Лев Вершинин

Грозная Русь против «смердяковщины»

© Вершинин Л.Р., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Часть I. Ивановы годы

Давно хотел написать об опричнине. И несколько раз приступал. А никак не получалось. И не мог понять почему. Но потом понял. Дело в том, что опричнина сама по себе просто часть жизни Ивана IV, государя Московского и всея Руси, не рассказав о которой к теме никак не приступить. Не начав с начала, мы просто не поймем, как сложилась очевидная противоречивость его характера, причудливо смешавшего в себе и надрыв, и жестокость, и равнодушие к крови, и чудовищно завышенную самооценку, и при этом – совершенно явное наличие совести, жалость к людям, стремление к добру и отрицание зла. Ведь, в конце концов, все мы родом из детства…

Глава I. Мальчик и тьма

Прочь длинные исторические панорамы.

Литературы тьма.

Ограничусь тем, что для меня безусловно: человек тяжек на подъем и трудно расстается с привычным, а потому, вполне возможно, Василий III так и откуковал бы с Соломонией Сабуровой век, оставив за бездетностью выморочный престол брату Юрию, кабы Елена не была Еленой Прекрасной. Без пояснений. Кто плавал, тот знает и поймет. Она была очень красива (судя по сохранившимся прядям волос, медно-рыжим, скорее всего, еще и синеглаза), образованна, тактична, очень умна, и влюбился в нее великий князь без ума. Иначе бы по первому требованию не сбрил священную для тогдашней России бороду и не оделся бы по молодежной польской моде. Но были у молодой женщины еще и воля, и логика, и амбиции, и государственное мышление. В ситуации, когда мужа не стало, а в регентском совете дело дошло уже и до поножовщины, вдова сумела взять штурвал в руки. Она договорилась с митрополитом Даниилом, переманила (пусть и через койку) спикера Думы, авторитетного воеводу князя Овчину-Телепнева (он, судя по всему, вздыхал по ней еще при жизни супруга – но тогда о таком и речи не было, а вдова сама себе хозяйка), отстранила регентов (пожизненно упрятав в тюрьму самого опасного, собственного дядю Михаила) и, наконец, обезвредила мужниных братьев. Став в итоге реальной, все контролирующей правительницей на целых пять лет.

И правила, отмечу, очень недурно, по всем направлениям, добившись очень многого и во внутренней политике (вплоть до финансовой реформы), и во внешней, и в градостроительстве, и вообще. По мнению Татьяны Черниковой, знающей о Елене все, в период ее руководства положение государства настолько улучшилось, что «народ пел о ней добрые песни, и некоторые из них в подмосковных деревнях помнили еще в начале ХХ века». Иное дело, что московская аристократия – реально, хотя и довольно мягко, без особых репрессий отстраненная от власти, – «бесстыжую литвянку, государынину разлучницу» ненавидела, но позиции княгини были достаточно тверды, и опасаться было нечего. Так что, по всем приметам, детство у потерявших отца мальчиков – крепыша Вани и «убогого» (глухонемого) Юры должно было быть светлым. Безотцовщина, конечно, зато мама рядом, а мама в обиду не даст. И мама молодая – всего 28 лет, так что и в возраст введет, и на ум-разум наставит.

Но человек всего лишь предполагает.

В ночь с 3 на 4 апреля 1538 года Елена внезапно скончалась, причем, по словам очевидцев, и вид покойной, и положение ее тела ясно говорили, что умерла она в страшных конвульсиях и мучениях. Разумеется, сразу же заговорили об отравлении, и слухи были очень похожи на правду. В самом деле, по данным источников, в последний год жизни молодая, очень спортивная женщина страдала от какого-то непонятного недуга: жаловалась на слабость, головокружение, тошноту, которые, правда, проходили, когда регентша ездила на богомолье. Сама она, конечно, предполагала, что помогают молитвы, но скорее всего, облегчение наступало потому, что источник недуга был где-то во дворце. Но кто же мог думать? Относительно недавно подтвердилось, что в останках молодой женщины очень велико содержание ртути, то есть, вполне возможно, ее изводили парами. Конечно, можно допустить, что ртуть содержалась и в каких-то мазях или косметике, но очень настораживает спешка, с которой Елену похоронили: вопреки обычаю, в тот же день, едва дав родственникам проститься. Опять же летописью отмечено, что во время прощания плакали только двое: старший сын Иван и князь Овчина-Телепнев. Да и Сигизмунд Герберштейн уверен, что Елена Васильевна, «погубив дядю ядом, немного спустя сама погибла от яда».

Как бы то ни было, руководство стало коллегиальным.

Однако всего семь дней спустя Овчина был арестован людьми Шуйских, заточен и быстро уморен голодом, а его сестра Аграфена, «мамка» княжичей, сослана в северный монастырь. Ее место занял «дядька» из окружения тех же Шуйских, к малышам относившийся безразлично. Чуть позже отрубили голову ближайшему советнику Василия III и Елены дьяку Федору Мишурину, как прямо говорит летопись, «не любя того, что он стоял за великого князя дела». Короче, весь княжеский аппарат был порван в клочки. Главой же правительства – с давным-давно и прочно забытым титулом «наместника московского», – наскоро обвенчавшись с кузиной малолетнего князя, то есть породнившись с княжеским родом, стал глава клана, видный воевода Василий Шуйский Немой, формально вернув ситуацию к тому, что завещал, умирая, Василий III: совместному регентскому правлению.

Ни с кем ничего совмещать он, впрочем, не намеревался.

Сопротивление главного оппонирующего клана сломали, вновь заточив в темницу вышедшего было на волю Ивана Бельского, посаженного Еленой, и позиции Шуйских упрочились настолько, что после смерти Немого в ноябре того же года пост без всяких возражений с чьей-либо стороны занял его младший брат Иван. Тот самый, которого маленький великий князь запомнил на всю жизнь: «Нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич сидит на лавке, локтем опершися, отца нашего на постелю ногу положив, к нам же не преклоняяся». Ему удалось 2 февраля 1539 года сместить ненадежного митрополита Даниила, соратника покойного князя и его жены, и провести на престол своего Иоасафа. Однако именно новый владыка, объединив противников всевластия Шуйских, в 1540-м пробил (от имени малолетнего князя, который ничего не решал) решение Думы об освобождении Ивана Бельского, после чего создал вместе с бывшим узником правящий «дуумвират первосоветников», а Ивана Шуйского отправили в почетную ссылку во Владимир.

Что самое обидное, весь этот лютый бардак проистекал даже не из политики.

Такое впечатление, что аристократам, дорвавшимся до воли, политика была до лампочки, а вся суть непримиримой вражды заключалась в том, что, как подмечает «Летописец начала царства», «многие промеж их бяше вражды о корыстех и о племенех, всяк своим печется, а не государьским, не земьским». То есть рвали одеяло как могли, лишь бы навсегда, менее всего заботясь о государственных интересах. А это понемногу начинало бесить Землю, чем и воспользовались отстраненные от власти Шуйские, изображавшие себя «пострадавшими за правду». В самом начале января 1542 года «кровные Рюриковичи», приведя в Москву несколько владимирских дворянских полков, выгнали из Кремля «кровных Гедиминовичей». Ивана Бельского вывезли на Белоозеро, где вскоре (в мае) и удавили. Митрополита Иоасафа до полусмерти избили на глазах у перепуганных Вани и Юры, затем прогнав и посадив на митрополичий престол «своего», Макария. Который, однако, оказался совсем не прост. Воспользовавшись тем, что Москва устала и от Шуйских, и от Бельских, и вообще от «боярщины» – «И бысть мятеж велик в то время на Москве», гласит Никоновская летопись, – новый владыка сумел выступить посредником между Кремлем и Городом, предотвратив общую резню. Став в итоге, неожиданно для Шуйских, одним из лидеров потенциальной оппозиции, которая не могла не появиться, потому что краткая, но яркая эпоха «шуйщины» затмила все, виденное Москвой до того.

В отличие от братьев, Андрей Михайлович Шуйский, ставший после смерти кузена Ивана в мае 1542 года наместником, государственного мышления не имел вообще, будучи по натуре прохвостом и беспредельщиком. Отсидев все правление Елены в тюрьме за участие в мятеже Юрия Дмитровского, он был назначен братьями правителем Пскова, который, по выражению современника, «изграбил, злодей, изорвал аки лев алчный». Теперь, оказавшись у руля, он мог реализовать свои задатки на все сто и ограничивать родню с клиентами резона не видел. «Племя» захватило все «доходные места», разогнало весь государственный аппарат, сам князь Андрей вывез из Кремля даже государеву казну. Как опять-таки свидетельствует летописец, они «кийждо себе различьных и высочайших санов желаху… И нача в них быти самолюбие и неправда и желание хищения чюжого имения. И воздвигоша велию крамолу между себе и властолюбия ради друг друга коварствоваху… На своих другов восстающе, и домы их села себе притяжаша и сокровища свои наполниша неправедного богатства». Противостоять этой саранче, казалось, уже не может никто и ничто – и менее всего маленький великий князь, которого, в сущности, если не убили, то только потому, что власти нужен был символ: без него неизбежно началась бы полномасштабная гражданская война, а ее все-таки боялись все клики.

В принципе, нет нужды гадать, как воспринимал происходящее Иван.

Он сам об этом рассказывает. «Остались мы сиротами. Никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, Пречистую Богородицу, на всех святых и родительское благословение. Было мне в то время восемь лет; подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас, государях своих, заботиться не стали, бросились добывать богатство и славу и напали при этом друг на друга. И чего только они не наделали! Сколько бояр и воевод, доброжелателей нашего отца перебили! Дворы, села и имения наших дядей взяли себе и водворились в них!..» И дальше: «Нас с покойным братом начали воспитывать как нищих. Какой только нужды не натерпелись мы в одежде и пище! Ни в чем нам воли не было; ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, оперши локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит – ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжелые страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне казне родительской? Все расхитили коварным образом… Взяли себе бесчисленную казну деда и отца нашего, и дядей… Потом они напали на наши города, и села, и имения, а в них живущих без милости пограбили… Делали вид, что правят, а сами устраивали неправды и беспорядки, от всех брали безмерную мзду и «по мзде творяще и глаголюще».

Такое не придумаешь.

Естественно, в политике (кто у кого какой город отнял и прочее) мальчик тогда разбираться не мог, это он уже потом выяснил, но вот про «Многажды же… ядох не по своей воле» и «жил яко убожайшая чадь» запомнилось намертво. И про бояр, уносивших из дворца всякую «кузнь» (серебро и золото) и «рухлядь» (меха и ткани). И, тем паче, унизительное «ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга» – то есть вообще никак, словно на пустое место. Такое надо было в самом деле пережить.

И тем более факт есть факт: детям нужно, чтобы их любили, а Ивана не любил никто. То есть любили, конечно, но любивших стирали в пыль. Папа умер. Мама умерла, и мальчик знал (разговоры шли в открытую), что ее погубили бояре. И дядю, маминого дружка, который наверняка был с Ваней ласков, тоже погубили они. И батьку Даниила прогнали. И батьку Иоасафа прогнали. И это тоже, можете не сомневаться, отложилось. Не зря же потом, много позже, минимальная принадлежность к клану Шуйских – родство ли, свойство, дружеские связи – при малейшем подозрении шло за отягчающее. А вот причастность к Бельским, которые, по крайней мере, не запомнились с детства худо, – наоборот. Им мирволил. Недаром же из их худой ветви отобрал и Малюту, и Богдана.

Но это было потом. А пока что Шуйские очень ревностно следили за попытками чужих «приручить» мальца. И когда боярин Федор Воронцов начал проявлять к пацану какой-то интерес и Ваня к нему потянулся, «природные Рюриковичи» приняли меры. 9 сентября 1543 года, прямо на заседании Думы, на глазах великого князя, Воронцова избили, выгнали прочь и не убили только по слезной просьбе царя и митрополита Макария. Причем «в кою пору от государя митрополит ходил к Шуйским, и в ту пору Фома Петров, сын Головина, на манатью (мантию) наступил и манатью на митрополите подрал». И вот тут есть смысл подумать. Мог Ваня попросить митрополита вступиться за Федора? Мог? Откликнулись бы на просьбу Шуйские, будь на то только их воля? Вряд ли. Этот человек был им опасен, а пощады они не знали. И рычагов, чтобы надавить, у малого еще не было. Но все-таки пощадили, пусть и не без скандала.

Отсюда вывод: рычаги были у Макария, и этот вывод верен. Макарий и раньше, еще в архиепископах, имел шикарную репутацию («по всей России слава о нем происхождаша»), а после событий начала 1542 года к его мнению прислушивался и посад. Но один в поле не воин. В таких ситуациях вокруг лидера всегда формируются группы поддержки. И здесь сложно не согласиться с исследователем: действительно, «слова летописи о том, что Воронцов пал жертвой Шуйских вследствие особого расположения к нему великого князя, являются лишь традиционной формулой, определявшей ту видную роль, которую, очевидно, Воронцов играл в правящих кругах». Во всяком случае, после вмешательства митрополита Федора Воронцова не просто пощадили, сослав куда подальше, но дали назначение воеводой в престижную Кострому. То есть была при дворе некая оппонирующая Шуйским «партия», каковая не могла быть не чем иным, кроме как «партией митрополита». Именем же Ивана всего лишь воспользовались в очередной раз, но, что очень важно – впервые с его сознательного согласия, дав понять отроку, что он не тварь дрожащая и он уже не одинок. Вполне возможно, в результате долгих «молитвенных» разговоров с глазу на глаз, на что глава церкви имел полное право.

С этого момента события развиваются стремительно.

Всего неделю спустя, 16 сентября 1543 года, Макарий благословляет государя на богомолье, в Троице-Сергиев монастырь, в сопровождении «неких верных бояр». Ничего подозрительного, надо же кому-то охранять князя, да и помолиться людям тоже надо. Но внимание: князь Михайло Щербатов, размышляя над событиями той осени, называет их последним толчком к падению Шуйских. По его мнению, Иван, «не утвердя свою власть, не осмелился с опасностью не иметь повиновения, вдруг оную показать» и «сего ради, скрыв свое огорчение, якобы для моления поехал в Троицкий монастырь. Сие время, имея при себе некоторое число бояр, употребил он для открытия туги сердца своего. Не невероятно, чтобы и сами бояре, терпящие от самовластия Шуйских, не побудили его к оказанию своей власти и к наказанию Шуйских… и тако уже в намерении явить свою власть возвратился (Иван) в Москву». С чем согласен и коллега князя из ХХ века: видимо, пишет Смирнов, именно в те дни было «предрешено то, что произошло 29 декабря 1543 года».

То есть переворот, когда «князь великий Иван Васильевич всея Русии, не мога того терпети, что бояре безчиние и самовольство чинят (…), и велел поимати первосоветника их, князя Андрея Шуйского, и велел его предати псарям, – и псари взяша и убише его, влекуще к тюрьмам, и лежал наг в воротех два часа – а советников его розослал – и Фому Головина и иных». Учитывая, что просто так Шуйский, сопровождаемый слугами, псарям бы не дался, приходится признать, что приказ государя опирался на большую силу – тех бояр, которых отправлял с ним на богомолье Макарий. А если еще и обратить внимание на тот факт, что первым сосланным стал Фома Головин, за три месяца до того оскорбивший митрополита, вопрос о том, кто реально отдал приказ устранять «наместника», можно считать закрытым.

Глава II. Мальчик со шпагой

Падение Шуйских (многие из них поехали в ссылку) изменило конфигурацию сил при дворе. Начисто. Резко усилилась «партия митрополита». Естественно, Иван вызвал из ссылки Федора Воронцова, сделал его боярином, а тот подтянул близких ему людей типа брата Василия и князя Ивана Кубенского. Однако очень скоро выяснилось, что Федор вовсе не так прост. Сразу после возвышения он, как сообщают летописи, «возжелал правити» без всякого вмешательства царя и вел себя бестактно, «сердяся», когда Иван решал что-то сам или без спроса жаловал кого-то из бояр. А это было недальновидно. Политикой подросток, как отмечают все исследователи, тогда еще не интересовался вовсе, но вновь оседлать себя, почуяв волю, уже не позволял никому. Тем паче теперь, когда он заявил о себе и стал самостоятельной фигурой, к нему потянулось «бояр множество». Что и понятно: глядя в уже недалекое будущее, аристократические семьи пытались так или иначе приручить подрастающего государя.

Вчера еще всеми забытому мальчишке начали угождать, одаривать, подсылать в «дружки» сыновей-ровесников, приглашать на медвежью охоту и «травли», а то и втягивать в куда более лихие забавы. Как раз тут (редкий случай) можно верить мемуарам Курбского насчет «велицые гордые паны (по их языку боярове)» старались потрафить парню, «ласкающе и угождающе ему во всяком наслаждению и сладострастию», потакая даже явному озорству («по стогнам и торжищам начал на конех… ездити и всенародных человеков, мужей и жен бити и грабити»). Да и «Главы поучительны начальствующим правоверно» Максима Грека, наставлявшего подростка, что такое хорошо, а что такое плохо, вполне явно свидетельствуют, что паинькой Иван не был. Хотя и ничего особенно страшного не творил. Волочился за девушками, любил скоморохов, дурачился, любил драться и часто сам задирался, но не любил быть битым.

Правда, были характерны для него и приступы внезапного гнева, и склонность к злым насмешкам, и обидчивость, однако это не удивляет: нервы у Ивана были испорчены с детства, а при малейшем намеке на обиду он реагировал очень остро. Не знаю, правду ли сообщает Курбский о том, что примерно тогда «за охальное дело» юный князь приказал убить одного из приятелей, Михайлу Трубецкого, – это ничем не подтверждено, но в летописи есть краткая запись об «урезании языка» за «невежливое слово» другому сверстнику, Афанасию Бутурлину. Впрочем, по мнению Флоря, изучившего источники досконально, «эпически спокойный характер» такого рода записей говорит не столько о нраве Ивана, сколько о нравах Москвы того времени. Тот факт, что в условиях переворотов и явных и тайных убийств, неотъемлемо присущих эре «боярского правления», понятие ценности человеческой жизни упало ниже плинтуса, понятен. Да оно (по меркам времени) и без того было достаточно условно, и не только на Руси, но и много западнее.

И еще раз. Уже в это время отчетливо видно, что, во-первых, давить на себя Иван не намерен позволять никому, а во-вторых, сознает необходимость иметь свою, только свою группу поддержки – и потому после ссоры с Воронцовым у престола появляются Глинские, много лет выживания ради не мелькавшие. Все же родная кровь: бабушка, дяди, кузены. По тем временам это считалось надежнее всего, о внутренних же раздорах в семье (Елену в семье очень не любили, и было за что) князь, скорее всего, просто не знал, а родичи ему не рассказывали. Глинские же, меж прочим, добрым нравом не отличались, сразу показав чисто литовский гонор, помноженный на московскую спесь.

Приближенные к престолу и обласканные (судя по воспоминаниям Ивана, очень тепло о них отзывавшегося много позже, им он верил всегда), они начали сводить старые счеты по полной программе, прежде всего зачистив местность от всех, так или иначе «ране чинивших обиды». Мстили беспощадно. Обождав, косвенным образом выместили старое зло даже на покойной Елене, «сугубым» (то есть без консультации с Иваном) «повелением князя Михаила Глинского и матери его, княгини Анны», казнив молодого князя Овчину-Оболенского – сына того самого, «которого посадили на кол» (еще неведомый Москве, чисто европейский изыск) «на лугу за Москвою-рекою».

И разумеется, атаковали «партию митрополита», ослабленную разочарованием подростка в некогда любимом Федоре Воронцове. Тот, правда, стараниями Макария уже вернулся из очередной ссылки, но былого влияния не имел. Однако Глинские учитывали все, и в знаменитом «деле пищальников», кончившемся казнью и Федора, и его брата, и князя Кубенского, еще одного столпа «митрополичьих», явственно прослеживается их след. Судя по всему, вины на казненных не было: летопись четко фиксирует, что их подставила родня князя, «ложно оклеветав», да и дело расследовал дьяк Василий Захаров, близкий к Глинским, – так что, случись сюжет в Москве, митрополит, возможно, отмазал бы своих. Но дело было как раз вне столицы, на воинских сборах. А кроме того, заподозренные начали хамить. Потому и расправа была коротка: Иван вспылил («с великие ярости наложил на них свой гнев и опалу») и приказал рубить головы «тот час у своего стану перед своими шатры». При этом дядя царя Михайло, распоряжавшийся казнью, так спешил, что к боярам (невиданный случай) даже не допустили «отцов духовных», чтобы те исповедались. Была, видимо, опаска, что племянник, остыв, передумает. Заодно арестовали и конюшего (главу администрации) Ивана Федорова («в те же поры ободрана нага держали»), но он, судя по всему, вовсе ни в чем не был повинен, зато готов был признаться во всем («против государя встреч не говорил, а во всем ся виноват чинил»), так что его казнь Иван, вопреки мнению дяди, не санкционировал. Но вакантный пост по возвращении в Москву занял тот самый Михайло Глинский.

В сущности, Иван, утверждая позже, что именно тогда, в 15 лет, «сам начал строити свое государство», выдает свое понимание за реальность. Он (этого не отрицает никто, ни летописи, ни исследователи) делами по-прежнему не интересовался, наверстывая упущенное в «травлях, ловах и забавах». У руля, потеснив «партию митрополита», плотно встали Глинские. Как раз они и были инициаторами (именем князя) первых – «странных», «самостоятельных» и «необъяснимых» – казней, которые либеральные историки начиная с Карамзина приписывают Ивану. Однако, как показало ближайшее время, Глинские быстро зарвались. «И яко прежде сего, тако и по сих, многа бяше междоусобной крамолы и ненасытного мздоимства даже до самого возраста великого князя», который им полностью доверял. В итоге родственники царя стали в глазах всей Москвы ответственными за все никак не прекращающиеся беды и несправедливости, чем, безусловно, не могла не пользоваться ослабленная, но никуда не девшаяся «партия митрополита».

Вытесненный на периферию Макарий пошел другим путем. Сознавая, что переть буром против Глинских опасно и едва ли перспективно, он предложил юному и амбициозному князю венчаться на царство по византийскому образцу. То есть повысить статус от владыки земного до «василевса», отражения Господня на земле. Официальная версия, правда, гласит, что желание венчаться на царство «по примеру прародителей» высказал митрополиту сам Иван 13 декабря 1546 года, но это, по-моему, чепуха. Не говоря уж о том, что никакого «примера прародителей» (если не считать Константина Мономаха, что бред) не было, эта идея, по факту революционная, напрочь ломающая традицию, просто не могла родиться в мозгу неопытного мальчишки, и сам сломать сопротивление аристократии, понимавшей что к чему, мальчишка не смог бы. Очень многие (есть основания полагать) были против, но Макарий передавил. Заодно и обыграв Глинских, по «литовским» понятиям которых предложение было чистой «византийщиной».

Так что торжественный обряд, прошедший уже 17 января (всего месяц спустя после якобы появления идеи!), был, помимо всех отдаленных последствий, явным и очевидным укреплением влияния митрополита. Как и подготовленная параллельно женитьба царя на «захудалой» Анастасии Захарьиной-Юрьевой. Тоже государственное мероприятие. И тоже непростое. Кроме того что женатому человеку, по правилам и взглядам тех времен, просто стыдно было «забавляться и озоровать» – опять удар по Глинским! – так еще и без консультаций с аристократией. По собственному выбору (симпатия, а потом и любовь там были!), из московских, к родне по маме отношения не имевших. Плюс неизбежное появление во дворце новых людей, пришедших с ночной кукушкой, которая всех перекукует.

Короче говоря, для ликвидации Глинских были созданы все условия.

Препятствовала только вера в них молодого царя, и переломить эту веру было нелегко. Поневоле возникает мысль, что великие пожары, начавшиеся в Москве в апреле 1547 года и в июне уничтожившие весь город, а по последствиям своим сравнимые с государственным переворотом, возникли не сами по себе. Тем паче что версия о «колдовстве» Глинских, в первую очередь бабушки Анны, возникла как-то очень вовремя и быстро. Да еще и с жуткими подробностями («з своими детми и с людми волховала: вымала сердца человеческие да клала в воду да тою водою ездячи по Москве да кропила, да сорокою летала да зажигала»), которые с бухты-барахты не придумаешь. Недаром же Иван позже обвинял в подстрекательстве неких не названных поименно бояр, и современные исследователи факт подстрекательства подтверждают.

Но правда и то, что Москва готова была поверить: Глинские своими художествами достали уже всех. Так что, не будь пожара, было бы что-то еще. А уж само по себе загорелось или поджигал кто, того уже не выяснить. Главное, что Город встал на дыбы. Впервые за полтора столетия собралось непривычное Москве вече. 26 июня вооруженная толпа ворвалась в Кремль, убила Юрия Глинского, разнесла в прах терема его людей, перебила множество слуг, пытавшихся сперва защищаться, а затем прятаться. А 29 июня «поидоша многые люди черные» в Воробьево, где находился царь. Причем не просто так, и не с топорами-вилами, а в полном боевом снаряжении, требовать выдачи Михайлы и бабушки Анны. Причем, как свидетельствует летопись, царь «удивися и ужасеся», но «не учини им в том опалы» – то есть, не имея никаких сил, вынужден был клясться, что родственников не прячет. Этот день («и от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа») он запомнил навсегда. И в этот же день, судя по всему, понял, что верить в политике нельзя даже своим, а с чужими вообще надо быть настороже, ожидая только зла и бия на упреждение при первом намеке на конфликт («бояре научили были народ и нас убити, бутто мы тот их совет ведали»).

В том, что Великая Гарь изменила Ивана, согласны все. Мало того что Глинские были сметены с доски навсегда и формировать правительство, а значит, и отвечать за выбор и последствия теперь должен был он сам. В этом-то – и в подборе кадров, и в определении задачи, и в исправлении ошибок – как раз очень даже мог помочь Макарий, «государственный человек» высокого уровня. Но в те времена бедствия такого масштаба воспринимались как проявление гнева Господня, выраженного конкретно в отношении высшего руководства, представлявшего страну. Тем более что случилась беда после венчания, когда царь был уже не просто владыкой земным, а следовательно, и ответственность его была много больше, чем у всяких князей или королей. Искреннее признание его на Стоглавом Соборе – «И смирися дух мой» – тому явное и бесспорное подтверждение.

Грубо говоря, Иван вспомнил о долге перед Богом, государством и народом. Тем паче, что не умедлило и подтверждение: первый настоящий военный поход царя, несмотря на многие молитвы и щедрые вклады, провалившийся в связи с необычным потеплением, объясним только «смотрением Божьим». Утонули пушки, утонули люди, и молодой царь вернулся в Москву «с многими слезами» и пониманием, что исправлять следует прежде всего самого себя. Что и происходит. Причем традиционное объяснение: дескать, познакомился с Алешей Адашевым, порядочным парнем чуть старше себя, тот свел с Сильвестром, озабоченным вопросами морали, и с этого началось – не подходит. Новые друзья, как известно, появились чуть позже, уже где-то в конце 1548 года, а образ жизни молодой царь неузнаваемо и беспощадно изменил – это тоже не секрет – сразу после пожаров.

Из дворца исчезли скоморохи. Прекратились «срамы» и «озорство». Участники веселых «потех» исчезли из царского окружения. По свидетельству летописца, «потехи же царьскые, ловы и иные учрежения, еже подобает обычаем царским, все оставиша» – отныне царь посвящал все время только молитвам и активному участию в обсуждении государственных дел, чем раньше пренебрегал. А если очень уже застаивался и хотел проветриться (молодой же очень был), уезжал с женой на богомолье или дачу, а то и развлекался совсем иными, чем раньше, занятиями: например, весной 1548 года уехал за город пахать с крестьянами и сеять гречиху, по вечерам участвуя в деревенских играх, – как сообщает летопись, «то ходяше на ходули, то на смех обряжаясь в саван аки страх».

Но это уже исключение. Главное – молитва и труд. Плюс ежедневное покаяние. Не только наедине с собой, но и публично: в самом начале 1549 года, на церковном Соборе, царь обратился к митрополиту и святителям, «припадая с истинным покаянием, прося прощения, еже зле съдеах». Только так. И свой, самим подобранный «ближний круг», та самая Избранная Рада, никогда не существовавшая формально, но основанная на доверии, тогда казавшемся нерушимым и вечным, – Адашев, Сильвестр, Макарий и (чуть позже) Курбский. И главная жизненная программа, по собственному, чуть позже, чистосердечному признанию, – в соответствии с формулой Сильвестра: «Вся твоя и земныа законопреступлениа хощет Бог тобою исправити».

Глава III. В скобках: Казань

Эта глава здесь, по сути, не нужна. Она для другой книги, той, где речь пойдет о расширении России на восток. Так что, кому неохота, может без всякого ущерба для себя пропустить. Но, с другой стороны, описывать жизнь Ивана, вовсе не помянув покорение Поволжья, как-то даже и неприлично. Тем паче, что нынешние агитаторы, горланы, трибуны и главари из Татарстана обожают покричать о какой-то «агрессии и оккупации». А значит, хотя бы вкратце, но не избежать.

Итак, для начала, как и в жизни было, – Казань…

Старший по общаге

Улу-Мухаммед, потомок Джучи по линии Тука-Тимура, был, очевидно, последним ханом Большой (Синей) Орды, всерьез способным восстановить хотя бы относительный закон и порядок на территории от Днестра до Волги. Талантливый полководец, дипломат и политик, он добился очень многого, но в итоге проиграл мелочи, не годившейся ему в подметки, – именно потому, что эта мелочь, разорвав и поделив Орду, не хотела очередного усиления ханской власти. Однако, имея голову на плечах, военный талант и далеко идущие планы, не смирился, ушел на Каму, в земли бывшего Булгарского царства, где был с восторгом встречен населением. Что и понятно: богатейшие земли вокруг Казани, перегнавшей к тому времени захудавшие Булгар и Биляры, не имели реальной защиты, и грабили их все подряд, от русских ушкуйников до татарских беспредельщиков. Здесь хан быстро укрепился, создав базу для реализации реставрационных планов. Естественно, восстановление контроля над русскими землями при этом рассматривалось как первый этап большого пути, тем более что на Руси не все было ясно в смысле гражданского мира, наследники Донского увлеченно ослепляли один одного, и Улу-Мухаммед не сомневался в успехе. Среднее Поволжье он рассматривал как базу для реставрации, а Московское княжество – как первый этап этого процесса. Походы 1439, 1444, 1445 годов были очень удачны, а попытки Москвы огрызаться – наоборот, вплоть до разгрома великокняжеских войск, пленения Василия Темного и расширения власти Улу-Мухаммеда над Русью. Вплоть до восстановления «баскачества»! На Русь, чего не было уже лет сто, вводился гарнизон «смотрящих» во главе с Касимом, сыном хана. Походы продолжались и после смерти Улу-Мухаммеда, при его сыне Махмуде. Но агрессивный потенциал Казанского ханства быстро выдыхался. Внутренне укрепившись, наладив экономику и приведя в порядок управление, наследники Улу-Мухаммеда быстро теряли темп, и это было очевидно всем. В частности, «баскак» Касим, любимый сын покойного хана, после отказа Москвы от выплаты дани предпочел не оспаривать престол, на что имел полное право, а остаться на Руси, присягнув великому князю и получив в удел вполне автономное «ханство», названное в его честь Касимовским. Казанские царевичи вошли в высший московский бомонд и верно служили новому сюзерену, сражаясь не только с Дмитрием Шемякой, но и с собственными соплеменниками.

В 1467 году вектор сменился окончательно. Казань уже не стремится подчинить Москву, понемногу переходя в глухую оборону, Москва же постепенно начинает набирать очки. Все долгое царствование хана Ибрагима и его наследников было попыткой если и не переломить ситуацию, то хотя бы сохранить баланс. Войны шли практически непрерывно, с переменным успехом, однако с постоянным нарастанием перевеса Москвы. В самой же Казани возникла и все более укреплялась «московская» партия, вопреки мнению партии «степной», по-прежнему разделяющей доктрину Улу-Мухаммеда, полагающая, что борьба за роль нового центра проиграна и ханству следует принять новые реалии. Межпартийная борьба была шекспировски страстна и кровава, кто-то погибал, кто-то эмигрировал, кто-то возвращался – с ногайской ордой или русской подмогой, ханы сменяли друг дружку, но в конечном итоге в 1487-м московское войско, без штурма войдя в Казань, утвердило на престоле уже не раз свергнутого и возвращавшегося Мухаммед-Амина. Между прочим, запомнившегося современникам фразой «Если на то воля Аллаха, чтобы Сарай был в Москве, а не в Казани, следует ли мусульманам оспаривать это?». Именно он впервые официально присягнул Ивану III, положив начало эпохе вассалитета. Он же был и последним представителем династии Улу-Мухаммеда по прямой линии, после чего трон унаследовал Шах-Али, потомок того самого Касима, о котором уже шла речь. Дабы не растекаться мыслию по древу, дотошно характеризуя политические воззрения сего персонажа, сообщу лишь, что он кроме Касимовского ханства владел еще и громадными землями на собственно Руси, по статусу входил в Боярскую Думу и в царствование Василия III был одним из ближайших конфидентов великого князя, а позже и Елены Глинской. Еще позже, на первом этапе Ливонской войны, он же стал главнокомандующим русскими войсками и одержал наиболее известные победы в Прибалтике, а под конец жизни, оставаясь владетельным ханом Касимова, ведал всей пограничной службой Московии.

Внешний фактор

В сущности, воцарение Шах-Али означало полное и окончательное торжество реалистов-«московцев». Альтернативы «восточники» не имели ни на политическом уровне (что силенок у Казани не хватает, сознавали все), ни на идеологическом (Казань как новый центр Орды не признавал никто). Однако плавный ход событий нарушился с появлением в мировой политике нового игрока – Оттоманской Порты, после уничтожения Византии заявившей о себе как о новом претенденте на объединение Римской империи, уже под знаменем Ислама (вспомним, что после покорения Египта султан считался одновременно и «халифом всех правоверных»). Осуществленное в конце XV века подчинение Крыма, а затем и степняков-ногайцев означало и заявку на объединение под эгидой Стамбула наследия Золотой Орды. Расклад, согласимся, принципиально новый. Обретя столь серьезный тыл, оживляется и «восточная партия». В ответ на ее тайные призывы о помощи крымский хан Мехмед-Герай, заручившись одобрением Стамбула, посылает в Казань своего младшего брата и наследника Сахиб-Гирея с небольшим, но сильным отрядом, и тот, практически без боя изгнав Шаха-Али, занимает ханский престол, провозгласив в мечетях двойную хутбу на верность – хану Крыма и падишаху Порты. Не отреагировать Москва не может. После серьезной подготовки в 1524-м на Казань выступает огромная армия под руководством князя Бельского. Войны, впрочем, не случилось. С одной стороны, защищаться казанцам было нечем, да и единства в элите ханства по этому вопросу не наблюдалось, с другой – крымский хан угрожал Москве «великими бедами за обиду», а Василий III, перманентно враждующий с Литвой, не мог рисковать открытием второго фронта. Так что стороны пришли к компромиссу: Сахиб-Гирей ушел в Крым (где, кстати, несколько позже став ханом, окончательно привязал ханство к Порте), хутбу султану тут же отменили, а правительство сформировали «московцы» во главе с князем Булатом Ширином и царевной Гаухар-Шад, но в Казани остался сильный крымский гарнизон, официально считающийся «почетной охраной» 13-летнего Сафа-Герая, племянника Сахиба.

Прочным такое положение быть не могло, тем более что джигиты-къырымлы никому не подчинялись и активно грабили окрестные племена, разрушая установленный в эпоху Улу-Мухаммеда баланс отношений власти и подданных, и в итоге, когда после провала Венских походов Турция временно приостановила внешнюю активность, «московцы» изгнали из города Сафа-Герая и его «почетную охрану», пригласив на престол касимовского хана Джан-Али, беспрекословно верного Москве, полностью занятого проблемами своего удела и не особо интересующегося внутренними делами Казани. На какое-то время наступил мир на основе status quo 1521, «догерайского», года. Однако прочным такое положение быть не могло. Уже в 1535-м, вернувшись с большим крымским войском, повзрослевший Сафа-Герай, изгнав не слишком этим огорченного Джан-Али, вновь утвердился на престоле и, не особо увлекаясь репрессиями, вытеснил «московцев» из реальной политики. Теперь это был отнюдь не «компромиссный» мальчик десятилетней давности, а взрослый мужчина, благодаря женитьбе на дочери ногайского бия располагающий собственной военной силой и имеющий четкий политический план. Казань становится форпостом турецко-крымской экспансии, опорным пунктом реставрации Большой Орды как вассала Порты, в ее мечетях вновь звучат хутбы «верховному хану и падишаху», но главное – практически сразу после реставрации Сафа-Герай открывает «сезон охоты», всего за 12 лет осуществив около 40 разного масштаба походов на Русь.

Костлявая рука рынка

Это уже не просто «драки на меже»; основная цель набегов – пленники, как можно больше пленников, крайне необходимых Порте. Как на южных рубежах Руси и Литвы крымцы, так теперь и казанцы (вернее, ногаи) тысячами угоняют девушек для гаремов, мужчин для галер, мальчиков для пополнения янычарского корпуса. «От Крыма и от Казани до полуземли пусто было», – позже напишет Иван Грозный. Это серьезная политика. «Людские ресурсы» с Севера ежегодно закладываются в планы стамбульских диванов, при дворе возникает мощное работорговое лобби. Короче говоря, Казань не только быстро уходит под контроль Крыма, но и интегрируется в глобальную экономику Pax Osmanica, ставя Стамбул в ситуацию, когда активная защита ее, как и защита Крыма, станет одним из краеугольных камней внешнеполитической концепции Порты. Что характерно, коренных казанцев такие новации не очень радуют. Ни элиту, ни «улицу», политикой ранее мало интересовавшихся. Причина проста: в отличие от полудиких ногайцев, Казань – серьезное, развитое государство. Вопреки существующему мнению, рабство там не в чести; то есть невольники были и ранее, но увеличение их числа на полтора порядка лишает работы «адамон базар», свободных поденщиков, носильщиков, каменщиков и прочий «черный люд». Кроме того, людоловов мало интересовало подданство угоняемых, в связи с чем по всему ханству прокатились мятежи ранее абсолютно лояльных податных народов: черемисов, вотяков, мещеры. Неудивительно, что на верхах возникают заговоры, оживают притихшие лидеры «московцев». Сафа-Герай отвечает свирепыми репрессиями, вопреки всем негласным конвенциям казня даже высшую знать, вплоть до «премьер-министра» Булата Ширина. Итог: всеобщее восстание, изгнание Сафа-Герая и очередное возвращение Шах-Али, тотчас предложившего Москве ни много ни мало «пакт об унии»: дабы Казань вошла в состав Москвы на правах Касимова, а «великий князь Московский» впредь именовался и «царем Казанским». Москва не возражала, но переговоры были сорваны возвращением в том же 1546-м Сафа-Герая, пришедшего с огромной ногайской ордой и установившего уже ничем не прикрытую военную диктатуру. Союз Казани с Крымом и Ногайской Ордой из фактического становится официальным, и более того, Казань и ногайский Хаджитархан (еще не Астрахань) начинают согласованно диктовать условия волжской торговли, грозя обрушить один из столпов московской экономики.

Слезам не верящие

Терпение Кремля, как известно, почти беспредельно, но не секрет и то, что Москва бьет с носка. «Волжская проблема» выносится на обсуждение Избранной Рады, и уже в декабре 1547 года русские рати идут на Казань. Это пока еще не «удар милосердия», а всего лишь демонстрация. Сильно (но – показательно – не сильнее, чем джигиты Сафа) опустошив западные земли ханства, московские рати добираются до Казани, отдыхают под воротами и весной 1548-го возвращаются восвояси с добычей. Урок, однако, впрок не пошел. На столь мягкую, сугубо увещевательную меру воздействия хан отвечает крупнейшим походом под лозунгом «защиты веры», обратившись за помощью к Крыму и получив оттуда гарантии. Однако человек предполагает, а располагает лишь Бог. В марте 1549 года, за пару месяцев до прихода крымских отрядов, молодой (всего 43 года) цветущий Сафа-Герай умирает при крайне подозрительных обстоятельствах. Вроде бы в итоге «несчастного случая», но слишком уж вовремя, очень к месту приключившегося. Как бы то ни было, Москва приостанавливает подготовку к новому походу и соглашается принять посольство нового правительства, куда входят уже и умеренные лидеры «московцев». Переговоры, однако, завершаются ничем. Кремль требует возвращения в Казань надежного и проверенного Шах-Али, но готов согласиться и на кандидатуру малолетнего Утямыш-Гирея, наследника Сафа, однако при обязательном условии расторжения казанско-ногайско-крымского союза и назначения «московского» регента, что неприемлемо для представителей Крыма, уже утвердивших на пост регента мать хана-младенца, ногайскую княжну Сююмбике. В связи с чем осенью Москва совершает второй масштабный поход на Казань. О присоединении речи все еще нет, однако превосходство сил русские продемонстрировали в полной мере, а главное, уходя, в рекордно короткие сроки воздвигли вблизи Казани мощную крепость Свияжск, фактически лишившую казанское правительство возможности контролировать территорию ханства. Всем было ясно, что развязка не за горами.

Ситуация в описываемое время складывалась исключительно удачно для Москвы. Ногаи угрозой для нее не были, Крым ориентировался на Турцию, а турки хотя и блистали в зените, но любые силы имеют предел; именно в это время Порта вела сразу две тяжких войны на приоритетных направлениях: в Европе назревало новое столкновение с недавно побежденной, но желающей реванша Австрией, а персы, война с которыми продолжалась уже почти 20 лет, собравшись с силами, перешли в контрнаступление. Немало сил отнимали и второстепенные фронты – требовали подкреплений экспедиционные корпуса в Марокко, Сомали и в Ормуздском проливе. Короче говоря, и у Стамбула, и тем более у Бахчисарая руки были связаны, но и идти на уступки Кремлю они запрещали, напротив, требовали увеличения поставок «живого товара», хотя бы и за счет податных «языческих» племен ханства. Что, в свою очередь, провоцировало расширение мятежей тех самых племен, ополчения которых еще лет десять назад верой и правдой служили ханскому престолу. Впрочем, совсем без помощи Казань не осталась. Не имея войск, стамбульские визири приняли остроумное решение превратить войну феодальную в войну народную; в течение 1550 года Казань наводнили многие сотни дервишей из Стамбула, Крыма и даже далекой Бухары, активно и умело проповедовавших на улицах и базарах идеи джихада против проклятых гяуров, которые во всем виновны. Для Казани, города многоязычного и веротерпимого, это было в диковинку, ораторов охотно слушали, а поскольку они имели в запасе простые ответы на самые сложные вопросы, истерия нагнеталась быстро и количество ранее аполитичных люмпенов, готовых, ежели что, отдать жизнь за дело Пророка, росло. Что, правда, имело и негативные стороны. Вспышка мусульманского фанатизма окончательно отпугнула язычников: в том же 1550-м луговые черемисы (мари), один из главных «боевых» народов ханства, слагают с себя присягу хану и без всякого принуждения присягают Москве. Серьезно обеспокоена была и коренная казанская элита, совершенно не настроенная делиться властью с непонятно откуда нагрянувшими муллами, улемами и талибами.

Следствием этого беспокойства стал верхушечный переворот конца 1551 года. Регентша Сююмбике вместе с маленьким ханом была смещена и выдана Москве, правительство разбавлено «московцами», а ханом признан – вы правильно поняли – Шах-Али. Однако Москва отреагировала не так, как привык казанский истеблишмент. На переговорах в Свияжске ранней весной 1552 года представителям ханства, на сей раз практически поголовно «московцам», готовым на самые широкие уступки вплоть до «унии» образца 1546 года, было сообщено, что «уния» – дело хорошее, но игры закончились. Отныне, во избежание «измен», царь, принимая на себя титул «царя Казанского», намеревался взять Казань под прямое управление.

Требование назревало долго, было вполне естественным и не встретило особых возражений среди основной части казанской элиты. Однако обстановка в городе уже не позволяла реализовать его мирным путем. До звона взвинченная проповедниками «улица» и ряд наиболее религиозных «промосковцев» во главе с князем Чапкыном Отучевым восстала против подчинения «гяурам» и нарушения верности «халифу правоверных». В обстановке полного хаоса хан Шах-Али отрекся от престола и в очередной, последний, раз покинул Казань, а на вакантное место правительство, возглавленное Отучевым, пригласило астраханского царевича Ядгар-Мухаммеда. Выбор был знаковым: с одной стороны – ногаец, сын верного вассала Порты, с другой – отнюдь не враг Москве, с ранней юности служивший в войсках великого князя, имеющий на Руси поместья и покинувший службу только по приказу отца. Это, однако, была уже агония. Летом 1552 года московские войска, едва ли не наполовину состоящие из служилых татар, в том числе и казанских, и черемисско-мещерских ополчений, рассеяли полевую армию казанцев и начали обстоятельную, по всем правилам военного искусства осаду, а в октябре после тяжелейших городских боев Казань была взята штурмом. Строгий приказ царя щадить всех сдающихся «граждан» мало кому помог: понимая, что пощады не будет, приезжие проповедники призывали шахидов сражаться до конца, суля мгновенное попадание в рай. И «улица» сражалась…

Раздача слонов

Тотчас после взятия города Москва объявила о введении специальных законов, регулирующих статус новоприобретенных земель в составе России. Статус «Казанского царства» формально сохранялся, титул «царь Казанский» становился неотъемлемой частью титулатуры царя Московского и всея Руси, вновь учрежденной архиерейской кафедре строжайше запрещалось насильственное обращать в православие как мусульман, так и язычников. Впрочем, очень скоро, вслед за влиятельнейшим черемисским родом Тугаевых, горные язычники и правоверные, включая двух последних ханов, начали принимать крещение добровольно. Одновременно были посланы «по всем улусам черным людям ясачным жалованные грамоты опасные, чтобы шли к государю не бояся ничего; а кто лихо чинил, тому Бог мстил; а их государь пожалует, а они бы ясаки платили, якоже и прежним казаньским царем», и недостатка в желающих не оказалось. В итоге вводить на проблемной территории ханства военный режим не потребовалось, напротив, когда лидер «непримиримых» мурза Япанча во главе луговых черемис и подоспевших ногайцев попытался развернуть в крае партизанскую войну, для подавления ее не потребовалось даже подкреплений из Москвы. Вопрос был решен ополчением казанских татар и черемисов.

Уроки противостояния Москвы и Казани были правильно поняты и оценены властителями мелких улусов – наследников Большой Орды. Вскоре после триумфа 1552 года сделал окончательный выбор тюменский хан Едигер, официально попросивший Ивана IV, чтобы он «всю землю Сибирскую взял под свое имя и от сторон ото всех заступил (защитил) и дань свою на них положил и человека своего прислал, кому дань собирать». Чуть позже, после серии переворотов в Ногайской Орде и вопреки яростному противодействию Крыма, была без боя сдана и включена в состав России Астрахань. Когда же несколько позже всерьез обеспокоенный происходящим победоносный Стамбул приступил к реализации масштабного плана реставрации мусульманских государств на Волге, пар ушел в свисток. Огромная Крымская Орда, поддержанная многотысячным корпусом янычар с великолепной артиллерией, завязла под Астраханью, так и не дождавшись помощи ни от ногайцев, ни от астраханских татар, а затем, разбитая многократно меньшими русскими войсками, отступила, понеся более чем серьезные потери. А весной 1570 года русское посольство подписало в Стамбуле договор с Портой, зафиксировавший признание турками новых реалий.

А теперь, сказав все, что хотел, не удержусь от вопроса: укладывается ли в описанном сюжете роль Москвы в формулу «оккупант и захватчик» или дело все же обстоит несколько иначе?

Глава IV. В скобках: Астрахань

Тем, кто пропустил главу про Казань, рекомендую пропустить и эту, сразу перескочив к следующей – ибо тут тоже о внутренней политике, равно как о дворцовых интригах, не будет ни слова, – а кому интересно, за мной!

Осетрина первой свежести

Державы, как и люди, болеют. Захворав, могут умереть, а если повезет с врачом (лидером) – подчас выживают. Однако если этот лидер, обладая всеми возможными достоинствами, при этом напрочь лишен мозгов, кризис неизбежно перерастает в агонию. По итогам правления Тохтамыша, мечтавшего не менее чем о «как при Узбеке», Золотая Орда, раздавленная Тимуром, перестала существовать. Земли за Волгой, населенные кочевыми племенами, основными поставщиками ханской конницы, вообще ушли на вольные хлеба, при «великом эмире» Едиге и его сыне Нураддине оформившись в Ногайскую Орду – довольно сильное (до 140 тысяч всадников), но совершенно аморфное квазигосударство с кукольными привозными ханами и полным всевластием Совета мурз. Потомкам Чингиса подчинялись только степи от Волги до Дона, но подчинялись условно: местные мурзы устраняли ханов при малейшей попытке хоть как-то заявить претензии на реальную власть. Слабенького хана Кичи-Махмуда никто не слушал, его наследника Махмуда тоже, Орда расползалась на глазах, превращаясь в подобие Ногайской, однако в 1459-м младший брат хана Ахмат, волевой и амбициозный мужик, притормозил процесс, перехватив вожжи на себя. Сделав нескольким особо наглым князькам секир-башка, братишку он, однако, добивать не стал, а отпустил с миром, позволив осесть в Аш-Тархане (Астрахани), городе некогда крайне богатом, но сильно потрепанном после нашествия Железного Хромца. Позже, в 1476-м, Ахмат (судя по всему, был он хоть и крут, но по тем временам и местам достаточно милостив) разрешил племяннику Касиму унаследовать престол. А спустя еще пять лет, когда – после фиаско Ахмата на Угре и гибели от сабель ногайцев – Большая Орда умерла, Астраханское ханство без всяких к тому усилий обрело независимость. Политически, правда, довольно жалкую (самый маленький осколок былого величия, сплошные солончаки, не более 20 тысяч населения и максимальный мобилизационный потенциал около 3000 сабель), но с точки зрения экономики вполне реальную. Даже после шалостей Тимура выгоднейшее географическое положение делало город в устье Волги идеальным перевалочным пунктом торговли Запада с Востоком и Севера с Югом, к тому же белая рыба и черная икра в те времена тоже были белой рыбой и черной икрой, так что казна никогда не пустовала. Что, разумеется, имело и побочный эффект: миролюбивой, старающейся никуда не лезть и дружить со всеми Астраханью весьма интересовались соседи, ногайцы и Крым, без особого такта проталкивавшие на тамошний престол своих ставленников. Так что местным авторитетам приходилось вертеться.

Прилетай, крыша!

Расклад, правда, был не слишком сложен. Ногайцев Астрахань интересовала главным образом как источник живых денег, место для беспошлинной торговли и питомник номинальных ханов из «правильного» рода. С Крымом же дело обстояло куда сложнее. Он и сам по себе в это время был на взлете, но, будучи к тому же и симбионтом (ни в коем случае не просто вассалом, это расхожее мнение ошибочно!) Порты, стремительно шел к зениту могущества. Позиционируя себя как полномочных представителей Османов, Гераи откровенно претендовали на роль восстановителя Золотой Орды и активно работали в этом направлении, в первой четверти XV века практически подмяв под себя богатую и сильную Казань, на фоне которой Астрахань вообще не смотрелась. Тихий, не претендовавший ни на что, кроме как спокойно жить, торговый город в дельте Волги они рассматривали как плацдарм для движения вверх, к Каме и границам Московии. Что совершенно не нравилось ни купцам, ни мурзам, поскольку для Гераев, по факту не Чингисидов, права и привилегии «законной» степной знати не значили ровным счетом ничего. В такой ситуации симпатии астраханских элит были, скорее, на стороне ногайского Сарайчика, нежели Бахчисарая. Однако возлагать на помощь степняков слишком большие надежды не приходилось. Единой власти за Волгой не было, и крымская агентура, обильно оснащенная золотом и прочими приятными вещами, играла на противоречиях между князьками, вовсю дергая за ниточки уже купленных, побывавших в Крыму и навеки ушибленных тамошней роскошью марионеток, умело прикупая еще не купленных и устраняя упрямых. В конце концов основным акционерам «астраханского проекта» такая ситуация надоела. Сугубые реалисты, они вовсе не собирались бодаться с дубом и готовы были платить отступные, но заложниками чужих, совершенно никакой выгоды не сулящих, напротив, вредных для свободной торговли игр становиться не желали. В 1533-м, аккурат когда Казань полностью оказывается в сфере влияния Крыма, а в Ногайской Орде начинаются серьезные разборки на тему «С кем быть?», в астраханском Кремле впервые заявляет о себе «урус-кешк», так сказать, русская придворная партия, полагающая, что в пасьянс следует включить московскую карту. Логика проста: с одной стороны, всякому, кто не слеп, было видно, что Москва становится все сильнее, даже сильнее Казани, и конфликтует с Крымом, при этом поддерживая приличные отношения с ногайцами, с другой – она все же достаточно далеко, чтобы не предъявлять чрезмерных требований, удовлетворившись льготами в волжской торговле и промыслах.

Русские идут!

Подробностей прихода к власти Абдул-Рахман-хана, выдвиженца «урус-кешк», мы не знаем, хотя, скорее всего, обошлось без крови (перевороты в Астрахани случались часто, но убийства были не в чести), но первой же его политической акцией стала отправка в Москву полномочного посольства и заключение договора о союзе, экономическом сотрудничестве и взаимной координации действий в сфере обороны. Что характерно, сия «новая линия» встретила полное понимание и в заволжской степи, в ставке самого сильного из ногайских мурз – Исмаила, лидера с харизмой и претензиями, мечтающего покончить с институтом «кукольных ханов» и стать первым парнем на Орде. Крымская агентура ему весьма докучала, гонял он ее из своих кочевий нещадно, так что союз с Москвой ему виделся вполне нормальным ходом для того, чтобы прищучить мелких и слишком борзых коллег, берущих крымское золотишко. Так что вскоре в Белокаменной появилось и ногайское посольство. Правда, у Исмаила были свои интересы – дивидендами от астраханской торговли он поступаться не желал, в связи с чем попросил у москвичей отпустить на родину троюродного племянника Дербиш-Али, астраханского «царевича», по маме ногайца, безбедно сидевшего на Москве в роли то ли «вечного гостя», то ли заложника. Это, конечно, был удар под дых лично Абдул-Рахман-хану, но до таких мелочей думным боярам снисходить было, что называется, зазорно: главное, что и те и эти политически правильно ориентированы. Так что Дербиш-Али отпустили восвояси, после чего в Астрахани началась кадровая чехарда. Впрочем, по доброй традиции вполне вегетарианская. Ханы менялись, уходили, возвращались, состав правительств время от времени тасовался, но казней – по договоренности – никаких не было, «урус-кешк» вполне находил общий язык с Исмаилом, а курс на сотрудничество с Россией оставался неизменным.

Аж до 1551 года, когда на престол в Бахчисарае взошел Девлет-Герай I, самый, пожалуй, великий политик и полководец Крымского ханства за всю его долгую историю, один из немногих тамошних ханов, сумевших стать в глазах Османов не подчиненным, а фактически равноправным партнером. У этого человека было свое видение реальности, и главным супостатом в этом видении являлась Москва, без каких-либо оснований позволяющая себе претендовать на законное наследство Гераев. Еще не отойдя от торжеств по поводу инаугурации, Девлет-Герай занялся большой политикой, предприняв крупный набег на московские земли – с целью, если повезет, оттянуть русские силы от уже обреченной Казани. Повезло не вполне: операция была скверно продумана, так что дело кончилось серьезным поражением татар под Тулой, однако в Степи неудача была компенсирована с лихвой. В результате молниеносного наезда крымцев ханом Астрахани вместо едва успевшего унести ноги (крымцы были парни суровые) Дербиш-Али стал Ямгурчи, сын крымской княжны. Чуть позже коалиция мелких мурз, опять-таки с крымской помощью, сместила Исмаила, объявив лидером его брата Юнуса, тотчас принявшего присягу на верность Бахчисараю и Стамбулу. Судя по всему, организаторы обоих переворотов рассчитывали, что Москва, занятая кампанией против Казани, не вмешается, Ямгурчи даже направил в Белокаменную посольство с разъяснением своих прав на престол и заверениями в полной лояльности. Какое-то время он этим выиграл, однако после падения Казани в Астрахань (доверяй, но проверяй) была направлена инспекция во главе с Севастьяном Аврамовым. Увиденное, надо думать, оказалось столь не отвечающим заверениям хана, что гонец с отчетом был задержан нукерами в степи, а посол арестован и сослан на один из островов Каспия. Вероятно, у хана просто не было иного выхода, но это означало войну.

Мышеловка для москвофила

Всем, кроме, возможно, самих астраханцев и «великого мурзы» Исмаила, было понятно: дело не в Астрахани как таковой и не в желании отомстить «за свою обиду и срамоту, яже царь Ямгурчеев обеты своя изменил и посла ограбил». Более того, не в «новой земельке», приобрести которую считала главной задачей московская Избранная Рада, и даже не в ценах на черную икру. В степном захолустье разыгрывалась глобальная партия. Взяв на себя за тридцать с лишним лет до того, после оккупации мамлюкского Египта, функции «халифа правоверных», султаны Порты одновременно и приняли обязательство, во-первых, везде и всюду защищать мусульман от гяуров, а во-вторых (и в главных), исполнять завещание Пророка насчет подчинения Исламу всего «неверного» мира. Учитывая, что это была эпоха Сулеймана Великолепного, работа в этом направлении велась, и велась удачно – от Вены до внутреннего Ирана. Великая Степь и Россия, конечно, в этой программе были пунктами не первоочередной важности, но, учитывая фактор Девлет-Герая, способного и готового возглавить мусульманский «Drang nach Norden», пренебрегать ситуацией на нижней Волге царское правительство не могло и не собиралось. Так что уже в октябре 1553 года Иван обсудил «астраханское дело» с посланцами отсиживавшегося в степях Исмаила, а три месяца спустя официально, устами посла Микулы Бровцына, уведомил союзника о готовности «по весне Аштархан упокоить и другу Исмаилу ханство возвратити». Даже отчаянная попытка мурзы Юнуса изменить ситуацию, бросив весной 1554 года на Москву практически всю Ногайскую Орду (около 120 тысяч всадников), не остановила приготовлений: в районе Серпухова ногайцы были разбиты, сам Юнус сгинул где-то в степи, после чего к власти вернулся Исмаил, а русские войска – 30 000 бойцов «со многими пушками и со всяким воинским снарядом», казаки и нукеры Дербиш-Али (по любым меркам сила очень солидная) – начали движение на юг. 27 июня возле Черного Яра, даже без поддержки конницы Исмаила («великий мурза» опоздал к месту сбора), передовые отряды Ямгурчи были разбиты. 2 июля сдалась без боя покинутая ханом Астрахань. Сам хан, сперва предполагавший ждать помощи из Крыма, партизаня в болотах дельты, резко передумал и, бросив на милость победителей гарем, кинулся спасаться в турецкий Азов, по ходу дела в стычке с преследователями потеряв всю гвардию, прикрывавшую отход суверена. 9 июля на астраханский престол в очередной раз взошел Дербиш-Али, торжественно присягнувший на «вечную верность».

Согласно договору, за царем было признано право определять наследников правящих ханов: пошлины на торговлю и рыбные промыслы для русских купцов отменялись, а на ханство налагалась ежегодная дань (1200 рублей серебром и 3000 осетров размером в 2,5 метра). Введение в город ограниченного контингента русских войск в документе не оговаривалось, подразумеваясь само собой, причем Дербиш-Али, достаточно поживший среди русских и даже слегка обрусевший, не только ничуть не возражал, но, напротив, был этому нюансу очень рад. Как и большинство «коренной» туземной элиты. Однако от их мнения уже мало что зависело. Бахчисарай встал на уши – и уже спустя несколько месяцев в Ногайской Орде вспыхнули серьезные беспорядки, спровоцированные родственниками покойного Юнуса, вынудившие Исмаила, обязавшегося «по воле царской» присматривать за порядком в регионе, отвлечься на более актуальные для него проблемы. Одновременно в плавнях дельты объявился Ямгурчи, начавший перехватывать караваны и вообще всячески докучать. А главное, Дербиш-Али посетили тихие, никому не ведомые люди, сообщившие, что Крым готовит последний и решительный поход на Москву, который, безусловно, завершится победой, так что пусть его высочество поскорее решает, на чьей он стороне, и если решит неправильно, пускай потом пеняет только на себя. Так что поздней весной 1555 года в Астрахань вошел крымский отряд, наполовину (300 янычар и 700 спахи) состоящий из турок, а царский наместник Кафырев в ответ на вполне резонный вопрос типа, что тут, собственно, происходит, услышал, что никто ему, гяуру поганому, отвечать не обязан. И вообще, пусть он со своими собаками убирается восвояси, пока хан добрый.

Порядок быть должон

Откровенно говоря, в какой-то степени Дербиш-Али можно понять. Он не был врагом Москвы, скорее, наоборот, он долго жил там, имел много друзей, он, в конце концов, ненавидел Ямгурчи, но вот беда, Москва была очень далеко, а крымские всадники могли появиться в любой момент. Человек просто сделал выбор, как ему, несомненно, казалось, лучший из возможных в той ситуации. И, как показало самое ближайшее время, ошибся. Очень жестокая резня в степи оказалась непредвиденно кратковременной: крымское золото до простых джигитов не доходило, а торговля с Москвой была нужна всем, так что все завершилось в итоге не просто победой Исмаила, но реальным сплочением под его бунчуком всей Ногайской Орды. Уцелевшие диссиденты, недруги Москвы, бежали прочь, кто в Хорезм (где эмигрантам, кстати, со временем пришлось очень несладко), кто на Кубань, под крымскую крышу, где беженцев приветили, но воли не давали. Параллельно, вопреки всем ожиданиям и прогнозам, 4 июля поражением во встречном сражении при Судбищах завершился и масштабный (60 тысяч сабель), позже названный «первым» поход Девлет-Герая на Москву. Теперь, когда все козыри были биты, астраханской шестерке оставалось только ждать исполнения приговора. А Москва измен не прощала. Правда, и муху в слона на раздувала: карательный поход готовился не менее тщательно, нежели предыдущий, но куда менее масштабно: кругом-бегом не более 3000 бойцов, в десять раз меньше, чем два года назад. Фактически не слишком большая полицейская операция.

Впрочем, хватило и этого. В начале августа московские войска вышли к Астрахани и – опять без всякого труда – заняли ее, причем гарнизон даже не сделал попытки запереться в Кремле. Затем, после коротких, иногда ожесточенных стычек с крымцами и турками в плавнях, была уничтожена полевая ставка хана. Дербиш-Али, как совсем недавно Ямгурчи, бежал в Азов. Там, за что-то обидевшись на турок, запросил Москву на предмет «я больше не буду» и, не получив ответа (для Кремля он стал, что называется, нерукопожимаемым), эмигрировал в Мекку, а родня его в основном после ряда злоключений всплыла в Бухаре, где спустя полтора века потомки беглецов оказались даже на престоле. В общем, мир заключать было не с кем, да никто уже и не собирался. 26 августа 1556 года жителям города было объявлено, что титул «Царь Астраханский» отныне включается в полный чин именования Царя Московского и всея Руси, править бывшим ханством отныне будут воеводы, а новым подданным гарантируются защита от всех супостатов и обширные торговые льготы. Процедура присяги прошла спокойно, всего за несколько дней. Полгода спустя уже не союзником, а подданным Москвы признал себя и «великий мурза» Исмаил, обеспечив тем самым себе и своему потомству десятилетия – аж до появления калмыков – спокойной власти. На верность «белому государю» присягнули и племена башкир, что, учитывая специфику региона, означало признание власти Москвы всеми бывшими подданными Сарая (впрочем, о столь интересном нюансе, как «башкирский фактор», мы, дайте срок, обязательно поговорим особо). Отныне границей России на юге и юго-востоке стал Терек, а на востоке – Урал, за которым начинались владения уже вполне готового к употреблению и активно на него нарывающегося Сибирского ханства.

Реконкиста

Впрочем, все только начиналось. Вторую после поражения под Судьбищами плюху подряд Девлет-Герай, видимо, воспринял как вызов Судьбы на поединок, а он был из тех людей, которые не боятся побороться и с Судьбой. Не бросаясь на рожон сразу, он на время занялся другими делами, приводя в порядок отношения с крымскими мурзами и приручая джигитов успешными походами за добычей, а в 1563-м, собрав армию то ли в 40, то ли в 50 тысяч сабель, попытался взять реванш, атаковав Астрахань. Правда, неудачно, зато сделав выводы: силами степной конницы отстроенную русскими «правильную» крепость с мощным (около 1000 стрельцов) гарнизоном и хорошей артиллерией не взять. То есть без турок не обойтись. А следовательно, надо работать со Стамбулом. Три последующих года, как сообщал государю Афанасий Нагой, московский посол в бывшем Царьграде, крымские представители активничали на Босфоре, лоббируя среди визирей и пашей идею хана. Сперва без особого успеха: в Стамбуле понимали, что в реализации проекта заинтересован в основном Бахчисарай, и не видели смысла отвлекать силы с традиционных фронтов на авантюру, даже в случае победы чреватую появлением на севере нового претендента на роль лидера исламского мира. Так что, пока мудрый и опытный Сулейман был жив, вопрос, хотя отказа не встречал (никто не понял бы), но тормозился в инстанциях. Однако после смерти великого султана новые люди из окружения Селима II сочли нужным утверждать себя собственными идеями и победами – и весной 1569 года Девлет-Герай получил наконец долгожданное «добро». А также 3000 янычар, лучшей пехоты тогдашнего мира, во главе с опытным, из сулеймановской плеяды, полководцем Касим-пашой и группой европейских военных инженеров. Предполагалось, пройдя «водой» из Азова вверх по Дону, прорыть канал, чтобы доставить к Астрахани тяжелую осадную артиллерию. Не получилось – рельеф местности исключал простые варианты работ, а искусство обустраивать систему шлюзов османским специалистам еще не было знакомо, однако в сентябре крымско-турецкое войско, таща посуху малые и средние калибры (осадные бомбарды пришлось оставить на судах), все же достигло Астрахани.

С ходу, однако, взять город не вышло, осада же с самого начала не задалась. В первый же день зарядили ливни, делая жизнь осаждающих трудно выносимой, попытки взрыва стены, а затем и подкопа русские саперы предугадали и предотвратили, а генеральный штурм, несмотря на всю выучку янычар, закончился ничем, причем в отражении его наряду с гарнизоном участвовали почти поголовно все астраханские татары, способные держать оружие. «Освободителей», как ни странно, никто не ждал. Дожди не прекращались, губя порох и продовольствие, то и дело налетали «русские» ногайцы, справиться с которыми, не зная местности и путаясь в плавнях, крымские всадники не могли. Спустя неделю янычары начали роптать, и Касим-паша, зная, чем такой ропот чреват, поставил перед ханом вопрос об отходе. Скандал вышел грандиозный. Девлет-Герай требовал остаться на зимовку, упирая на то, что он тут главный, паша резонно возражал, что начальство его сидит в Стамбуле, а жрать нечего, порох промок, греться и сушить промокшее нечем, так что его парни на взводе и, ежели взбесятся, порвут всех на фиг. До стычки, правда, не дошло. 26 сентября Касим отдал приказ отходить к Дону, на следующий день то же самое сделал и Девлет-Герай, запретив своим джигитам прикрывать отступающих янычар от ногайских налетов. В итоге до Азова добралось менее трети турок, выступивших в поход. Бедного пашу по приказу из столицы удавили, а хан отметил такую радость пышным пиром с фейерверками, однако вскоре и загрустил, поскольку очень скоро, в начале 1570 года, Порта, изучив вопрос, официально уведомила Москву об отказе от претензий на Астрахань.

Ва-банк

Фактически это означало крах проектов хана. Однако Девлет-Герай был Девлет-Гераем. Не прося у Стамбула ни разрешения, ни помощи, он в 1570-м учинил большой набег на Рязань, показав джигитам, что русских вполне можно бить, а в 1571-м, скоординировав действия с поляками, организовал знаменитый «великий поход», не просто жутко разорив южные русские земли, но даже спалив Москву (кроме Кремля) и вынудив Грозного просить мира в крайне унизительной форме. Царь, похоже, был всерьез потрясен и готов на многое. Он не только предлагал уступить крымскому коллеге Астрахань, но и – чего не случалось ни до, ни после – выдал на расправу «хранителю веры» крымского эмигранта, принявшего на Москве православие. На беду хана, его уже несло вразнос. Возомнив себя как минимум Тохтамышем, он требовал еще и Казань, а также, по сообщению ряда авторов, «выходы» как при давно забытом Амурате, отказа «московского князя» от царского титула и согласия получать ярлык на княжение в Бахчисарае. Едва ли, кстати, веря в согласие. Напротив, согласие ему в этот момент, на гребне успеха, нужно было менее всего – теперь, на фоне сгоревшей Москвы, ему было что предъявлять Стамбулу, не прося, а требуя у султана и халифа поддержки. Которая и была, невзирая на официальный демарш двухлетней давности, оказана. Впрочем, как известно, у корриды свои законы. Бывает, что бык матадора, но как правило – матадор быка. Летом следующего, 1572 года 120-тысячное крымское войско, поддержанное 8-тысячным корпусом янычар и турецкой артиллерией, было остановлено, опрокинуто и едва ли не поголовно уничтожено вдвое уступавшей ему по численности армией Михаила Воротынского при Молодях. Этот поход стал последней крупной кампанией Крыма против России и – по факту – началом конца его «симбиотического» статуса в составе Порты. Что до «астраханского вопроса», вернее сказать, «вопроса о правопреемстве», то он был решен окончательно и бесповоротно. Однако, сказав «а» и «б», не сказать «в» было уже невозможно…

Глава V. Направление главного удара

Итак, трудное детство, без отца, маму отравили, самого обижали всяко, комплексы копились, мятеж в Москве нервы сорвал – но все это, как известно, не помешало Ване быть парнем хотя и импульсивно-жестким, крови не боявшимся (а кто ее тогда боялся?), но, в принципе, не хуже и не лучше прочих. Так что, пожалуй, начнем с повторения общеизвестной «карамзинской» схемы.

Жил себе поживал на Москве юный царь Иван, имел при себе «избранную раду» друзей (аристократ Андрей Курбский, друг детства, братья Адашевы – родом попроще, хват Алексей и храбрец Данила, да интеллектуал поп Сильвестр), жену Анастасию, умницу-красавицу, старого учителя, митрополита Макария. Они на него хорошо влияли, он их слушался во всем, и все было хорошо. Казань взяли, Астрахань взяли, турецкую агрессию отбили, судебную реформу провели – в общем, страна процветала аж до начала Ливонской войны. А потом вдруг, после смерти жены, «усмирявшей» злой нрав мужа, взбесился и пошел рубить головы всем подряд: и боярам-княжатам, невзирая на заслуги, и бывшим друзьям. Став сперва «Грозным», а затем и «Безумным». И вообще, тираном. Странно как-то – это самое «вдруг». Вот и давайте разберемся.

Прежде всего совершенно ясно: первая кошка пробежала между царем и его «ближним кругом» чуть ли не сразу после присоединения Поволжья, и суть разногласий была предельно проста: что дальше? В том, что приостанавливать экспансию нельзя, все были вполне согласны. Россия была на подъеме, готова и к усилиям, и к рывку, имела войска, деньги, припасы – короче говоря, все, что нужно для реализации самых обширных планов. Вопрос заключался в том, какое направление избрать. Вариантов было ровно два: продолжать движение на юг, в направлении Крыма (а чем он лучше Казани и Астрахани?), или развернуться на запад, в Ливонию, и логика была в любом из решений.

Крым, безусловно, досаждал. Крым тревожил набегами богатые южные вотчины, и это злило боярство, считавшее, что хана пора прижать к ногтю, благо после Казани, Астрахани и Ногаев дело казалось не слишком сложным. Более того, покончить с Крымом означало присоединить к России богатейшие земли Дикого поля – то есть опять-таки округлить вотчины бояр, а кроме того, и государственные земли, сняв необходимость частичных конфискаций земли у вотчинников (о чем Иван поднимал вопрос еще раньше, на Стоглавом соборе). Короче говоря, очень богатая идея и очень вкусный приз. Однако и куда более мощный, нежели Казань с Астраханью, богатый, многолюдный, хорошо организованный, и тем более опасный, что за его спиной маячила Порта – на тот момент самая сильная и очень агрессивная держава мира.

С другой стороны, досаждала и Ливония. Орден, имея в активе договор с Польшей, вел себя предельно нагло, задолжал дань аж за полвека (в 1502-м по договору обязался платить, но не выплатил ни копейки), а главное, мешал реализовывать государственные проекты. История некоего Ганса Шлитте красноречивее некуда.

Судите сами.

В 1547-м, едва-едва венчавшись на царство, Иван поручил этому немцу, судя по всему человеку порядочному, завербовать в Европе и привезти в Москву разного рода ученых людей (мастеров всех квалификаций, врачей, печатников, бумажников, зодчих и всех-всех-всех). С заданием герр Шлитте справился отменно и вскоре уже двумя группами направил в Россию около 300 умельцев (в том числе 4 теологов, 4 медиков, 2 юристов, 4 аптекарей, 5 толмачей). И тут началось непредвиденное. Первая партия специалистов, отправившись через Пруссию и Ливонию, была без предъявления каких-либо обвинений и не глядя на исправные подорожные задержана в ливонском Вендене. Мастеров бросили в застенок, где они, ни за что ни про что отсидев 5 лет, были вслед за тем принуждены подписать контракт о службе Ордену. Со второй группой, руководимой самим Шлитте, вышло еще круче. Магистрат Любека, где они предполагали сесть на корабль, чтобы плыть в Ревель, по просьбе все того же Ордена аннулировал все подорожные. Лично Шлитте задержали и надолго посадили в тюрьму, не предъявив никаких обвинений (просто как «персону, опасную Ганзе»), а некоего кузнеца Ганца, решившегося пробираться в Москву на свой страх и риск, поймали и – опять-таки без суда, в административном порядке, – обезглавили в Ливонии.

В общем, Орден зарывался.

Мешал Москве развиваться.

Обижал тех, кого она брала под защиту.

А главное, перекрывал кислород торговле, лишив права на свободный импорт (только через ливонские Ригу, Ревель и Нарву) и экспорт (исключительно ливонским посредникам по их цене). Долго такое продолжаться не могло. В культурной Европе столетние войны начинались по много меньшим поводам. И очень обидно, что нынешние либеральные российские историки трактуют ситуацию весьма своеобразно. Скажем, в учебнике (!) «История России», подготовленном Гуманитарной кафедрой СУНЦ НГУ, на голубом глазу писано: «Ливония была чрезвычайно важным для России соседом. Только благодаря ее посредничеству Россия получала необходимые стратегические товары (вооружение, благородные и цветные металлы) и могла сбывать свои продукты промыслов и сельского хозяйства в Европу». На мой взгляд, чтобы писать такое, зная, как оно было на самом деле (а не могут же не знать!), нужно обладать очень гибкой совестью. Или не обладать совестью вовсе.

Впрочем, это так, в скобках.

Главное же заключается в том, что обнулить Орден означало бы получить полноценный выход к морю, с ухоженными портами, причем формально «возвращая отчины и дедины», отнятые когда-то немцами и шведами. А самое главное, в это время всем уже было понятно, что некогда мощное орденское государство поражено системным кризисом, преодолеть который внутренними силами уже не способно, и находится на грани распада. Промедлить с «западным» вопросом означало бы отдать Прибалтику в куда более сильные руки, получив на границах новых, опасных врагов.

Таким образом, Юг Югом, но с точки зрения геополитики все-таки важнее был Запад. Крым грабил, кусал, но не более того, и Турция, занятая войной с персами и Империей, особо не докучала, а вот в Ливонии вот-вот могла начаться Большая Игра, и царь, судя по его действиям, это прекрасно понимал. Зато у думных «западный» вектор никакого восторга не вызывал. Особых земельных богатств на этом направлении не предвиделось, «немци» были врагом незнакомым и опасным, тем паче с мощной «крышей» в лице Священной Римской империи Габсбургов. А главное, затянись война на Западе всерьез и возникни у государства нужда в деньгах – что было более чем вероятно, – единственным источником дохода могла стать только частичная конфискация боярских земель, и, хотя об этом не говорилось вслух, это понимали все.

Короче говоря, споры на эту тему в Думе не могли не быть жесткими, и судя по всему, что случилось дальше, решение «На Запад!» было пробито лично Иваном, и не без великого труда. Вполне возможно – это допущение, – с помощью митрополита Макария, которому не могла не греть душу идея слегка поджарить «латыну» и «лютеров» (с мусульманами Церковь ладила). И поначалу все было как нельзя лучше. Польша сразу вмешаться не могла, требовались длительные согласования, Литва интересов в Ливонии не имела, так что сразу пошли победы. В январе 1558 года русские войска прошли вдоль-поперек почти всю Ливонию, до Риги и Ревеля, взяли много важных городов, в том числе важнейший порт Нарву и Юрьев, несправедливо именовавшийся Дерптом, и вышли к границе Восточной Пруссии. Европейские листки уже писали ужасы о том, что даже шведский король «только ценой денег смог купить себе мир» и «если суждено какой-либо державе в Европе расти, так именно Москве».

В самом деле, по всем приметам, Россия брала Прибалтику всерьез и надолго. При полном, между прочим, одобрении туземцев, с появлением русских войск взявшихся за топоры против хозяев, а пришельцам оказывавших всяческую помощь. Разумная политика Ивана лишь укрепляла готовность горожан идти на компромиссы. И был резон: ужасный «тиран и варвар» резню не устраивал, а вот милости оказывал вовсю. Скажем, Нарве, ненавидевшей Ревель как исконного конкурента, не позволявшего ей вступить в Ганзу, царь – в пику ревельцам – предоставил совершенно невиданные льготы. Город освободили от постоя, жителям предоставили полную свободу вероисповедания, нарвские купцы (на дикую зависть ревельским) получили право беспошлинной торговли по всему царству Ивана плюс право посылать караваны в Германию. А еще нарвским деревушкам москвичи даром предоставили скот и зерно для посева – в счет компенсации за разграбленное при вторжении. После чего задумались и в Риге, и в Ревеле.

Вот-то тут, на пике успеха, начинается необъяснимое. Весной 1559 года, после череды сплошных успехов, русской армии оставалось только добить главные силы Ордена, засевшие в Вендене (столица) и Мариенбурге (резиденция магистра), и с ходу оформлять победу, подписывая с фактически раздавленным Орденом мир на своих (любых!) условиях. И вот тут Алексей Адашев, полномочный представитель царя на фронте, получив от ливонцев просьбу о «полевом» (временном) перемирии (но не согласие на мир!), отдает приказ воеводам приостановить наступление и соглашается «не воевати» с марта по ноябрь. Это предел абсурда, но так оно и было. Более того, Адашев даже вступает в переговоры с рижанами и ревельцами о настоящем мире в обмен на всего-навсего мелкие уступки в торговле. И что самое дикое, Иван не только санкционировал задним числом это нелепое решение, но и дал «добро» на поход в Крым.

Вот здесь уже никакой логики нет. Вернее, есть, но уже совершенно по г-ну Милюкову: или глупость, или измена. Но дураком Адашев не был – во всяком случае, перемирие с Орденом он оправдывал очень красиво, ссылаясь и на усталость войск, и на распутицу, и на проблемы у южных границ, – а подозревать измену у нас пока что нет никаких оснований. Просто, судя по всему, на царя очень сильно давили. И Дума (по уже изложенным соображениям), и Курбский, бывший в этом смысле представителем княжат в Избранной Раде, и Адашевы, мечтавшие получить во владение столько земель, чтобы сравняться влиянием со «старомосковскими». Позже, в Первом послании Курбскому, Иван очень коротко помянет дискуссии на тему Крымского похода, назвав их «злосоветием», и нам остается только гадать, какие лютые драмы таятся за этим коротким определением.

Впрочем, как бы то ни было, Крым оказался крепким орешком. Он и позже не давался легко, а уж в XVI столетии и подавно. Безводье, татарские налеты, совершенно неприступные укрепления Перекопа, и в итоге хотя и как бы успех, но именно что «как бы». По результату стало очевидно: прорваться в Крым можно, пограбить можно, но закрепиться никаких шансов нет. То есть стратегический провал. Правда, позволивший царю укрепить свое влияние, ибо не судят только победителей. Впрочем, никаких казней не случилось. Просто идиллия Избранной Рады сошла на нет – и на исходе 1559 года оба Адашевых убыли на фронт, искупать кровью. Причем в обиде мог считать себя только Алексей, для которого чин воеводы был огромным понижением. Одновременно покинул Москву и поп Сильвестр, причем совершенно добровольно: он хлопотал за Адашевых, не преуспел и устроил демарш, «своею волею» уехав в Кирилло-Белозерский монастырь. Кстати, прихватив огромную библиотеку и оставив при дворе «деспота» сына – делать карьеру.

А между тем ситуация в Ливонии за полгода «адашевского перемирия» коренным образом изменилась. Осознавший полную безвыходность своего положения, Орден нашел «крышу»: 31 августа 1559 года магистр Готхард Кеттелер подписал в Вильне с королем Польши и Литвы Сигизмундом II договор о «вступлении Ливонии под протекторат Польши», спустя две недели дополненный договором о «военной защите». Отныне – спасибо Адашеву – России предстояло иметь дело не с распадающимся прибалтийским замухрышкой, а с одной из самых сильных держав Европы. Больше того, стоило Польше «принять под покровительство» Лифляндию и герцогство Курляндское, в игру вступили Дания, явочным порядком занявшая Эзель, и Швеция, взявшая под контроль Ревель и северные районы Эстляндии (позже, уже в 1561-м, такой раздел был официально закреплен и оформлен Виленским договором).

Ну и прикиньте, какой выбор у Ивана. Можно, конечно, прекращать войну, оставив за собой Дерпт, Нарву и клочок Эстляндии, но это, по факту, проигрыш, не покрывающий даже расходов (нарвская торговля все равно перекрыта). А можно и вновь атаковать, поскольку, хотя договор Ливонии с Польшей и подписан, пока новый супостат раскачается собрать войска, есть шанс выиграть. И царь, как известно, принимает решение идти по второму варианту – вновь с полным успехом. Уже в январе 1560 года русские взяли Мариенбург, а потом, через несколько победных месяцев, Курбский штурмом берет и «несокрушимый» замок Феллин, где победителям досталась вся орденская артиллерия, почти вся казна и руководство Ордена во главе с магистром Вальтером фон Фюрстенбергом. После чего эсты поднимают очередной мятеж в поддержку русских, вымотанные до предела рыцари толпами бегут за кордон, и – ап! – Ордена фактически больше нет.

Этот момент – второй звездный час России в ходе кампании. Бог с ними, с датчанами на Эзеле, и с Ригой, куда вошли литовцы, тоже можно подождать, но Ревель лежит как на блюдечке. Стены, правда, крепки, но защищать их шведам некем, они мобилизуют даже городскую шпану, назначив «Ганнибалом Эстонии» известного уголовника Иво Шенкенберга, – а уж заняв Ревель, можно говорить с поляками и Литвой совсем иначе. Да и с Европой в целом тоже. Тем паче Европа готова. Слухи из Ливонии вызвали там настоящую панику. Уже в конце 1559 года Альберт Мекленбургский объявил свои земли в «состоянии опасности от московского нашествия». Несколько месяцев спустя, на Рейхстаге, он же докладывает о том, что «Московский тиран начал строить военный флот на Балтийском море, вверяя управление испанским, английским и немецким капитанам». В связи с этим мекленбургский герцог прямо попросил Рейхстаг «настоять перед нидерландским и английским правительствами, чтобы они перестали доставлять оружие и другие товары врагам всего христианского мира, дабы не дать утвердиться в Ливонии восточному государю». Однако, выслушав герцога, «съезд постановил обратиться к Москве с торжественным посольством, к которому привлечь Испанию, Данию, Англию, предложив восточной державе вечный мир и тем самым остановить ее завоевания».

То есть повторяю: Европа созрела отдать Ивану все, что он реально контролирует. Дело за малым: взять под контроль побольше и предлагать мир с позиции силы. А сил для этого вполне достаточно. И тут, когда победа опять словно в руках, более того, когда – это уже слова самого царя – «вся Германия до исхода лета нашей была бы», русские войска опять останавливаются, а затем, потоптавшись на месте, начинают действовать вопреки всем инструкциям и диспозициям. Не все – а главные силы, возглавляемые (какая странность!) братьями Адашевыми: Алексей и Данила вопреки воле царя, приславшего подкрепление с прямым приказом брать Ревель, решают, что задача невыполнима, и разворачиваются на важный, но в данной ситуации все-таки второстепенный Вейсенштейн (Пайде), который тоже, потеряв много воинов, взять так и не смогли. В связи с чем оправдания насчет невозможности взятия Ревеля перестают выглядеть хоть сколько-то убедительно. Типа, если и Вейсенштейн взять не смогли, так кому вы вообще нужны?

Что за напасть приключилась? Почему? С какой стати? Никто не знает и, видимо, уже не узнает никогда. Разве что Руслан Скрынников осторожно предполагает, что какие-то веские причины (типа, воеводы «опасались удара литовцев из-под Риги») все-таки были, но это совсем не убеждает. Хотя бы потому, что вражеских войск под Ригой было совсем немного. Но в любом случае, дорогие читатели, прикиньте, что бы сами вы сделали на месте царя. Ага. Именно. И я тоже. Иван же и на сей раз до неприличия мягок. Конечно, Алексей Адашев полностью снят с командования и назначен комендантом Феллина, а чуть позже переведен в Дерпт, «товарищем» к воеводе Хилкову, его брат понижен в должности, но и только. И как оно было бы дальше, сказать нельзя, но в это самое время в Москве скоропостижно умирает Анастасия.

Сказать, что для Ивана это удар, – значит не сказать ничего. Что там была любовь, не отрицает никто из историков, но молодая царица помимо прочего была еще и совершенно уникальным человеком. Мало того что, провожая жену, царь «от великого стенания» почти не мог идти и его вели под руки, так еще и Москва, которая слезам не верит, свою государыню, судя по всему, любила: посадский люд, как сообщает летописец, пришел на похороны (диво дивное!) «не для милостыни» и в таком числе, что «от множества народу в улицах едва могли тело ея отнести в монастырь». А поскольку смерть молодой, здоровой женщины была решительно никак не объяснима, сразу после похорон началось следствие. И выяснились любопытные вещи. Следов отравления, правда, не нашли, зато стало известно, что царицу постоянно мучили какими-то интригами. Какими – опять-таки неясно, но, по логике, причастны были все те же «старомосковские», которым она очень мешала. Не сама по себе даже, но тем, что братья ее, Даниила и Никита, сформировали свой, отдельный клан, внося разброд в устоявшийся баланс сил в Думе. «Худородных» ненавидели, но копать под «шурьев», особенно с учетом отношений царственной пары, не решались.

В общем, есть ощущение, что было там что-то такое, очень непонятное. Даже не совсем ощущение. Я не знаю, как расшифровывать основной вывод следствия, согласно которому косвенными виновниками кончины царицы названны Сильвестр «со товарищи», чьими «словами непотребными» Анастасия была «околдована». И что это были за «слова», тоже не знаю. Но факт есть факт: по итогам расследования Дума постановила вызвать Сильвестра и Алексея Адашева в Москву, на суд, и митрополит Макарий это решение поддержал. Однако «тиран и деспот» по-прежнему ведет себя вовсе не в соответствии с представлениями режиссера Лунгина. Сильвестра всего лишь («Не в этой жизни с ним буду судиться») переводят из престижного монастыря на Соловки (сын по-прежнему при дворе и делает карьеру). Алексей Адашев снят с должности «товарища» воеводы и взят под стражу, но не в поруб, а, судя по всему, под домашний арест – там же, в Юрьеве, где спустя пару месяцев вдруг (молодой, полный сил бугай) отдает концы.

И в этой смерти, как и в смерти царицы, есть что-то странное. Во всяком случае, исходя из того, что Иван, получив известие, срочно послал в Юрьев одного из самых доверенных дворян, повелев «все разыскать по полной совести». Увы. Выводы следствия нам, к сожалению, неизвестны. Но исключать напрочь, пожалуй, можно только самоубийство. Для православного – великий грех, пагуба души, а в те времена к этому относились серьезно. А так что ж, мог и, простыв, «помереть горячкою», мог и упиться до смерти от тоски, а мог, думается мне, отбросить коньки и от яда. Потому что, очень похоже, много было на Москве народу, не хотевшего, чтобы Алексей Федорович, будучи рано или поздно доставлен в столицу, заговорил.

А между тем война продолжается и войска продолжают наступать. Хотя Польша уже ввязалась по полной программе, Иван, проявляя чудеса изворотливости, не сдает позиции и держит ситуацию под контролем. Вернуть все, столь дурацки потерянное, уже невозможно, но можно переиграть проигранную партию. 20 августа 1561 года царь заключает перемирие со шведами аж на 20 лет, признав их право на земли Эстляндии и Ревель, доставшиеся им по «Виленскому пакту». Параллельно начаты переговоры и с Данией, которой Россия уступила Эзель, которым все равно никогда не владела. И после всего этого Иван разворачивается на Польшу с Литвой.

Отметим сразу: теперь все совсем не так радужно, как три года назад. Война тяжела, изнурительна, появились сложности с пехотой, а одной конницей не много навоюешь. Даже Курбский начинает терпеть поражения, самое тяжелое – у Невеля. И тем не менее Иван изыскивает ресурсы. В январе 1563 года, приняв на себя руководство войсками, он начал поход на Полоцк – важнейшую крепость на полпути к самому Вильно, на стыке границ Литвы и Ливонии, и всего за две недели взял его, отпугнув армию Радзивилла, не посмевшую даже вступить в бой. Что интересно, «тираном и деспотом» были обласканы и отпущены без выкупа все пленные, а в городе воцарился идеальный порядок. Под страхом лютой казни наместникам было предписано горожан «правити по местному обычаю», а «суд вести честный, скорый и правый». Правда, предельно жестоко поступили с евреями, не пожелавшими креститься.

Это – зенит. Под ударом Рига. Под ударом Вильно. Сигизмунд намекает, что есть смысл поговорить о мире, на что царь отвечает благожелательно, но уклончиво. О том же Ивану пишет в личном письме кайзер Фердинанд I, предлагая вместо «ненужного кровопролития между христианами» заключить союз и объединить усилия в борьбе с общим врагом, Портой. Ответ Ивана был невероятно элегантен. Он сообщил коллеге, что «здешние немци преступили божию заповедь» и «впали в Лютерово учение». В связи с чем он, благочестивый государь всея Руси, «отчаяся надеятися» на возвращение ливонцев к «справедливости и старому закону», вынужден был начать войну. То есть, получается, сражается за интересы самого Фердинанда, а также и Святого престола, для которых лютеране были главной головной болью. Такого разворота событий ни император, ни папа не ожидали, и на какое-то время, пока они обсуждали сей поворот сюжета, всякая помощь Польше и Литве из Германии была не то чтобы прервана, но приморожена.

Итак, весна 1563 года. Пик успехов. Правда, праздник со слезами на глазах. Иван потерял Анастасию. Иван потерял друзей, сделавших что-то очень скверное. Именно в таком порядке. А значит, врет Карамзин насчет «после смерти жены», потому как первая опала Адашевых и отъезд из столицы Сильвестра случились не после смерти царицы, а очень даже до. Но как бы то ни было, хоть Избранная Рада и перестала существовать, хотя Алексей в могиле, а Сильвестр в ссылке, ни Данила Адашев (пониженный, но живой и на службе), ни Андрей Курбский (бывший с Алексеем как иголочка с ниточкой) никаким карам не подверглись. И боярам головы не рубят. Нет на Иване крови. То есть, конечно, есть – царь все-таки, – но куда меньше, чем у европейских коллег. И в любом случае он пока еще никакой не Безумный и даже не Грозный.

Глава VI. Взгляд в бездну

Итак, 1563-й. Вершина успехов. Восток Ливонии не только занят, но и закреплен. Выход к морю пробит. Со Швецией – длинное доброжелательное перемирие. С Данией тоже. Литва в, мягко говоря, сложной ситуации. Правда, переговоры о мире, начатые по инициативе Вильно, идут ни шатко ни валко (Полоцк отдавать литовцы не хотят), но позиции у русских куда крепче: их войска действуют уже и на территории Великого Княжества, тревожа аж виленские пригороды. Вполне очевидно, что, ежели супостат будет кочевряжиться, дело может кончиться походом на столицу. И вот при таком-то, казалось бы, предельно благоприятном раскладе у Ивана начинаются сложности в тылу: «старомосковские» начинают показывать зубы.

Как мы уже говорили, «западный» проект этому сектору элиты активно не нравился. А теперь, когда, при всех успехах, стало ясно, что блицкригом не пахнет, а пахнет затяжной войной, раздражение стало очевидным. По массе причин, из которых главными назову, пожалуй, две.

во-первых, как и опасались аристократы, потребность в средствах породила тенденцию к ревизии царем земельного фонда. Еще в 1561-м он приказал дьякам разработать новое уложение о вотчинах, а 15 января 1562 года проект был утвержден. Отныне «отчины и дедины» переставали быть полной собственностью владельцев. Ранее они могли делать с ними все. Продавать, менять, при отсутствии сыновей или зятьев передавать по наследству родичам по боковой линии. А теперь на продажу и обмен накладывался запрет, а братья или племянники, не говоря уж о кузенах, могли наследовать вотчины лишь в особых случаях, с разрешения царя, – то есть, в реале, уход выморочных фондов в казну. И не только.

На деле это означало резкий подрыв не столько экономической мощи «древлей знати», сколько удар по ее социально-политическому статусу (ведь царь отбирал не дарованные права, а доставшиеся от предков, тем самым указывая, что традиции ему не указ). И княжата это прекрасно понимали. Гневное обвинение Курбского в «разграблении» многих «сильных и славных» родов, сделанное – прошу заметить! – задолго до начала больших репрессий, – яркое тому подтверждение. Аристократия не становилась беднее, ее грабили на политические права, а этого терпеть было невозможно. Тем более что царь, избегая волокиты и прочих радостей сословного правления, все больше опирался на подчиненные ему лично приказы, укомплектованные худородными грамотеями, во всем зависящими от государя. Как писал тот же Курбский, «ныне им князь великий зело верит, а избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих».

Ничего удивительного, что недовольство, долгое время скрываемое, начало обретать зримые формы. Если раньше дело ограничивалось интригами с опорой на Адашевых (которым, можно предположить, сулили «принять в свои» в случае успеха), то теперь, когда Избранная Рада прекратила существование, «старомосковским» пришлось выходить из тени. О мятеже речи, конечно, не было, зато возникла тенденция к «отъездам». То есть к уходу от «плохого» государя к другому, «хорошему». Что любопытно, по традиции (которая формально не была запрещена) такое право у княжат было (иное дело, что с этим государи московские жестоко боролись). Однако даже по этой традиции «отъезд» был допустим только в мирное время. В военное же справедливо рассматривался и карался как государственная измена.

Впрочем, такими мелочами аристократы не особо заморачивались. Вскоре после взятия Полоцка при попытке «уйти в Литву» был арестован князь Иван Вельский, видный лидер Думы, причем при обыске у него обнаружились грамоты от короля и великого князя Сигизмунда, гарантировавшие ему «защиту и службу», а также ряд документов, однозначно свидетельствовавших о длительных контактах с врагом. Князю, естественно, отсекли голову, но почти тотчас – опять при попытке бежать – был перехвачен еще один князь, Дмитрий Курлятев, занимавший стратегически ключевой пост воеводы Смоленска. Ему, правда, повезло: никаких бумаг при нем не нашли, он упирал на то, что никуда не бежал, а всего лишь заблудился, охотясь, дело ограничилось ссылкой в отдаленный монастырь, но тенденция определилась, и опасность этой тенденции была очевидна.

Небольшое, но важное отступление для тех, кто не вполне понимает, что такое «отъезд» и в чем его опасность для государства.

Дело не в том, что боярин Х или князь Y паковал чемоданы, садился на коня и уезжал служить другому господину. Это чепуха. Дело в том, что московское общество было в те времена очень патриархально, и если в аппарате подвижки еще случались (те самые приказные), то в вотчинном мирке все было как при дедах-прадедах. У княжат были «свои» дворяне, «свои» боевые холопы, «свои» крестьяне – короче говоря, «свои», из поколения в поколение, подданные, служившие прежде всего своим природным господам, а уж кому там подчиняется или не подчиняется господин – это его дело. Таким образом, «отъезд» боярина ставил под сомнение верность престолу тысяч людей и целых подразделений. А если боярин, ко всему, был еще и старшим в роду, то и всего рода, поскольку власть «отца» считалась непререкаемой (недаром же позже убийство Федором Басмановым отца по приказу царя общество правильно восприняло как жесточайший удар по традиции). Если же учесть еще и родственные связи, паутиной связавшие «старомосковскую» знать, то при каждом «отъезде» под вполне обоснованное подозрение попадал уже не один род, а сразу несколько – а значит, и еще десятки тысяч служилых людей, воинов и налогоплательщиков. Сами подумайте, дорогие читатели, какими средствами гасили бы такую тенденцию вы, особенно в военное время.

И вот в такой напряженной ситуации, в довесок ко всему, всплывает вслед за ним и «дело Хлызнева-Иванова», раскрывающее очень нехорошую картину поведения царского кузена, князя Владимира Старицкого. «Принц крови» и вообще-то был на нехорошем счету. Даже не из-за каких-то собственных претензий (сам он, судя по всему, был тряпка и неумен – недаром Иван пишет о его «дуростях» с явным презрением). Но он имел слишком много прав на престол, и слишком много «старомосковских» об этом не забывали (чего стоил один только «бунт у смертного одра», когда боярство отказало умирающему Ивану в присяге его сыну). Так что присмотр за кузеном, следует полагать, был особый, «кротов» в его окружении внедряли с пристрастием, и, вполне вероятно, одним из таких «внедренцев» был некто Савлук Иванов, удельный дьяк Старицкого, присматривавший за его личной канцелярией. Именно от него потянулась страшноватая ниточка.

Сюжет имел предысторию: когда русские войска еще только шли к Полоцку, по пути делая все, чтобы создать у литовцев впечатление, что идут не туда, куда идут, из ставки Старицкого «бежал» некто Борис Хлызнев-Колычев, один из самых доверенных дворян князя, сдавший полоцкому коменданту планы русских войск. Это была прямая измена, но «тиран и деспот» все-таки не захотел раскручивать дело, заявив, что не верит в причастность брата, и всего лишь установив над ним открытый надзор. А спустя пару-тройку месяцев на Москве стало известно, что в уделе Старицкого брошен в поруб тот самый Савлук Иванов, пытавшийся «съехать в Москву с некоими вестями». Естественно, арестованный был вытребован в столицу, допрошен лично царем – и по итогам допроса выяснилось нечто такое (протоколов нет), что был отдан приказ о конфискации Старицкого княжества и аресте князя Владимира и его матери, дамы политически весьма активной и однажды уже пытавшейся сделать придурковатого сына государем.

При этом крови Иван опять-таки не жаждет.

Имея на руках какие-то очень серьезные улики, он отказывается судить родственников, а все документы по делу передает в руки тех, кого трудно заподозрить в пристрастности: «и перед отцом своим богомольцем Макарием митрополитом и перед владыками и перед освященным собором царь… княгине Ефросинье и ко князю Владимиру неиспроавление и неправды им известил и для отца своего Макария митрополита и архиепископов гнев свой им отдал…» То есть как бы отдает вопрос на решение Церкви. И Церковь решение принимает: 5 августа княгиня Ефросинья пострижена в монахини и сослана в монастырь, но весьма престижный, с режимом, позволяющим вести жизнь не монахини, а вдовствующей княгини. То есть в реале просто отделена от сына-марионетки, сам же Владимир получает обратно свой удел, а уже в октябре царь приезжает в Старицу и едет с кузеном на охоту. На мой взгляд, говорящий нюанс: на такое мероприятие, где и оружия полно, и чужих людей, руководители высокого ранга с теми, кого всерьез опасаются, не ездят.

Как видите, все еще никакой крови.

Кроме тех, по ком плаха и так плакала, в строгом соответствии с законом. Беззаконие начинается позже, зимой, и очень красиво об этом пишет, разумеется, Курбский, со слов которого все пикантные подробности, собственно, нам и известны. Если вкратце, то так: на обычном царском пиру решил психопат Ваня поиздеваться над заслуженным воеводой, князем Михайлой Репниным, и велел ему плясать вместе со скоморохами. Типа, все пляшут, а чем ты лучше? «Веселися и играй с нами!». Князь Михайла, однако, «личину» растоптал и гордо обвинил безумца во всех грехах, за что его, бедолагу, вытолкали взашей, а затем и пролили «святую» кровь, прямо в церкви, где он молился Богу вместе с зятем, князем Юрием Кашиным, тоже воеводой далеко не из последних.

На самом деле все здесь фигня. Вплоть до подробностей.

Точно известно, что убили Репнина не в церкви, а около нее, не оскверняя храм, и что с зятем покончили не там же, а «опосля», на дому, и вообще, никаких деталей Курбский, находившийся далеко от Москвы, знать не мог. По мнению историков, даже очень Ивана не любящих, сюжет вообще напичкан вымыслом, чтобы страшнее было. С Курбского станется. Единственное, чего оспаривать нельзя, да и не надо, – это убийство обоих воевод утром 31 января 1564 года по приказу царя без должной процедуры, в рабочем порядке. Событие в самом деле для тогдашней Москвы неординарное, требующее разъяснений, – и, на мой взгляд, в этом смысле представляет интерес версия Януша Вильчака, основанная на найденных им в варшавских архивах документах, а позже поддержанная рядом исследователей, в частности Натальей Прониной и Михаилом Зарецким.

Коротко.

В конце 1563 года Сигизмунд, король Польши и великий князь Литвы, прислал в Москву очередное посольство. Обсуждали условия мира. Не договорились. И послы уехали восвояси, а русские войска возобновили военные действия. Однако практически сразу стало ясно, что игра идет по правилам врага: литовцы действовали на упреждение, предугадывая все маневры русских частей, предотвратили их соединение и 28 января 1564 года на берегах Улы нанесли тяжелейшее поражение армии Петра Шуйского, остатки которой бежали в полном беспорядке. Элементарная логика указывала на измену, а поскольку враг был в курсе всех перемещений русских войск, на наличие «крота» в самых верхах, поскольку диспозицию во всех деталях знали только сам царь и думные бояре, утверждавшие план (то есть в основном воеводы).

Что, собственно, подтверждается и тем самым документом из польского архива – частью «малого отчета» Юрия Ходкевича (главы посольства), где помянуто о «добро и важно услуге нашего друга на хорошее будущее». Ясно, что «друг» не поименован, но ясно и то, что Михайло Репнин был и думным, и воеводой, а значит, входил в круг подозреваемых. А поскольку репрессии были «точечными», не обрушившись на всех подряд, ясно и то, что были у государя какие-то пусть нам и неизвестные, но очень серьезные мотивы заподозрить именно его. Что, собственно, подтверждает и он сам, указывая по этому поводу, что «суд не крив», поскольку «сия их измена всей вселенной ведома», а «таких собак везде казнят!». Отсюда же и проясняется вопрос, почему обошлись без законной процедуры, то есть без рассмотрения в Думе. Чтобы Дума выдала под топор одного из авторитетнейших аристократов, нужны были совершенно убойные доказательства, но такие доказательства, будь они озвучены, могли ставить под удар слишком многих членов той же Думы (едва ли Репнин действовал совсем в одиночку), а к схватке со всеми «старомосковскими» кланами сразу он, разумеется, готов не был.

Потому две головы с плеч, а остальным намек.

А вслед за тем – не день в день, но вскоре – бежал Курбский. Казалось бы, без всяких оснований, с поста главного наместника в Ливонии, «аки тать в нощи», бросив жену с детьми на произвол «тирана и деспота» (который их пальцем не тронул), но не забыв прихватить очень много денег. Бежал, как только узнал о казни Репнина и Кашина, что само по себе еще ни о чем не говорит: до того не значит из-за того, – а вот будучи дополненным некоторыми деталями, говорит о многом. Совершенно точно ведомо, например, что задолго (минимум за полтора года) до бегства князь Андрей установил контакты лично с королем Сигизмундом и его «ближним кругом», получив от них официальные, с подписями и печатями, гарантии «королевской ласки», – то есть, называя вещи своими именами, стал штатным (и платным) агентом врага. Более того, известно и что за год до побега князь, находясь в полной силе и славе, взял большой заем у какого-то монастыря и вся сумма, взятая в долг, была не потрачена, а находилась при нем во время бегства – то есть вариант отхода был просчитан заранее.

И на том довольно о Курбском. Сволочь он был по жизни и кончил плохо – на том и весь сказ. Разве что, связывая воедино все сказанное, считаю возможным предполагать, что в самом деле к бегству князя, не знавшего, о чем там в Москве уже знает царь, подвигли именно поражение на Уле и последовавшая за оным казнь Репнина, служившего ранее, кстати, под его руководством. Куда важнее другое. Затеяв свою знаменитую переписку с Иваном, князь Андрей, совершенно несомненно, руководствовался своим чересчур развитым ego. Типа, не догоню, так согреюсь. Хорошо зная друга детства, он ничуть не сомневался, что тот будет уязвлен, и радовался этому. Однако, при всей образованности, был, видимо, глуп, потому что в первом же своем письме проговорился о том, о чем не следовало бы говорить. А Иван, как ни обидчив был, умом обладал незаурядным – и, прочитав о «сильных во Израиле», которые не забудут и не простят, все понял вполне конкретно, сделав вывод, что беглец говорит не только от своего имени.

По сути, главным врагом царя оказывалась не Вильно, а Москва. Не вся, конечно, но аристократическая – однозначно. Тем паче что переплетение родственных связей, многократно перекрещенное свойство, дружба и так далее предполагали, что вполне надежных людей среди «старомосковских» просто нет и потенциально в заговорах, нынешних или будущих, могут оказаться завязаны все. Или, по крайней мере, все по-настоящему сильные. Такие роды, как недавно еще «худородные» Захарьины или Годуновы, конкурируя с княжатами, скорее всего, оказались бы на стороне престола, но их сил, влияния, да и военных возможностей для успеха при вероятной конфронтации, безусловно, не хватало. А необходимость пока не поздно наносить по княжатам удар была отчетливо необходима. И направление удара тоже подразумевалось само собой: разбить «обоймы», разорвать те самые связи «отчичей и дедичей» с их «отчинами и дединами», вырвать из традиционной почвы.

Иными словами, вопрос стоял об уничтожении основы основ, о ломке традиции раз и навсегда. Не просто об ограничении в наследственных правах, как было сделано в 1562-м, но именно лишении аристократии основных ее прав, привилегий и, главное, возможностей, непоколебимо наследованных от предков. Учинить такое просто указом государя было невозможно: его бы просто сбросили. Провести подобное через Думу – тем более, даже предлагая взамен «отчин и дедин» более выгодные владения: это сочли бы просто насмешкой и опять-таки сбросили бы, и никакие «новые люди», никакие Годуновы и Захарьины ничего бы не сумели сделать. Выбор был предельно прост: или делать вид, что все нормально, ограничиваясь точечными репрессиями и лавируя (но такая политика надолго не годилась – напряжение в элитах было слишком велико), или идти ва-банк…

Глава VII. Иного не дано

Сразу.

Всем, кому что-то не нравится, напоминаю: в данном случае я не ученый, строящий гипотезы. Я просто человек, берущий общеизвестные факты и проверяющий их на оселке элементарной житейской логики. Так, как сам понимаю. Без всяких идеологий и без всякой морали в стиле г-на Лунгина или, не приведи боже, г-на Радзинского. И если какой-либо конкретный факт в моей трактовке вам не по нраву – гип-гип-ура. Опровергайте. Но только, чур, без ссылок на карамзиных-костомаровых, которые, как и мы с вами, не критерии истины, а логикой. Своей. Житейской. Без слюней и соплей по любому из возможных поводов.

Поняли?

Хорошо.

Едем дальше…

Картина общеизвестная: 3 декабря 1564 года Иван без всяких предупреждений покинул Москву, прихватив с собой обоз, семью и самых доверенных людей, уже с пути отправив в Белокаменную официальную грамоту о «сходе с престола» – Думе, а позже – обращение к московским посадам, публично зачитанное ровно через месяц после отъезда.

Не стану злоупотреблять цитатами.

Вкратце же суть отречения заключалась в том, что царь «гнев свой положил на бояр… и на казначеев и на дьяков и на детей боярских… за измены и убытки Государству… И опалу свою на них положил за то, что они «людям многие убытки делали и казну Государеву растащили… И земли себе его Государьские разоимали, и друзьям своим и родне земли (те) раздавали… И о Государе и о его Государстве и о всем Православном Христианстве не хотя радети, и от недругов от Крымского и от Литовского и от Немец не хотя Крестьянство обороняти, наипаче же Крестьянам насилие чинити, и сами от службы учали удалятися, а за Православных Крестьян кровь проливать против бесермен и против Латын и Немец… не похотели; и в чем он, Государь, бояр своих и всех приказных людей, также служилых Князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати… и Архиепископы… сложася с боярами и дворянами… почали их покрывати; и Царь от великия жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое Государство и поехал куда Бог наставит». Однако же, обращаясь отдельно к Москве, Иван подчеркивал, чтобы посадские люди «себе никоторого сомнения не держали, гневу и опалы на них никоторыя нет».

То есть впервые в истории, и не только России, царь, помазанный и венчаный, обращался напрямую к народу, прося его оказать поддержку или отказать в оной – чтобы все было четко и ясно. И Москва откликнулась. Пока в Кремле аристократия совещалась, склоняясь к тому, чтобы утвердить отречение, вокруг Митрополичьего двора собралась колоссальная, очень заинтересованная толпа, настроенная настолько агрессивно, что боярам пришлось принять посадских представителей. Которые и сообщили, что играть своими судьбами в кулуарах не позволят. Добавив, что Думе не верят, а верят государю, присягу ему «не складают» и намерены умолять, чтобы «Государство не оставлял и их на расхищение волкам не давал, наипаче лее от рук сильных избавлял; а кто будет лиходеем и изменником, они за тех не стоят и сами тех потребят».

То есть – иначе не объяснишь – предлагали, ежели нужно, прямую помощь.

В сущности, ничего иного и ждать не приходилось. Прелести «думного правления» Иванова детства Москва помнила слишком хорошо и повторять не хотела. Но и «лучшие люди» со своей стороны прекрасно помнили мятеж 1547 года и сознавали, чем может кончиться для них озверение посадов. В связи с чем разговоры об утверждении отречения как-то скисли, и в тот же день, 3 января, в Александровскую слободу направилась сперва делегация духовенства, затем лидеры Думы. А потом туда же двинулись и посланцы посада, причем во всем социальном спектре: «купцы и многие черные люди… града Москвы». И все для того, чтобы от лица Земли и Города юридически безупречно (решением Думы и с одобрения Церкви) просить Ивана вернуться и «править отныне же так, как ему, Государю, годно».

Это был абсолютный вотум доверия, дававший победителю любые полномочия. 2 февраля Иван, за месяц постаревший (по оценке очевидцев-историков) лет на двадцать, вернулся в Белокаменную и опубликовал знаменитый Указ об учреждении опричнины. То есть отмене традиционных гарантий прав личности («что ему своих изменников, которые измены ему, Государю, делали и в чем ему, Государю, были непослушны, на тех опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки имати») и введении на определенной части Города и Земли режима, как сейчас говорят, чрезвычайного положения («учинити ему на своем Государьстве себе опричнину»).

Если проще, это означало, что:

а) право определять измену, конфисковать имущество и карать вплоть до смертной казни отныне принадлежало царю, без необходимости консультироваться с Думой;

б) создавался особый «государев удел», куда могут войти любые земли, угодные царю, и в рамках которого Дума не имеет никакой власти;

в) для управления этим уделом была создана Опричная дума, при формировании которой традиционные критерии не играли никакой роли;

г) также учреждалось особое (опричное) войско, формируемое сверху донизу по усмотрению царя, но, вопреки устоявшемуся мнению, брали туда не только «худородных» выдвиженцев: аристократы, которым Иван доверял, тоже были вписаны в списки и получили командные должности;

д) наконец, княжата и бояре, по каким-то параметрам в опричнине нежелательные, подлежали высылке из «отчин и дедин», правда, получая компенсацию, возможно, и не совсем адекватную (в отдаленных районах).

Точка.

В скобках. В чем-чем, а в чувстве юмора Ивану не отказать. Вполне обычный в русском праве того времени термин «опричь» (вдовий удел, пусть небогатый, зато защищенный от любого вмешательства и посягательства) он обернул очень красиво, влив в старые меха совсем иное вино.

И вот она, опричнина.

Начиная с Карамзина лютая страшилка для сменявших друг дружку поколений креативного класса. Дескать, террор, чтобы всех поставить на колени. Для историков же – как для кого. Многие считают мудрой реформой, позволившей России проскочить за несколько лет несколько десятилетий социальной эволюции. Другие – таких тоже немало – считают, что ничего особо мудрого нет, потому что (как показали дальнейшие события) многие старые кланы пережили трудное время и сумели позже взять реванш. Сам же Иван позже, уже после отмены ЧП, склонялся к тому, что иначе было нельзя. «А што есми учинил опришнину, – писал он в Завещании, – и то на воле детей моих, Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинил готов». То есть если нужно, то нужно, но только когда нужно.

Давайте попробуем понять. В конце концов, у нас есть важная фора: все уже многократно сказано до нас, так что мы можем оценивать аргументы с позиций самой элементарной житейской логики.

Прежде всего – перечислять не стану, это все известно, и карты есть – царь взял под себя территории, в той или иной степени важные в связи с идущей войной и торговлей, как внешней, так и внутренней. Включая основные водные пути. Вошли в опричнину и районы добычи всех видов стратегически важного сырья, включая солеварни, и крупные рыбные промыслы, и конские пастбища, и южные форпосты, где планировалось создать новую засечную черту против Крыма. Равным образом была разделена и Москва, с тщательно продуманным прицелом на то, чтобы «опричные» участки разделяли подворья княжат – на всякий случай. Короче говоря, царь многое брал в свою пользу, но в то же время многократно увеличивал долю личной ответственности.

Итоги? А давайте разберем, благо все на поверхности.

Начнем с того, что по всем меркам хорошо:

а) были окончательно сломлены (не уничтожены, но все-таки) «отчины и дедины», то есть государства в государстве, со своими судами, налогами и частными армиями, а следовательно, установлен единый на всех закон;

б) резко рванула вперед система «службы с земли», то есть социальных лифтов, открывающих путь к карьере, как военной, так и гражданской, всем худородным, кто так или иначе проявлял себя.

Это, по сути, была революция сверху, и этого не отменить. Как ни относись к писаниям Штадена, но даже этот фантазер отмечает, что Иван «хотел искоренить неправду правителей и приказных (…) хотел устроить так, чтобы новые правители, которых он посадит, судили бы по Судебникам, без подарков, дач и подношений», и что важно, при этом не боялся просить поддержки у хижин. Что, кстати, царь вполне сознавал. По крайней мере, судя по строкам из переписки с Грязным: «Ино по грехом моим учинилось, что наши Князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды».

В итоге по всему, что нам известно, посады были новыми порядками вполне удовлетворены и даже довольны. Зачисления в опричнину, как особой льготы, просили иностранные купцы. И царь шел навстречу низам. Тем же Строгановым, еще простым купчишкам, были дарованы самые обширные привилегии, какие никогда не вотировала бы Дума, – и к чему это привело, общеизвестно. Да, в конце концов, и бурное развитие заморской торговли, заставившее психовать самого Сигизмунда («Московский Государь… ежедневно усиливается, ему доставляются не только товары, но и оружие, доселе ему неизвестное, и мастера, и художники: он укрепляется для побеждения всех прочих Государей»), тоже имело место именно в «опричи».

А теперь о плохом.

Сугубо теоретически, чтобы потом, говоря о конкретике, не отвлекаться.

Если вы обратили внимание, выше прозвучало слово «революция». А любая революция на первом, по крайней мере, своем этапе выглядит неаппетитно. «Общая польза», изложенная опять же чуть выше, не подразумевает коврижек ни для отдельной личности, попавшей под каток, ни для изживших себя, но пытающихся цепляться за старые привилегии социальных слоев. Безусловно, говоря о необходимости «перебрать людишек», Иван подразумевал именно «перебрать». То есть провести проверку уже «набранных», проверить кадры, возможно, переставить их в рамках структуры – а вовсе не казнить всех подряд. Как, кстати, и Александр Григорьевич, заявив однажды, что аппарат нужно «перетрахивать», подразумевал именно отсев, очистку, а вовсе не то, что подумала многоопытная минская оппозиция. И тем не менее, если кого-то смущает «слезинка ребенка», извините, ничем не могу помочь. Законы истории неотменимы, как законы физики, – и горит Вандея (только потому, что крестьяне не понимают, почему нельзя кланяться кюре), и бредут по дорогам Англии десятки тысяч добрых йоменов, в одночасье, вопреки всякому закону превратившихся в бомжей.

А не бывает иначе. И лютый беспредел, творимый опричниками (к слову, далеко не всегда по царскому приказу), – это все те же прекрасно известные нам перегибы на местах, обычное и печальное следствие головокружения от успехов, помноженных на сословную неприязнь «худородных» к княжатам. Тем паче что – повторю еще раз – бояре боярами, а рвали по живому и налаженную жизнь удельных дворян, и боевых холопов, а это были люди вооруженные, опасные и вполне способные мстить. Так что, уж извините, на упреждение. Как везде. И абсолютная власть на месте обезумевшего от вседозволенности опричника (они не все такие были, но нередко) мало чем отличалась от такой же абсолютной власти кромвелевского капитан-генерала, петровского сержанта, делегата Конвента или сулланского ветерана, назначенного претворять новации в жизнь.

Так что, кому не нравится, пусть выпьет море.

И вот еще что. Об этом почему-то очень редко говорят, по крайней мере публицисты, но Иван, «перебирая людишек», не крушил все и вся. Проведя необходимые чистки в тех или иных регионах, он регулярно «отдавал гнев», возвращая – как, например, весной 1566 года – высланных в «земщину» дворян, бояр и даже аристократов-княжат домой, в «отчины и дедины», расположенные в опричнине, и возвращенных никто не имел права обидеть под страхом смерти. Более того, постепенно менялся и реестр уделов, забранных «под прямое управление». Какие-то «опричные» земли возвращались в «земщину», какие-то «земские» переходили под управление Государева Двора. А это, согласитесь, никак не соответствует ярлычку о «тупой машине террора ради террора». Это, напротив, подтверждает уже прозвучавшую мысль о чрезвычайном положении, жестоком настолько, насколько это соответствовало нормам и духу времени.

А что касается террора, так что ж.

Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда у нее есть силы защищаться. Помните, кто сказал? Ага. И контрреволюция тоже. А у «старомосковских» (в смысле, тех, компромисс с которыми был невозможен) силы были. И войско, и связи, и контакты с зарубежьем, и опыт, и деньги, и с какого-то момента понимание, что не отсидишься, а значит, драться надо насмерть. Как отмечает тот же Штаден, «земские Господа (die Semsken Herren) вздумали этому противиться и препятствовать и желали, чтобы двор сгорел, чтобы опричнине пришел конец, и великий Князь управлял бы по их воле и пожеланию». И вот тогда-то царю, пути назад не имевшему, пришло наконец время по-настоящему «грознеть»…

Глава VIII. Большой террор

Всем, кто алчет крови, твердо сообщаю: ага.

Сам жду не дождусь.

А то ведь как-то все не так: разговор уже об опричнине, страшной и ужасной, а красненького все еще не реки, но разве что ручейки, по сравнению с тогдашней Европой вообще, почитай, ничего, аж стыдно. Ну, как есть, так есть. Главное, что дотерпели. Теперь будет и красненькое…

…Девять лет войны – это долго. И трудно. Деньги летели в трубу (к слову, именно необходимостью получить чрезвычайные источники доходов была не в последнюю очередь порождена опричнина). Правда, наконец-то уладились проблемы со шведами: после долгих переговоров 16 февраля 1567 года был подписан договор о мире и даже дружбе. За Швецией осталось то, что она и так уже имела (Ревель, Вейсенштейн и кое-какая мелочь), а взамен Стокгольм признал право Москвы на остальную Ливонию. А также обязался не заключать сепаратного мира с Польшей и Литвой, с которыми уже тоже к тому времени воевал. Неплохо налаживались у Ивана и контакты с Англией, были все основания надеяться на то, что «ее величество будет другом его друзей и врагом его врагов и также наоборот». А поскольку примкнуть к такому союзу мечтал и Эрик XIV Ваза, перспектива протестанстко-православной коалиции против общего католического врага не казалась слишком уж фантастичной. Хотя, в принципе, Ивана вполне устраивал и мир на тех же условиях, что и со Швецией (кто что взял, то тому и принадлежит). Но это не устраивало Сигизмунда. Ему было очень нелегко: экономика Литвы трещала по швам, Польша в «литовскую войну» лезть не очень стремилась, но тем не менее по двум пунктам он согласиться не мог. Даже если бы хотел. Отказ от Полоцка (первое требование Москвы) сломало бы баланс сил в отношениях с Польшей, ослабив Литву, где он был абсолютным монархом, а выдать на расправу Курбского (второе требование) мешали магнаты литовские, одним из которых перебежчик стал. Таким образом, война затихла сама собой, но не завершилась.

А между тем вопрос был принципиален до крайности. И хотя Иван, напомню, имел абсолютные полномочия, он – «тиран и деспот» – почему-то решил вновь заручиться поддержкой подданных. В связи с чем в 1566-м был созван Земский Собор, «на полную волю» которого царь передал вопрос о Ливонии. Что интересно, тем самым еще раз подчеркивая: Земщина – константа, а опричнина (естественно, на Соборе представленная, но без всяких привилегий) – явление временное. Свое мнение царь, естественно, высказал (желательно воевать), но в таких выражениях – протоколы сохранились, – что собравшимся было ясно: как они решат, так тому и быть. И русские сословия сказали свое слово. Духовенство: «За Веру Христову постояти». Бояре и дворяне: «Чести отцовой не посрамить». Приказные и крестьянство: «По воле Государевой тому быти». А купечество и вовсе «положить за Государя и животы, но и головы, чтобы Государева рука везде была высока». Итоговым документом было определено «с Литвою не мириться… Мы за одну десятину Полотцкого и Озерищского повету головы положим и за его Государское дело с коня помрем». Что помимо прочего, на мой взгляд, стало и подтверждением курса, определенного Иваном за год до того.

Однако не совсем. Документ одобрило большинство, но не абсолютное. Среди земского боярства и дворянства нашлись и голосовавшие за мир, и никто их за это никакой опале не подверг. Но были и другие. Большая «фракция» земской знати, возглавляемая князем Рыбиным-Пронским из Костромы, подала Ивану челобитную, требуя отмены опричнины в обмен на поддержку в военном вопросе. Формально ничего страшного не произошло, право на челобитную имел каждый, однако, судя по воспоминаниям очевидца, Альберта Шлихтинга, тон челобитчиков был отнюдь не просительным, скорее, напористо агрессивным, и выступали они (вполне сознательно) против воли явного большинства.

Около трех сотен аристократов и их клиентов, явно поддержанных кое-кем из придворных, качающие права в царских палатах, – это уже было не просто нарушение политеса, но напоминало мятеж. В связи с чем всех тут же взяли под стражу. Правда, через пару недель 255 человек выпустили, «не сыскав вины», а 50 самых активных крикунов высекли на торгу и опять-таки отпустили.

В принципе, казней не должно было быть (не тот повод), но три головы все-таки полетели – самого князя Рыбина-Пронского и двух его дворян, людей малоизвестных, причем в приговоре очень аккуратно и мутно мелькнул намек на «измену». Без каких-либо пояснений и последствий. Правда – это стоит отметить, – сразу после Собора в высшем аппарате Кремля произошли некие рокировки, кого-то понизили, кого-то повысили, а в частности, конюшего (спикер Думы, третье после царя и наследника лицо в государстве) знатнейшего боярина Ивана Федорова-Челяднина послали на воеводство в Полоцк. Но это само по себе никого не шокировало: участок был архиответственный, а очень пожилой боярин был крайне опытен. Так что жизнь пошла своим чередом, Россия привычно напряглась, война возобновилась, а царь спустя какое-то время отбыл на фронт, где в его присутствии, как показал опыт, дела шли куда успешнее, чем без него.

А вот дальше – внимание! – на арене кровавые мальчики.

В середине осени 1567 года Иван, находившийся на фронте, получает из Москвы (или не Москвы?) некое известие, заставившее его бросить все и «на ямских» (то есть прыгая из возка в возок) мчаться в столицу. Начинается раскрутка следствия по делу о «боярской крамоле» – огромном, разветвленном заговоре, так или иначе связавшем все фракции «старомосковских», кроме «новых людей» (вроде Годуновых и Захарьиных), под общим руководством Федорова-Челяднина. Для тех, кому мила версия о «фальсифицированных процессах», скажу сразу: я бы и рад вступиться за «детей Арбата», но не могу. Факт наличия заговора подтверждают и Генрих Штаден, и летописи, и даже, мягко говоря, не симпатизирующий Ивану, но компетентный Руслан Скрынников ничуть не сомневается ни в самом факте, ни в связях с Вильно, ни в причастности конюшего: «Планы… были разработаны в мельчайших деталях. Но исход интриги полностью зависел от успеха тайных переговоров с конюшим. Согласится ли опальный воевода использовать весь свой громадный авторитет для того, чтобы привлечь к заговору других руководителей земщины, или откажется принять участие – этим определялись дальнейшие события».

В ходе очень жесткого расследования выяснилось многое. В распоряжение властей попали списки заговорщиков, адреса и имена тех, кто обещал оказать им поддержку, и очень политически некорректные письма Федорова-Челяднина. Причем, что интересно, по некоторым данным – Штаден вообще прямо об этом говорит, – первый донос царю, тот самый, сорвавший Ивана с фронта, написал не кто иной, как Владимир Старицкий, ради которого заговорщики и старались. Абсурд, конечно. Но, с другой стороны, нервы глуповатого и трусоватого «принца крови» вполне могли сдать, так что вариант, как говорил Иосиф Виссарионович, не исключен, а значит, возможен.

Картина, скажем прямо, нарисовалась плохая. В частности, выяснилось, что еще летом три знатнейших боярина Москвы: Михайла Воротынский, Иван Вельский и Иван Мстиславский – получили из Вильно предложение «перейти под высокую королевскую руку». Указывалась и конкретика: Сигизмунд предлагал просто и без затей захватить царя и выдать его врагу, а на престол посадить Владимира Старицкого, причем действия заговорщиков король обещал поддержать «со всех сторон доброй подмогой». Упирая на то, что, мол, не стоит стоять в стороне от некоего дела, обреченного на успех. Опять-таки, и рад бы усомниться, но отступаю перед авторитетом великого Зимина, ничуть в истинности сюжета не сомневавшегося. И неспроста: как бы там ни было, на Рождество 1567 года король сосредоточил в районе Минска «до 100 000 человек войска для прямого похода на Москву в ожидании там боярского мятежа», но, получив уже там, под Минском, известие о казнях в Белокаменной, вообще отменил поход.

Но вот незадача.

Головы наконец-то летели.

Не могли не полететь в такой ситуации.

Однако же считать, что рубили всех подряд, будет грубой ошибкой.

Напротив, разбирались с каждым отдельно, и многих оправдывали. А некоторые данные свидетелей просто лживы: скажем, князь Иван Куракин-Булгаков, по версии Штадена, жестоко пытанный и казненный, на самом деле был жив и в чести еще в 1577-м. А того же Михайлу Воротынского, письма от короля хоть и получавшего, но на приманку не клюнувшего, не тронули. Не пострадал и Иван Мстиславский, благополучно переживший Опричнину. И даже, странное дело, сам Федоров-Челяднин, вопреки логике, отделался легко. А может быть, и не вопреки. Он был очень стар, очень заслужен, очень авторитетен на Москве, можно предположить, что очень успешно и тактично оправдывался – и в итоге всего лишь, уплатив огромный штраф, поехал в ссылку в уютную Коломну. Однако же ненадолго. Расследование продолжалось, и следует полагать, по ходу его вскрылись какие-то вовсе уж страшные детали, потому что дальнейшие поступки Ивана совершенно выходят за рамки уже привычной нам манеры поведения. Как сообщает Альберт Шлихтинг, царь приказал доставить старика во дворец, усадил его на трон, поздравил, с поклоном сказал: «Теперь ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы быть великим Князем Московским…» – и собственноручно заколол кинжалом. Из чего (это про собственноручно) лично я делаю вывод, что нервы у Ивана к концу следствия пошли вразнос, но красноречивый комментарий по сему поводу летописи («По грехом словесы своими погибоша») никаких возражений не вызывает.

Поясню окончательно. Сразу после раскрытия заговора и ссылки Федорова-Челяднина его огромные «отчины и дедины» – кстати, что важно, примыкавшие к Новгородской земле, – были забраны в казну и переданы в Опричнину. И только. Никаких мер сверх того принято не было. А вот после казни вельможи (хотя, казалось бы, теперь-то зачем?) летом 1568 года Иван организует неслыханную на Руси акцию: карательный поход внутри своего собственного царства, конкретно – в бывшие владения бывшего конюшего, и считает эту операцию настолько важной, что возглавляет ее лично. Выходит, было в самом деле в дополнительных материалах следствия что-то этакое, заставившее учинить в челяднинских имениях (и только там, земли других заговорщиков чаша сия миновала!) погром с поджогами и реальным кровопролитием. Всего за месяц – с середины июня по середину июля, – согласно поминальным синодикам, куда вписывали все имена неукоснительно, в вотчинах Федорова-Челяднина было убито 369 человек. Если совсем точно, то 293 «слуг боярских» и несколько десятков боярских дворян. То есть, надо полагать, вся боярская дружина. А вот по «черным людям» коса не прошлась. Кто-то из простецов, возможно, и попал под горячую руку, но в целом, как отмечает тот же Скрынников, «террор обрушился главным образом на головы слуг, вассалов и дворян, но не затронул крестьянского населения боярских вотчин». То есть, выходит, не садизм, не разграбление всего подряд, а удар по конкретному слою. Единственным объяснением чему, на мой взгляд, может быть только то, что совсем немаленькое воинство конюшего было в курсе, что предстоит делать, и не возражало – то есть, так же как и господин, было прямо повинно в государственной измене.

И в дополнение.

Следует отметить, что авторитетнейший историк Дмитрий Володихин критикует «опричный террор» по двум пунктам:

во-первых, по его мнению, репрессии Ивана обезглавили русскую армию, выбив из жизни около пяти десятков «генералов», то есть примерно треть высшего командного состава. Причем наиболее качественного: «бесстрашного И. В. Шереметева-Болыпого, энергичного В. И. Умного-Колычева, рассудительного А. Ф. Адашева, опытных кн. И. И. Пронского Турунтая и П. М. Щенятева», после чего «…военное руководство перешло в руки воевод, не имевших особых заслуг, опыта и способностей».

Не соглашусь.

То есть соглашусь с тем, что треть – это много. Но и только.

Потому что все эти блестящие характеристики: «бесстрашный», «энергичный», «рассудительный» и так далее – на самом деле не отражают реальности. Мы просто не знаем, каковы они были в деле. Зато хорошо знаем, что роспись назначений определялась местничеством, где первый воевода обязательно должен был быть знатнее второго воеводы, зато второй очень часто своим талантом подкреплял знатность первого. Собственно, итогом чисток и было то, что воеводы начального этапа – «старшие старших родов», определенные только по знатности, сошли со сцены, уступив место тем самым «вторым воеводам», точно таким же аристократам, но, по определению того же Володихина, «несколько менее аристократичным». То есть в итоге террора социальные барьеры таки рухнули, и система назначений в какой-то степени вошла в резонанс с принципом личных заслуг и качеств. А следовательно, утверждение об «обезглавленной армии» нельзя признать верным. Тем паче что освободившиеся вакансии тотчас заполнялись заждавшимися очередниками.

во-вторых, утверждает историк, репрессии русскую армию не только обезглавили, но и обескровили, ибо «подавляющее большинство жертв – служилые люди по отечеству (…), не принадлежащие к аристократии». И, как следствие, если под Полоцком дворянской конницы было около 18 000 сабель, то спустя 10–12 лет – вдвое меньше. То есть «ущерб, понесенный от террора дворянской конницей (…), был таков, как если бы основные силы Московского государства подверглись разгрому в генеральном сражении». Также «худо сказалась на боеспособности войск т. н. казанская ссылка 1565 года. Она надолго вывела из оперативного оборота значительное количество служилых людей».

Не соглашусь и тут.

Да, конечно, по «делам» аристократии проходили и их дворяне (скажем, по делу Федорова-Челяднина аж 50 душ). Но это было дело очень громкое, исключительное по масштабам, а в общем, как тут же, сам себе противореча, пишет Дмитрий Володихин, «трудно установить, сколько именно и по какому «делу» было их казнено (…) Конечно, многих повыбило на войне. Кое-кто скрывался от службы «в нетях». Но, видимо, и террор сказал веское слово». Согласитесь, дорогого стоит это «видимо», ставящее под сомнение весь обвинительный уклон. Ведь и в самом деле, за 10 лет погибли многие, а дети еще не успели встать в строй, и «отказников», которым осточертела война, лишающая дом хозяйского присмотра, тоже на десятом году войны было достаточно. А значит, утверждение об армии, обескровленной в первую очередь террором, тоже нельзя признать верным. Как нельзя и согласиться с тезисом о «казанской ссылке» как причине падения боеспособности – просто потому, что (как я уже писал) сосланные в 1565-м были возвращены домой в 1566-м, а в течение именно этого года никаких масштабных действий в Ливонии не случилось.

Все сказанное, разумеется, не означает, что террор – это хорошо. А означает только лишь то, что у всего есть своя цена. И цена, уплаченная Иваном за искоренение «пятой колонны» в тылу и хотя бы ограниченное открытие социальных лифтов, была вполне приемлема. Не заплатить ее означало бы совершить государственную измену. А что успехи сменились поражениями, так, извините, на втором десятке лет изнурительной войны трудно воевать в полную силу, да еще и, как на втором этапе Ливонской кампании, – со всей Европой…

Глава IX. У последней черты

Давно живу, знаю: есть люди, которым все ясно раз и навсегда – как моему другу Виктору, уже 3 десятка лет убежденному, что, победи Наполеон при Ватерлоо, он бы непременно опять покорил Европу, и ничего тут уже не поделаешь. Завидую таким, но подражать не могу, а учиться поздно.

Поэтому.

Уважаемым коллегам, упрекающим меня за слабое поминание, скажем, русских жестокостей в Полоцке, отвечу, что жестокости эти слишком уж по-разному в разных источниках упомянуты, так что не считаю возможным придерживаться краткого курса. Помянул, и будя. А уважаемым не коллегам, не любящим Ивана за то, что он мало похож на завсегдатая модных салонов Века Просвещения и прочих конститусьонэров, хотелось бы указать на то, что аристократов, хотя бы даже всего лишь неприятных для властей, и в Веке Просвещения насекомили так, что мама не горюй. Иван же жил и работал все-таки задолго до энциклопедистов, и если уж судить его, то только внимательно присмотревшись к тому, что творилось тогда же и по тому же поводу в светочах цивилизации: хоть Англии, хоть Франции, хоть Германии или Испании.

Подозреваю, однако, что, присмотревшись, любой, кому все же не влом шевелить мозгами, воспылает к Ивану самыми нежными чувствами, как к ведущему гуманисту эпохи…

…Итак, плавно продвигаясь к финишу, мы достигли середины пути, и пришло время поговорить об отношениях царя с митрополитом Филиппом Колычевым, столь ярко расписанным г-дами Лунгиным, Радзинским и прочими, имя же им легион, – а избежать разговора на сию тему никак нельзя, ибо слишком многое она объясняет в дальнейшем. Приступая же, прошу учесть, что тонкость сюжета невероятна, и потому во первых строках не могу не принести искреннюю благодарность церковным исследователям (в первую голову митрополиту Иоанну (Снычеву), без опоры на труды которых я, коснувшись вопроса, неизбежно оказался бы таким же придурком, как и очень многие.

Сам по себе сюжет расписан маслом в три слоя.

Классика.

Начиная с Карамзина.

Хоррор рулит: злой психопат и самодур Иван посылает ужасного маньяка Малюту извести бедного святого старца, смиренно принявшего кошмарную смерть, а затем сообщает всем, что старец угорел от жара, – и эта версия, поднятая на знамя первым российским «дельфином», пережила века.

На самом же деле, если плотно разжмурить глаза, кольчужка сразу же видится коротковатой. Ибо неизбежно возникает вопрос: а зачем вообще, с какой такой стати Ивану надо было убивать Филиппа? И больше того: откуда мы вообще (и Карамзин, в частности) знаем, что убил именно Иван?

От Курбского. Несерьезно.

От Таубе и Крузе, чистых подонков, которые клеветали как жили, так что даже Руслан Скрынников отмечает, что их отчет о событиях «пространен, но весьма тенденциозен».

Из Новгородской третьей летописи, писанной спустя тридцать, а то и сорок лет после смерти митрополита на основе «Жития», составленного чуть раньше. Извините, но прав Вячеслав Манягин: «Это все равно, как если бы написанную в 1993-м биографию Сталина через 400 лет стали бы выдавать за непререкаемое историческое свидетельство». Тем паче и с «Житием» не все слава богу. Мало того, что авторы Ивана откровенно ненавидят. Мало того, что писали они со слов, мягко говоря, субъективных свидетелей типа старца Симеона (Кобылина), бывшего пристава при Филиппе, и соловецких монахов, ездивших в Москву во время суда над митрополитом давать против него показания, – то есть лиц, прямо причастных к интригам против святителя. Так ведь и прямых ошибок (чтобы не сказать вранья) там полно.

Примеры?

Пожалуйста.

В ранних изданиях «Жития» красиво излагается, как Иван посылает в подарок опальному иерарху отрубленную голову его брата Михайлы, который, однако, пережил святого братишку аж на три года. Позже, правда, такую дурость заметили и заменили брата племянником, но поезд-то уже ушел. А еще замечательнее выглядит подробнейшее изложение беседы Филиппа со своим якобы «убийцей», хотя тут же, там же и те же авторы указывают, что «никто не был свидетелем того, что произошло между ними». И еще много такого, изящного. В итоге даже такой мастодонт неприятия Ивана, как Георгий Федотов, указывает, что диалоги в «Житии» – дословно – «не носят характера подлинности», добавляя, что автором самых крутых мемов следует считать все-таки креативного Карамзина.

В общем, если уж на то пошло, куда убедительнее тот факт, что в синодике поминаемых, заказанном Иваном, имени Филиппа нет, и более того, канонические «Четьи минеи», составленные святителем Димитрием Ростовским, не содержат даже смутного намека на какую бы то ни было причастность царя к трагедии. Так что, извините, предпочитаю довериться человеку, знавшему очень многое, – царю Алексею Михайловичу. Он, конечно, организовал (по настоянию Никона, желавшего через «покаяние» светской власти за «убийство» утвердить возвышение церковной) перенос мощей Филиппа с Соловков в Москву, но у него было и свое мнение.

И вот он-то в письме князю Никите Одоевскому (3 сентября 1653 года) помимо прочего пишет: «Где гонимый и где ложный совет, где облавники и где соблазнители, где мздоослепленныя очи, где хотящии власти восприяти гонимаго ради? Не все ли зле погибоша; не все ли изчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Василиевича всеа России и тамо месть вечную приимут, аще не покаялися?» Иными словами, Тишайший уверен: вина не на Иване, а на неких обманщиках и взяточниках, сполна получивших от царя за свои злые дела.

Это вам уже не Таубе и Штубе, а тем паче не Курбский.

Здесь есть от чего плясать.

Прежде всего. Зачем было «тирану и деспоту» (садисту, психопату, террористу – нужное подчеркнуть), на взлете опричнины, когда он на Руси и царь и Бог, приглашать на вакантное место человека, общенародно признанного образцом нравственности? Казалось бы, куда удобнее усадить на митрополичий престол покладистого батьку, готового благословить все, что скажут, типа того же Пимена Новгородского, о котором речь впереди, да и не знать никаких «докук». А тем не менее приглашает именно его, «известного праведной жизнью», к тому же из семьи репрессированных и обиженных на светскую власть. А когда тот, вовсе не желая угодить в змеиное гнездо, отказывается: «Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои. Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?» – уговаривает, настаивает и в конце концов добивается своего.

Логики никакой. Логика появляется в том единственном случае, если допустить, что Иван, чувствуя, что нравственных сил на дальнейшую борьбу с аристократами не хватает, и растеряв всех близких (Настя мертва, друзья предали), стремился иметь рядом хотя бы одного человека, который мог бы стать моральным ориентиром и помочь ему держать себя в руках, не зверея, но при этом заведомо не лез ни в какие интриги. Если учесть, что Филипп, все-таки дав согласие, параллельно (во время посвящения в сан) публично объявил о том, что не будет вмешиваться в мирские дела («в опричнину и Царский обиход не вступаться (…) из-за опричнины Митрополии не оставлять»), приходится признать, что так оно, скорее всего, и есть. Он ведь был прекрасно информирован (Колычев как-никак, связи со «старомосковским» обширны), и тем не менее. А поскольку все, что мы знаем о Святом Филиппе, свидетельствует, что сломать его было невозможно, и вывод однозначен: в Опричнине как таковой он не видел ничего плохого ни для людей, ни для государства. Вплоть до того, что позже даже поддержал (естественно, прося о снисхождении) репрессии против участников заговора Федорова-Челяднина, пристыдив тех, кто сочувствовал заговорщикам (что, кстати, дополнительно свидетельствует о реальности заговора – лгать Филипп не стал бы ни за что).

Короче говоря, в лице Филиппа царь нашел ровно то, что искал, и никаких оснований для претензий у него не было, да и не могло быть. Зато у многих других, тех самых «облавников и соблазнителей» (по Тишайшему), претензии имелись. Их имена, между прочим, известны. Много позже, отмазывая себя, источники «Жития» сдали заказчиков с потрохами, благо те уже не кусались. Знакомьтесь: «злобы пособницы Пафнутий Суздальский, Филофей Рязанский, сиггел Благовещенский Евстафий» (духовник Ивана, люто невзлюбивший, как ему казалось, конкурента), ну и в первую голову – Пимен Новгородский, церковный иерарх № 2, ненавидевший Филиппа, «иже мечтаже восхитить его престол» (сам очень хотел, но царь в кадрах разбирался и повышения не дал).

Вот это-то кубло и начало сразу же раскидывать сеть интриг, найдя полное понимание у лидеров Опричнины (про отца и сына Басмановых известно точно), которые, естественно, как и боссы любой структуры, невзлюбили митрополита, самим фактом своего присутствия связывавшего им руки. А Филипп не мог рассчитывать даже на поддержку «земских», обиженных на него из-за отказа горой встать на защиту челяднинцев. Он был совсем один и не тот человек, чтобы создавать собственный клан для борьбы в кулуарах. Он мог опираться только на доверие царя и не желал, по сути, ничего большего. Более того, не собирался и делать что-либо для укрепления этого доверия. Только так можно, на мой взгляд, истолковать грустное: «Вижу готовящуюся мне кончину, но знаете ли, почему меня хотят изгнать отсюда и возбуждают против меня Царя? Потому что не льстил я перед ним… Впрочем, что бы то ни было, не перестану говорить истину, да не тщетно ношу сан Святительский».

Короче, он не защищался, а его били. И начали бить задолго до того, когда еще решалось, Филиппу или Пимену занять престол, о чем свидетельствует нелепая коллективная челобитная «об утолении его царского гнева на Филиппа», при том что гнева не было и в помине, совсем наоборот. А уж потом колесо закрутилось вообще вовсю. Сперва по обычной методичке: царский духовник взял на себя функции «нашептывателя» и «явно и тайно носил речи неподобные Иоанну на Филиппа», обвиняя первоиерарха в связях с «земскими». Затем люди Басманова-старшего «уличили в измене» и зверски убили несколько митрополичьих бояр и старцев из окружения Филиппа, пристегнув их к «делу Челяднина». Но опорочить самого Филиппа не вышло: царь потребовал хоть каких-то доказательств, а получив ответ: «Ниже словеса некоторы, ниже темны роздумья», закрыл тему – и сволочи пошли другим, более кривым, зато и надежным путем, целясь на смещение митрополита «внутренними» средствами.

Начался сбор компромата.

На Соловки, где Филипп ранее был настоятелем, отправили что-то вроде неофициальной комиссии в составе уже помянутого Пафнутия Суздальского, архимандрита Феодосия (близкого к Пимену) и опричного князя Василия Темкина-Ростовского, водившего дружбу с Басмановыми, – и ничего удивительного, что «доказательства» нашлись. Трудно сказать, на что польстились или чего испугались «девять иноков», согласившиеся давать нужные показания, зато точно ведома цена участия в шоу игумена Паисия: он, ученик и любимец Филиппа, чье слово ценилось высоко, продал его важным гостям за твердое обещание епископского сана. А когда показания были должным образом подписаны, телега покатилась сама по себе: Пимен и прочие поставили вопрос о необходимости созыва Собора, состоявшегося в ноябре 1568 года и ставшего «позорнейшим из всех, какие только были на протяжении русской церковной истории».

Мероприятие, судя по всему, и впрямь было омерзительное. Даже Георгий Федотов, к Ивану беспощадный, признает, что «Святому исповеднику выпало испить всю чашу горечи: быть осужденным не произволом тирана, а собором русской церкви и оклеветанным своими духовными детьми». Недаром же вскоре после выяснилось, что протоколы «волей Божией утеряны», а в «Житии» о нем не сказано ни слова и вся вина возложена на царя. Точно так же и Курбский вопит: «Кто слыхал зде, епископа от мирских судима и испытуема?» – делая вид, что судила не Церковь, а царь. Но факт есть факт: царь ни при чем. Он, может быть, и хотел бы вмешаться, но строго соблюдал «соглашение» 1566 года о взаимном невмешательстве, да и единогласие иерархов не могло не смущать, поскольку уж что-что, а готовили шоу профессионалы высшего класса, и выглядело все, надо полагать, без сучка без задоринки.

Конкретно известно мало. Заслушали выводы «комиссии», иноков, игумена Паисия. Выслушали обвинительную речь Пимена, явно целившего в следующие митрополиты. Единогласно утвердили, что в период «соловецкого служения» Филипп допускал «некие нестроения многие», хотя и не очень серьезные, но сану митрополита не соответствующие. И столь же единогласно (во что и кому это обошлось, остается только гадать) задрали руки за смещение Колычева и определение его «на покой» в престижный московский монастырь. О чем и доложили царю, а тот повелел выделять смещенному владыке из казны колоссальное по тем временам содержание – «по четыре алтына в день». После чего совершенно неожиданно – просто внутренним распоряжением, и неведомо чьим – место «покоя» поменяли на тверской Отрочий монастырь, куда старца, арестованного лично тем же Басмановым-старшим, увезли под присмотром некоего Степана Кобылина, «пристава неблагодарна» из басмановской охраны. Ага, ага, того самого (впоследствии) «старца Симеона», чьи воспоминания много позже стали основой для написания «Жития».

Казалось бы, дураки в шоколаде. Ан нет. Несмотря на рекомендации Собора, кандидатуру Пимена Новгородского царь даже не стал рассматривать, избрав на место митрополита Кирилла, игумена Троице-Сергиева монастыря, насколько можно судить, расправы над Филиппом не одобрявшего (или, по крайней мере, к гонителям бывшего владыки никакого отношения не имевшего), и, вполне возможно, с его подачи начал по своим каналам собирать информацию о сюжете. Причем, судя по «Житию», вполне успешно, поскольку уже год спустя пришел к выводу, что «яко лукавством належаша на святого», и решил расставить все точки над «е» лично.

Благо и повод появился: компетентные органы донесли государю о нехороших делах в Новгороде, к которым имел прямое отношение Пимен, и царь, приняв решение разобраться на месте, определил одним из пунктов маршрута Тверь. Куда (это, как ни странно, указывает не кто иной, как Курбский) накануне похода «аки бы посылал до него и просил благословения его, такоже и о возвращении на престол его». То есть командировка Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского в Отрочий монастырь (об иных «слах» ничего не известно, да и вряд ли они были), скорее всего, подразумевала именно сообщение ссыльному святителю этой новости и, возможно, какие-то вопросы по Пимену.

Тут стоп. Включаем мозги. Трудно, но надо.

Филипп, конечно, не от мира сего, но знает многое. А при личной встрече с царем – которую интриганы еще до Собора блокировали всеми силами – может рассказать подоплеку событий, и царь поверит, хотя бы потому, что Пимен Новгородский уже под подозрением. А связи Пимена со «старомосковскими» – секрет Полишинеля. А Малюта (да простит меня Лукьяныч за амикошонство) на ножах с Басмановыми. А охраняет бывшего митрополита Степан Кобылин, «пристав неблагодарный» и личный басмановский выдвиженец. В такой ситуации совершенно логичными кажутся слова Филиппа, сказанные за три дня до смерти: «Близится завершение моего подвига».

Не знаю, кого как, но лично меня совершенно не удивляет версия, согласно которой доверенному лицу царя по прибытии в монастырь осталось только сообщить в Москву, что святейший скончался, и отстоять поминальную службу. Однако, судя по дальнейшему, Иван имел уже достаточно пищи для ума. А возможно, и въедливый Малюта зафиксировал какие-то детали. Так что практически мгновенно последовали оргвыводы. Согласно «Четьям минеям», «Царь… положил свою грозную опалу на всех пособников и виновников его казни».

Обиженным не ушел никто.

Организаторов суда лишили всего нажитого и смели с доски: Паисия, вместо столь желанной епископской митры, сослали «под строгое послушание» на Валаам, Филофея вообще «извергли из сана» и «наказали мирски» (что бы это могло значить?), пристава Кобылина постригли в монахи и загнали к черту на кулички. По Соловецкому монастырю, источнику «показаний» на Соборе, вообще прошлись катком: все монахи, хоть как-то причастные к работе «комиссии», были разосланы по «обителям захудалым», причем – намеренно или нет, не знаю, – в такие места, где вскоре перемерли от голода и болезней, а в довершение новым игуменом царь прислал на Соловки (предельное унижение!) «чужого постриженика», некоего Варлаама из Белозерского Кириллова монастыря, «нравом лютого без снисхождения».

Но круче всего – редкий случай, когда справедливость все же берет свое, – пришлось первым лицам. Пимен (по совокупности, включая и новгородские фокусы) получил пожизненное, которое отбывал в одном из отдаленных монастырей, «живя в строгости и под страхом вседневным погибели». Достаточно скоро нехорошей смертью умер и старший Басманов (вполне вероятно, что Малюта съел конкурента, опираясь не только на доказанные связи того с новгородцами, но и на какие-то данные, полученные им от «басмановского человечка» Кобылина). А князь Темкин-Ростовский, «комиссионер», прожив еще полтора года, пошел под топор чуть позже, после того как самым позорным образом провалил свой участок обороны Москвы от татар.

Конец истории.

С этого момента – с ноября 1569 года – можно говорить: «С цепи сорвался».

Но знаете… я ставлю себя на место Ивана, и мне страшно.

Мне по-настоящему страшно.

Глава X. Огонь по штабам

И вновь напоминаю.

Я не пишу ни историю (хотя бы краткую) Ивана Грозного, ни даже историю Опричнины. Моя задача – писать правду. В частности, сейчас как можно более кратко и логично изложить события, связанные с большим террором XVI века, чтобы любому вменяемому человеку стало ясно, как и что. В идеале, конечно, пишу для молодежи (а в самом идеале мечтаю об учебнике), но, думаю, старшему поколению тоже не помешает кое-что освежить в памяти. И вот по этой причине, к сожалению, лишен возможности останавливаться на всех загадках царствования Ивана, равно как и оттирать всю грязь, которую на него вылили. Могу лишь мимоходом, не углубляясь в тему, отметить, скажем, что все байки о якобы «убийстве» им старшего сына и наследника – грязная, умело накрученная заинтересованными лицами ложь. Слава богу, давно уже и начисто опровергнутая.

Равным образом и прекраснодушным оппонентам, уверенным, что только в «ужасной России» и только «безумец Иван» мог устраивать казни «без суда», а уж тем паче «собственноручно убивать неугодных», в цивилизованной же Европе этого быть не могло, потому что не могло, хотел бы сообщить следующее:

– во-первых, начиная с 1547 года именно воля венчанного царя была на Руси источником высшего права, приоритетного по отношению к праву традиционному, а соответственно, казнь Репнина, пусть и помимо Думы, совершилась вполне законно;

– во-вторых, все действия Ивана, начиная с момента учреждения Опричнины, дополнительно легитимировались волей Земли, вотировавшей царю абсолютные полномочия;

– и в-третьих, вполне могло. Стефан VII Томша, господарь Молдовы, например, лично забил дубиной Якоба Ераклида, своего предшественника, и всеми был понят правильно. А если Балканы не показатель, то, скажем, Яков II Стюарт лично зарезал Черного Дугласа, и никто ему слова худого не сказал. А если кому-то и Шотландия не в пример, то напомню о Карле IX, мило отстреливавшем подданных из окна своего кабинета в Лувре. Никто ведь его не заставлял, просто захотелось. Да и Али Насер Мухаммед, бывший президент Южного Йемена, в январе 1985 года прекрасно расстрелял собственный кабинет министров своими руками – и не надо говорить, что арабский Восток не Европа; очень даже Европа, но как раз времен Ивана…

Впрочем, стоп.

Вернемся в Москву XVI века.

Вполне вероятно, этим следовало завершить предыдущий очерк, но пойдет и начать с этого очерк очередной: подозрения в отношении Пимена, заставившие Ивана задуматься о возвращении в Москву Филиппа, возникли не с бухты-барахты. И дело было не только в интригах негодяев против праведника, но в том, что аккурат осенью 1569 года неким Петром Ивановичем Волынцем царю был через Малюту подан донос о существовании большого, очень разветвленного заговора. Вкратце: якобы один из поваров Ивана подкуплен и готов отравить царя в момент, когда Владимир Старицкий, командовавший в тот момент одной из армий на юге, будет возвращаться из похода. Далее все как положено: войско берет под контроль столицу, уничтожает опричную гвардию и устраняет наследника. Что самое страшное, прозвучали имена влиятельных людей из аппарата Москвы, в том числе и опричного, а также информация о соучастии в заговоре практически всей новгородской элиты и связи заговорщиков с Литвой, которая в случае успеха получала бы за поддержку Псков и Новгород (грамота о чем уже подписана, а «список» ее спрятан «за образами» в Софийском соборе).

Данный заговор сторонники «официальной версии» из поколения в поколение стремятся изобразить выдумкой, провокацией Ивана. Даже на уровне терминологии: так, Карамзин, явно желая принизить значение этого факта, упорно, хотя и непонятно, на каких основаниях, именует доносчика, довольно зажиточного новгородского помещика, вхожего в терем Старицких, «бродягой». Типа, что подставное лицо и донос могли сочинить на Государевом дворе, а «список» (копию) договора подбросить. И вообще, мол, никакой идиот не станет прятать компромат «за образами». А главное, упирают на то, что никаких документов не сохранилось. Что есть чистая правда. Материалы сыска, как и весь архив Ивана (вспомните протоколы Собора, устранившего Филиппа), «пропали». Но все-таки сохранилась Переписная книга Посольского приказа, четко указывающая на существование «Статейного списка из сыскного изменного дела». То есть дело было, и кому-то очень понадобилось его изъять. А кроме того, первая же ниточка, потянутая следователями, напоминает Алексей Шарымов, подтвердила, что нет дыма без огня. Боярин Василий Данилов, один из видных лидеров Земщины, глава Пушкарского приказа – то есть шеф российской оборонки, – на перекрестном допросе показал, что да, в самом деле было намерение «Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича хотели злым умышленьем извести».

То есть не зря Казимеж Валишевский отмечает, что сам по себе «Петр Волынец хотя и не заслуживал доверия, но случаи прежних времен придавали его доносу некоторое значение». Тем паче что показания Данилова заставили вспомнить январские события, когда литовцам без боя сдался Изборск, новгородский «пригород», считавшийся одной из самых сильных пограничных крепостей России. Тогда по итогам расследования особых репрессий не было, но все же из Пскова выселили в глубь России 500, а из Новгорода – 15 знатных семей, считавшихся не очень благонадежными или состоявших в родстве-свойстве с изборскими «сдатчиками». А вот в октябре на ситуацию посмотрели иными глазами – и коль скоро так, начинают играть и мелкие нюансы.

И что ориентация новгородских элит на Запад, как и ненадежность Старицких (три заговора уже вполне тенденция), никогда не была секретом.

И что «за образами» – вовсе не идиотизм, а очень даже там где надо, поскольку именно за иконостасом, куда абы кто, убоявшись гнева Божьего и стражи, не полезет, да и не сможет, надежнее всего устраивать тайник.

И недавнее слияние Польши и Литвы в Речь Посполитую, то есть многократное усиление главного противника на всех фронтах, включая разведку и дипломатию.

И наконец, тот факт, что ровно за год до сюжета, в сентябре 1568 года, родными братьями (не без участия Польши, желавшей прекратить войну со шведами) был свергнут и заточен надежный союзник России, Эрик XIV Ваза.

В таком раскладе совсем по-новому – не как проявление мании преследования – воспринимаются и знаменитое (на 100 % подлинное) обращение Ивана к Елизавете Тюдор c запросом о возможности получения политического убежища, и предельно жесткая оперативность его действий.

Прежде всего уже в конце сентября царь ставит точку на затянувшемся трагифарсе со Старицкими. Владимира Андреевича спешно отозвали с юга, из действующей армии и… А вот что «и», вопрос. Ни допросов, ни пыток и ничего в этом роде. Традиционно считается, что царь даже встретиться не пожелал, а послал к кузену Малюту с Грязным, на тот момент опричных видных, но не из высшего эшелона, которые князя и «опоили» (заставили принять яд), затем расстреляв всю семью покойного. Но это, скажем так, «усредненный» вариант. Вообще-то версий тьма. По Таубе и Крузе, была вырезана (не отравлена) вся княжеская семья, естественно, под зычный хохот Ивана. Карамзин ограничивается двумя сыновьями и женой, а дочерей щадит. Кобрин, напротив, вместе с князем «травит» только его жену и дочь. А Костомаров, гуманист, вообще ограничивает полет фантазии двумя жертвами: князем и его супругой.

Совершенно аналогичная картина с устраненной тогда же вдовствующей княгиней Ефросиньей, уже несколько лет как монахиней. Если верить Кобрину, «черную вдову» удушили дымом в судной избе, а если верить Зимину, то удушили дымом в ладье, плывущей по Шексне (по-моему, полный абсурд). Что, кстати, сообразил и Карамзин, твердо заявляющий, что дымом никого не душили, а просто утопили (почему-то вместе с Александрой, невесткой царя, о чем нигде никаких намеков нет), и эту версию подхватывает тот же Кобрин, который, правда, не мелочась, пишет о дюжине утопленных вместе с княгиней (зачем?) монахинь. Причем данного автора совершенно не интересует, что на той же странице у него же писано про удушение дымом: он даже не сравнивает версии, а сообщает обе как достоверные.

В общем, никто ничего не знает, но волю фантазии дают все. Настолько, что – парадокс! – в данном случае достовернее всех выглядит сдержанная, без красочных деталей – еще один парадокс! – версия Курбского: утопили, и ша. Как бы то ни было, наверняка можно сказать одно: осенью 1569 года Иван окончательно решил «старицкий вопрос». А уж был ли Владимир Андреевич «задушен, обезглавлен или отравлен ядом», то – прав Валишевский – «неизвестно, свидетельства не согласуются».

Учитывая разноголосицу, пожалуй, рискну довериться Горсею, редкостному вруну при передаче слухов о том, чего сам не видел, но сухо-корректному, когда речь заходит о том, чему был свидетелем. Он, вхожий в семью Старицких и до ее разгрома, и после, крайне аккуратно сообщает, что князь все-таки повидался с царем и ушел, а на следующий день его уже хоронили. То есть либо таки угостили отравой, либо отравился сам (что вряд ли, поскольку самоубийство – грех, а князя к тому же хоронили с почестями, но, с другой стороны, и исключать нельзя, а пышные похороны Иван мог устроить и для того, чтобы не порочить память кузена).

При этом об убиении чад и домочадцев – ни слова. Горсей крутился при дворе и, видимо, не позволил себе заживо хоронить людей, с которыми ежедневно здоровался. Ведь не секрет же: единственный сын князя Владимира, Василий, в 1573-м получил обратно отцовский удел (будь он мертв, сие вряд ли бы могло случиться), а дочь Старицкого, Мария, спустя несколько месяцев после смерти отца и бабки, как известно, вышла замуж за герцога Магнуса, «короля Ливонии». Да и младшая ее сестра тоже была жива, скончавшись уже при Годунове.

То есть семью, скорее всего, не тронули. Хотя – могу допустить – не исключено, что вместе с князем все же устранили его вторую супругу, кузину Курбского, и если так, то причина ясна. А подводя черту, отмечу одно. Иван – надеюсь, вы уже обратили внимание – «очень долго карал невинных; а виновный, действительно виновный, стоял перед тираном: тот, кто в противность закону хотел быть на троне, не слушался болящего царя, радовался мыслию об его скорой смерти, подкупал вельмож и воинов на измену, – князь Владимир Андреевич». Это говорит не кто иной, как Карамзин, и у меня на сей раз нет оснований не согласиться.

И наконец, поход на Новгород.

Тот самый, давший едва ли не главный массив поводов любителям похныкать о «тиране, самодуре, психопате и деспоте». В декабре 1569 года Иван выступает на север, подняв по тревоге весь опричный корпус. Но и только. А это само по себе кое о чем говорит. Потому что ни о каких традиционно поминаемых «15 тысячах» сабель речи быть не может: беллетристика беллетристикой, но документы свидетельствуют, что общий людской потенциал Опричнины не превышал 6000 человек, причем в царской гвардии числилось пять сотен, а исполчив всех, можно было получить еще максимум тысячу. То есть максимум 1500 (с чем вполне согласен и Валишевский, полагающий, что эта цифра выросла вдесятеро исключительно по принципу «слухами земля полнится»). Иными словами, на второй по величине (до 30 тысяч населения) русский город Иван шел с силами, ничего не способными сделать, если очень сложный город решит сопротивляться, и, следовательно, зная, что городские низы (как и ранее случалось) не поддержат элиту и ее планы. Настроен царь, учитывая все, что уже случилось, был крайне решительно, и сюжет с Филиппом, повидаться с которым ему так и не удалось, едва ли изменил его позицию в сторону гуманизма и толерантности.

И тем не менее.

Уже не раз сказано – а я всего лишь повторяю, – что источники, из которых хулители Ивана черпают «неопровержимые доказательства», мягко говоря, далеки от объективности. Да, в общем, и от фактов. Курбский знал о событиях только по слухам и раздувал стократно. Таубе и Крузе во время «погрома» находились далеко от места событий, аж на Волге, так что если что-то и знали, то с чужих слов, а кроме того, вся писанина их подчинена единственной цели: доказать иноземным дворам, что Россия уничтожена, обескровлена и беззащитна перед европейской интервенцией. Якоб Ульфельт, побывавший в России много позже, честно признается, что «сам во все это не верит, но не может не передать сведения, услышанные там от жителей». А что касается основного, решительно всеми используемого источника – «Повести о разгроме Новгорода Иваном Грозным», – так она, и это признано всеми исследователями, писана уцелевшими представителями «допогромной» элиты, для которых «весь Новгород» означало исключительно «высшее общество», а к тому же еще многажды редактировалась в сугубо «обвинительном» ключе, с добавлением «солененького».

Отсюда и дичь.

И массовые утопления с доставкой приговоренных к мосту «за четверть пути от Городища», при том что топить было как раз в новгородских традициях (москвичи все больше рубили).

И странное плавание на лодках в январе, когда Волхов покрыт толстым слоем льда, заставляющее современных исследователей страдать («лед, очевидно, пришлось специально разбивать», гы…).

И вода, которая, вытесненная горами и горами трупов, «разлилась» (в январе, ага) «по зеленеющим лугам и плодородным полям».

И «знаменитая река Волга, запруженная мертвыми телами так, что окрасилась кровью и остановилась у мостов».

И много чего еще, резко противоречащего показаниям Генриха Штадена, единственного очевидца:

«Целых шесть недель… длились ужас и несчастье в этом городе! Все лавки и палатки, в которых можно было предполагать [наличность] денег или товару, были опечатаны. Великий князь неизменно каждый день лично бывал в застенке (Peinhofe oder Haus). Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться; все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось. Если кто-нибудь из земских пытался вытащить что-либо из воды, того вешали. Затем были казнены все пленные иноземцы; большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне. Были снесены все высокие постройки; было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна. Опричники увели также несколько тысяч посадских девушек. Некоторые из земских переодевались опричниками и причиняли великий вред и озорство; таких выслеживали и убивали».

То есть что имеем?

По свидетельству единственного очевидца и участника:

– Иван лично руководит следствием (естественно);

– осуществляются конфискации имущества монастырей и элиты (естественно);

– разрушаются высокие здания, посечено «все красивое», то есть сносятся с лица земли терема заговорщиков (мера, нередко применяемая и в наше время);

– насилуют девушек из «крамольных семей» (по меркам нашего времени, омерзительно, а по тем временам естественно);

– убивают пленных иноземцев, в основном поляков, а также членов их семей (крайне жестоко, но в рамках понятий эпохи, с поправкой же на военное время и особые обстоятельства, так и естественно);

– а «в реку (надо полагать, в проруби) сбрасывались» не люди, а пожитки, вешали же только тех, кто пытался что-то спасать. Плюс местных, новгородских, мародеров. Иными словами, никакого геноцида, напротив, жесткий порядок. А все остальное, уж простите, кошмарики для европейской публики.

А что же на самом деле?

А на самом деле все просто и логично. 2 января первые опричные отряды вышли к городу и разбили заставы. То есть оцепили «зараженную» местность, исключив возможность бегства заговорщиков и их пособников. 6 (или 8) января 1570 г. в город вошел царь, сразу же, во время торжественной встречи на Великом мосту четко дав понять Пимену, что говорить с ним не намерен: «Злочестивец! В руке твоей – не Крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой… хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не Пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель».

Архиепископа тотчас взяли под стражу вместе с самыми видными из сопровождающих лиц, мгновенно начались аресты по уже подготовленным спискам, Иван же останавливается на Городище, где, по «классической версии», и начались основные ужасы, описанные выше. Впрочем, то, что мы уже знаем, позволяет утверждать, что ни о 700 тысяч жертв (по фантазеру Горсею), ни даже 15 тысяч (по Таубе, Крузе и Курбскому) речи нет. Руслан Скрынников, жизнь положивший на изучение темы, предлагает цифру в 1505 человек, что подтверждается и поминальным синодиком, посланным Иваном в Кирилло-Белозерский монастырь, хотя количество это, с учетом других синодиков, возрастает до 2160–2170 душ. Что сопоставимо с мнением Гваньини (2770), а уж этот автор, платный пропагандист Батория и один из создателей «черной легенды о России», явно не был заинтересован в преуменьшении.

Не исключено, конечно, что в синодик попали не все, что сколько-то новгородцев погибло по криминальным причинам (либо от рук мародеров, либо были повешены как мародеры), но общей картины это не меняет. Если, разумеется, как справедливо указывает Вячеслав Манягин, не плюсовать сюда же жертвы жуткого мора, в конце 1570 года выкосившего Прибалтику и Россию, особенно ее север, «так, что иереи в течение шести или семи месяцев не успевали погребать мертвых: бросали их в яму без всяких обрядов». Иное дело, что рукопожатные, начиная с автора Новгородской летописи и вплоть до г-на Радзинского, 300 000 душ (по подсчетам Дженкинсона), погубленных хворью, ничтоже сумняшеся плюсуют, но нам-то с вами, смею полагать, нужна правда и только правда. Каковая уже изложена и добавить к которой остается немногое.

во-первых, как указывает Скрынников, «опричный разгром не затронул толщи крестьянского населения», а во-вторых, во Пскове (следующий пункт проведения следствия) репрессии были точечные. Согласно синодику, около сорока (что согласуется и с оценкой Кобрина) человек, в основном новгородцы или арестованные за связь с «новгородской изменой», а также светское и духовное начальство. В частности, игумен Печерского монастыря Корнилий и келарь Вассиан Муромцев, ярые враги Москвы, связанные с Курбским. Жалобные рассказы о «намерениях» Ивана «вырезать весь Псков», сорванные заступой юродивого, всерьез принять нельзя. Как и бред Курбского насчет «раздавления» иноков с помощью специальной машины (почему-то аж в 1577-м), по той простой причине, что ничего подобного «Нюрнбергской деве» в России не водилось. Этого светлый князь, видимо, уже в цивилизованных краях насмотрелся.

Собственно, все изложенное легко прокачивается на косвенных уликах. Как отмечает все тот же Вячеслав Манягин, в 1571-м, когда возникла угроза с юга, Иван вывозит семью и всю казну именно в Новгород, который, по логике, после «погрома» должен его ненавидеть. А затем, оставив все это под присмотром всего 500 воинов (больше у него просто нет) и не отсиживаясь, как любят повторять хулители, – тотчас убывает на южный фронт, для «разряда полков». Прекрасно понимая, что Новгород умеет бунтовать страшно. Еще раз: не в Вологду, не во Псков, не в Смоленск, а именно в Новгород, где якобы всего за пару лет до того истреблял горожан тысячами и где, если верить «ужастикам», у каждой семьи есть к царю счет. И ничего. Более того, в конце мая он возвращается и начинает помимо всего прочего активно благоустраивать город. Вывод однозначен: у Города, то есть у того самого большинства, не затронутого репрессиями, не было претензий к государю, и государь это прекрасно понимал. А подавляющее меньшинство, по вершкам которого прошлась коса, уже могло гадить только слухами, сплетнями и пасквилями.

Короче говоря, хотя «весь Новгород» и был «вырезан под корень», в Москву тем не менее увезли сотни подозреваемых. Естественно, живых (то есть не очень уж и под корень, даже самых опасных, и стремились выяснять, а не просто резать). Следствие длилось аж полгода и завершилось только в июле. Пимена, как уже выше говорилось, судил Собор, лишивший его сана и отвесивший «строгое пожизненное», а из светских «крамольников» к смертной казни приговорили триста «отъявленных». Правда, большую часть осужденных, 184 души, помиловали, сообщив об этом 25 июля, уже на площади, перед самой казнью. Остальные – 116 человек – пошли на эшафот, и способы казни, примененные в тот день, были столь ужасны, что очень многие, полагающие Ивана «безумцем», подтверждают свое мнение именно этим. И вот здесь – исключительный случай – я, прилежный компилятор мнений специалистов, позволю себе высказать собственное суждение. А может быть даже, ибо, насколько мне известно, об этом никто еще не писал, и крохотное открытие.

Все эти жуткие новации: костры, сковородки, пилы, вертела и прочие категорически не присущие ни России вообще, ни временам до и после Ивана изыски, – перестают казаться порождением больного разума, если вспомнить, что именно таким инструментарием, по понятиям эпохи, пользовался персонал Ада. То есть кто-то, разработавший сценарий мероприятия (скорее всего, сам царь), устроил тем, кто уходил к чертям на угольки, своего рода репетицию еще при жизни. А если вспомнить, что вина казнимых заключалась в уходе под Речь Посполитую, то есть под власть католиков, то очень многое встает на свои места. Никакой шизофрении и никакой патологии. Всего лишь наказание за попытку предать не только царя, но и – многократное отягощение – Православие. Согласитесь, тут – повторюсь: по понятиям эпохи – все логично и все справедливо. В Англии, между прочим, казнили примерно так же за одну лишь государственную измену, без всяких идеологических подкладок.

Вернемся на торную. Казнили в основном новгородцев. Но не только. Вместе с людьми Пимена и прочими по делу пошли и некоторые знаковые персоны Москвы, в том числе и представители опричной элиты. Уже помянутая опись «пропавшего» новгородского дела фиксирует: с Пименом и его окружением «ссылалися к Москве з бояры с Олексеем Басмановым и с сыном его с Федором и с казначеем Никитою Фуниковым и с Печатником Иоанном Висковатым, да с Князем Офанасием Вяземским о сдаче Великого Новгорода и Пскова». Были среди приговоренных и другие дьяки. А это дает основания для недоумений. Не по всем персоналиям, но по некоторым. Скажем, Афанасий Вяземский, фаворит и оруженосец царя, попался на горячем: его гонец к Пимену с предупреждением о начале следствия был перехвачен Григорием Ловчиковым (агентом Малюты) накануне похода. Связь Пимена с Басмановыми, с учетом «дела Филиппа Колычева», где они открыто работали на лапу, была очевидна, а при наличии показаний Степана Кобылина («пристава неблагодарна»), так и вовсе просто криком о себе кричала. Но их черед пришел все-таки позже. А вот расправу с Фуниковым, еще несколькими дьяками, и в первую очередь Висковатым, многолетним российским «канцлером», куда сложнее. Они никогда не подводили царя, и даже смутных намеков на какую-то вину мы не имеем. Кроме, правда, сообщения Альбрехта Шлихтинга о некоем «ложном доносе» – а это уже зацепка. По ходу-то следствия все, спасая себя, оговаривали друг дружку как могли, щепки летели вовсю, и в эти жернова вполне могли попасть дьяки.

Правда, в прекрасной монографии Флоря сделана попытка нащупать хоть что-то. Если он прав, то все просто и гнусно: трагедию подготовило руководство Опричнины, копая под бояр Захарьиных, лидеров Земщины, имевших влияние на царевича Ивана, сына Анастасии. Уже зависнув над пропастью, но еще не зная об этом, клан Басмановых-Плещеевых готовил – по крайней мере, есть такая версия – «московское дело», намереваясь взять столицу и страну под свой полный контроль. Что в полной мере не удалось (царь все же не поверил), но стоило жизни нескольким родственникам бывшей царицы, а также дьякам (министрам), получившим свои чины от Захарьиных. Гадкую роль сыграла и борьба чиновничьих кланов в аппарате: на интриги Басмановых наложились интриги одного из замов Висковатого, дьяка Андрея Щелкалова, копавшего под шефа. Именно Андрей Яковлевич «зачитывал вины» Висковатому, обвиняя старого дипломата в работе на все сопредельные разведки, а после казни оклеветанного получил его должность плюс (себе и брату Василию) часть владений казненного. Почему царь, считавший Висковатого «в отца место», поверил в абсурдную клевету и не разобрался лично, нам уже не узнать никогда. Разве что принять за основу версию Скрынникова, согласно которой и Висковатый, и Фуников, и прочие входили в окружение сверхвлиятельного земского боярина Захарьина-Яковлева, близкого царского свояка, не без оснований подозреваемого в оппозиционных настроениях. Самого боярина Иван хотя и арестовал, но помиловал, отправив прочь из столицы, на воеводство, а вот группе поддержки пришлось туго. Обычная политическая схема. Но очень печально, конечно…

А вот насчет первого «перебора людишек» в Опричнине все прозрачно. Внутри каждой структуры идут ведомственные игры, каждая структура (тем паче вновь учрежденная) борется с конкурентами внутри системы, стараясь выбить себе побольше финансирования и влияния, а если структура еще и силовая, тем паче с чрезвычайными полномочиями, то и злоупотребления неизбежны. Иными словами, та самая хворь – бюрократия, коррупция, вымогательство, головотяпство, – от которой, по прямому указанию Штадена, царь намеревался излечить аппарат, учреждая Опричнину, естественным образом заразила и ее самое. Плюс неизбежные перегибы на местах, в «отчинах и дединах». И за все это кто-то рано или поздно должен был ответить, потому что, во-первых, не царю же отвечать, а во-вторых, воли царя на беспредел явно не было. К тому же, насколько можно судить, и в самой Опричнине возникли «фракции». Если среднее и нижнее звенья ее руководства однозначно ориентировались на царя, то руководство «первого призыва», сознавая свои грешки, вело двойную и очень нечистую игру. Простая логика подсказывает: достигнув максимума и опасаясь ответственности за темные дела, тем паче сознавая, что подчиненные, ежели что, съедят их с потрохами, опричные бонзы вполне могли (и даже должны были) налаживать контакт с еще вчера ненавистными «земскими». Чтобы, ежели что, при царе Владимире в обмен на помощь в перевороте сохранить статус и владения.

Впрочем, даже в этом случае остается удивляться остаткам царской мягкости. Как он, казалось бы, уже привыкший ко всякому, был потрясен и оскорблен, видно хотя бы из прорвавшегося в Завещании возгласа «отплатили мне злом за добро», но все-таки репрессии в отношении опричников удивляют умеренностью. Басманова-старшего, конечно, спасти ничто не могло. Вполне вероятно, кроме Филиппа ему припомнили и Висковатого, и Фуникова (о том, что донос на дьяков «лжа», на Москве говорили многие). А вот сына его Федора, предварительно проверив на вшивость приказом зарезать отца (если, конечно, это правда), – всего лишь сослали на Белоозеро. Да и Вяземский, взятый с поличным, вместо заслуженной плахи получил всего лишь батоги на торгу (для Рюриковича неимоверно унизительно, но не смертельно), а затем убыл в ссылку в Городец-Волжский, где, правда, до смерти пребывал «в заточении, в железных оковах». Что, возможно, и хуже смерти, но все-таки не смерть. Опричнина же вступила в новый этап существования, и к руководству, заняв освободившиеся вакансии, пришли новые люди, безупречно преданные царю, типа Малюты, и понимавшие его, как Василий Грязной, с которым Иван, судя по всему, просто (насколько умел) дружил – потому что, когда тот попал в крымский плен, писал ему теплые подбадривающие письма.

Глава XI. Цену смерти спроси у мертвых

Понемногу едем с ярмарки.

Третий этап Ливонской войны, вылившийся в противостояние едва ли не со всей Европой, но все же вытянутый Иваном с максимально возможным в той ситуации позитивом, придворные склоки и дрязги, новое поколение политиков и так далее – с этим уже не ко мне. Моей задачей было сказать правду о Большом Терроре. Вернее, не сказать правду – кто я, в конце-то концов, такой, чтобы вещать истину? – но хотя бы показать события так, чтобы даже предвзятые, но все-таки не до конца упертые хулители Грозного, примерив его, царские, ситуации к своим, житейским, и спросив себя: «А как бы поступил я?» – пусть немного, но задумались.

А прежде чем приступить, вот что.

Для начала еще раз напоминаю: читая, не думайте о крови. Время было такое, что люди и убивали легко, и умирали легко, причем не по принципу «Не мы такие, жизнь такая» – потому что иных правил не знали.

Можно, правда, поставить вопрос и так: «Но почему Грозный не действовал так же спокойно и размеренно, без лишней крови и с большими успехами, как его великий дед, тоже Иван Васильевич?»

И тут же ответить: а потому, что ситуация была другой.

На долю Ивана III тоже выпала трудная молодость, но рядом с ним все-таки с самого начала были надежные люди, а главное, к моменту венчания жесточайшая феодальная война была закончена. Земля и аристократия тоже безмерно устали и готовы были подчиниться центру ради покоя, как остатки английской знати подчинились Тюдорам, цену которым хорошо знали. А кроме того, в каденцию Ивана-деда еще не было полного единства между Польшей и Литвой и постоянные войны с литовцами были все-таки войнами именно с литовцами. И Швеция, изодранная внутренними смутами, не представляла никакой опасности. И Турция, занимаясь южным направлением, вовсе не интересовалась Россией. И Крым был еще не врагом, а другом и союзником против Литвы. И наконец, старая система феодального землевладения только-только начинала загнивать. А вот у Ивана-внука все было наоборот.

И тем не менее его принято считать исчадием Ада.

Почему?

Ответ на поверхности.

Начну, наверное, с того, что был у «новгородского дела» и еще один нюанс. Как уже говорилось, незадолго до того был свергнут и заключен пожизненно (а в тюрьме, говорят, и отравлен) шведский король Эрик XIV, объявленный, как водится, «самодуром, тираном и деспотом». А главное, «душевнобольным», поскольку боролся с аристократией, включая собственных братьев, и католической Польшей, давал потачки «худородным» и даже позволил себе жениться по любви на горожанке. Правда, очень симпатичной, но ведь тем паче псих. Для России это означало потерю надежного союзника. Более того, брат Эрика Юхан III, женатый на польской королевишне, захватив власть при активной помощи поляков, сформулировал «Великую восточную програму» – план покорения всей Прибалтики (с полным вытеснением России), а также русской Карелии, Кольского полуострова, а если получится, то и Новгорода. В отношении России политеса он не признавал (какой там политес с дикарями?) и начал свое правление с показательного насилия над русскими дипломатами. В итоге «православно-протестантский» союз, о котором мечтал Иван, рухнул, не сформировавшись, тем паче что и Елизавета Тюдор не горела желанием. У нее только-только начиналась «малая морская война» с Испанией, и с далекой Россией она согласна была торговать, но никак не вписываться в совершенно на тот момент неинтересный Англии «восточный вопрос». Когда Иван, ставивший на союз с Лондоном очень многое, понял это, у него, как известно, сдали нервы, и дело в итоге кончилось, как известно, едва ли не разрывом.

В такой ситуации чистым подарком судьбы стало предложение Сигизмунда заключить перемирие на три года. Вообще-то именно в этот момент состояние Речи Посполитой позволяло нанести ей окончательный удар – но будь силы. А сил, учитывая «шведскую» проблему, не было, и потом, в мае 1570 года «временной мир» был подписан, а Иван занялся поисками союзников против Юхана. То есть переговорами с Копенгагеном, извечным врагом Стокгольма, седьмой год в очередной раз воевавшим с северным соседом и бывшим подданным. Именно пряником для датчан стало, как известно, буферное «Ливонское королевство», возглавить которое в статусе голдовника (вассала) России было предложено брату Фредерика Датского, нищему герцогу Магнусу. Каковой тотчас, получив разрешение брата, согласился. Возникли интересные перспективы, в том числе и в плане приобретения симпатий ливонского рыцарства: подчиняться «восточному варвару» напрямую оно опасалось, а вот жить как бы (главное ведь, чтобы костюмчик сидел) своей жизнью, пусть и под суверенитетом Москвы, в принципе не возражало. Тем паче что Иван гарантировал баронам сохранение всех законов, прав и вольностей, а также полную свободу лютеранскому вероисповеданию. В силу чего, как пишет Руссов, «очень многие тогда радовались и ликовали в Ливонии». Или, по крайней мере, вздохнули с облегчением.

Сказано – сделано. Уже в мае 1570 года, аккурат в параллель договору с Речью Посполитой, «ливонский вопрос» был улажен. Магнус женился на княжне Марии, дочери Владимира Старицкого, и уже в статусе царского свояка получил войска для расширения зоны «своего» влияния за счет шведских и литовско-польских владений. Началась знаменитая «тридцатинедельная осада» Ревеля, ключевого города региона, падение которого означало бы вытеснение шведов из Прибалтики. Однако не случилось: немалый расчет был на датскую помощь, а Фредерик, несмотря на все предварительные договоренности и никого ни о чем не предупреждая, 13 декабря заключил в Штеттине мир со шведами, после чего (и только после чего) те смогли наконец отправить на помощь уже почти сломленному Ревелю мощную эскадру с подмогой и припасами, а поддержать Магнуса царь в этот момент никак не мог: всерьез полыхнуло на юге.

И не просто всерьез, а очень и очень.

Чем была в XVI веке Османская Порта, так или иначе представляют многие. Однако многие же полагают при том, что Крым был этакой моськой при слоне, только со слоновьей мощью и силой. А это не так. В отличие от Астрахани (торговый пункт, сильный совместным «крышеванием» живущих вокруг кочевников) и Казани (довольно мощное государство, маявшееся многими внутренними хворями), Крым был и сам по себе могуч. Объяснять, чем и почему, долго и не нужно, примите на слово. И Дом Гераев был сильной, уверенной в себе династией, в отношениях с турками ничуть не халявщиком, но младшим партнером, при малейшем давлении на себя умевшим жестко огрызаться. И наконец, хан Девлет I Герай был лидером высшего калибра, первым в истории Крыма прекратившим перманентную войну кланов и, возможно, последним из степных владык, всерьез и не без оснований ставившим своей целью восстановление Великой Орды. Переход под руку Москвы «младших ханств» он считал нарушением своих прав, планов и, сверх того, прямым оскорблением, смыть которое можно только кровью. Правда, сознавая, что сил все же маловато, при жизни Сулеймана Великолепного, в сфере интересов которого север не значился, ждал своего часа, ограничиваясь ежегодными налетами на русские границы, а вот с воцарением Селима II (подробности не важны) время пришло. В 1569-м, сразу после заключения перемирия с персами, турецкие войска совершили знаменитый Астраханский поход, правда, не завершившийся удачей, но, если честно, во многом и потому, что хан из геополитических соображений (это к вопросу о зависимости) саботировал попытку турок «прокопать переволоку» между Доном и Волгой.

Вслед за тем Девлет-Герай получил от Стамбула карт-бланш на «действия от имени султана и халифа», а через год, в сентябре, организовал очередное нашествие на рязанские окраины и Тулу, с полным равнодушием Порты ко всем примирительным инициативам Ивана (говорите с нашим представителем). После чего зимой 1571 года Москва решила создавать новую, полноценную «засечную черту» – границу с цепью крепостей. Однако Девлет-Герай, зная, что основные силы русской армии заняты в Ливонии, сыграл на упреждение, по первой же траве, в апреле, двинувшись на север. В принципе, всего лишь «за зипунами». Однако в самом начале похода получил информацию о стратегически важных бродах на Оке, позволяющих обойти опричные заслоны и выйти к столице. От кого конкретно, непонятно по сей день: от «новокрещенных татар», от какого-то Кудеяра, от (по Соловьеву) от неких «государевых изменников» – говорят всякое. Но тот факт, что умный и опытный хан поверил информаторам и хоть ненадолго рискнул подставить фланг под теоретически не исключенный удар русских войск, позволяет принять за основу мнение Виппера: «хан действовал по соглашению с Сигизмундом, об этом знали в Москве сторонники польской интервенции (участники заговора Челяднина-Старицкого), которые еще не перевелись, несмотря на казни… они «не доглядели» приближения татар, не сумели, или, лучше сказать, не захотели организовать оборону столицы». А тот факт, что комендантом Москвы в тот момент был опричный князь Темкин-Ростовский, конфидент Басманова и соучастник гибели митрополита Филиппа, на мой взгляд, только добавляет предположению достоверность.

Как бы то ни было, Орда, ударив с фланга, смяла заслоны и прорвалась к столице. Не стану повторять глупости вроде «опричники трусливо разбегались при виде врага» – это нигде не зафиксировано, даже на следствиях, – но тем не менее Москва запылала, а Иван отошел на север, тем самым, по версии рукопожатного г-на Радзинского, проявив себя как последний трус и негодяй: «Беззащитная Москва была брошена на произвол судьбы. Так он боялся». Хотя на самом деле царь сделал то единственное, что мог и обязан был сделать: отступил в те места, где можно было максимально быстро собрать войска. Точно так же, как когда-то Дмитрий Донской, да и многие иные, которых никто и никогда не имел оснований обвинять в трусости. Спасти Москву он не мог никак, а мог бы погибнуть вполне, и тогда погибла бы не только столица. Тех же, кому такого аргумента не довольно, рекомендую принять во внимание, что несколько месяцев спустя, когда стало ясно, что нового прихода Девлет-Герая не миновать, и более того, теперь он придет вместе с турками, английский посол был уведомлен о прекращении секретных переговоров по поводу предоставления царской семье убежища в Англии.

Далее постараюсь кратко.

На пепелище Москвы (разгром был чудовищный) провели разбор полетов. Определили виноватых: опричного главнокомандующего Михаила Черкасского, царского свояка, допустившего прорыв Орды (он дрался храбро, но главком отвечает за все), князя В. И. Темкина-Ростовского (того самого), опричного воеводу Яковлева, известного беспределом в Ливонии, – и усекли головы. Переформировали войска, не особо глядя, кто есть кто. По ходу дела, кстати, проверяя жалобы земских на опричников и (диво дивное!) безжалостно штрафуя обидчиков. Попытались выиграть время, предложив хану кондоминиум над Астраханью, – но безуспешно: Девлет-Герая уже несло, и он не слушал даже собственных вазиров, убеждавших владыку не искать добра от добра, требуя и Астрахань, и Казань, и «дань как при Батые». Ну и в конце концов, летом, прославленная победа при Молодях, где смешанная земско-опричная рать остановила и на 80 % уничтожила усиленные турецким корпусом и артиллерией войска Девлет-Герая, поставив точку на «русских» и «волжских» проектах Стамбула, а Крымское ханство из зенита региональной гегемонии – на грешную твердь. И вот теперь, по итогам событий, пришло время сводить дебет с кредитом.

При всем том, что Ивану (как Ричарду III или Макбету) выпала незавидная доля стать «букой», главным злодеем «черной легенды», вовсе уж замылить реальность не удавалось даже в наихудшие времена. «Муж чудного разумения в науке книжного поучения и многоречив зело, – писал князь Катырев-Ростовский, убежденный аристократ, единомышленник Курбского, – к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен… Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вельми любяше и требующего им (воинством) от сокровища своего нескудно подаваяша». А уж позже, когда за дело взялись профессионалы, и подавно. «Разумеется, – пишет, например, Иоганн Эверс, – во всех дошедших до нас источниках, как русских, так и иностранных, вполне согласны, что Иоанн справедливо заслужил имя Грозного. Но вопрос в том, был ли он вследствие справедливости строг до жестокости или от чрезмерной склонности к гневу предавался до самозабвения грубым беспутственным жестокостям. Последнее представляется сомнительным. Известно, что между всеми государями, понявшими испорченность государственной машины и потребности народа и стремившимися править своим государством согласно такому пониманию, этому государю, то есть Иоанну, принадлежит весьма высокое место».

Вполне соглашается с историком и очевидец, ливонский хронист Кельх: «Иоанн был рачителен к государственному управлению и в известные времена года слушал лично жалобы подданных. Тогда каждый, даже менее всех значущий, имел к нему доступ и смел объяснять свою надобность. Государь читал сам просьбы и решал без промедления. В государственные должности он производил людей к ним способных, не уважал никого и чрезмерно пекся, чтобы они не допускали подкупать себя и не искали собственной выгоды, но всякому равно оказывали справедливость; жесточайше наказывал неоплатных должников, обманщиков и не терпел, чтобы туземцы и чужестранцы таким образом обкрадывали друг друга». Что и дало Арцыбашеву основание отметить: «Судя по этому и описанию Кубасова, хотя и можно заключить, что Иоанн был излишне строг и невоздержен, но отнюдь не изверг вне законов, вне правил и вероятностей рассудка, как объявлено (Карамзиным) в Истории государства Российского». Сам Карамзин, правда, обильно цитируя Кельха по всем поводам, данную характеристику обходит изящным молчанием, но изредка пробивает и его: «(Иоанн) любил правду в судах… казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев, телесно и стыдом… не терпел гнусного пьянства… Иоанн не любил и грубой лести».

Короче говоря, признает Скрынников, «Грозный прощал дьякам «худородство», но не прощал казнокрадства и «кривизны суда». Он примерно наказывал проворовавшихся чиновников и взяточников», не делая, правда, единственно логического вывода: что в числе «невинных жертв» немалую долю составляют чиновники, казненные за всякого вида злоупотребления. Собственно, и Опричнина была учреждена в немалой степени для ликвидации коррупции и беспредела, причем, выдвигая новых людей и давая им соответствующие инструкции, царь исходил из того, что его инструкции будут выполнены точно. В связи с чем и предоставил карт-бланш, фактически – слово очевидцу! – выведя из-под обычной юрисдикции («Судите праведно, наши виноваты не были бы»). Но, поскольку люди есть люди, в результате Опричнина очень быстро подхватила тот же вирус, что и «ординарные» структуры, сочтя себя – как позже НКВД на «ежовском» этапе и многие аналогичные организации – пупом земли, которому можно все. И не без оснований. Отвечая только перед собственным начальством (которое покрывало, ибо и у самого было рыльце в пушку) и царем (до которого далеко), опричные кадры, вчерашние никто, ставшие всем, разлагались с несусветной скоростью. Тянули на себя как могли, вовсю используя политические доносы (жалоба опричника на земца почти автоматом означала для земца тюрьму, а для опричника – получение «зажитков обидчика»). На местах царил и прямой криминал, причем самый (на мой взгляд) адекватный источник, Генрих Штаден, сам опричник, прямо пишет, что «они обшарили все государство, на что царь не давал им согласия». А пиком беспредела, уже накануне падения Басмановых, стало сфальсифицированное ими «московское дело», направленное против царских свойственников Захарьиных и едва ли не против наследника.

Понимал ли царь, что происходит?

Сперва, возможно, нет. Но уже в 1567-м, в период ликвидации «челяднинского заговора», видимо, кое-что отметил, потому что именно в это время начал выбирать из массы рядовых опричников и продвигать в верха «собинных» людей, пусть и самого низкого происхождения, но ретивых и (видимо) обративших на себя внимание личной порядочностью, типа Василия Грязного и Малюты. Каковые и стали его опорой, когда начались первые «басмановские» чистки, снявшие первый слой руководства Опричнины, начавшего играть собственные игры за спиной царя. Вместе с их «обоймами», о чем не пишут, но что подразумевается. Причем, что важно, процессы шли на основе жалобы земских дворян, следствие вело «сыскное бюро» Малюты, замкнутое лично на царя, а одним из главных критериев вины считалось наличие «нажитка немалого», объяснить которое подследственные не могли. В результате рухнула круговая порука, связывавшая членов первой Опричной Думы, а сама Дума (и корпус) пополнились новыми людьми. Таубе и Крузе пишут о «молодых ротозеях», но на самом деле люди были хотя и молодые, возможно, без опыта, зато ничем себя пока не запятнавшие и мечтавшие о карьере типа Годунова, а кое-кто, нельзя исключать, даже и не лишен идеализма. Тем паче выходцы из земства, они (не все, но многие), на себе испытав ужасы «басмановщины» и увидев, чем кончили «басмановцы», стремились быть лучше прежних, сознавали опасность разложения структуры. Недаром же знать, как-то ладившая с Басмановым и Вяземским, ненавидела этих выдвиженцев не меньше, чем самого Малюту. Даже Курбский, браня государя за приближение «прегнуснодейных и богомерзких Бельских с товарыщи, опришницов кровоядных», не мечет громы, как обычно, а явно захлебывается пеной.

Трагедия 1571 года, как уже говорилось, дала старт «второй чистке» Опричнины, причем не щадили никого, штрафуя и пуская под топор при малейших признаках отклонения от «морального кодекса». Прием к рассмотрению земских исков к опричникам, начатый еще в прошлом году, пошел волной, и очень многие жалобы удовлетворялись. Ни связи, ни родство не спасали: репрессии затронули даже семьи столпов режима вроде Василия Грязного. Его родной брат Григорий пошел на плаху после ревизии в опричном Земском приказе, который возглавлял, а племянник вообще был сожжен заживо (что, имея в виду молодость парня, объяснимо только тем, что он позволил себе хамство в адрес царя). С другой стороны, лично не запятнанных не трогали: тот же Грязной, даром что родственник репрессированных, остался при чинах и влиянии, хотя, конечно, авторитет его был подмочен. Зато Малюта – насколько можно судить, вообще по натуре не рвач – взлетел выше высокого, получив назначение на пост дворового воеводы, по «росписям» положенный только аристократам с длиннющей родословной. Даже расположением царя такое возвышение объяснить нельзя, оно стало возможно лишь потому, что очередной женой Иван избрал Марфу Собакину, дальнюю родственницу Скуратовых. Иными словами, уровень доверия был абсолютен.

По сути, мероприятия лета-осени 1571 года были уже не просто чисткой кадров, но прелюдией к полной, системной перестройке изжившего себя ведомства, и то, что инициатором такого проекта не мог быть лично Малюта, по-моему, ясно. Знаменитое царское «Довольно!», прозвучавшее именно тогда, тому подтверждение. Заслуга же Григория Лукьяновича, на мой взгляд, прежде всего в том, что он, плоть от плоти Опричнины, сумел подняться над узковедомственным мышлением и руководствовался общегосударственными интересами. Что царь не мог не ценить: недаром же вклад, позже назначенный им в поминовение Малюты, погибшего в Ливонии, был невиданно велик, больше чем по родному брату.

Судя по всему, все было продумано до мелочей. Воинские контингенты Опричнины и Земщины сливались, опричники теперь нередко поступали под начальство земских воевод, и битву при Молодях, как мы знаем, выиграла уже объединенная армия, сформированная Разрядным приказом без оглядок, кто есть кто. Одновременно дали старт возрождению традиционного государственного устройства. В начале 1572 года, против обыкновения, власти в начале года не взяли в опричнину новые уезды, не выделили средства на строительство опричных крепостей. Затем царь объявил о реставрации в Новгороде наместничества, назначив наместником боярина Ивана Мстиславского, бывшего когда-то у Басманова на подозрении и уцелевшего чудом. Унифицировали и финансы: опричного печатника перевели на земский Казенный двор, помощником земского казначея. Никаких официальных заявлений – но к чему идет дело, понимали многие. «Когда я пришел на опричный двор, – повествует Штаден, – все дела стояли без движения… бояре, которые сидели в опричных дворах, были прогнаны; каждый, помня свою измену, заботился только о себе».

Летом 1572 года все уже было подготовлено, и тот факт, что Василий Грязной не был приглашен на очередную свадьбу Ивана – с Анной Колтовской, новой протеже Малюты, – понимающие люди, видимо, расценили однозначно. Это не было опалой: Василий Григорьевич имел прекрасную репутацию, которую в дальнейшем не раз подтвердил, царь ему по-прежнему благоволил (доказав это несколько лет спустя выкупом «Васи» из крымского плена и выделением прекрасного поместья его сыну), но, будучи ярким символом Опричнины, к столу допущен не был. Тогда же в завещании Ивана появилась и поправка («А что есми учинил опришнину, и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинен готов»), безусловно указывающая на то, что Опричнина рассматривается им как ведомство временное, в некризисной обстановке не нужное.

И наконец, сразу после известия о разгроме татар начались «дни длинных ножей». Под праздничный колокольный звон и торжественные молебны люди Малюты произвели масштабные аресты опричных лидеров, естественно, бывших при особе царя. «Того же лета царь православный многих своих детей боярских метал в Волхову-реку, с камением топил», – отмечает летописец. «Ни единого не зачтя вины перед Богом и людьми не оставили», – добавляет очевидец. Иными словами, брали не всех, а тех, на кого был серьезный компромат. Чуть позже вышел и указ, запрещающий само слово «опричнина». За нарушение «виновного обнажали по пояс и били кнутом на торгу». И в то же время начался «черный» пересмотр. Власти как могли исправляли перегибы, восстанавливая права пострадавших во всех случаях, когда это было возможно. Мелкий же опричный люд остался при своем, но лишился опричных «прибавок», то есть деление общества на агнцев и козлищ упразднили и на уровне базиса.

В принципе, на этом можно и завершать.

Режим «чрезвычайки» кончился, при всех перегибах, проистекавших из человеческого фактора, выполнив свои задачи. Удельные порядки: «государства в государстве», частные армии, вотчинный суд и т. д., – приказали долго жить. Основная задача военного времени, «мобилизация землевладения», была решена. Теперь, после пяти лет «социального лифтинга», давшего путевку в жизнь тем, кому она ранее не светила (молодежи и аристократам второго порядка), и зачистки издержек – всякого рода проходимцев, типичных продуктов разлагающегося феодализма, чуждых таким понятиям, как «общее благо» и «служение родине», – можно было приспосабливать лучшие наработки к нормальной жизни.

И приспособили.

Личный удел царя остался, только отныне он именовался «двором», а земли, к нему приписанные, – «дворовыми». При необходимости, например в каденцию Симеона Бекбулатовича, безболезненно делился, а затем вновь и тоже безболезненно сливался и аппарат (что-то типа «короны» и «великого княжества» Речи Посполитой). Однако уже без всяких «особых полномочий»: разделение земель теперь отражало, на мой взгляд, всего лишь очевидную разницу в уровне развития регионов. Разные формы владения землей, развития торговли и промышленности предопределяли раздельное управление, причем «двору» отходили наиболее развитые территории, преимущественно север, более заинтересованные в централизации. Таким образом, «двор» был мостом из феодализма в Новое время, а Опричнина, которой «двор» наследовал, – неизбежным инструментом революционного прорыва к прогрессу, осуществленного сверху.

Глава ХII. Homo Esse

Краткое отступление.

Я временно дятел.

И стучу, стучу, стучу клювом в дерево.

В очень темное, очень твердое и звонкое дерево.

А что еще дятлу делать?

Пытаться пробить кору.

На то и дятел.

Ведь раз же за разом повторяю, что не пишу лаковый образ, но всего лишь стараюсь понять и объяснить. Что времена были кровавые, и смерть, что своя, что чужая, не считалась чем-то экстраординарным. Что речь идет о человеке, мягко говоря, непростом, с искореженной психикой, надломленной постоянными изменами тех, в кого хотел верить, не раз срывавшемся с катушек. О чем он сам прекрасно знал, в чем каялся, жертвуя большие суммы на Церковь, заказывая поминальные синодики (вместо того чтобы сжечь на фиг дела, и концы в воду). Он дневал и ночевал в храме – даже специальный ход в собор пришлось провести, молился, плакал. Он, наконец, последние 10 лет жизни был отлучен от причастия Святых Христовых Тайн за свои художества, и принял это как должное.

Потому что, слово ему самому, «от божественных заповедей ко ерихонским страстям пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотой… Лемеху уподобихся первому убийце, Исаву последовал скверным невоздержанием». То есть, получается, была у человека совесть. При полном сознании божественной природы своей власти, когда Свыше санкционировано все, при полной, всей Землей данной легитимности чрезвычайных полномочий – была. И боль, и ужас, и страх. Короче, все то, чего днем с огнем не найти у «цивилизованных» коллег-современников. Не маялся, скажем, «старый добрый Гарри», плод Эпохи Гуманизма, ни насчет Томаса Мора, совести Англии, сложившего голову на плахе ни за что, ни насчет бедной старушки, герцогини Солсбери, виновной только в том, что была бабушкой своего внука, ни, тем паче, кучи невинных, пошедших под топор по делу Анны Болейн. Он дождался залпа, сообщившего, что стал вдовцом, – и стремглав помчался к мисс Сеймур. И у Карла IХ тоже не стояли варфоломеевские мальчики в глазах. Отстрелялся, и бухать. И все. Разве что рукопожатнейший месье Д’Обиньи разразился в меру колкой, но, упаси боже, ничуть не чересчур едкой эпиграммкой.

Плевать им – и многим еще – было на все.

А вот Ивану – не было.

И это факт.

Да и, кроме того, ведь не раз говорил: корпус источников по теме – в основном поддерживающих «черную версию» – предельно необъективен. Даже Скрынников, активно (в рамках концепции) используя «чернуху», отмечает (все же профессионал): «Трудно найти более тенденциозный источник, чем «История» Курбского». Так что, в очередной раз читая что-то типа рассказа о горькой участи великого полководца Михайлы Воротынского, якобы лично умученного извергом-царем, развожу руками. Ибо сей кошмарик известен только из писаний того же Курбского, сидевшего далеко и фантазировавшего вовсю, а вот в поминальных синодиках имени князя нет, и это, если учесть дотошность документов, когда речь шла о знати, ставит на вопросе жирную точку. И Третья Новгородская летопись, и «Повесть» тоже писаны уцелевшими сторонниками репрессированных, выдающими отдельные эксцессы за систему, а к тому же и раздувающими из мухи слона. Быстро сдувающегося обратно в муху, если брать за основу не публицистику, но сухие, как и положено бухгалтерии, переписные книги, отражающие реалии «обезлюденья» Новгородчины, на поверку, оказывается, вовсе не так уж фатально обезлюдевшей, как настаивают публицисты.

Потому что – да! – десятки, а то и сотни обычных людей, по худородству не попавших в синодики, пострадали от беспредела на местах. Но беспредел был признан, а виновные определены и жесточайше наказаны, и «метали их в Волхов с каменьем на шее» в том же Новгороде, на глазах у семей потерпевших. Почему хулители, прочтя это, не пожелали зачесть, не понимаю. А и помимо того те же книги свидетельствуют: запустение Новгородской земли – результат в первую и даже вторую очередь не опричных зверств, но роста налогов (вотированных Собором 1566 года!), побегов от налогов, пандемии 1569–1570 годов и серии неурожаев. Все это очевидно, но некоторые видеть этого не хотят – и что тут поделать, я решительно не понимаю.

И более того.

Очень большой массив информации, предельно лживой, порой (как в случае со смертью царевича Ивана) вообще ничего общего с правдой не имеющей, о деяниях Грозного поставляют нам производные многочисленных «летучих листков», обильно разошедшиеся по Европе по заказу знавшего толк в методах обработки общественного мнения Стефана Батория. Кому-то из людей серьезных, типа Гваньини, он открыто платил, кому-то, как Шлихтингу, тоже вполне открыто приплачивал, а уж про анонимных «памфлетистов», живописавших противостояние «короля-рыцаря» и «русского чудовища», с которым необходимо покончить, и речи нет. Такие фокусы тогда уже были и известны, и очень хорошо отработаны. Под этот каток попали многие. И благородный Ричард III (ведь нужно же было Тюдорам хоть как-то оправдать узурпацию власти, свалив грехи с больной головы на здоровую). И Макбет Шотландский (ведь нужно было Стюартам доказать, что род Банко рулит). И Борис Годунов, и Влад Цепеш (о котором мы еще поговорим), а уж о Филиппе II Испанском, известном считающим себя элитарными массам в основном по злобным протестантским анекдотам, собранным в кучу фландрским патриотом Шарлем де Костером, и говорить нет нужды.

Но и еще нюанс.

Ведь XVI век был веком Конкисты. Завоеванием далеких земель, полных серебра и злата, но населенных жестокими дикарями, врагами веры Христовой, с завистью глядя на Испанию, грезила вся Европа, от дворцов до хижин. В том числе Империя. А в Новом Свете без мощных флотов делать было нечего. А славы и золота хотелось. Так что немецкие авторы, очевидцы и участники Опричнины, воспринимали себя в качестве пионеров продвижения Империи на Восток, в края, населенные кровожадными русскими ацтеками. И, соответственно, их отчеты были выдержаны в соответствующем духе. Таубе и Крузе откровенно призывают «разумных людей» собрать войска и двинуть их на легкое покорение России, ослабленной террором безумного «монтесумы». А Генрих Штаден, самый, видимо, адекватный свидетель, вообще представляет тщательно прописанный проект интервенции, вплоть до детальных указаний, где делать остановки, сколько сил понадобится на очередной штурм очередной крепости, где оставлять пакгаузы и в какие кандалы заковывать пленных.

При этом, кстати, по мелочам расписана и судьба побежденных:

«Что же до этого Иоанна, то его вместе с его сыновьями, связанных, как пленников, необходимо увезти в христианскую землю… Когда великий князь будет доставлен на ее границу, его необходимо встретить с конным отрядом в несколько тысяч всадников, а затем отправить его в горы, где Рейн или Эльба берут свое начало. Туда же тем временем надо свезти всех пленных из его страны и там, в присутствии его и обоих его сыновей, убить их так, чтобы они видели все своими собственными глазами. Затем у трупов надо перевязать ноги около щиколоток, и взяв длинное бревно, насадить на него мертвецов так, чтобы на каждом бревне висело по 30, по 40, а то и по 50 трупов. Одним словом, столько, сколько могло бы удержать на воде одно бревно, чтобы вместе с трупами не пойти ко дну. Бревна с трупами надо бросить затем в реку и пустить вниз по течению».

Куртуазно?

Цивилизованно?

А ведь это не памфлет.

И не горячечный бред психопата.

Это реальный, написанный человеком трезво-здравым, наблюдательным, рациональным проект, именуемый «План обращения Московии в имперскую провинцию» (нейтральное «О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника» – это уже заслуги редакторов ХХ века). Проект не фантастический, вполне осуществимый и настолько понравившийся имперскому пфальцграфу Георгу Хансу, что тот не только взял герра Штадена под покровительство, но и в 1578-м представил его лично кайзеру Рудольфу II, который, уделив несколько дней изучению документа, признал, что в этом что-то есть, и отдал приказ взять бумаги на рассмотрение. Вполне вероятно, что, если бы не турки, сломавшие планы Империи, конкиста и состоялась бы.

Вот и все.

Я ни с кем не спорю.

Бессмысленно и беспощадно.

Но я, оказывается, дятел.

А значит, долблю.

Ибо любую кору можно пробить.

Остальное – в послесловии.

Глава XIII. Против всех

Итак, с Опричниной покончили.

Самое время говорить о войне.

Многие считают ее ненужной, но, думается, ошибочно.

Это сейчас, с высоты всего нам с вами известного, легко раздавать слонов, а ведь начинал ее Иван, по всем раскладам, в ситуации, сулившей только успех. И даже позже, когда стало ясно, что дело нехорошо затянулось, и даже на Соборе 1566 года, когда изучали вопрос, продолжать или нет, резоны продолжать были. До Люблинской унии оставалось еще немало времени, и никто не мог сказать наверняка, что магнаты Короны и Великого Княжества на сей раз сумеют договориться, а Литва сама по себе была противником посильным. Швеция тоже особых опасений не внушала. Старый Густав волею Божией помре, Эрик поляков и вообще католиков не любил, скорее, наоборот, и переворот 1568 года – учитывая, что братья короля, Юхан и Карл, сидели в тюрьме, – тоже никак на тот момент не просчитывался.

Да и в смысле привлечения ливонцев на свою сторону у царя имелись планы, еще до идеи с Магнусом. Об этом прямо говорит официальное предложение царя, сделанное в 1563-м Вильгельму фон Фюрстенбергу, экс-ландмейстеру Ордена: стать герцогом вассальной Ливонии, когда самозванец Кетлер, марионетка Польши, будет изгнан. Правда, дедушка (1500 года рождения) предложение отклонил, ссылаясь на преклонные годы, предпочтя жить как частное лицо в Любиме, а затем в Ярославле, последнее письмо откуда брату в Германию написал аж в 1575-м, сообщив, что «не имеет оснований жаловаться на свою судьбу». Что для человека, по данным западных источников и рукопожатных историков типа г-на Радзинского, еще в 1560-м, сразу после взятия в плен, проведенного по Москве, забитого насмерть железными палками и брошенного на съедение хищным птицам, на мой взгляд, совсем недурно.

Ага.

Именно.

Откровенно говоря, ставя себя на место Ивана, прихожу к выводу, что, пожалуй, узнавая о себе то, что узнавал он, я бы, пожалуй, озверел и круче.

Вины своей он с себя, как мы знаем, не снимал, каялся, мучился, но вот облыжные обвинения его, насколько можно понять, вгоняли в ступор, и царь контратаковал. В беседе с английским послом, например, коснувшись Новгорода, поинтересовался: «А велико ли было милосердие короля Людовика XI, обратившего в пепел и тление свои города Льеж и Аррас? Измену жестоко наказал он. И датский владыка Христиан многие тысячи людей извел за измену», – и я, честно, не знаю, чем было крыть сэру. Поскольку в самом деле Аррас, виновный примерно в том же, в чем и Новгород, после репрессий Людовика запустел на века, его знаменитое гобеленное производство вообще умерло, а мероприятия Кристиана Датского в изменном Стокгольме вообще вошли в историю как «кровавая баня». Двойные стандарты, как видим, существовали уже тогда и царя, судя по всему, злили.

Хотя поделать с этим ничего было нельзя. Фабрика лжи «Курбский» работала на всю катушку. А ведь известные слова Ивана: «И не по разу прощах, и не по два, и миловал, а все вотще», сказаны были неспроста. Прощал же таки! Уже в военное время, но еще до учреждения Опричнины был прощен пойманный при попытке перехода на сторону врага князь Глинский, дважды бежал, но дважды был пойман и оба раза прощен князь Иван Бельский; простили даже князя Фуникова, воеводу Стародуба, взятого с поличным при попытке сдать город неприятелю. Правда, однако, мало кого интересует – и результаты подчас получаются гомерически смешные. Скажем, Костомаров (естественно, базируясь на писаниях Курбского) стращает читателя жуткой казнью в 1561-м Ивана Шишкина «с семейством», а Зимин (цитируя отрывки из разрядных книг) сообщает, что этот же Иван Шишкин в 1563-м получил назначение в помянутый выше Стародуб, куда и отправился. Аж обидно за Костомарова.

Впрочем, за Карамзина еще обиднее. Он, следуя опять-таки за Курбским, подробно рассказывает о горькой доле воеводы Ивана Шереметева, репрессированного за попытку побега в 1564-м. Дескать, «оковы тяжкие», «темница душная», «терзания жестокие», и только тем спасся, что постригся в монахи, где злопамятный царь продолжал его преследовать. Хотя летописи бесстрастно фиксируют – и на сей момент обращает внимание Валишевский, – что попытка побега была прощена. После чего Иван Васильевич спокойно вернулся на пост члена Думы, затем, в 1571-м, плохо проявил себя в годину «крымщины» и только тогда угодил-таки в монастырь, причем отнюдь не на хлеб и воду. Карамзину это прекрасно известно, но ничуть его не смущает. Да и переход на сторону врага тоже. На его взгляд, «бегство не всегда есть измена, гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя». И неважно, что в 1561-м ни о каких «мучительствах» еще и речи не было. В главном-то он прав…

…Впрочем, вряд ли в 1572-м Ивану доставало времени для пустых обид. Война требовала максимального сосредоточения сил и внимания. Тем паче обстановка резко изменилась. В июле 1572 года скончался старый враг Сигизмунд, и это, с одной стороны, была потеря (есть версия, что король и великий князь под самый конец жизни склонялся к подписанию полноценного мира), но с другой – открывало перспективы. Правда, многочисленные предложения из Речи Посполитой (в основном, конечно, литовской ее части) на предмет баллотироваться на «двуединый» престол царя не слишком вдохновили. Он был умен, и хотя понимал, что идея симпатична многим (как писал француз-дипломат, хлопотавший об избрании Генриха Валуа, «не было человека, который не сознавал бы очевидных выгод прочного мира и соединения двух великих и могущественных государств»), сознавал и то, что магнатам нужен слабый король, а значит, и шансов нет.

Поэтому даже не стал втягиваться в процедуру. Вернее, поставил заведомо невыполнимые условия: «Я зол со злыми, но добр с добрыми; соглашусь, если вы уступите Ливонию, а я вам верну Полоцк с пригородами». После чего, вызвав из небытия Магнуса, открыл военные действия против шведов. Очень удачно: в первый же день 1573 года русские взяли Пайде (Вейсенштейн), и это был крупнейший успех. Хотя и со слезами на глазах: при штурме погиб Малюта. Что интересно, на сей раз местные немцы не отшатнулись от «московита», а, напротив, потянулись к нему. «Во веки веков, – раздраженно писал ревельский хронист, – прежде не слышно было, чтобы ливонцы и чужеземцы так верно служили Московиту, как в эти годы… Добрые старые ливонцы открещивались от Московита, но много молодых, также и старых ливонцев перешли на его сторону».

В Варшаве встревожились. Уже в апреле 1573 года царю вновь предложили: выдвинуть уже не себя (шансов нет), а младшего сына, Федора. С гарантиями, что успех будет. Но и с условиями: отдать Смоленск, Полоцк и «иные замки и волости» плюс подписать (за сына) обязательства сохранять «все шляхетские вольности и при надобности расширить их». Фактически Польша намеревалась повторить фокус с Ягайлой. Ответ был прост и естественен: «Корона мне не новина, а сын мой (Федор) молод, и государством ему править не мочно. Да и не девка он, чтоб за него приданое вам давать». И далее – категорически: только наследственное владение польским престолом и только полное, «на века», объединение с Речью Посполитой. А также свободы исповедания для православных и Киев. Как вариант: пусть Литва разорвет унию с Польшей и вступает в унию с Россией. А если нет, так и нет, тогда пусть просят в короли сына «германского цесаря». То есть царь давал пас Империи, кайзер которой уже до того (20 ноября 1572 года) успел предложить Москве просто поделить Речь Посполитую, если «неустроица» продолжится. Узнав о чем, перепуганные «паны радные» срочно избрали королем французского принца Генриха, и на какое-то время вопрос с междуцарствием был закрыт.

Кстати.

Чуть в сторону, но нужно.

Примерно в это время (если точно, то в 1574-м) в бумагах последний раз мелькает имя Михайлы Воротынского, славного воина, соавтора еще взятия Казани. Что есть форменное чудо. Ибо, по Карамзину – то есть по Курбскому, – еще за два года до того «шестидесятилетнего героя связанного положили на дерево между двумя огнями; жгли, мучили. Уверяют, что сам Иоанн кровавым жезлом своим пригребал пылающие угли к телу страдальца. Изожженного, едва дышащего, взяли и повезли Воротынского на Белоозеро. Он скончался в пути. Знаменитый прах его лежит в обители Кирилла». Однако ни Карамзин, ни Курбский не в курсе, что на Белоозере схоронили вовсе не князя Михаила, а его брата, князя Владимира, постригшегося в 1562-м, когда его братья (Михайла и Александр) попали в недолгую опалу. Впрочем, считающих истерику Курбского источником все это не смущает. А в результате картина наливается вовсе уж синюшными оттенками.

Судите сами:

в 1560 году Михаил сослан в Белоозеро, но в 1565 году вызван оттуда и (Курбский свидетельствует!) пытан огнем при участии царя. Затем (это уже по Валишевскому, но опять со ссылкой на Курбского) умирает по пути в монастырь, но вскоре (по Платонову), хотя и замучен, получает от царя во владение Стародуб-Ряполовский. При этом, к слову, – опять Валишевский и опять со ссылкой на Курбского, – жалуясь царю из монастырского подземелья, что ему лично, его семье и дюжине слуг не присылают положенных от казны рейнских и французских вин, свежей рыбы, изюма, чернослива и лимонов, и царь реагирует приказом разобраться.

После чего в 1571-м, накануне нашествия Орды, князь Михайло (то ли из могилы, то ли из заточения) руководит комиссией по реорганизации «засечной черты» (это признают все), а в 1572-м геройствует при Молодях. Зато на следующий год, в апреле (это уже Зимин и Хорошкевич со ссылкой, ага, на Курбского) ему опять «пригребает пылающие угли» жестокий царь, и он опять умирает по пути в монастырь. Впрочем, старик силен. Даже вторая смерть не мешает ему (это снова Зимин и Хорошевич, со ссылкой на то же) еще через полтора года (16 февраля 1574) подписать новую редакцию устава сторожевой службы. Правда, по мнению Виталия Пенского, с которым не поспоришь, в эти нелегкие годы князь Михайла все же попал под следствие по делу Одоевского-Морозова и после следствия, длившегося более полугода, увы, был казнен вместе с ними, но просто и повседневно, без всяких пылающих углей.

Короче, Курбский как источник рулит вовсю.

Если все на Москве было именно так, я уже не удивляюсь, что Ивана (как раз в это время) начинают называть «безумным». Такое мало кто выдержит. Однако за рубежом, в Варшаве, дурдом и того круче. Оттуда, выдержав с поляками около года, сбежал во французские короли круль Генрик, и базар пошел по новому кругу. На сей раз очень стремился приобрести корону Пястов кайзер Максимилиан, за которым стояло польское Поморье и центр страны, а вот шляхта юга, страдавшего от татар, восхищенная Молодями, откровенно стремилась заполучить монарха «словенского корня». Об этом писали в Москву очень многие и очень откровенно даже некоторые магнаты, от слова которых зависел результат. Не только звали, но и указывали конкретику: сколько и кому заплатить, кому какие почести и посты обещать, кого и как можно перевербовать, и так далее. Присылали даже готовые образцы грамот, которые нужно поскорее направить от имени царя участникам избирательного сейма. А весьма влиятельный Ян Глебович, каштелян минский, писал даже, что «ни один кроме Вашей Царской Милости бусурманской руки и силы стерти не мог бы. Того для сердечно от господа нажидаю, чтобы Ваша Царская Милость нашей земли государем был».

Иван, однако, все так же не горел желанием. Не отказывал, но отвечал сдержанно и скупо. Ловить журавля в небе он не намеревался, сосредоточив все силы на войне, в которой, казалось, наступил перелом в пользу России. Собственно, именно с этим связано и выдвижение Симеона Бекбулатовича в «великие князья Московские» (но не цари!). Господа типа Радзинского, правда, полагают, что это было «политическое шоу», что Иван кривлялся перед «жалким посмешищем, а потом игра наскучила, и царь согнал с трона ничтожного Симеона», но что взять с г-д Радзинских? На самом деле в Москве все все прекрасно понимали: в отсутствие царя функции «и. о.» – обязательно с соответствующим статусом – мог выполнять только человек не только опытный (опыта у Симеона хватало), но и знатный настолько, что его первенство не оспаривалось бы никем. А круче прямого Чингисида в этом смысле, согласитесь, подыскать было некого.

Как всегда, стоило Ивану появиться на фронте, все пошло путем. Шведы бились упорно, но отступали, твердо стоял только Ревель, неприступный, пока не был перекрыт подвоз припасов с моря. Но было ощущение, что справятся, тем паче что в Варшаве дела складывались наилучшим образом: большинство авторитетных людей склонялись на сторону кайзера Максимилиана, союзника России, избрание которого означало бы «возвышение польских вольностей», а следовательно, и продолжение очень выгодного для русских беспорядка. Конкурент императора, трансильванский князь Стефан Баторий, имевший репутацию неплохого вояки, пользовался куда меньшей поддержкой, поскольку был слишком тесно связан с Портой (собственно, ее креатурой и являлся). А кроме того, за его спиной слишком явно маячили Рим и иезуиты, которых в Речи Посполитой, считавшейся тогда оплотом европейского свободомыслия, мягко говоря, не слишком жаловали. Был, однако, у него в рукаве джокер: когда в Стамбуле узнали, что кайзер (его диван не желал) имеет преимущество, татарские орды начали разорять юг, и сейм, все поняв правильно, в декабре 1575 года проголосовал за «турецкого» кандидата. Правда, всего тремя днями раньше тот же сейм избрал (а сенат утвердил) королем Максимилиана.

Оба избранника получили официальные сообщения о победе, оба дали согласие, и по всему выходило так, что решать вопрос будут уже иными методами. В связи с чем бардак усугубился, опять-таки развязывая руки русским войскам.

Раньше успел, правда, молодой и шустрый Баторий, которому не было нужды уламывать никакие Рейхстаги. Уже 8 февраля 1576 года он присягнул Pacta conventa, а 1 мая торжественно короновался в Кракове. Но две трети Речи Посполитой признавать его королем не спешили, кайзер объявил набор наемников, а русские войска начали слегка кусать польские гарнизоны в Ливонии. Не сильно, но с намеком, что у Москвы тоже есть свой интерес, и, ежели что, надавить она может не хуже Порты, – и кто знает, чем бы все кончилось, не скончайся в начале сентября Максимилиан. После этого вопрос решился сам собой, Данциг, оплот «немецкой» партии, требовавшей новых выборов, объявили «городом-изменником», а 13 февраля 1577 года Баторий начал против него войну с участием венгерских войск, наемников и артиллерии, завершившуюся только в начале декабря, когда Данциг забомбили едва ли не в землю. Такой расклад очень осложнял положение: в программе короля-экзота Россия значилась «врагом № 1», что он и подтвердил в первом же своем послании Ивану, назвав его «великим князем», а не царем и не включив в состав титула Смоленск и Полоцк, то есть официально заявив о своих претензиях на эти важнейшие города. Время начинало поджимать: «неустроица» кончилась, а у шведов с Речью Посполитой был союз, и действовать следовало быстро.

В январе 1577 года (Данциг еще держался) началась третья – и вновь неудачная – осада Ревеля, а к лету наступление возобновилось, на сей раз в направлении южной, спорной Ливонии, ранее принадлежавшей Магнусу. И это было уже страшно. «Теперь, – отмечает исследователь, – не знали уже никакой пощады… жгли и разоряли, чтобы не оставить противнику никаких опорных пунктов. Шел двадцатый год адской, неслыханно длинной войны. Забыты были все средства привлечь местное население. Осталась лишь мысль о завладении территорией, хотя бы и с остатками народа. Перед опустошительным ужасом налетов все никло, все бежало в отчаянном страхе». Но шведы зверствовали круче, и ливонские крепости, по определению самого Ивана, «претвердые германские грады», начали сдаваться ему без боя, а ливонское рыцарство стало в массовом порядке переходить на русскую сторону.

«Впечатление от военного счастья царя Ивана было таково, что весь август и сентябрь Запад жил самыми фантастическими слухами о силах и планах московского царя», – указывает современник. И на то были основания: к исходу лета вся Лифляндия (кроме Риги) и вся Эстляндия (кроме Ревеля) была занята русскими войсками. 10 сентября Иван устроил в Вольмаре свой знаменитый Пир Победы, пригласив к столу всех знатных пленников, включая гетмана Александра Полубенского, бывшего наместника «польской» Ливонии. Согласно его удивленно-уважительному докладу на имя Сената, «великий князь, не подтвердив ужасной молвы, был ласков, снисходителен и произвел впечатление истинно великого правителя», после чего, пожаловав пленным «шубы и кубки, а иным ковши», отпустил всех домой без выкупа.

Это была вершина взлета.

А затем пошла черная полоса…

Глава ХIV. Жатва скорби

Теперь точно все.

Дальше смерти не пойдешь…

Серия успехов на ливонских фронтах, совпав по времени с «несуразицей» в Речи Посполитой, была, однако, обусловлена не только ею, но и успешной реорганизацией тыла. Учитывая разорение страны (двадцать лет войны – не шутка), земли с наиболее сохранившимся потенциалом были сконцентрированы в царском «дворе». Завершилась наконец и кадровая перетасовка. Элита политикума была укомплектована людьми не просто «новыми», но уже имеющими заслуги и делом подтвердившими полную лояльность и компетентность. Были там и аристократы, полностью принявшие новые правила (Федор Трубецкой и Иван Шуйский с близкими), были и выдвиженцы, в значительной части подобранные еще Малютой, самым видным из которых стал Богдан Бельский (племянник Григория Лукьяновича), ставший (по Горсею) «главным любимцем царя», о котором (по Ивану Тимофееву) «сердце царево всегда несытне горяше», и со временем выросший в крупного государственного деятеля. Были и люди из захудалой знати, как, скажем, клан Нагих, возглавленный Афанасием. Сформировалось и среднее служилое звено, получавшее звания стольников и стряпчих. И вот этот круг уже не «перебирался». Хотя характер Ивана сильно испортился: «Он так склонен к гневу, что, находясь в нем, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие», – и он, ранее ненавидевший и презиравший всякого рода «волхвов», стал суеверен, его окружение не подвергалось чисткам аж до самой смерти царя.

Репрессии в отношении «ненадежных», конечно, продолжались, но в куда меньшем, можно сказать, гомеопатическом масштабе. Последние массовые публичные казни имели место в 1575-м, аккурат с «воцарением» Симеона Бекбулатовича, но от предыдущих «волн» они отличались как небо от земли. Изучение списков жертв позволяет ученым (Флоря и другие) предполагать, что казнили в основном родовитую и чиновную чадь второго эшелона, приближенную к главам земских кланов, подозреваемых в недовольстве («ворчат и ропщат против нас»), так сказать, в виде намека, «меташа» головы казненных «по дворам к Мстиславскому ко князю Ивану, к митрополиту, Ивану Шереметеву, к Андрею Щелкалову и иным», то есть к их боссам. Чтобы помнили и не зарывались.

Впрочем, за точечными казнями (в общем, десятка полтора), в отличие от прежних времен, не последовали ни новые казни, опалы и ссылки, ни тем паче карательные походы. В связи с чем можно предположить, что дело было не столько в политике – тогда головы бы летели градом, – сколько в коррупции и беспределе, при «дворе» практически искорененных. Велись «сыски», по итогам взыскивалось неправедно нажитое («ограбить» царь приказал даже своего шурина Никиту Романова, и тот был вынужден просить помощи у английских купцов, чтобы «взнести недостатки»). Наиболее ярко подтверждает эту версию история дьяка Андрея Щелкалова (того самого интригана, чьи наветы за пять лет до того погубили Висковатого), попавшегося на воровстве в особо крупных размерах. «Иван, – пишет Горсей, – послал ограбить и обобрать Щелкана, большого взяточника, который, женившись на молодой красивой женщине, развелся с ней, разрезав и прорубив ей голую спину саблей. Симеон Нагой выколотил из пяток Щелкана 5 тысяч рублей».

Картина маслом, не правда ли? И тем не менее при всем том, что на Руси такие формы развода не поощрялись, а у дьяка, имевшего неплохое, но все же умеренное жалованье, обнаружились суммы, равные окладу высококлассного ландскнехта чуть ли не за 500 лет, ворюга отделался побоями.

На фоне былых порядков, согласитесь, сущие пустяки. Аналогично и в армии. Если ранее поражение зачастую приравнивалось к измене, то теперь с каждым случаем разбирались индивидуально. Скажем, в 1577-м обезглавили князя Ивана Куракина, когда-то привлекавшегося по «делу Старицких», но оправданного. Сей храбрец, получив назначение на пост стратегически важного Вендена, когда к городу подступили поляки, вместо организации обороны предпочел уйти в запой. В итоге Венден пал, началось следствие, и князь, отданный царем «на усмотрение» земской Думе, получил свое от своих же.

И тем не менее воцарение Батория не сулило добра. По той простой причине, что он представлял не только себя, но и очень серьезные силы, ранее бывшие (по крайней мере, формально) вне игры. Прежде всего очень желавшую (после Молодей) осадить русских Порту, вассалом которой формально являлся и которой, по крайней мере, на первых порах старался угождать (знаменитая «казнь по требованию» – ибо султану так было угодно – казачьего вожака и молдавского господаря Ивана Подковы тому пример). Но – помимо Стамбула и в первую очередь – трансильванец, выросший в Италии и тесно связанный с иезуитами, новый король корректировал свои действия напрямую с Римом, а Рим диктовал ему превращение войны местной в нечто типа крестового похода против «восточных схизматиков».

Подтверждая такое видение, на Рождество 1579 года папа римский прислал крулю Стефану специально освященные для похода «на Москву и дальше» меч, шлем и панцирь. Схожую позицию заняла и Империя: на Рейхстаге 1578 года был заслушан и утвержден доклад на эту тему пфальцграфа Георга Ханса (того самого, который взял под опеку Штадена и представил его кайзеру Рудольфу).

В итоге в пустой казне польского короля появились деньги, неподотчетные сейму, начался организованный набор ландскнехтов по всей Европе, от южной Германии до горной Шотландии, не говоря уж о венгерской пехоте. Вслух не говорилось, но подразумевалось, что «король-рыцарь» намерен покорить «Новый Свет». И плюс ко всему Риму удалось уладить крайне напряженные отношения Варшавы и Стокгольма: Юхан III, хотя и правил протестантской страной, лично симпатизировал католицизму (вплоть до возвращения в лоно) и не стал возражать против объединения сил в «Великой восточной программе».

Короче говоря, Иван, отмечая, что за Баторием стоит «вся Италия» (в смысле, вся католическая Европа), был прав. За счет наемников и наконец-то включившейся на полную катушку Польши силы Батория очень быстро выросли до (по ведомостям) 41 814 сабель и ружей. Швеция держала под флагом свыше 17 000 обстрелянных бойцов плюс лучший в тогдашней Европе военный флот. А Иван после двух десятилетий войны мог сосредоточить на Западном фронте не более 35 000 воинов, включая гарнизоны. И тем не менее знающие люди не рекомендовали окрыленному ветром успеха трансильванцу считать, что победа уже за голенищем. По информации польского хрониста, турецкий посол в Варшаве, известный в прошлом воин Мехмет-паша, советовал крулю исходить из того, что он «берет на себя трудное дело, ибо велика сила московитов, и, за исключением падишаха, нет на земле более могущественного государя». Не считал себя – при всем понимании момента – проигравшим заранее и царь. Уже в 1579-м, когда бились уже вовсю с перевесом в пользу Стефана, он сообщил послу, доставившему из Польше крайне хамскую «разметную» грамоту (официальное объявление войны), что «которые люди с такими грамотами ездят, и таких везде казнят: да мы, как есть государь христианский, твоей убогой крови не хотим». Добавив, что, кто хочет войны, тот ее получит.

Первый удар Батория был тяжек. Начав внезапно, во время перемирия, он за 1577 год взял несколько ключевых крепостей, включая Венден, одержал несколько полевых побед, а в 1578-м захватил и Полоцк. При этом, полагая, что бывшие подданные Литвы за 15 лет «московитского ига» вдоволь нахлебались обид и унижений, Баторий до штурма послал горожанам «милостивый манифест», позже распространенный по всей Европе как свидетельство «цивилизованности» короля. В самом деле документ выглядел крайне рукопожатно. Клятвенно обещая русским сохранять и приумножить их «личность, собственность и вольность», Стефан особо подчеркивал: то, «что он по отношению ко многим людям и вам, его подданным, совершил и совершает, велит вам обратить гнев на него самого и освободить христианский народ от кровопролития и неволи». По логике, после сего «изможденный игом тирана» город просто обязан был тут же, ликуя и танцуя, открыть ворота.

А не открыл.

Ни «с великой радостью», как надеялись поляки, ни «с малой», ни вообще никак. Напротив, крайне жестокий бой, в котором население полностью поддержало гарнизон, длился четыре с лишним недели, и Полоцк пал (не сдался, а пал!) лишь после того, как русские войска не смогли пробить блокаду, а стены сгорели дотла. После чего, как свидетельствует Гейденштейн, Стефан, еще игравший в «рыцаря», предложил уцелевшим «московитам» выбор: или идти восвояси, или поступать под его начало. Согласившимся предлагали «немалое жалованье, ласку и почет, а лучшим и шляхетство», а чтобы развеять сомнения, подробно рассказывали, как страшно их накажет «тиран» за потерю важной крепости.

Увы и увы. «Ответом моцный пан был удивлен», – повествует польский хронист, сам, судя по тону, удивленный не меньше. Русские, как считалось в Европе, «всею душой бессильно ненавидящие кровавого деспота», в подавляющем большинстве (пять-шесть человек не в счет) предпочли вернуться под знамена своего государя. Хотя, как подчеркивает тот же очевидец, «каждый из них мог думать, что идет на верную смерть и страшные мучения». И чуть ниже, задаваясь вопросом: почему? – сам себе и отвечает: «Они считают верность государю в такой степени обязательной, как и верность богу, они превозносят похвалами твердость тех, которые до последнего вздоха сохранили присягу своему князю, и говорят, что души их, расставшись с телом, тотчас переселяются на небо».

Впрочем, Иван не дал своим воинам оснований пожалеть. Ни один вернувшийся из-под Полоцка не был ни обвинен, ни репрессирован. Более того, в крепость Сушу, оказавшуюся в глубоком тылу Батория, было отправлено личное письмо царя с приказом сдать крепость без боя. Пушки можно заклепать, писал царь, порох взорвать, иконы и книги зарыть в землю, но людей не вернешь, а ваша храбрость еще пригодится.

Вообще, отношение простого люда, военного и гражданского, к Ивану заслуживает отдельного исследования. Упорная оборона крепостей – это само собой, но ведь и тот факт, что никаких, даже маленьких, крестьянских восстаний в его правление не было. При всех тяготах, всех налогах и всей Опричнине крестьяне не были озлоблены на власть так, как в следующем веке, когда никакой Опричнины не было. И сознавая это, Баторий понемногу зверел, а уж его войска тем паче. При взятии Сокола убили всех русских пленных, включая и воеводу Шеина, вслед за тем, как указывает очевидец, передали тела в обоз. И: «Многие из убитых отличались тучностью; немецкие маркитантки, взрезывая такие тела, вынимали жир для известных лекарств от ран, и, между прочим, это было сделано также, у генерала Шеина». Не гуманнее вели себя европейцы и в иных местах, от Смоленска до Стародуба, а Иван, хоть и находился с основными силами неподалеку, во Пскове, помочь ничем не мог: вторглись шведы. Правда, взять ни Нарву, ни Ивангород они не смогли, но положение все равно напряглось до предела, и ни о каком перемирии, не говоря уж о мире, Баторий даже слышать не хотел, хотя Иван был готов на более чем серьезные уступки. Уже даже не настаивая на соблюдении норм вежливости, на что обычно обращал очень серьезное внимание.

Так что 1580-й выдался еще тяжелее. Успехи «Великого Воителя» пиарились по всей Европе (он держал при себе типографию и штат профессиональных журналистов), да и были основания. На запах дачи и добычи шли новые люди, победителя охотно ссужали деньгами все, кого он просил, – и уже весной, имея при себе еще больше войск, чем в прошлом году – 48 399 человек, – Баторий начал новую кампанию, хитрым маневром вынудив русских раздробить силы на защиту множества направлений потенциального удара. Теперь он требовал от Ивана не только Ливонию и Полоцк, но также Новгород и Псков. Одно в одно повторив подвиг Полоцка, пали Великие Луки, причем здесь «король-рыцарь» велел перебить всех пленных, невзирая на пол, возраст и статус, – видимо, как бесперспективных.

Пали Невель и Заволочье, быстро сообразивший что к чему Магнус, изменив присяге, признал себя вассалом Польши и атаковал русские войска под Юрьевом. Силенок у него, правда, было мало, но в той ситуации и его измена многое меняла к худшему. А в дополнение ко всему осенью в Россию опять вторглись шведы, ведомые Делагарди, воякой не худшим, чем Баторий, взяв Корелу. Развивать успех королю не позволили холода и усталость шляхты, требовавшей передышки, но ни о каком мире (пусть даже и со всей Ливонией) Баторий по-прежнему слышать не хотел, ультимативно определив условием начала переговоров согласие отдать Нарву и выплатить 400 000 злотых контрибуции. На что Иван, видимо сознавая, что говорить не с кем и не о чем, ответил несвойственно себе кратко: «Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси, по божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотению…», разъясняя Баторию, что капитуляции не будет, Нарву с Юрьевом не отдаст, за Полоцк будет биться и ставя точку: «Мы ведь предлагаем добро и для нас и для тебя, ты же несговорчив, как онагр-конь (осел), и стремишься к битве; бог в помощь! Уповая на его силу и вооружившись крестоносным оружием, ополчаемся на своих врагов!»

А дальше был Псков. Кстати, вполне возможно, неспроста именно Псков. История Давида Бельского, якобы перебежчика, надоумившего Батория идти именно туда, где прорыв, как выяснилось, был практически невозможен, темна, подробности неизвестны, но, если вспомнить, что он был в родстве с Малютой, можно предположить, что Скрынников прав и в реале имела место успешная спецоперация русской разведки. Как бы то ни было, стотысячная европейская сборная окружила одну из лучших крепостей России. Мощную, многолюдную, но совершенно одинокую: Иван не отсиживался в тылу, но при нем было всего 700 дворян и стрельцов, и помочь он не мог ничем. Все решалось Псковом. И Псков, имевший каменные, а не деревянные, как Полоцк, стены, держался под постоянным обстрелом лучшей в Европе артиллерии. Первый штурм провалился с жуткими потерями (5000 человек). Погиб близкий друг и короля, командующий венгерской конницей Габор Бекеши. «Не так крепки стены, как их твердость и способность обороняться», – отметил в дневнике духовник короля, аббат Пиотровский. И так пошло. Псковичи отбивали малые штурмы, ходили на вылазки, проводили подкопы, не реагируя ни на какие обещания и гарантии короля.

Пять месяцев. Тридцать приступов, последний – в начале ноября, когда город был ослаблен голодом и дизентерией. Русские, констатирует Поссевино, «не думали о жизни, хладнокровно становились на место убитых или взорванных действием подкопа и заграждали (проломы) грудью, день и ночь сражаясь; они едят один хлеб, умирают с голоду, но не сдаются». И в конце концов, после провала генерального штурма 2 ноября, сломались поляки. Голодные, лишенные припасов (всю округу разорили за первые месяцы), они начали роптать. «Солдаты дезертируют от холода, босые, без шапок и платья, страшно дерутся с жолнерами из-за дров, отнимают друг у друга платье и обувь… воровство в лагере страшнейшее». В конце концов дошло до того, что ловить и вешать «возмутителей спокойствия» пришлось лично Яну Замойскому, правой руке круля. А всем было ясно, что это еще цветочки. «Дождались мы, брат, такой зимы, – писал из лагеря в Краков участник событий, – какая у нас в конце января, а говорят, морозы будут еще сильней. Хоронимся в земле, как звери. Платья, шубы и не спрашивай… Русские уводят лошадей, слуг, провиант и все прочее. Дай еще Бог, чтобы королю и гетману удалось благополучно вывести отсюда наши войска…»

Однако тпру.

Увлекся.

Я не пишу историю Ливонской войны. А потому достаточно сказать, что Псков стал волнорезом, о который разбилась удача Батория. Планы поделить со шведами весь север России рухнули, и в конце концов дело кончилось переговорами, а там и миром, по которому Россия уходила из Ливонии, не сохранив ничего, но, по крайней мере, почти ничего и не потеряв. Причем, уже не имея шансов на военную победу, Иван в итоге переиграл Батория политически, под самый конец выбив из-под ног трансильванца его главную опору – Рим.

Если совсем коротко, то Истомка Шевригин, «молодой сын боярский великого ума, о двудесяти и семи молвях», тайно, выдавая себя то за поляка, то за немца, то за датчанина, то за венгра, то за дворянина, то за купца, то за ландскнехта, совсем один прорвался (сумев в Праге повидаться аж с кайзером и произвести на него впечатление) в Италию, где получил аудиенцию у папы. И больше того, убедил («своими словесы от царева лица») его, что Россия в составе Антиосманской Лиги для Рима лучше, чем Россия, до упора воюющая с Польшей и отнимающая у Лиги силы. Интересный, видимо, парень был этот Истомка, и жаль, что нигде ничего больше о нем найти не удалось.

А папа Григорий отреагировал, и как ни упирался Баторий, с тем фактом, что деньги на дальнейшую войну европейские банки начали морозить, поделать ничего не мог. А сейм и так не выделял. Так что замирились. Вскоре же у Польши начались терки со шведами, а затем Империя схватилась с турками, и выигранное время окупилось сполна. И Риму ничего не досталось. Шведам же, взявшим все, что хотели, плюс Иван-город, Ям и Копорье, Иван, напротив, «мира по их воле» не дал, хотя они, оставшись без союзника, и просили. Только перемирие на три года.

Вот и был конец.

В 1583 году, когда Великая война наконец завершилась, Ивану стукнул полтинник. Возраст немалый: прадед прожил всего 47 лет, отец – 53, Годунов столько же, Михаил Романов года не дотянул до полувека, Тишайший отошел в 47, а Петр Алексеевич, уж на что могуч был, дожил до пятидесяти трех. Как и Грозный, которому – как, впрочем, и Великому – с учетом ежедневного стресса на полный износ год можно было считать за три. Если не больше. Так что, в общем, не так уж важно, отравили его, в конце концов, спустя 2,5 лета или нет. Лично я не исключаю, но какая разница? Человек прожил жизнь. А как прожил, это уж решать нам, в меру своего разумения – и очень желательно, чтобы именно своего…

Глава XV. Ложь бескрайняя

Вроде бы все.

Ан нет.

Узнать мало. Нужно еще и понять. Не опасаясь повторить уже сказанное. В конце концов, повторение – мать учения. Да и еще не досказано слишком многое.

Например, все тот же вопрос с «убиением наследника», о котором я по ходу изложения не раз указывал, что все это ложь и провокация. Ибо нет никаких причин верить мне просто так, на слово. Нужно подробнее. Тем паче что относительно недавно Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, сведя все известные факты воедино, в капитальном труде «Самодержавие Духа» окончательно доказал, что в версии «сыноубийства» нет и намека на хотя бы частицу правды.

Документов немного, и все они однозначны.

«…Преставися царевич Иоанн Иоаннович», – гласит Московский летописец за 7090 (1581) год. «…В 12 час нощи лета 7090 ноября в 17 день… преставление царевича Иоанна Иоанновича», – уточняет Пискаревский летописец. «Того же (7090) году преставися царевич Иоанн Иоаннович на утрени в Слободе…» – дополняет четвертая Новгородская летопись. «…Не стало царевича Иоанна Иоанновича», – а это уже летопись Морозовская. И на этом все.

Точка.

Никакого «сыноубийства» даже в слабом подобии намека. Иное дело, что действительно наследник Грозного, молодой и крепкий мужчина в самом расцвете лет, благополучно переживший самый опасный возраст (малые дети тогда мерли как мухи, но уж выжившие были здоровы и крепки), ни с того ни с сего тяжело заболел и преставился. Причем тяжело и грязно. Тут, конечно, всякое можно заподозрить. И подозревали. Аж до тех пор, пока, проведя эксгумацию останков царевича – в 1963-м – и тщательно их исследовав, специалисты не расставили точки над «ё», констатировав, что Иван Младший никаких ударов по голове не получал (череп и все кости в сохранности), зато был отравлен сулемой, смертельная доза которой составляет все 0,18 грамма. При этом исследование останков, извлеченных из могил в Архангельском соборе, показало, что содержание мышьяка примерно одинаково во всех извлеченных скелетах (Ивана Грозного, Ивана Младшего, Федора Ивановича и князя Михаила Скопина-Шуйского), зато ртути в костях Ивана-отца и Ивана-сына (именно у них!) обнаружилось намного выше совместимой с жизнью нормы. И объяснять этот факт как итог лечения ртутными мазями сифилиса (что очень любят делать либеральные историки) никак не получается, ибо никаких намеков на сифилис в останках отца и сына не найдено.

Такие вот пироги с котятами. И если вспомнить, что той же сулемой (это доказано точно и безусловно, и мы о том уже говорили в начале повествования) были изведены Елена Глинская, мать Грозного, в 1538-м и его первая жена Анастасия Романова в 1560-м, – получается картина маслом. Выходит, что царскую семью травили, исподтишка и беспощадно, годы напролет и всех подряд. Ивану, правда, повезло со здоровьем, организм держался долго – но, согласитесь, подозрения его и принимаемые на основе подозрений меры трудно назвать беспочвенными. И как бы то ни было, все разговоры о «сыноубийстве» перечеркнуты жирным-прежирным крестом.

А кто же оболгал Ивана?

Известно кто. Рукопожатнейший и креативнейший г-н Карамзин.

Именно с его подачи пошла на Руси мода густо-густо мазать «Ивановы годы» дегтем. С опорой не на свидетельства русских источников (ибо там ничего подобного не было), а на «показания объективных очевидцев», то есть заезжих гостей с Запада, неизменно рисовавших Россию самыми темными красками, в частности, для обоснования необходимости покорить, подчинить и «окультурить» эту «дикую страну», управляемую «кровавым режимом».

Не секрет, что Николай Карамзин такой подход («Запад – рай, Россия – ад») вполне разделял, а соответственно, и пересказывал сплетни, даже не думая проверять их критически. В данном случае, взяв за основу информацию, измышленную уже известным нам Антонием Поссевино и широко распространенную не менее известным нам Генрихом Штаденом. Дескать, «Царевич, исполненный ревности благородной, пришел к отцу и требовал, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля, освободить Псков, восстановить честь России. Иоанн в волнении гнева закричал: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола», – и поднял руку. Борис Годунов хотел удержать ее: Царь дал ему несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им царевича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровью!». Без ссылок, без подтверждений, без хоть чего-то, похожего на аргументы.

Приказано верить, и все.

А между тем у самого первого источника, фра Поссевино, были все основания ненавидеть Грозного. Он, как мы уже знаем, проявил чудеса изворотливости, стремясь хоть лаской, хоть таской склонить Москву к унии с Римом, и уже полагал, что добился своего. Однако, как указывал Михаил Толстой в «Истории Русской Церкви», «Иоанн Васильевич оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость. Он отринул домогательства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей (…) и не увлекся мечтательным обещанием приобретения всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима». Известно даже, что конкретно ответил Иван: «Ты говоришь, Антоний, что ваша вера римская – одна с греческою вера? И мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не евангелие. У нас не греческая, а Русская вера».

Можно представить себе, как взбешен был папский легат. А отсюда и высосанная из пальца клевета. Тем более очевидная, что, сознавая нелепость версии, ее тотчас же начали дополнять и расцвечивать «правдоподобными» деталями типа «возможно, и не из-за невестки, а из-за причастности к боярскому заговору или из-за требования мириться с Баторием». Короче говоря, любой каприз, лишь бы не говорить правду, которую, впрочем, и не знали. А уж когда за дело взялся Генрих Штаден, брехня вообще вскипела как волна. И нужно было быть очень уж Карамзиным, то есть очень сильно хотеть видеть эпоху Ивана грязной и гадкой, чтобы принять на веру текст, который позже И. Полосин справедливо назвал «повестью душегубства, разбоя, татьбы с поличным, отличающейся неподражаемым цинизмом». А чуть позже Сергей Веселовский припечатал как «бессвязный рассказ едва грамотного, необразованного и некультурного авантюриста, содержащий много хвастовства и лжи».

В общем, думаю, тенденция – кто, зачем, почему – ясна. Вымазать грязью Россию для Запада было, есть и будет средством противопоставить себя, белого и пушистого, некоему «восточному Мордору», который самим фактом своего существования оскорбляет, так сказать, нравственность человечества и, следовательно, подлежит «перевоспитанию». На том строили свои доктрины и Баторий, и Карл XII, и Наполеон, и Гитлер, и ныне американские элиты. Все это и понятно, и закономерно, и даже не подлежит осуждению, ибо с врага нет спроса.

Странно другое.

Государство лишь тогда крепко, когда граждане его гордятся своим прошлым. Это аксиома. Как аксиома и то, что утрата гордости есть важнейшая предпосылка для скольжения в пропасть, откуда нет возврата.

«Всем известно, – писал Иван Егорович Забелин, – что древние, в особенности греки и римляне, умели воспитывать героев… Это умение заключалось лишь в том, что они умели изображать в своей истории лучших передовых своих деятелей, не только в исторической, но и в поэтической правде. Они умели ценить заслуги героев, умели различать золотую правду и истину этих заслуг от житейской лжи и грязи, в которой каждый человек необходимо проживает и всегда больше или меньше марается. Они умели отличать в этих заслугах не только реальную и, так сказать, полезную их сущность, но и сущность идеальную, то есть историческую идею исполненного дела и подвига, что необходимо и возвышало характер героя до степени идеала… У нас же все иначе. Мы очень усердно только отрицаем и обличаем нашу историю и о каких-либо характерах и идеалах не смеем и помышлять. Идеального в своей истории мы не допускаем… Вся наша история есть темное царство невежества, варварства, суесвятства, рабства и так дальше. Лицемерить нечего: так думает большинство образованных русских людей…»

С этим не поспоришь.

Ибо правда.

Безупречно подтвержденная сухими фактами.

Нет нужды повторять уже изложенное, и тем не менее: как ни крути, но в эпоху Ивана «мазали лоб зеленой» только по семи статьям: убийство, изнасилование, содомия, киднеппинг, поджог жилого дома, отягощенный гибелью жильцов, ограбление храма, государственная измена, – а при «тишайшем» Алексее Михайловиче «расстрельными» были уже 80 видов правонарушений. При Петре же Великом и того больше, свыше 120. И вообще, не поленюсь повторить, число жертв политических репрессий 50-летнего царствования хорошо известно по достоверным историческим источникам: около 5 тысяч человек. Ну хорошо, о мелочи (слугах, доверенных холопах и так далее) в синодиках не поминали, поэтому умножим вдвое, даже втрое – и получим 15 тысяч. За 50 лет. Причем из этой цифры надо убрать всех казненных до 1547 года – то есть до совершеннолетия Ивана, – поскольку за жертвы взаимной грызни Шуйских, Бельских, Глинских и других боярских кланов юный государь ответственности не несет. Но и после бракосочетания и принятия царского венца никаких ужасов, превышавших понятия эпохи, не было: казненные принадлежали к высшим сословиям и были виновны во вполне реальных, а не в мифических заговорах и изменах… Более того, прежде чем угодить на плаху, практически все они успели провиниться не по разу и бывали прощены под крестное целование, то есть на казнь шли как клятвопреступники, можно сказать, по меткому определению Николая Скуратова, «политические рецидивисты».

И тем не менее обычному, несведущему в истории человеку, который не прочь иногда посмотреть фильмы и почитать газету, упорно навязывают мысль, что опричники Иоанна Грозного перебили половину населения страны, подставили Москву под татар, затеяли «никому не нужную Ливонскую войну» и так далее, и тому подобное. Причем если историки-профессионалы, пусть и сто раз либеральные, все же стараются как-то видеть края, то «популяризаторы» берегов вообще не знают.

Скажем, Эдвард Радзинский и Андрей Буровский, касаясь причин начала Ливонской войны, буквально одними и теми же словами (впрочем, вполне возможно, что один у другого и списал) излагают, как жуткий Иван, решив рубить окно в Европу, напал на мирную, беззащитную Ливонию и жестоко ее изнасиловал. Ярко описываются дикие зверства московитов, многословно и многослезно повествуется о бедах несчастных немцев, гордых поляков и храбрых литовцев. Без оттенков: только черное с одной стороны, только белое – с другой. А так не бывает. Тут даже ребенку ясно: «Не верю!» – как говорил Станиславский.

И верно.

Стоит чуть копнуть, и картина наливается всеми цветами радуги.

Даже комментировать не нужно, достаточно цитат.

Вот, пожалуйста, о «русском зверстве»:

«Воспользовавшись тем, что охрана (Нарвы) покинула городские стены, русские бросились на штурм. Они проломили ворота и овладели нижним городом. Захватив находившиеся там орудия, ратники развернули их и открыли огонь по верхнему замку, готовя лестницы для приступа. Однако защитники замка к вечеру сами сдались, на условиях свободного выхода из города. 30 июня 1558 года, после разрушения русской артиллерией крепостных стен и башен, немцы отступили в верхний замок. Фон Паденорм изъявил желание и тут держать оборону, однако оставшиеся в живых защитники крепости отказались продолжать бессмысленное сопротивление. В знак уважения к их мужеству Петр Шуйский позволил им выйти из крепости (Нейгаузен) с честью…»

«Когда, потеряв надежду на помощь извне, гарнизон и граждане Дерпта решили вступить в переговоры с русскими, Шуйский обещал не разрушать город и сохранить его жителям прежнее управление и слово сдержал».

«Сообщение флорентийского купца Тедальди, сделанное отцу Поссевину 11-го, 12-го и 13-го июля в русском городе Дисне о делах Московии. Названный Тедальди заявил, что многое из того, что в Польше и Ливонии обыкновенно распространяют про Московита, он нашел несправедливым. Так, он решительно отвергает, чтобы этот государь, по взятии Полоцка, утопил, как говорят, монахов ордена св. Франциска, так называемых бернардинов».

А вот, извольте, о цивилизованных европейцах.

«В марте 1559 года было заключено перемирие с Ливонской конфедерацией… Воспользовавшись отсрочкой, Ливонская конфедерация собрала подкрепление, и за месяц до окончания срока перемирия в окрестностях Юрьева ее отряды напали на русские войска. Русские воеводы потеряли более 1000 человек убитыми…»

«Во взятых крепостях поляки и литовцы полностью уничтожали русские гарнизоны. В Великих Луках поляками было истреблено все население, около 7 тыс. человек. Польские и литовские отряды разоряли Смоленщину, Северскую землю, Рязанщину, юго-запад Новгородчины, грабили русские земли вплоть до верховьев Волги. Произведенные ими опустошения напоминали худшие татарские набеги. Литовский воевода Филон Кмита из Орши сжег в западных русских землях 2000 сел и захватил огромный полон…»

«В ноябре 1580 шведы взяли Корелу, где было истреблено 2 тыс. русских, а в 1581 заняли Ругодив (Нарву), что также сопровождалось резней. Погибло 7 тыс. русских; победители не брали пленных и не щадили мирное население».

«5 сентября пожар охватил Великие Луки, после чего защитники вынуждены были согласиться на капитуляцию. Однако разъяренное потерями польское воинство, а главное, «толпа обозной челяди» начала жестокую расправу с побежденными. Некоторый стыд от невозможности остановить избиение безоружных людей испытывали даже польские командиры. Процитируем относящиеся к этому позорному событию слова из дневника Л. Дзялынского, старосты Ковальского и Бродницкого: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей. Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых, так и молодых, женщин и детей. Начальники, не будучи в состоянии удерживать их, отъезжали прочь, а имевшие сострадательное сердце не допускали убивать тех, которых наша кавалерия захватила в плен, в особенности женщин и детей».

«Не имея продовольственных запасов, защитники Падиса терпели страшный голод: поев всех собак и кошек, в конце осады они питались соломой и кожами. Тем не менее русский гарнизон 13 недель мужественно сдерживал натиск шведского войска. Лишь по истечении этого срока шведам удалось взять приступом крепость, которую упорно обороняли едва живые русские воины. После падения Падцы все уцелевшие в последнем бою защитники города были перебиты».

Достаточно.

И не подумайте, что я хочу кого-то в ущерб кому-то восхвалять. Всякое бывало. Шла обычная средневековая война, со всеми ее неизбежными атрибутами. Вот только в который раз уже столь излюбленные еврочеловеками и российским креативным людом двойные стандарты полностью перекручивают ход событий. А в том, что господа Буровские-Радзинские гнут свою линию, лично для меня ничего удивительного нет. Им, в конце концов, не за правду платят.

Часть II. МОРАЛЬ СЕЙ БАСНИ

Обобщения и размышления

Глава XVI. Звериный оскал России

Следует отметить, тема «Русское варварство» на Западе вообще была очень популярна. Как возникла при Иване, так и не утихала никогда больше, напротив, цвела и пахла с каждым годом и каждым веком все ярче и гуще. В итоге это самое «русское варварство», начало которому было, естественно, положено «безумным Иваном», стало в глазах людей либеральных и цивилизованных антитезой всему европейскому, гуманному, воспитанному и культурному. Это вам кто угодно подтвердит, что антитеза. А кому хочется иллюстраций, так их есть у меня. И даже – для чистоты эксперимента – давайте из глухого, тяжелого Средневековья перенесемся во времена камзольные, кринолинные и паричные, когда Просвещение если еще и не рулило вовсю, то, по крайней мере, в полный рост сияло на просыпающемся горизонте…

Господа союзники

Ивана давно уже не было на свете. Царил Петр. И генерал Иоганн Рейнгольд фон Паткуль, лифляндец на русской службе, командующий русским вспомогательным корпусом в Саксонии, крайне докучал курфюрсту Августу и его двору, регулярно информируя государя о нежелании саксонцев исполнять союзнические обязательства и, паче того, готовности их при первой возможности выйти из войны, а то и вступить в комплот с Карлом XII против России. Это вполне соответствовало истине, и в конце концов царь, веривший саксонцу, но все же далеко не глупый, изучив ситуацию, приказал Паткулю вывести войска из Саксонии в Россию через Польшу или, если это окажется невозможным, передать их временно на службу австрийскому императору.

Дрезденский гофкригсрат это, однако, никак не устраивало: уход почти 7000 русских солдат лишал их важного козыря в сложных играх с Последним Викингом. А потому, после нескольких безуспешных попыток подкупить или запугать русского генерала, его, заманив в ловушку, арестовали и заключили в крепость Кенигштайн, назначив командовать корпусом полковника Генриха фон дер Гольца, наемника из Пруссии. Отношение к русским солдатам с этого момента стало откровенно скотским; «расходы на их содержание были урезаны вшестеро, из-за чего мундиры не только солдат, но и офицеров превратились в лохмотья, сапоги стали мечтой, единственное, что по русской привычке содержалось в полном порядке, – это оружие». Письма офицеров корпуса в царскую ставку перехватывались и уничтожались, их депутации было разъяснено, что «они командуют не союзниками, но рабами, почему любые жалобы будут считаться изменой и караться разжалованием, лишением чести и виселицей».

Апофеоз войны

Итак, 13 февраля 1706 года у Фрауштадта состоялось генеральное сражение, спустя 45 минут завершившееся переходом французских и швейцарских наемных частей на сторону шведов и паническим бегством саксонцев. Удар драбантов Карла выдержал только левый, русский, фланг. Несмотря на то что полковник фон дер Гольц, бросив своих солдат, бежал и сдался врагу в самом начале боя, под шквальным огнем недавно еще саксонской артиллерии, развернутой против них шведами, русские войска во главе с полковником фон Ренцелем, принявшим командование на себя, сражались до самой ночи, дважды переходя в контрнаступление и разрывая кольцо окружения. Лишь с наступлением темноты, когда стало ясно, что Август II, стоявший с двенадцатью тысячами отборных солдат совсем недалеко от поля битвы, не подойдет (он к этому времени уже поспешно отступал на Краков), Самуил фон Ренцель приказал идти на прорыв. Вырваться из кольца удалось 1920 бойцам, чуть меньше трети, остальные, около 4000, в основном раненые, были взяты в плен и по приказу шведского командующего графа фон Реншильда поголовно перебиты. «Швейцарцев и французов, – пишет современный шведский историк Питер Энглунд, – тотчас поставили на довольствие, велено было накормить и саксонских солдат, предложив им выбирать, расходиться ли по домам или записаться в шведскую армию, но русским не приходилось ждать никакой милости». В соответствии с приказом графа солдаты генерала Карла Густава Рооса, назначенного ответственным за экзекуцию, окружили пленных. Затем, согласно воспоминаниям очевидца, «около 500 варваров тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты, так что они падали друг на друга, как овцы на бойне, так что трупы лежали в три слоя».

После прибытия на место самого Реншильда акция стала более упорядоченной: солдаты Рооса уже не стреляли и не кололи наобум, а укладывали обреченных на землю «сэндвичем» и прокалывали штыками по трое зараз. Только небольшая часть «объятых ужасом русских, укрывшись среди саксонцев, попытались избежать такой судьбы, выворачивая мундиры наизнанку, красной подкладкой наружу». Но их хитрость была разгадана, и, как рассказывает еще один очевидец, «генерал велел вывести их перед строем и каждому прострелить голову; воистину жалостное зрелище!». Вместе с солдатами были убиты и офицеры, в том числе несколько немцев, в ответ на предложение Реншильда отойти в сторону и перекусить ответивших по-немецки: «Нет, среди нас нет немцев, мы все – русские». Точное количество перебитых пленных неведомо, оценки исследователей колеблются на уровне 4000 плюс-минус, но известно, что шведские офицеры, съехавшиеся поглазеть, оживленно комментировали происходящее, аплодируя особо удачным ударам. «Забыв о своем бедственном положении, – вспоминает Томас Аргайль, шотландский капитан, бившийся вместе с русскими и взятый в плен раненым, – я решился приблизиться к фельдмаршалу и именем Господа напомнить ему о человечности и законах войны. Снизойдя до ответа, сей рыцарь снегов объяснил мне, что ни человечность, ни законы войны не распространяются на животных, каковыми были, есть и останутся русские. Впрочем, добавил он, если на то есть мое желание, я могу разделить их участь. Признаюсь, малодушие мое возобладало над совестью, и я предпочел умолкнуть».

О, эти русские…

А потом было потом.

Из тех солдат, которым посчастливилось уйти из-под Фрауштадта, был сформирован полк под началом Самуила фон Ренцеля (никому другому солдаты не подчинялись «даже и под угрозой порки и расстрела»). В августе 1706 года саксонская армия, так больше и не попытавшись драться, отступила в Австрию, где и была интернирована, однако русский полк отказался сложить оружие. После чего фельдмаршал фон Шуленбург «сложил с себя всякую ответственность за русских», а курфюрст Август заявил, что «русские должны быть переданы для удовольствия его величеству Карлу, коль скоро он того настойчиво требует». На офицерском совете было решено пробиваться в Россию, «хотя бы союзники и станут тому препятствовать». Этот поход длился шестнадцать месяцев, согласно рапорту, «через разные тракты через Бранденбургскую и Цесарскую землю того ради, что в Саксонии и в городы пускать не стали и провианту не дали вовсе». Позже за проявленную доблесть полковник фон Ренцель был произведен в генерал-майоры, а потом и в генерал-лейтенанты, затем отличился героизмом при Полтаве и принял участие во взятии Риги. Иоганн Рейнгольд фон Паткуль, с год просидев под арестом и наотрез отказавшись перейти на службу к Августу, был, согласно сепаратному Альтранштедтскому договору и вопреки многократным протестам Петра, передан Карлу и по приказу Северного Ахиллеса «как изменник Европе» колесован и четвертован.

Интересно сложились и судьбы шведов.

Фельдмаршал фон Реншильд и генерал Роос за Фрауштадт были награждены по-королевски, затем оба попали в плен под Полтавой (причем генерал – о судьба! – пленен лично Самуилом фон Ренцелем). Оба прошли по улицам русской столицы во время триумфального шествия, устроенного Петром I в ознаменование победы, оба получили солидный пенсион «на проживание» и оба благополучно вернулись домой: сперва, в 1718-м, фельдмаршал, по «особой просьбе шведского правительства во имя Божье и ради человеколюбия», а генерал уже в 1721-м, после заключения Ништадтского мира. Правда, до родного Стокгольма Карлу Густаву Роосу добраться все же не удалось: заболев по пути, он умер в захолустном Або. Так и не повидав семью, но оставив заметки, вскоре изданные под названием «Воспоминания доброго и честного шведского солдата о храбрых сражениях, горестном пленении и ужасных муках, испытанных им, а также его друзьями, в стране жестоких диких варваров».

В общем, как была Россия при Иване «зверской», так при Петре и осталась.

Сами ж видите: с культурной, гуманной Европой никак не сравнить.

А ежели кому все еще плохо видно, давайте наденем очки.

Глава XVII. Судебные издержки

Считается, что последними словами Вильгельма Оранского, прозванного Молчаливым, первого стадтхаудера протестантских Голландии и Зеландии, застреленного идеалистом-католиком Бальтазаром Жераром, известным также как Франс Гюйон, 10 июля 1584 года от Р. Х. – аккурат Ивановы годы – было ходатайство о том, кто его убил: «О Боже, сжалься над моей душой… Сжалься над этим бедным человеком… Пусть его не наказывают слишком сурово…»

Предсмертную просьбу великого человека не могли не уважить. Поэтому после короткого разбирательства (при массе свидетелей и чистосердечном признании убийцы рассусоливать нужды не было), как сказано в судебном отчете, «Вынесен был советниками сему Бальтазару приговор и определено предварительное наказание. Доставленный в подсобное помещение университета, сперва был он подвешен на дыбе и бит плетью с медными крючьми так, что кожа слезла со спины и бедер. Затем раны его были смазаны медом пополам с солью и был приведен козел, дабы слизывать смесь своим шершавым языком, однако козел отказался касаться тела осужденного. После этого один день мэтр Мишель Фуко, хирург, по приказу магистрата лечил его, чтобы не позволить избежать свершения справедливого приговора, но и при лечении был он, Бальтазар, спутан, как мяч, руками и ногами назад, к спине, чтобы не мог он заснуть. В течение следующих дней висел он на дыбе, к каждому же из больших пальцев рук и ног был подвязан вес в 300 фунтов, снимаемый раз в два часа на полчаса. Раз в шесть часов его снимали с дыбы. На седьмой день, обув в башмаки из хорошо смазанной собачьей кожи, его поместили перед жаровней, чтобы кожа стягивалась, дробя нежные косточки ног. Когда ботинки были сняты, кожа с ног, наполовину прожаренная, отставала сама собой. Затем серой прижигали ему подмышки, а покончив с этим, облекли его в холщовую сорочку, вымоченную в спирте. Наконец, поливали его кипящим салом, начиная с уже обожженных мест, а ногти с рук и с ног срывали специальными щипцами. Затем, за день до исполнения приговора, вновь поручили мэтру Мишелю Фуко лечить его так, чтобы мог он быть хотя бы сколько-то бодр. Достойно удивления, но сей Бальтазар во все дни пребывания в темнице оставался спокойным и, приходя в сознание, находил отвагу тихим голосом шутить с присутствующими и молиться за себя и всех, бывших с ним рядом».

А ровно две недели спустя после преступления и через десять дней по вынесении приговора, 24 июля, состоялась казнь.

«Выведя на помост, – записал в тот день в своем дневнике очевидец, дипломат Ханс Кевенхюллер, – Бальтазара привязали к тростниковому стволу, и палачи стреляли в него из пистолета частыми выстрелами, дробью, но так, чтобы не убить. Затем его полностью раздели, спустив до самых ступней панталоны. Один из палачей что есть силы зажал между двумя раскаленными пластинами железа его правую руку, жег ее и палил, так что на площади не было никого, кто мог бы терпеть ужасную вонь горящего мяса. Затем оба палача раскаленными щипцами трижды рвали куски из его груди, рук, ног, бедер, икр, и везде отовсюду, где было хоть немного мяса, которое бы можно было вырвать этими раскаленными щипцами или клещами. Проделав это, его растянули на скамье и отрезали мужской орган и гениталии, и, надрезав грудь, постепенно, мало-помалу, вытягивали кишки, печень и легкие и, вырвав сердце, которое все еще билось, хлестали им его по лицу. К чести его, Бальтазар все это время, сперва во всеуслышание, под конец тихим голосом молился, не выдавая криком страданий. Когда же наконец впал он в забытье и уже не приходил в себя, отрубив голову, тело разрубили на четырежды четыре части, которые были брошены у четырех главных ворот города, а голова, насаженная на пику, была оставлена у дверей университета, где чуть ранее он сидел в заключении, однако немногим позже была оттуда втайне снята (…) Многие на площади в течение всей казни, а потом и многие в магистрате, куда я зашел по некоторым важным делам, сокрушались, что наказание, назначенное преступнику, оказалось столь мягким и снисходительным, хотя и признавали в один голос, что нельзя было не уважить милосердную волю покойного принца, перед смертью, как всем ведомо, просившего во имя Господа не проявлять к своему убийце излишней суровости…»

То есть ходатайство убиенного учли и пожалели по максимуму.

Хотя вполне могли проявить жестокость: время позволяло.

Впрочем, к теме.

Предъявляя черновики отдельных глав этой книги на суд оппонентов, я раз за разом сталкивался с одним и тем же возражением. Дескать, все правильно, жестокость Ивана так или иначе «в духе времени», но все равно уникально чудовищны: во-первых, «ордынскими» методами человекоубийства (правда, при напоминании о судьбе Бальтазара Жерара оппоненты слегка смущались), а во-вторых, своим беззаконием (как царь велел, так и будет, и никакого правильного судопроизводства). Чего-де в Европе, где царил Закон, не терпели.

То есть не отрицались ни Варфоломеевская ночь, ни Стокгольмская кровавая баня, ни иные эксцессы, но доказывалось, что все это происходило в основном в ходе гражданских конфликтов, а в целом обычный законопослушный европеец мог чувствовать себя спокойно, находясь под защитой единого Закона и гарантий справедливого суда. И в этом нельзя было не разобраться. На примере, разумеется, самого показательного в этом смысле клочка Европы. Расположенного, – как писали гуманисты, в том числе и великий Эразм из Роттердама, – на «чудесном острове, где единый на всех Закон, торжествуя в гармонии с Добродетелью судей и Милосердием монарха, посрамляет Европу, погрязшую в своеволии сильных мира сего».

Ну и…

В тихом раннем Средневековье высшая мера наказания на острове – имеется в виду, конечно, Англия – была безыскусна. Практически как позже в Москве. Мелкого уголовника-простолюдина вешали, птица полетом выше шла под топор, а персоны высшего сословия, за политику, – под меч. Если речь шла о заговоре, главарей могли к месту казни не вести, а волочить, подвязав за руки к коню. Это считалось не столько пыткой, сколько особым позором. И никаких изысков. Список преступлений, караемых тем или иным видом смерти, регулировался традицией, основанной на старых саксонских и ютландских «правдах», и всем все было понятно.

В 1238 году, однако, начались подвижки. После того как некий «ученый оруженосец» непокорного феодала Уильяма де Мариско, предка рода Де Ла Марш, покусился на персону его величества Генриха III, комиссия лучших юристов Англии, собранная Госсоветом, отзаседав неделю, разработала проект «казни исключительной, неповторимой и неординарной». То есть чисто для данного конкретного случая. Поскольку речь шла о покушении на помазанника Божьего. В итоге преступник был «надорван лошадьми, но не до смерти, затем обезглавлен, а тело его было разделено на три части, и каждую из частей проволокли через один из главных городов Англии, после чего вздернули на виселице, употребляемой для разбойников».

Так и сделали.

И понравилось.

Спустя четыре года та же комиссия собралась вновь, на сей раз для решения участи уже самого де Мариско. При активном участии короля «редкого негодяя» решили наказать особо, вновь «исключительно, неповторимо и неординарно» – не за мятежи и разбои, а за организацию покушения. Его (позор!) проволокли от Вестминстера до Тауэра (через весь тогдашний Лондон), повесили (двойной позор!), труп выпотрошили, внутренности сожгли, тело четвертовали, а останки развезли по разным городам страны.

Далее такого рода шоу не повторялись довольно долго, хотя король Эдуард I, как утверждают летописи, «не раз требовал таких наказаний, будучи еще наследником», для участников мятежа Симона де Монфора. С его точки зрения, «изменников» надлежало карать именно так, но это встречало сопротивление Госсовета. Вполне вероятно, вельможи закладывались на то, что и сами могут, поучаствовав в очередном бунте, попасть под этакое, и на всякий случай стелили соломку. Так что до конца правления Эдуарда такой нехорошей казни официально подверглись только двое, причем оба иностранцы – валлийский мятежный князь Давид ап Гриффид (в 1282-м) и знаменитый шотландец Уильям Уоллес. Оба раза, однако, по распоряжению лично короля, то есть в обход закона, поскольку оба подлежали максимум топору, и оба раза парламент «выражал сомнение» по поводу правомочности приговоров. А также и по поводу права лично короля, без консультаций с юристами, уточнять процедуру казни: «вешать не до смерти, кастрировать и вспарывать нутро нежно, чтобы негодяи могли видеть, как горят в жаровне их внутренности, и только потом отсекать головы и четвертовать тела для рассылки по всей Англии».

Короче говоря, возникла нешуточная коллизия. Волочить приговоренных, вешать их и обезглавливать, а также посмертно четвертовать и рассылать части тела по городам и весям, а также комбинировать те или иные действия в том или ином формате общее английское право не возбраняло. А вот «вешать не до смерти», «вспарывать нутро нежно» и так далее формально было нельзя. То есть можно, но только «по королевской воле», в надзаконном порядке, что противоречило принципам правового государства. Это напрягало, особенно после того, как в ходе смут начала XIV века кромсать начали много и, что хуже, вовсе уже не советуясь с юристами, сугубо на основании заявления монарха о «наличии в деяниях преступника признаков государственной измены». Не только в смысле «покушения на цареубийство», но и вообще, без объяснений, исходя из того зыбкого соображения, что изменой следует считать «любое нарушение лояльности суверену любым его подданным в возрасте от четырнадцати лет». При этом право вообще определять, есть ли «измена» в том или ином случае или ее нет, принадлежало исключительно королю. Назначенные же им судьи всего лишь оформляли готовый приговор, на всякий случай стремясь перегнуть и «объявляя изменами [обычные] уголовные преступления», то есть частенько подводя чистый криминал под статью об «узурпации королевской власти».

Это привело к лавине парламентских запросов. И лорды, и общины просили прояснить законодательство, а поскольку в разгаре была Столетняя война и от парламента зависело, будут ли одобрены чрезвычайные налоги, Эдуард III в 1351-м разработал наконец «Акт об измене», который и был радостно утвержден. С этого момента королевский беспредел был демократически ограничен, и королевская власть перестала быть выше Закона, будучи вынуждена ему подчиняться.

Все наконец-то стало предельно ясно и даже транспарентно.

Прежде всего четко растолковывалось, что «измена вообще» суть «нарушение лояльности». То есть преступление «высшего ранга», совершенное нижестоящим против того, кому он обязан непосредственно подчиняться. На основе чего выделялись две категории «измен».

Petty treason («малая измена») подразумевала «убийства снизу-вверх»: хозяина слугой, лорда вассалом, мужа женой, а иерарха – простым клириком. Мужчины, виновные в малой измене, приговаривались к волочению (позор) и повешению (наказание), а женщины – к сожжению на костре. То есть приравнивались к ведьмам, но без позора, как существа a priori sine honor (изначально лишенные чести) по гендерному признаку. При этом суд мог проявить милосердие, не окружая виселицу стражей, чтобы желающие из толпы (если таковые находились) могли, ухватив казнимого за ноги, тянуть его вниз, тем самым сокращая мучения, а мог такого милосердия не проявлять.

Нigh treason («государственная измена») подразумевала куда большее, отнюдь не ограничиваясь четким указанием на «убийство». Здесь речь шла о «нарушении лояльности» («посягательстве на суверенитет») в широком смысле. Согласно Акту, подданный английской короны объявлялся государственным изменником, если он:

а) «замышлял, обсуждал, описывал или воображал, хотя бы и в шутку», убийство короля, его жены или наследника;

б) «осквернял, хотя бы словесно, мыслью или взглядом» жену короля, его незамужнюю дочь или жену наследника;

в) «начинал войну против короля в его королевстве; переходил на сторону врагов короля в его королевстве, предоставляя им помощь и приют в пределах и за пределами королевства, хотя бы и не зная об их преступлении»;

г) подделывал оттиски Большой или Малой государственных печатей или монеты королевской чеканки, либо умышленно ввозил в королевство фальшивые деньги, «не имея достаточных доказательств точного незнания, что они фальшивы»;

д) убивал лорда-канцлера, лорда-казначея или любого из королевских судей при исполнении ими государственных обязанностей, «хотя бы даже поводом к убийству стали личные или законные обиды».

Этим круг «явных государственных измен» – многие из которых, кстати, Ивану и в жутком сне не приснились бы – ограничивался. Однако за королем оставлялось право «по своей воле изменять круг деяний, квалифицированных Актом, при желании объясняя судьям мотивы своего решения». А не при желании и ничего не объяснять. Впрочем, чтобы монарх не выглядел некрасиво, несколько позже к Акту была присовокуплена оговорка о «предполагаемой измене», позволявшая судьям расширять квалификацию преступлений по своему усмотрению, без специального вмешательства монарха в «процедуру законного судопроизводства».

Что касается сугубо юридических аспектов, «государственная измена» объявлялась тягчайшим из всех «возможных и мыслимых преступлений». Посягательство на королевскую власть (а трактовать таковое можно было предельно широко, вплоть до заказа портному одежды «королевских цветов» или «причинения огорчения») приравнивалось к непосредственному покушению на жизнь и прерогативы монарха, прямо угрожавшему «статусу суверена и высочайшему праву царствования». И соответственно, поскольку такая угроза подвергала опасности устои самого государства, возглавляемого монархом, «абсолютно необходимым и единственно справедливым возмездием» за указанное преступление провозглашалась высшая мера наказания – мучительная казнь, в рамках которой «телесная мука» рассматривалась в качестве самоцели. Типа, чтобы знал, каково умирать. Конкретно же, после все того же волочения, мужчин-изменников не вешали, как за «малую измену», но «душили не до смерти, нежно вскрывали, потрошили, сжигая на их глазах их же внутренности, и четвертовали», а женщин волокли и коптили на медленном огне или (если судьи проявляли милосердие) сжигали на обычном.

При этом для обвинения английского подданного в государственной измене было достаточно свидетельских показаний одного лица (с 1552 года – двух лиц), по поступлении которых подданного доставляли для «конфиденциального допроса» в Тайный совет, а затем выводили на открытый процесс. С момента ареста подсудимые переходили в категорию пораженных в правах. Им не полагалось ни адвоката, ни свидетелей защиты, в их отношении действовала презумпция вины. Кроме того, в отношении свидетелей обвинения не учитывалась возможность лжесвидетельства, поскольку «невозможно представить, чтобы Господь попустил предъявление таких обвинений без веских оснований, независимо от наличия бумаг, дополнительных улик или иных весомых доказательств». Правда, суду Актом предписывалось выносить приговор «основываясь на совести и справедливости», однако перед началом процесса специальный королевский чиновник, согласно тому же Акту, обязан был предупредить участников насчет того, что «вредоносное милосердие или непочтение к труду Тайного совета могут быть расценены королем как предполагаемая измена». Единственным же правом приговоренного признавалось право на последнее слово, однако и этого права он мог быть лишен – заранее (если возникали опасения в том, что народ ему симпатизирует) или уже на эшафоте (если позволял себе не каяться, а оправдывать себя).

Вот, собственно, и все.

Остается разве что привести примеры конкретных дел и забавные подробности приведения приговоров в исполнение, но, по зрелом размышлении, избегну соблазна. Хотя он и велик. Достаточно сказать, что именно так обстояли дела задолго до Ивана Грозного, и в его дни, и много после смерти «московского тирана».

Позже, правда, когда обвинения в «предательстве», со всеми из них вытекающими последствиями, стали естественной формой политической борьбы, в итоге вусмерть перепугав все группировки элиты, кое-что смягчилось. Обвиняемые в Нigh treason получили право на адвоката, свидетелей защиты и копию обвинительного акта, а для преступлений, прямо не угрожавших жизни монарха, устанавливался трехлетний срок давности. Но это случилось аж в 1695-м, а оправдание или смягчение судьями приговора перестало официально рассматриваться как формальный признак «предполагаемой большой (государственной) измены» еще спустя 27 лет, за полтора десятилетия до того, как лондонцы насладились последним прилюдным потрошением и в Европе начался разгул гуманизма, впоследствии названного Веком Просвещения.

Глава XVIII. Именем гуманизма

Глубокой ночью 3 сентября 1758 года – Ивана давно уже на свете не было, а нравы в Европе повсеместно смягчались – на дороге Табернуш, ведущей в палаточный город Ажуда, Жозе I, король Португалии, самой западной из всех европейских стран, возвращавшийся в карете без отличительных знаков в лоно семьи после пылкого свидания с фавориткой, был атакован несколькими всадниками, открывшими по экипажу огонь из мушкетов. По счастью, Фортуна оказалась на месте. Шесть пуль пробили обшивку кареты, изрешетили обивку, кучер получил тяжелое ранение, но все-таки смог удержать коней, пустить их вскачь и оторваться от засады, занявшейся упавшим с запяток лакеем, вскоре добравшись до дома придворного медика. При осмотре выяснилось, что его величество хоть и ранен, но не серьезно, и после перевязки Жозе вернулся в свой шатер. На следующее утро по городу поползли слухи о покушении, однако никто толком ничего не знал, так как король не выходил из своей комнаты. Лишь в полдень было объявлено, что обожаемый монарх упал с коня, плохо себя чувствует и нуждается в курсе лечения, так что его обязанности какое-то время будет исполнять вдовствующая королева, а тем временем расследование дела о покушении взял под личный контроль премьер-министр дон Себастьян Жозе ди Карвалью Мелу. И вот тут, дорогие друзья, давайте вернемся к истокам…

Прораб перестройки

Человек он, скажем сразу, был неординарный. Можно сказать, блестящий. Выходец из самой что ни на есть дворянской мелочи, невероятно талантливый, беспредельно энергичный и столь же честолюбивый. Карьера при дворе, куда он поступил рядовым королевской гвардии, правда, поначалу не задалась: юный наглец посмел соблазнить одну из первых красавиц королевства, дочь одного из самых знатных вельмож Португалии графа де Аркуш, похитил ее и обвенчался без согласия родителей, справедливо рассудив, что, если спросить, оно дано, безусловно, не будет. Чего там было больше, страсти или расчета, уже не понять, но если расчет был, то не оправдался. Семья де Аркуш зятя-самовольщика отвергла, в приданом и протекции отказала, от блудной дочери почти что отреклась, так что молодым пришлось уехать в бедное имение, где юная дама вскоре и скончалась от тоски и непривычных, почти нищенских по ее меркам условий жизни.

Однако нет худа без добра: слухи о том, как трогательно ухаживал Себастьян за умирающей супругой, дойдя до родственников усопшей, смягчили сердце влиятельного отца, возможно, уже в душе жалевшего о своей суровости. Безутешный молодой вдовец по рекомендации бывшего тестя получил государственную должность в ведомстве иностранных дел, где быстро доказал свою незаменимость, сделав стремительную карьеру. За три года был пройден путь от секретаря посольства до посла – сперва на Острове, а затем и в Вене, которую португалец очаровал настолько, что вскоре женился на дочери знаменитого фельдмаршала Дауна, крупнейшего на тот момент полководца Священной Римской империи. Успехи на дипломатическом поприще столь впечатлили двор, что в 1749-м посол был отозван и назначен министром иностранных дел, а еще через год, после восшествия на престол короля Жозе I, очень быстро стал главой кабинета.

На то имелись и особые причины. Молодой монарх был прогрессивен, начитан, тяготился отставанием Португалии от более развитых соседей, в первую очередь Англии, традиционного союзника, и мечтал о реформах, но, будучи слабоволен, не чувствовал в себе сил потянуть такую лямку. Сеньор же Карвалью, убежденный англоман и сторонник прогресса, вполне разделяя мечты суверена, имел четкую программу преобразований по британскому образцу и, главное, силу воли для ее реализации. Уже в первые годы он развернул самые широкие реформы: создал нормальную полицию, упорядочил финансовую систему, открыл первые светские школы, взялся за обновление армии и флота, а главное, ввел протекционистскую систему налогов и пошлин, почти мгновенно вызвавшую бурный всплеск развития мануфактур, торговых гильдий и акционерных обществ. Введение (впервые в мире) службы госконтроля за качеством национальной продукции сделало португальские товары конкурентоспособными.

Короче, колесо вертелось. Многим это пришлось по нраву, но очень многие, естественно, встретили новации премьера в штыки; появлением в элите новых людей, от станка и прилавка, в первую очередь была крайне недовольна старая аристократия, не радовалась изменениям и Церковь, до сих пор бывшая высшим арбитром по всем вопросам. Инициативам министра ставили палки в колеса, многие реформы буксовали, так и не начавшись, а королю неизменно сообщали, что дон Карвалью, дескать, бездарен, нерасторопен и вообще не по сеньке шапка. Возможно, это и привело бы к отставке, да несчастье помогло. 1 ноября 1755 года Португалию потрясло страшное землетрясение, усугубленное цунами и пожаром. Лиссабон был стерт с лица земли на 100 %, королевская семья уцелела лишь потому, что находилась в летнем дворце. По счастливому случаю спасся и дон Себастьян. И не просто спасся. В ситуации, когда никто не знал, что делать, а все министры впали в прострацию, он оказался единственным, кто не растерялся, а напротив, произнеся знаменитое: «Вы спрашиваете, что же теперь? Теперь надо похоронить мертвецов и накормить голодных. За работу!» – организовал восстановление страны. В рекордные сроки была создана временная столица – палаточный, но со всеми удобствами город Ажуда. Несмотря на гибель государственной казны, были изысканы средства, ни ожидаемых голодных смертей, ни казавшихся неизбежными эпидемий не случилось, город оживал буквально на глазах. С этого времени нашептывать что-либо королю стало бессмысленно; министр, ранее просто уважаемый и высоко ценимый, стал для Жозе абсолютным и окончательным авторитетом по всем вопросам, сосредоточив в своих руках диктаторскую власть.

Старая гвардия

У всякого света есть тень. Если ранее придворная аристократия, обладательница длинных родословных, пышных гербов и громких титулов, «худородного выскочку» просто презирала, теперь, когда он еще и доказал свое превосходство на деле, его откровенно возненавидели, более того, зная, что премьер-министр честолюбив и обидчив, били именно по больному – намеками, взглядами, сплетнями. Короче говоря, в ход пошло то, что на умного, но вспыльчивого человека действует безотказно, как бы высоко он себя ни ценил. Жалобы королю пользы не приносили – тот, выросший в дворцовой обстановке, имел иммунитет от злословия и только советовал дону Карвалью не брать в голову такие пустяки. Понемногу при дворе сложился целый круг ненавистников премьера, центром которого стал знатнейший, широко разветвленный и связанный родством с самыми-самыми сливками высшего общества род Тавора. Глава семейства, маркиз Франсишку Ассис, граф Алвор, бывший вице-король Индии, его супруга, а реально и глава клана донна Леонор (между прочим, женщина, лишившая когда-то юнца Жозе девственности и с тех пор высоко королем чтимая), их племянник, герцог Авейру, ближайший родственник короля, – это были очень опасные враги. Тем более страшные, что жена старшего сына маркиза и маркизы юная донья Тереза уже три года, не надоедая, была официальной фавориткой короля (именно от нее возвращался Жозе в ночь покушения). Да к тому же в число близких друзей семьи входил авторитетный в свете иезуит, падре Габриэль Малагрида, яркий публицист, почти не скрывавший, что является автором анонимного памфлета «Трактат о жизни и правлении Антихриста», смертельно оскорбившего дона Себастиана.

У вражды, надо сказать, были и личные корни – именно у одного из рода Тавора в свое время юный Карвалью увел из-под венца невесту, но в основном рулила, конечно, политика. Как раз в это время, аккурат после землетрясения, высшее общество более всего занимал т. н. «парагвайский» вопрос. Незадолго до того завершилась длившаяся более полувека тяжба с Испанией о границах колоний в Америке, большая часть спорных земель отошла к Лиссабону, однако земли эти под властью Мадрида имели особый статус – там располагались «редукции» иезуитов, успешно цивилизовавших индейцев-гуарани. Подробно на эту тему говорить не стану, отсылая интересующихся к великолепному фильму «Миссия», вполне точно, хотя и с понятными голливудскими красивостями отражающему сюжет, для нас же достаточно сказать, что по вопросу о Парагвае дело пошло на принцип. Премьер-министр требовал, чтобы крещеные индейцы покинули португальские земли или остались там в качестве государственных рабов, аристократы типа Тавора стояли на том, что раз уже туземцы крещены и цивилизованы, они свободные люди, имеющие утвержденную Мадридом и одобренную Ватиканом автономию. На что глава правительства откликался в том смысле, что, дескать, Мадрид Лиссабону не указ, папа – вообще предрассудок, который он в грош не ставит, а иезуиты – козлы.

Для нас с вами все это, конечно, пустяк, но там и тогда ситуация обострилась не на шутку; в какой-то момент, не без воркования донны Терезы, казалось бы, несокрушимые позиции дона Карвалью пошатнулись: король дважды подряд отказал ему в аудиенции. И вот в этот-то момент совершилось то самое покушение. Слухи о случившемся на время оттеснили все прочие новости, однако никто ничего не знал, король на люди не показывался, никаких официальных извещений не было. Только 9 декабря в правительственной газете появилось сообщение о том, что покушение в самом деле имело место, в связи с чем сформирована «жунта об измене» – особый трибунал для следствия и суда. А четыре дня спустя в палаточном городе начались аресты. По обвинению в государственной измене и посягательстве на жизнь короля был арестован весь клан Тавора и родственные ему семьи вместе с доверенными слугами, всего более тысячи человек.

Процесс пошел

Процесс проходил открыто и гласно. Публике предъявили доказательства: признания двух непосредственных исполнителей, профессиональных киллеров, якобы пойманных сразу после инцидента, давших показания на некоего Антонеша Феррейру как нанимателя и уже повешенных, признания самого Феррейры, оказывается, доверенного слуги герцога Авейру, пистолет, украшенный монограммой герцога Авейру и якобы найденный на месте преступления, переписка с Бразилией, содержащая заверения в полной поддержке иезуитских ходатайств, и еще несколько писем, где обсуждалось, почему король перестал появляться на публике и не случилось ли чего. А ежели случилось, то, дескать, временщику пора в отставку. Важной уликой следствие назвало то логическое предположение, что, дескать, только семейство Тавора могло знать, где и когда следует поджидать короля, поскольку он возвращался от Терезы, которая тоже была арестована. Были, кроме того, заключения специалистов по генеалогии о том, что герцог Авейру, поскольку у короля имеются только дочери, является единственным мужчиной, имеющим право на престол, хотя и по боковой линии (а следовательно, по логике прокурора, не мог не желать гибели короля, ибо о короне всякий мечтает), и признания в соучастии, полученные под «пятой, шестой и последующими пытками огнем, водой и железом».

У защиты, ясное дело, были свои резоны. Упор в первую очередь делался на то, что иметь право на престол не преступление, а никаких амбиций герцог никогда в жизни не проявлял. Подчеркивалось, что дорога Табернуш – одно из самых сложных в смысле криминала мест страны, где нападения на кареты без охраны, увы, повседневность (даже в день покушения были ограблены, причем по той же схеме, еще два экипажа). Да и опознать короля нападающие не могли, поскольку коляска была без гербов. Помимо того нападавшие не пустились в погоню, что не преминули бы сделать, будь их целью убийство конкретного лица, зато до нитки обобрали свалившегося с запяток лакея, вслед за тем отпустив его подобру-поздорову. Следует учесть – это подчеркивалось особо, – что, будь подсудимые в курсе случившегося, они знали бы, что король как минимум избежал смерти на месте, и попытались бы на всякий случай покинуть страну. На деле же все было наоборот: все они оставались в столице, а один из главных (по версии обвинения) заговорщиков успел даже в промежутке между покушением и арестом съездить в Англию и вернуться домой. Были подвергнуты сомнению и «безупречные улики». во-первых, заявили защитники, свидетельства «столь поспешно казненных» убийц не могут быть приняты во внимания по причине невозможности перекрестного допроса. во-вторых, наличие пистолета ни о чем не говорит, поскольку (а) о том, что он найден на месте преступления, известно только со слов следователей, (б) дом герцога за два года до того был ограблен и «пистолет с монограммой» значится в переданном полиции списке пропавших вещей. В-третьих, письма тоже не являются уликами, ибо содержание «бразильского» пакета обвиняемые озвучивали многократно и публично, а в «лиссабонском» пакете сказано только то, о чем два месяца шушукалась вся столица. В-четвертых, в ночь покушения Антонеш Феррейра находился в Браге с поручением господина, чему есть свидетели. И наконец, в-последних, расписание визитов его величества к доне Терезе опять-таки ни для кого секретом не было – «весь свет» знал, что пунктуальный король навещает возлюбленную исключительно по вторникам и четвергам.

Помимо этого были опротестованы протоколы допросов под пыткой. Основания имелись: в самом начале процесса все «чистосердечно признавшиеся», в том числе и Антонеш Феррейра, от своих показаний отказались, да и сами по себе показания, по мнению адвокатов, гроша ломаного не стоили, поскольку пытки в Португалии были уже лет сорок как запрещены, а само применение пыток, согласно закону, считалось уголовным преступлением. Этот протест был принят, но частично – в отношении «двух знатных дам», одной из которых было семь лет, а второй немногим больше. Судьи даже вынесли частное определение, осуждающее органы следствия за применение пыток к лицам младше десяти лет, «тем самым доказав свою полную беспристрастность», в связи с чем было отклонено еще одно ходатайство – об отводе состава суда в связи с тем, что весь состав был назначен лично министром из преданных ему выдвиженцев.

Определенные меры

В итоге слушаний аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно естественной» смертью, сослали на каторгу. Все Таворы, общим числом 36 человек из 39 (кроме тех самых «двух знатых дам» и – понятно почему – доньи Терезы, вообще выведенной за скобки «в связи с помешательством»), были приговорены к лишению титулов и смертной казни с конфискацией имущества в пользу короны. «Главарям, покаявшимся явно и чистосердечно», определили колесование с предварительным, в виде «особой милости», удушением гарротой. «Исполнителю» Алвареш Феррейра предстояло копчение на медленном огне; «подстрекателю» падре Малагрида – «простое сожжение», при том, кстати, что костер как вид казни незадолго до того был отменен самим Карвалью, как «противный природе человека». Четверым «особо злостным и нераскаявшимся» – старому маркизу, его супруге и их младшему сыну, а также герцогу Авейру, чье раскаяние было признано «вынужденным, а не от чистого сердца», – милости не оказали, осудив на колесование без поблажек. Всем остальным выписали «обычное удушение». Правда, король, после долгих, с плачем и ползанием на коленях просьб королевы Марианны и наследницы престола принцессы Марии, хотя и не без колебаний, решился пойти против воли министра. Смертную казнь заменили пожизненным заключением (мужчин, включая детей, – на каторгу, женщин и девочек – в монастырь) всем «негодяям второй и третьей степени» и даже одной из «первостепенных» – графине Алорна, лучшей с детских лет подруге любимой дочери, тем паче что графиня была на сносях и задолго до покушения уединилась в имении. В самый последний момент, видимо вспомнив прошлое, его величество, выдержав скандал с главой правительства, облегчил участь и донье Леонор, «главе и душе козней», на суде, в связи с «невиданным упорством в злодействе», даже не получившей право высказаться; жуткую казнь ей «добросердечно заменили» отсечением головы.

Впрочем, Карвалью сумел отыграться. Мало того что казнь, состоявшаяся спустя несколько часов после вынесения приговора – опять-таки вопреки закону, дававшему приговоренным право на апелляцию, – была, по свидетельству современников, «столь жестока, что о подобном в Португалии и даже Испании не слыхивали со времен мавров». Ее сценарий, написанный лично министром (этот документ, как и протоколы, свидетельствующие о его собственноручном участии в пытках, сохранился), отдает садизмом на уровне, не к ночи будь помянут, Чикатило. На трех листах подробнейше, в деталях расписывалось, в какой очередности выводить приговоренных на эшафот, как и что им показывать и в каких выражениях рассказывать об участи, ожидающей их близких. Более того, указывалось, кому из осужденных на «удушение до колесования» следует наладить гарроту таким образом, чтобы они все-таки умерли не от асфиксии, а успели еще напоследок почувствовать, как это больно, когда тебе ломают кости. Короче говоря, министр предусмотрел все – и 13 января 1759 года на поле Белен близ столицы, от рассвета до шести часов пополудни с небольшим перерывом, все, от первого до последнего, пункты этой инструкции были выполнены досконально. До такой степени, что один из бригады палачей сошел с ума в процессе исполнения приговора, а еще один через два дня покончил с собой, бросившись в воды Тежу. При этом по требованию Карвалью процедуру от начала до конца, несмотря на приступы тошноты, наблюдал король, пытавшийся от неприятного зрелища уклониться, королева, наследная принцесса (в процессе казни четырежды падавшая в обморок) и весь двор.

К слову сказать, сэры и пэры, заранее предупрежденные, что любые проявления сочувствия к друзьям и родичам будут рассматриваться как свидетельство соучастия в заговоре, были вынуждены по знаку министра аплодировать палачам в наиболее захватывающие моменты действа. По окончании мероприятия эшафот сожгли, а землю, где он стоял, густо-густо посыпали солью, дабы там во веки веков ничего не росло. «Итак, мой добрый друг, – написал Карвалью на следующий день Вольтеру, – все кончено. В Лиссабоне ходят слухи, что я мстил преступникам за былые обиды. Если такая молва дойдет и до Вас, знайте, что крупица правды в этом есть, я не тот человек, который легко прощает оскорбление пренебрежением. Но, надеюсь, Вы поймете: главное, что подвигло меня довести дело до конца, заключается в том, что отныне торжеству Добродетели уже ничто не мешает. Враги Просвещения получили урок, который не скоро забудут».

После бала

Подробности этого дела в сегодняшней Португалии, где имя «великого реформатора» почитается с едва ли не религиозным трепетом, подробности этого дела вспоминать не любят. Историкам, конечно, изучать нюансы не запрещено, но в школьных программах и в общем мнении сюжет излагается в том духе, что дыма без огня не бывает, поскольку такой гуманист, как Карвалью, никогда не опустился бы до такой жестокости без крайней, полностью доказанной необходимости. О чем шептались в Лиссабоне тогда, мне неведомо, но урок, о котором писал граф Оэйруш (таким титулом был награжден министр за успехи в раскрытии «ужасного заговора»), общественность усвоила. После 13 января 1759 года против воли Карвалью никто и пикнуть не осмеливался. Власть его стала абсолютной, королевские милости проливались рекой, вплоть до дарования ему в 1770-м высшего для не родственника короля титула маркиза и города Помбал в полное и неограниченное управление. В общем, вполне по заслугам. Конфискация колоссальных владений клана Тавора, а вскоре и земель, принадлежавших ордену сердца Иисуса (все иезуиты были высланы из страны), позволила – после награждения «добродетельных подданных, способствовавших изобличению ужасных злодеев», – крепко пополнить королевскую казну, что, в свою очередь, сделало возможным проведение многих полезных государственных программ. Более того, жесткие и всегда разумные действия Помбала (именно под этим именем Карвалью в конце концов вошел в историю) в итоге привели к уникальному для Европы результату: довольно отсталое католическое государство превратилось в буржуазное без, казалось бы, неизбежных религиозных реформаций и гражданских войн. Духовенство перестало претендовать на особую роль, в стране появилось и быстро прижилось светское образование, безболезненно прошла и конфискация церковных земель. Редкие вспышки недовольства подавлялись легко, практически играючи: поддерживать мятежников люди, даже ненавидевшие первого министра всей душой, боялись. Иное дело, что ненавидевших было много. Больше, чем следовало бы иметь разумному человеку, вся власть которого основана исключительно на абсолютном, практически рабском подчинении его воле правящего монарха. Возможно, маркиза, как писал он много позже, «ободряло то соображение, что сердечные колики, столь жестоко мучащие меня, не позволят мне пережить обожаемого короля», но Провидение, в которое Помбал, похоже, не верил, распорядилось иначе.

В феврале 1777 года Жозе I, в отличие от своего министра никогда и ничем не болевший, скоропостижно скончался. Первым же приказом новой королевы, Марии, стало распоряжение (уже много лет как заготовленное) об отмене (впервые в Западной Европе) смертной казни за все преступления, «кроме измены в военное время и особых злодейств, но не иначе как по прямому позволению монарха». Вторым – указ об освобождении политических заключенных. Третьим – о немедленном увольнении маркиза, при одном имени которого ей становилось дурно. Было объявлено о создании специальной «жунты справедливости», куда следовало обращаться всем, имеющим претензии к бывшему главе правительства или знающим хоть что-то о его неблаговидных делах, причем, проявляя утонченность, достойную самого Помбала, под арест королева старика не взяла, запретив, однако, покидать территорию Португалии (что он собирался сделать) и приставив охрану, чтобы не сбежал без спросу.

Несгибаемый

Официально считалось, что запрет будет снят, если «жунта» придет к выводу, что в действиях отставного диктатора не было «лицемерия, своекорыстия и мстительности», однако всем все было ясно. Да и факты наружу полезли интересные. Обвинения в казнокрадстве, правда, не подтвердились, но было выяснено и доказано, что министр содержал и хорошо оплачивал целый штат лжесвидетелей, показывавших под присягой то, что он им приказывал. Помимо этого он щедро награждал судей за принятие нужных решений, а главное, нарезал многочисленным племянникам поместья из бывших земель Тавора, оформив это как вознаграждение за «важную помощь в раскрытии заговора». Да и сам неплохо поживился, изъяв из конфискованного имущества шикарную коллекцию живописи, до которой был большой охотник, повелев исключить картины из описи, указав, что они «исчезли неизвестно куда». В октябре 1779 года маркиз был взят под стражу, признал обоснованность всех обвинений и 230 лет назад, 30 января следующего года, был приговорен (помните оговорку насчет «особых злодейств»?) к смертной казни, как гласил вердикт суда, «не более жестокой, чем казнь маркиза де Тавора и герцога Авейру». После чего, как сообщают мемуаристы, разыгралась совершенно омерзительная сцена. Выслушав приговор, бывший министр, к изумлению публики, вскочил с кресла, рухнул на колени и пополз через зал к возвышению, где восседала Мария, взывая о милосердии. «Парик при этом сполз с его седой головы, – вспоминает некто Пиреш, юрист, – ужасно искаженное лицо покрылось испариной, лазурные панталоны осквернило мерзкое темное пятно от паха до колен, но более всего потрясла присутствовавших мольба о пощаде во имя человечности и именем не казненных с согласия его светлости младших членов семейства Тавора». Вид описавшегося, до полусмерти перепуганного старика, всегда напыщенного и чопорного, шокировал всех. Королева, резко поднявшись, покинула зал еще до того, как обезумевший маркиз успел доползти до возвышения, и спустя какое-то время через фрейлину сообщила свою волю: подсудимый, «заслуживший тысячу самых страшных смертей, пусть получит полное наказание в Аду». В суетном же мире ему предписывалось встретиться с вышедшей из обители графиней Алорна и другими выжившими членами клана Тавора и «смиренно выслушать все, что они скажут», а затем навсегда покинуть столицу и под страхом «тысячи смертей» не приближаться к королеве ближе чем на 20 миль.

Это указание впредь исполнялось неукоснительно; если Марии доводилось, путешествуя, проезжать мимо владений экс-министра, заранее посланные солдаты вывозили старика из дома на предписанное расстояние. На имя его был наложен запрет: по свидетельству очевидцев, даже много позже, когда министра давно уже не было на свете, одно упоминание его имени вызывало у королевы, «всегда милой и доброжелательной», приступы дикого, долго не проходящего гнева. Впрочем, это маркиза, судя по всему, беспокоило мало. Оказавшись в имении, он «некоторое время болел, но оправился и жил в покое, утешая себя книгами, услаждая перепиской и развлекая охотой», еще более двух лет, до 15 мая 1782 года, когда «в полном рассудке, исповедовавшись и причастившись» отдал душу Богу. Прах его, согласно указу из Лиссабона, был предан земле на сельском кладбище, а позже, уже после смерти Марии, перенесен в Ажуда и захоронен в церкви, рядом с надгробиями аристократов, казненных по делу Тавора. В знак, вы не поверите, «прощения и примирения».

Вот так.

Западная Европа.

Век Просвещения.

И никакой Опричнины.

Глава XIХ. Черная легенда

А теперь займемся синтезом.

Есть в политологии такое понятие – «черная легенда». Вернее, если совсем уж точно, la leyenda negra, поскольку введена в оборот примерно век назад испанским философом и историком Хулианом Худериасом, подразумевавшим исключительно Испанию. Или, еще вернее, образ Испании, сформированный протестантами.

К слову сказать, с явлением этим мы, даже не имея о нем никакого представления, сталкиваемся в повседневной жизни с детства. Например, моя дочь, 13 лет от роду, завершив давеча чтение «Дочери Монтесумы» Генри Райдера Хаггарда, пришла ко мне с вопросом: «Папа, а разве испанцы такие плохие, как в книжке? По-моему, англичане как раз хуже. Испанцы их никогда не обижают, а они все время кричат и дерутся». Веско так было сказано, со знанием дела, что и понятно: живем мы, так уж вышло, в Испании, в классе у нее и тех и других пополам, так что ребенок в курсе. И будучи в курсе, убежденный в том, что папа знает все, смотрел на меня требовательным глазами, а я сидел дуб дубом и не знал, что ответить. Хотя ответить было что, и даже очень, но в 13 лет некоторые вещи трудно понять. А ничего не поделаешь, пришлось искать слова и объяснять. Потому что папа в самом деле знает все.

Так вот, в свое время, когда Англия еще не стала Владычицей Морей, но уже прикидывала, с чего начинать, главным конкурентом ее была Испания. Ее и следовало мочить. И мочили. На пару с восставшими против испанцев протестантскими «нижними землями» (Нидерландами) и бунтующими против католиков Габсбургов немецкими лютеранами. Без комплексов. На морях и на суше. Благо время было простое, откровенное. А чтобы обосновать откровенное беззаконие, пиратство, дикие зверства и так далее, подводили под практические действия теоретический фундамент: дескать, не корысти ради бьемся, но против обскурантизма, жестокости, мракобесия и зверских преследований инакомыслящих. Против злодеев, короче говоря, у которых сам Господь велел отнять землицу и золотишко. Именно под такой аккомпанемент делались реальные дела: подращивали сепаратистов в испанских провинциях и колониях, грабили торговые караваны, разоряли прибрежные городки в Америке, отделяли (без успеха) Каталонию и (успешно) Португалию, и так далее, и тому подобное.

Позже, однако, в эпоху Просвещения, такая откровенность, как, впрочем, и безыскусные средневековые памфлеты, вышла из моды. Начала писаться «правильная», сложная история, в рамках которой о золоте, как первооснове мотивации, не поминали вообще. Пришло время разъяснять всему миру, да и самим себе, что предки были не бандюги с большой дороги, а бескорыстные Воины Света и – с ног до головы в белом – вели неравную битву с Силами Тьмы. С Испанией то есть. С жутким средоточием мирового зла, адом земным, где безумные отцы-инвизиторы только и делали, что жгли (вариант: изгоняли) иноверцев, в первую очередь кротких евреев, подлые иезуиты травили все светлое и прогрессивное, благородные доны резали под корень кротких индейцев и трудолюбивых голландцев, а бедных негров вообще считали за животных. И все это, естественно, на фоне храбрых, всегда, везде и во всем правых, свет и добро несущих англичан (иногда, как забавное меньшинство, поминались и те же голландцы), их «процветающих» колоний и «свободных» доминионов, аборигены которых считают за великую честь и огромную радость обслуживать братьев своих больших, а не испанских извергов. А если вдруг кто-то и не считает, так это, будьте уверены, совершенно инфернальные каннибалы типа куперовских гуронов.

Так говорили, так писали и в конце концов сами начинали верить.

Хотя.

Скажем, евреев из Англии изгнали еще в 1290-м, за два века до эдикта Изабеллы и Фердинанда, Suprema иноверцами не занималась вообще, полностью сосредоточившись на еретиках и лженеофитах, а общее количество ее жертв, известное абсолютно точно, намного уступает числу погибших в Норвегии и Польше, не говоря уж о протестантской Германии. Но кого это волновало? Никого. Как и то, что именно в испанских колониях простые индейцы еще в XVI веке были признаны «христианскими душами», ни в чем не уступающими пиренейским крестьянам, их знать уравнялась в правах с белыми идальго, а потомки инков, ацтеков и прочих ныне составляют абсолютное большинство населения стран Латинской Америки. Причем примесь их (да что там, и африканской тоже!) крови, полученная в результате законных браков, никого там не удивляет и ничуть не шокирует, в то время как в колониях Англии десятки племен за два века сгинули вовсе, уцелевшие превратились в этнографические раритеты, а законный брак с туземной женщиной, держать которую в наложницах вполне допускалось, относился (перечитайте «Северные рассказы» Джека Лондона) к области ненаучной фантастики.

Да и вообще, в понимании англичан «цветные» имели право на существование лишь в качестве всем довольной домашней скотинки (вспомните хотя бы «хорошего» паиньку Черного Джека и «злодея»-бунтаря Желтого Джека из майн-ридовского «Оцеолы»). Ну и, конечно, по ходу дела вся эта испанская терпимость, спокойное отношение к расовому и национальному вопросу изящно преломлялись в рассуждения насчет «общей неполноценности» испанцев, которые, по сути, и не белые люди даже, а помесь непонятно кого с непонятно кем, от мавров и цыган до негров. Дескать, «Африка начинается за Пиренеями», и баста, а раз так, то о каком праве на несение «бремени белого человека» эти полумакаки вообще могут говорить?

Короче говоря, Мордор.

Населенный, ясен пень, орками. Против которых, повторяю для тех, кто на броневике, не жалея сил и самой жизни, сражаются отважные эльфы, экипажи белоснежных каравелл. А равно и «тихие англичане», поддерживающие героическую борьбу «революционеров» из новых гранад, великих колумбий и прочих географических новостей против мадридских извергов за независимость своих «анчурий» (это, правда, уже О’Генри, то бишь янки, но хрен редьки не слаще). Опять-таки без малейших оглядок на то, что понятие «испанские пираты» в истории напрочь отсутствует, зато точнейшей информации о «неформалах» с Туманного Альбиона, выжигавших дотла мирные прибрежные города и не брезговавших в поисках пиастров заживо поджаривать не только сеньоров, но даже прелестных сеньорит, но при этом аккуратнейше отсылающих долю коронованной лондонской «крыше», более чем достаточно. Благо в мировых СМИ и художественной литературе вот уже века полтора доминирует английский язык.

А если где-то и не доминирует, так шеренга авторов (кадры решают все!) подобрана неслабая и переводят их охотно. А если почему-либо (хаггарды смертны и не сразу восполнимы) возникает дефицит, всегда можно дать green-card толковому гастарбайтеру, пускай и «макароннику», свободно владеющему английским, и он быстренько сваяет какую-нибудь «Одиссею капитана Блада». Уже с новыми, соответствующими духу времени поправками лакируя старую песню. Даром, что ли, Сабатини зарплату получал в Intelligence Service? Думается, что-то подобное охотно сделали бы и с французами, но пылкие галлы сами в этом смысле были не промах (один мсье Верн чего стоил да Буссенар с его убойным «Капитаном Сорви-голова»), так что связываться было себе дороже. Что же до португальцев, которые, в сущности, те же испанцы, но в островной беллетристике поминаются редко и нейтрально, так ведь Португалия, с XVII века все более превращавшаяся в британского сателлита, ни на что не претендовала, а следовательно, и насекомить ее не было нужды.

В общем, ничего нового. Если долго и настойчиво долбить в одну точку, можно сделать все. Черное представить белым, освобождение – агрессией, защитника – поработителем. Главное, чтобы талантливо было. Не зря же порочить Ричарда III поручили аж самому Томасу Мору, а затем и Шекспиру (который позже, тоже по высочайшему заказу, «исполнил» и Макбета). По нынешним же временам можно даже и не на уровне Шекспира или хотя бы Хаггарда. Сойдет все. Пипл схавает.

К чему я об этом?

Да к тому, что на сцене истории Россия в этом смысле полный близнец бедняги Испании. То же самое, один в один: Мордор, населенный орками, а управляемый безумным Властелином Зла, грезящим погрузить мир во Тьму. В полной мере, правда, эта «черная российская легенда» оформилась уже в XVIII веке, в виде сказки о т. н. «Завещании Петра Великого», но началось все как раз с Ливонской войны, когда усилившаяся Россия впервые всерьез напугала Европу. И соответственно, с Ивана Грозного, превращенного в монстра по уже имевшейся к тому времени методичке – анонимно выпущенной в Саксонии протестантской брошюре, именуемой «Повесть о великом изверге Дракола Вайда».

Глава XX. Звезда и смерть Владимира Владимировича

Возможно, эта глава и лишняя. Но столь же возможно, и нет. Скорее, даже нет, чем да. Как про Помбала и «заговор Тавора». Всегда ведь полезно проверить сделанные выводы на практике, а метод аналогии, как ни крути, во всех исследованиях был, есть и будет одним из наиболее надежных.

Тень в тумане времен

Честно говоря, в жизни этого человека было столько тайн, загадок и странностей, что, вполне возможно, без Лукавого таки не обошлось. Вроде бы все известно, но при первой же попытке с большей или меньшей точностью воспроизвести его настоящее имя, прозвище, сан и даже порядковый номер в династии Басарабов, правившей Валахией в те давние-давние времена, на поверку оказываешься в тупике.

Был ли он вообще графом, как положено именовать? Вроде бы нет, ибо маленькая православная страна сего сугубо западного титула не знала. Но, с другой стороны, как бы и да, поскольку, имея крупные владения в соседней Венгрии, являлся прямым вассалом мадьярского короля, а таковые именовались как раз так. Правда, его частенько величали князем, но и это не соответствует истине, поскольку государство валахов, в отличие от соседней Трансильвании, не имело такого статуса, и правителей его на власть не помазывали, а всего лишь благословляли. Так что официально именовался наш герой «водэ» – воеводой, а в быту просто «господарем» – хозяином.

Дальше – больше.

В одних источниках его уверенно именуют Владом III, в других – с не меньшим упорством – Владом IV (причем вовсе не путая его с отцом, тоже Владом, порядковый номер которого варьируется соответственно). И относительно полного имени историки издавна ломают копья – то ли Владислав, то ли Владимир (в румынском языке и сейчас немало славянских корней, а уж тогда он славянизмами был буквально нашпигован). Естественно, воды с тех пор утекло немало, и за давностью лет подобные досадные нестыковки могут иметь место… Но, с другой стороны, никто ведь не путается в нумерации куда более многочисленных Людовиков! Да что там Людовики, с грузинскими Георгиями – и то ситуация прозрачнее.

Истолковать прозвище тоже получается не вдруг. Казалось бы, раскрой самый простенький русско-румынский словарь и смотри: «черт». И автор русского, почти современного Владу «Сказания о Дракуле воеводе» так прямо, без сомнений и пишет: «именем Дракула влашеским языком, а нашим – Диавол. Толико зломудръ, яко же по имени его, тако и житие его». Все? Нет. Взяв словарь потолще и посолиднее, обнаружим, что слово «дракул» – не только «дьявол», но и, как нетрудно догадаться, «дракон». А эта зверюга с перепончатыми крыльями по правилам средневековой геральдики к нечистой силе прямого отношения не имела, зато была эмблемой ордена Рыцарей Дракона, учрежденного Владом-старшим для участия (под венгерским стягом) в войне с турками, и являла собой чудовище, распятое на кресте. За что папа Влад и получил прозвище Дракул. И выходит, что «Дракула», по правилам тогдашней румынской грамматики, – нечто вроде отчества. Тем паче что прозвище это присовокупляли и к именам братьев Влада, Мирчи и Раду. Хотя есть и такая версия, что все они были все-таки «Дракул», а окончание прибавил уже лично мистер Стокер – то ли ради благозвучности, то ли чтобы иметь «моральное право» оторваться от истории реального человека.

И с датой рождения человека-тайны историкам не повезло.

Большинство специалистов склонны считать, что случилось это в июле или октябре 1431 года, но не исключено, что средний сын Влада-старшего появился на свет двумя-тремя годами раньше. Или позже. И вовсе не обязательно – в родовом доме на Кузнечной улице в городе Сигишоара, куда сейчас табунами скачут туристы. Вполне может статься, что и в другом заповеднике «дракулиады» – цитадели Поэнари, древней резиденции Басарабов. Той самой, с башни которой – по романтической версии Фрэнсиса Форда Копполы – бросилась его молодая жена, узнав о гибели супруга. Кое-кто, правда, уверен: княгиня Лидия покончила с собой, не сумев спасти от казни своего отца. А есть в хрониках упоминания и о том, что молодая дама пошла на столь серьезный шаг после того, как ее муж, никого не предупреждая, бежал из осажденного замка через подземный ход, бросив гарнизон и семью на милость янычар. Где тут правда, где ложь, в точности не скажет уже никто, но как бы то ни было водоворот в реке Аргес – «княгинин омут» – тоже предъявляют туристам.

А вот что известно совершенно точно, так это личное прозвище господаря Влада, честно заработанное им самим, – Цепеш. Или Тепеш, или Тепес, или Тепез (румынская транскрипция допускает варианты). Смысл один: «Сажающий на кол». И сонеты он писал очень неплохие (три из них дошли до нашего времени), правда, не по-румынски, а по-латыни и на итальянском, которым владел изрядно. И как выглядел он, мы тоже знаем: в тирольском замке Амбрас сохранился портрет с натуры, а поскольку писалась «парсуна» не по заказу самого Дракулы, сидевшего тогда под замком, а по велению короля Матяша, изображение, видимо, достоверно. Что сказать? Ярким красавцем Влад – в отличие от брата Раду, вошедшего в историю с прозвищем «Красивый», – не был. Не был и уродом. Жесткое лицо, волевое. Из тех, что, раз увидев, вряд ли забудешь. Но при том ни в коем случае не отталкивающее, скорее, даже чем-то привлекательное.

Все – и летописцы, и современные «дракуловеды» – сходятся и в том, что отличался он незаурядной физической силой и отвагой (обожал лично объезжать диких коней), слыл умелым пловцом, незаурядным стратегом и очень хорошим, дерзким воином. А вот был ли он все-таки патологическим садистом или же суровым героем, лишившим себя права на милосердие, – на этот счет мнения различны.

Судьба человека

Любой подтвердит: Валахии, одному из двух княжеств, возникших на землях бывшей римской провинции Дакия, с точки зрения геополитики не повезло. Это было то самое маленькое государство, которое, как верно заметил мудрый лорд Болингброк из скрибовского «Стакана воды», если и имеет какие-то шансы выжить, то лишь тогда, когда на него претендуют сразу два больших соседа. В данном случае столкнулись интересы католической Венгрии, желавшей подчинить православный край папскому престолу, и мусульманской Порты, претендовавшей на мировое владычество. Крутиться господарям, конечно, приходилось весьма виртуозно, но использовать противостояние сверхдержав они в конце концов все-таки научились, попеременно заручаясь поддержкой то Буды, то Эдирне (Стамбул, тогда еще Константинополь, был столицей умирающей Византии) не только для того, чтобы уцелеть, но и ради собственной выгоды типа очередного дворцового переворота. Венгерские ставленники сменяли турецких, и наоборот, чуть ли не ежегодно.

Именно таким образом взошел на престол и Влад-старший, с помощью мадьярских рыцарей прогнавший своего кузена. Однако, поскольку натиск с юга усиливался, а союз с Венгрией, как оказалось, мало что давал, очень скоро ему пришлось признать вассальную зависимость от Порты – тем паче что за спиной крошки-Валахии пряталась богатая Трансильвания (она же Семиградье). Там бурно развивались ремесла, проходила ветвь Великого шелкового пути, росли самоуправляемые города, основанные немцами из Саксонии, и тамошние купцы, чье слово немало значило в Тырговиште, были заинтересованы в сотрудничестве Валахии с могучими азиатами, способными в единый миг остановить торговлю.

Такое сосуществование по традиции того времени требовало определенных гарантий: в частности, господари отправляли ко двору султана сыновей. Формально – в гости, фактически – в заложники. С детьми обращались хорошо, но в случае малейшей провинности отца немедленно казнили. В таком статусе оказались и отпрыски Влада Дракула: младший, Раду, уже в детстве прозванный Красивым, и средний, Влад, прозвища еще не имевший.

Тем временем Влад-старший, балансируя меж двух огней, в конце концов доигрался. Венгры – с подачи собственных бояр – уличили его в прямой измене и отсекли бедолаге голову, а когда наследник Мирча попытался отомстить доносчикам, те, быстро справившись с неопытным водэ, без лишних сантиментов похоронили его заживо. После чего вмешались турки. Юный Влад – ему в те дни было около семнадцати – вернулся на родину с янычарами и был усажен на отцовский трон впервые. Но продержался недолго: появились венгры. И вторично он объявился в Тырговиште в 1456 году как компромиссная фигура, итог договора султана с королем.

Никто тогда и представить себе не мог, что с детства запуганный юноша, слуга двух господ, на четвертом году спокойного, ничем не примечательного и по всем приметам сулившего стать долгим княжения вдруг объявит войну не на жизнь, а на смерть сильнейшей державе мира, к тому времени уже сокрушившей Восточный Рим.

А так оно и случилось.

И с первых же дней войны визитной карточкой господаря стала изощренно-мучительная, не очень присущая Европе, даже юго-восточной, казнь. Лес кольев вырос по всей стране, на площадях городов и околицах деревень. Корчась в диких муках, умирали все, кто имел несчастье вызвать неудовольствие водэ. И пленники, захваченные в сражениях (в том числе – знатные паши, поскольку Влад, вопреки тогдашним обычаям, выкупа не брал), и послы, сказавшие что-то не так, и бояре, проявившие хоть тень недовольства политикой Цепеша (у Влада уже было прозвище!), и уголовники. Влад, правда, до конца своих дней гордился тем, что «никого не лишил жизни без вины», но находить вину в случае надобности он умел за каждым.

Воевать он, впрочем, умел не хуже. Имея лишь крохотную дружину и небольшое ополчение, ухитрился нанести всесильным туркам несколько поражений подряд и даже перешел на южный берег Дуная. Война разгорелась вовсю. И тут спохватились трансильванские купцы, менее всего заинтересованные в общебалканском пожаре. За спиной у Влада они сносились с Портой, сплетая заговор против неудобного господаря. Когда же взбешенный князь огнем и мечом прошел по Трансильвании, оставляя за собой новые леса кольев, а потом и отнял у изменников монополию на транзит, пригласив в Валахию евреев и «безбожностно предоставив сим нехристям всякое бережение», в ход пошли, как сказали бы сейчас, «политические технологии».

На средства уцелевших «олигархов» был напечатан памфлет. Живописуя «подвиги» Цепеша, автор-аноним доказывал, что тот целится на венгерскую корону. Причем исполнен сей «черный PR» был столь умело, что Буда встревожилась не на шутку. Правда, связываться с удачливым безумцем король Матяш не стал, но, когда в 1462 году турки (по призыву бояр) пришли и застали Влада врасплох, блокировав Поэнари, помощь от мадьяр не пришла. Князь спасся, бросив все. В рубище добрался аж до Рима, добился аудиенции у папы, сумел доказать, что, кроме него, турок не остановит никто, – и вернулся в Буду. Где и был брошен в темницу на целых десять лет – король не забыл ничего. А возможно, просто решил, что деньги, полученные валахом от Святого престола, не будут лишними в бюджете Венгрии.

Господарем Валахии стал Раду Красивый, рабски преданный султану.

Однако Влад еще был жив и сдаваться не собирался. Как раз в узилище он решается на очень важный шаг, на самое страшное, по мнению автора «Сказания о Дракуле воеводе», и абсолютно непростительное преступление. Переходит в католичество. После чего обретает свободу, женится на племяннице короля и набирает войско для возвращения на родину.

Увы, последнего и недолгого.

Под Рождество 1476 года Цепеш погиб. То ли в стычке со случайно (случайно ли?) встретившимся на охоте отрядом янычар, то ли по ошибке (по ошибке ли?) от рук собственных воинов, то ли попросту умер в седле – без всякой видимой причины, выпив бокал красного молдавского вина. Как бы то ни было, в дальнейшем источники единодушны. Тело проткнули насквозь и обезглавили, а голову отослали в Стамбул, порадовать султана. И это правда: когда много позже археологи вскрыли официальное захоронение в Становском монастыре, оно оказалось пустым и оскверненным. Однако затем под ступенями входа обнаружилась яма, а там – фрагменты скелета без черепа и обрывки княжеских одежд. Есть мнение, что тело перезахоронили по приказу бояр, с таким расчетом, чтобы входящие попирали прах ногами…

Были и небыли

Нынче, водя по Сигишоаре туристов, гиды смачно повествуют, как его светлость, сидя в камере, выстругивал малые колышки и с удовольствием сажал на них мышей. Каким образом он их для этого ловил, легенда, правда, умалчивает. На то она и легенда. Одна из многих. И, надо сказать, не самая страшная. Есть и куда круче.

Вот, например, господарь встречает мужика в рваной сорочке. Возмущается: что, дескать, за вид, да еще в воскресный день? «Да вот, – отвечает пахарь, – жена никак не зашьет. Ленивая она у меня…» И князь велит отсечь бедной бабе руки – на что они ей? А чтобы без рук не мучилась, натурально, на кол – это уж само собой.

А вот случай уже из области высокой политики. Турецкие послы на приеме у водэ, как положено, кланяются, но не снимая головных уборов. Непорядок! «У нас в стране обычай такой», – оправдываются послы. Ну что ж, обычай – это похвально. Обычаи надо чтить. И несчастным послам гвоздями прибивают фески к головам.

Или вот: однажды Дракула созвал бояр и спросил, сколько господарей сменилось на их памяти. Самый молодой и то перечислил семерых. Но куда ж это годится, что боярская жизнь настолько длиннее господарской, изумляется Влад – и справедливости ради сразу с приема бояре отправляются на колья.

Еще одна легенда повествует, как избавил водэ Валахию от разбойников. Всех калек с папертей пригласил на пир, а когда начались танцы, велел воинам всех, кто не плясал, вынести вон, а затем окна-двери забить и подпустить «красного петуха» под стреху. Если же кто из огня все же вырывался, то… ну, вы уже поняли, куда его.

Жутковато.

Но можно ведь и с другой стороны посмотреть.

Нет лучше способа одернуть охамевшего соседа, пусть даже он и десятикратно сильнее, чем поступить с его послом так, как Влад с турками. И бояр, менявших господарей как перчатки, тоже увещевать бессмысленно. И калека, под хмельком пустившийся в пляс, вовсе не калека, а мошенник, если не хуже. Недаром же в сказках сказывается, что при Владе – после того самого пира – можно было бросить в уличную пыль золотую монету, а через неделю поднять ее с того самого места. Некому уже было украсть дукат, и новые воры не появлялись. Да и любимую казнь свою водэ не сам придумал. Научился у турок, больших мастеров этого дела.

Трудно, конечно, разобраться, чего во всей этой малоприятной жути больше – правды или все же фольклора. Но ведь и фольклор, как известно, редко фиксируя точные детали, очень верно передает обобщенный образ эпохи. Так что даже если реальный Дракула и не совершал конкретно этих действий, сие не суть важно. Главное, он, вне всяких сомнений, мог их совершить. И народная память сохранила его именно таким – извращенно, от поломанного детства жестоким, но в то же время ироничным, не лишенным некоего «чернушного» чувства юмора. И, что очень важно, зверствующим не ради самих зверств, а исключительно во имя справедливости.

Недаром же он поныне чрезвычайно популярен в народе. Румыны, во всяком случае, крепко обижаются, если Цепеша называют садистом. Для них он – звезда, национальный герой, в сжатые сроки уничтоживший преступность, обеспечивший крестьянам процветание и защиту от боярского беспредела, сколотивший из ничего мощную армию и пусть ненадолго, но сумевший добиться того, что крупные хищники опасались совать нос в норку мелкой, но храброй зверушки. Цена? А вот это, извините, не ваше, господа-иностранцы, дело. Харизматическому лидеру, каковым, без всяких сомнений, был Влад Цепеш, потомки прощают все.

Но вот намеки насчет «вампиризма» отметают с порога.

И правильно делают. Это уже чересчур.

Что в семиградском памфлете князя обозвали «кровопийцей» – это как раз понятно. Что большинство летописцев его всяко обзывают – тоже не бином Ньютона: историю пишут победители. Ясно и почему русское «Сказание о Дракуле воеводе» насквозь пропитано мистикой (например, история зарытых кладов и мертвых стражей перекликается с целым пластом баек о колдунах) – для автора факт перехода в «папизм» бесспорно свидетельствовал о продаже души дьяволу. Но все-таки крови людской реальный Влад не пил. Нет об этом ни единого поминания в летописях, а ведь если бы что-то такое случилось бы, кто-то бы обязательно написал.

Впрочем, тут уже вступают в силу законы жанра.

Если того или иного политического лидера или целое государство решено просто оклеветать, злобные байки иногда могут быть с некоторым просветом: Ричард, по крайней мере, храбр, Макбет тоже храбр, и притом не без совести, Борис Годунов (растоптанный Пушкиным по мотивам Карамзина в угоду Романовым) мудр и не без совести очень и очень. И у каждого из двенадцати оклеветанных Светонием по заказу Флавиев цезарей (кроме разве что Калигулы) тоже есть какие-то сколько-то человеческие черты. Но уж если включается «черная легенда» – и говорил уже, и называл имена, и не устану повторять вновь и вновь, – пиши пропало: человек (или целое государство) становится воплощением всего самого темного и страшного, что только возможно представить, без малейшего намека на возможность хоть чего-то более или менее человеческого. Бездушным сгустком липкой мглы, как король Филипп II в «Легенде о Тиле Уленшпигеле», или «больным зверем в образе человека», как Иван Грозный, или, наконец, натуральным кровососом, как Влад Цепеш.

И тем не менее правда пробивается сквозь асфальт.

В сегодняшней Испании того самого Филиппа чтут как великого патриота и труженика, отдавшего всего себя государственному служению. И в сегодняшней Румынии деяния «великого князя и патриота» дети изучают в школах, там в его честь установлен памятник и даже назван небольшой городок близ Бухареста. Да, признают румыны, водэ жесток был. Но не более прочих коллег-монархов. Время было такое. А что до крови, так оклеветал великого господаря подлый ирландец Брэм Стокер с легионом своих подпевал – и все, кому по сердцу эти грязные байки, могут идти лесом.

Короче говоря, «черная легенда» сошла на нет.

И в Испании, где, впрочем, никогда не приживалась.

И в Румынии.

И кстати, в Англии и Ричард III, и Макбет давно реабилитированы.

Думаю, и России пришло время всерьез задуматься насчет Грозного.

Часть III. ОЧЕРКИ РУССКИХ СМУТ

Работая над книгой об Иване Грозном, я то и дело отклонялся то вправо, то влево, на несколько дней, а то и недель уходя в запойное изучение иных периодов русской истории, которая в каждом своем мгновении интересна, итогом чего стала серия очерков о ряде ключевых ее моментов. Казалось бы, известных досконально, а на поверку либо практически неизвестных, либо, как и «Ивановы годы», трактуемых в угоду сиюминутным идеологическим соображениям. Что, на мой взгляд, категорически не похвально. Так что захотелось написать нечто вроде ликбезика. Упаси боже, ни в коем случае не претендуя на какие-то научные открытия, но всего лишь излагая точные, всем известные факты (или, если угодно, исторические и политические моменты) в их естественной последовательности, оценивая события с точки зрения простой бытовой логики и как можно более кратко. Без ненужной романтики. Очерков этих, правда, на отдельный том пока что не накопилось, но дополнить повествование об «Ивановых годах» теми, что уже готовы, лишним, на мой взгляд, не будет. В конце концов, книжка получится приятно пухленькая, а это всегда хорошо…

Глава ХХI. Такая свобода

Начнем, видимо, с Новгорода. Господина Великого. Той самой «русской демократической республики», от которой едва ли не лишаются чувств националисты – сторонники (обойдемся без имен, ибо противно) «европейского пути маленькой уютной России». Дескать, «имперская историография, как царская, так советская и постсоветская, воспринимает феномен Новгородской республики как некую опасную аномалию, тревожный соблазн, крамольное указание на возможность ИНОЙ русской судьбы». И более того, утверждают они, «самое страшное для апологетов Евразийской Империи – русские жили в этом Западе, причем счастливо, свободно и богато, были там ДОМА. Это был РУССКИЙ ЗАПАД. Оказывается, русские могут-таки жить не хуже шведов и немцев, без всякой «достоевщины», плеточного «византизма» и «умом Россию не понять». И жили бы так поныне, повернись по-другому, успей король Казимир пособить отважной Марфе Борецкой.

По правде говоря, комментировать этот поток невежественного сознания трудно, ибо не психиатр. Да и вообще, по чести говоря, ниже достоинства не только моего, но и любого историка. Однако, поскольку у такого рода ораторов есть аудитория, которая далеко не всегда в курсе, какую лапшу ей на доверчивые уши вешают, смысл, сколь ни неприятно, все-таки есть. Собрался сделать это давно, и материала подобрано достаточно, но все как-то руки не доходили и повода не было. А теперь и дошли, и повод налицо. А что коротко, так не обессудьте: что-то все же лучше, чем ничего…

На самом деле единственным истоком т. н. «новгородской демократии» во все века ее существования была постоянная борьба между большими и малыми боярскими группировками, рулившими городскими «концами» – бывшими разноплеменными поселками, слившимися некогда в Новгород, и кланами внутри группировок. Нуждаясь в поддержке, каждая группировка и каждый клан прикармливали «своих» уличан (фактически клиентов), используя их в борьбе за власть. В связи с чем знаменитые торжества демократии, «веча», где кто прав, а кто неправ, решалось горлом, как правило, завершались дикими «битвами на мосту», по итогам которых и определялось, кто в конце концов и кем избран.

К середине XIV века, однако, такая система изжила себя. Коврижек уже не хватало на раздачу, «граждане новгородчи» обижались, «вятшим людям» драться стало себе дороже – и в 1354-м была проведена реформа. Если раньше посадник («президент») избирался всем городом на срок сколько вече угодно, без ограничения каденций, то отныне городом рулил «комитет» из пяти (по числу «концов») пожизненных посадников, избиравших главного («степенного») из самих себя, ни с кем не советуясь. А вече (уже не все «гражане», а только «вятшие люди») этот выбор только утверждало.

Склок стало меньше, но и возможности крутить «рядовым избирателям» мозги очень поубавилось. Если раньше, борясь за посадничество, претендент мог убеждать простой народ в том, что его беды проистекают от того, что государством руководит его соперник, и агитировать в свою пользу, то теперь ответственность за все несли бояре. Все остальные скатились на дно: «золотые пояса» могли делать с чернью в полном смысле слова все что угодно. Вплоть до без всякого суда и следствия «вынуть очи» рядовому новгородцу, как бы полноправен он ни был. Именно такая беда случилась в 1418-м с неким Степанкой, пытавшимся судиться с обидевшим его боярином, следствием чего стало громадное восстание городских низов против «обидчиков».

Встал весь Новгород, без разделения на «концы» и «улицы», чего до тех пор не бывало, и справиться с мятежом боярские дружины смогли только при участии Церкви, а следствием бунта стало привлечение к власти, кроме «золотых поясов», уже власть имевших, еще и «серебряных». То есть бояр рангом пониже и неродовитого купечества, ранее исподволь подкручивавших гнев населения. Посадников (естественно, пожизненных) стало уже не пять, а 18 (затем 24, а потом и 36), «степенного» начали избирать не на год, а на полгода – и в конце концов каждая боярская семья вошла в число «правящих», а простецов вообще вычеркнули из политической жизни, благо военные задачи успешно решались панцирными боярскими дружинами. Если же кто-то пытался напоминать о своих никем не отмененных правах, с такими, определив по доносам, быстро и очень по-свойски расправлялись боярские клиенты, проживающие в соответствующих «концах». В связи с чем и бунтов уже не случалось.

Короче говоря, политическое устройство города вплотную приблизилось к эталону – Венецианской Республике, где власть был «совет господы», политические права реально утвердила за собой «господа» в целом, а вече по факту превратилось в собрание боярской клиентелы, утверждавшей решения без обсуждения. Именно этот слой с первой четверти XV века имел основания именоваться «мужами новгородчими»; прочим, обобранным до нитки, похолопленным, сидящим в долгах как в шелках, не смея даже заикнуться (каралось батогами, а то бесследным исчезновением), оставалось только хныкать о «бесправдивых боярах». Да плакаться на то, что «у нас правды и суда правого нет». Да еще с надеждой посматривать в сторону Москвы, где пирамида власти была проста, логична и предсказуема, а система управления давала возможность найти хоть какой-то суд и управу на обидчика.

К слову сказать, констатация того бесспорного факта, что в «русской республике» правил бал беспредел, а «тираническая Москва» была очень даже (по тем-то временам) правовым государством, доводит поклонников «маленькой уютной» до белого каления, и они пускаются во все тяжкие. Лишь бы доказать обратное. Неважно как. Скажем, некто Алексей Широпаев, идеолог этого направления, любит приводить такой пример: дескать, «помнится, Ивану Третьему не понравился один врач-иностранец, так его отвели под мост и там зарезали «как овцу», а вот в Новгороде, правовом и демократическом, ничего такого не было и быть не могло в принципе. Бросает, значит, он сей ужастик на стол, как джокер, и, естественно, садится в лужу. Ибо то ли летописей не читал, либо, что еще смешнее, читал, но думает, что, кроме него, не читал никто.

На самом деле история известная.

«Того же лета, – указано под 1483-й в Софийской летописи (П., с. 235), – врач некий Немчин Онтон приехал к велик князю, его же в велицей чести держа князь велики его, врачева же князя Каракучу царевича Даньяра, да умори его смертным зелием за посмех; князь же велики выда его сыну Каракучеву, он же мучив хоте дати на окуп, князь же велики не повеле, но веле его убити; они же ведше его на реку на Москву под мост, зиме, да зарезаша его ножем, яко овцу».

То есть.

Немецкий врач Антон жил на Москве припеваючи, а потом, обидевшись за насмешки на татарского мурзу, взял да и отравил обидчика. Правда всплыла, преступника выдали головой сыну убиенного, тот батюшкиного погубителя как следует помучил, а затем решил было оставить в живых, польстившись на выкуп, – однако Иван Васильевич, справедливо решив, что врачу-убийце жить незачем, это дело пресек на корню и миловать запретил, повелев притом не казнить «честной смертью» («секчи голову принародно»), но «зарезать как овцу» (что по тем временам означало «без исповеди и отпущения грехов»). Исходя, видимо, из того, что врач обязан лечить, а не убивать, а если убивает, то и сам должен умереть как животное. Да еще и – чтобы землю-матушку не поганить – резать отравителя велел «на речном льду», который весной растает и душегубью кровь унесет, дабы московскую землю не поганила.

Все проще простого.

Закон, по «Судебнику», – один на всех.

Убил – плати выкуп.

Убил подло – умри гадко.

Правда, случись дело в Новгороде, преступный немчин, пожалуй, еще мог бы на что-то надеяться, кинувшись за заступой к конкурирующему боярскому клану, а вот на Москве в те поры с уголовниками было строго.

Вот такая, дорогие френды и не френды, быль случилась некогда с «просто не понравившимся князю» немецким врачом, если верить современнику и очевидцу событий, а не г-ну Широпаеву.

Собственно, вот вам и ответ на вопрос, почему в 1471-м, когда «золотым поясам» поневоле пришлось вспомнить о «мужах городских», без которых их дружины вообще не имели шанса выстоять против московского войска, огромное – 40 000 душ, шикарно вооруженных бярами за свой счет, – ополчение (даром что потомки победителей на Чудском озере, у Раковора и на Жабих полях) рассыпалось в прах при первом же столкновении с всего лишь пятитысячным отрядом москвичей. А чуть позже, в 1478-м, потому же были заклепаны простыми новгородцами пушки на неприступных стенах, и «вятшему люду», ждавшему, да так и не дождавшемуся избавителей с Запада, пришлось «отдаться на всю волю» Москве.

Впрочем, будем справедливы: тяга новгородской олигархии в Европу понятна.

В Литве (под «Европой» подразумевалась именно она) «золотым со серебряными поясам» была уготована вполне завидная участь – магнатство, сенаторство, гетманство, их служилой клиентеле – шляхетство, а в перспективе, после слияния ВКЛ с Польшей в Речь Посполитую (и неизбежного окатоличивания), – «золотая вольность» с полным, законодательно закрепленным всевластием над окончательно поставленным на место «быдлом». Но какое отношение это имеет к «демократии», понять способны, видимо, только люди с очень особым образом устроенными мозгами…

Глава ХХII. Основание и империя (1)

Начиная разговор о Церкви, следует признать, что очень долго после крещения Руси роль православной церкви была хотя и велика, но не сказать чтобы так уж. Еще сильны были пережитки язычества, а новая вера, особенно на низах, где «отчие бози» долго не хотели уходить, соблюдалась скорее формально, на уровне обряда. Тем не менее Церковь скрепляла духовное единство давешних полян, древлян и так далее, Церковь понемногу просвещала умы и нравы, Церковь обеспечивала устойчивость власти, но не особо лезла на передний план. Все изменилось после «татарщины», а особенно в XIV веке и позже, когда на Русь обрушился шквал политических кризисов и ответственность за их преодоление ложилась на плечи духовенства, как единственной централизующей силы.

Церковники сумели отразить наплыв на Русь мусульманских миссионеров при Узбеке, удержав Москву в христианском мире. Митрополит Алексий правил в малолетство осиротевшего Дмитрия, сохранив за ним великокняжеский венец и вырастив того, кто известен нам как Донской. Один из его преемников не позволил княжеству развалиться, когда Дмитрий умер, а его наследник Василий на много лет застрял заложником в Орде. Еще один митрополит уберег единство Руси и престол за Василием Темным в тяжелое время Великой Феодальной Войны первой половины XV века.

Это были серьезные, опытные дедушки, куда больше политики, чем что угодно другое, и Церковь под их управлением формировалась как политический институт, способный сломать любого князька. В том числе и потому, что была богаче кого угодно из них: князья, сознавая важность поддержки митрополии, в «дарениях» не отказывали, а митрополия не оставалась в долгу. Правда, на дела духовные времени оставалось немного, но дедушки не забывали и об этом. С их подачи сложилось так, что иерархи занимались практическими вопросами, а «молитвенниками за мiръ» выступали иноки-схимники вроде Сергия, взявшие на вооружение концепцию Григория Паламы, именуемую «исихазмом». То есть идею жесткой аскезы, максимального (вплоть до обета молчания) ухода от мира и духовного самосовершенствования во имя выхода на прямой контакт с Ним.

Совокупный авторитет клира и святых подвижников обеспечил Руси политическую стабильность и духовное единство. Москва разбила Мамая, век спустя поставила точку на зависимости от Орды, подмяла под себя большинство русских земель, потеснила Литву, став региональным гегемоном. Это ставило перед нею новые геополитические задачи. Тем более что после падения Византии именно она осталась единственным в Ойкумене независимым православным государством, по факту преемницей Единственной Настоящей Империи.

Если совсем точно, правда, были еще Сакартвело, Валахия и Молдова, но мини-империя Багратиони уже трещала по швам, а дунайские господарства уже вели безнадежную битву с турками, Москва же уверенно шла на взлет. В связи с чем и родилась, и постепенно проникла в сознание элит идея «Москва – Третий Рим», позже уложенная в необсуждаемую аксиому Филофея: «Единая ныне Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всем поднебесье светится, и один только православный и великий русский царь во всем поднебесье, как Ной в ковчеге, спасшийся от потопа, управляет и направляет Христову Церковь и утверждает православную веру».

Иными словами, с этого момента идея византийской «вселенскости» замкнулась внутри «всея Руси», ставшей Ойкуменой в окружении мира «варваров» и оплотом «истинной веры» против попыток Константинопольской патриархии заключить унию с католиками, подчинив православие Риму. После низложения митрополита Киевского и всея Руси грека Исидора в 1448-м Русская церковь начала избирать митрополитов из «своих», de facto отделившись от Константинополя, а через 10 лет начался и процесс разделения Московской и Киевской митрополий.

Колоссальный объем задач, вставших на повестку дня, трудно переоценить. А ведь серьезной проблемой оставалась и борьба за искоренение пережитков язычества, которое, согласно известному «Слову некоего христолюбца…», еще крепко удерживало позиции («И делают это не только невежи, но и просвещенные – попы и книжники»). Да и миссионерство среди северных финно-угорских народов, включенных в орбиту Руси, требовало максимального напряжения сил. Действовать по старинке не получалось, а плюс ко всему, Церковь рвал и терзал тяжелый кризис. Накопленные за предшествующий век огромные богатства – в первую очередь, естественно, земли – провоцировали соблазны, причастность к политике разжижала комплексы, и очень часто случалось так, что на церковном имуществе грело руки духовное начальство. А это вовсе не шло на пользу авторитету Церкви в целом.

Наиболее интеллектуальные иерархи это достаточно хорошо понимали. Тем паче что естественным следствием процесса стал рост влияния ересей, проникавших на Русь с Запада, – сперва «стригольников», духовных наследников манихеев-богомилов, а затем и «жидовствующих» (что это такое, не вполне ясно, но, судя по всему, одна из первых протопротестантских сект, основанных на идее «возвращения к Библии»). Поскольку проповедники жили так, как проповедовали, и умело критиковали вполне реальные грехи православного клира: мздоимство, пьянство и распутство, – ереси эти были встречены с интересом не только хижинами, но и дворцами, вплоть до боярских палат. В конце концов, к вопросу о спасении души тогда относились всерьез – и в какой-то момент «сладкоречивых» проповедников поддержал даже митрополит Зосима, а с его подачи даже сам Иван III «был очарован талантами и обходительностью хитроумных вольнодумцев-протопопов».

Ересиархи были приглашены в Москву, получили доступ в Кремль, сошлись с семьей наследника, Ивана Ивановича, – но на том и погорели. Отыгрывая престол для своего сына, войну с ними начала Софья Палеолог, и в итоге их деятельность была объявлена вне закона, вельможи из числа самых ярых неофитов казнены, а митрополит Зосима «сведен», формально за «непомерное питие» – то бишь за алкоголизм (что вполне соответствовало действительности).

Однако при всем при том стало ясно, что необходимость определяться, камо все-таки грядеши, перезрела, вопрос встал ребром, и к концу XV века церковные мыслители сгруппировались в два течения, каждое из которых имело свое видение духовных приоритетов в новой, стремительно меняющейся ситуации.

Первая «фракция», возглавленная Нилом Сорским, идейным лидером т. н. «заволжских старцев» («нестяжателями» их назвали позже), стояла на том, что монах – молитвенник, отмаливающий у Господа грехи мира. Собственно, духовные наследники Сергия. По их мнению, никакого имущества не могли иметь ни монахи, ни их обители, привлекать язычников им должно только силой личного примера, а жить надлежало «аки птицам небесным», подобно апостолам, и ни в коем случае «не быть владельцами сел и деревень, собирать оброки и вести торговлю».

Иными словами, в пожалованиях светской власти сторонники Нила необходимости не видели, а саму Церковь считали своего рода духовным пастырем общества, обязанным поправлять и простецов, и знать, и самого князя, если те в чем-то отступают от Его заветов. В их понимании, «деспот» (властелин) должен был являть собой образец добродетели, постоянно расти духовно, а для этого приближать «добрых советчиков», то есть их самих, являющих пример практического воплощения теории.

Что касается еретиков, «товарищи» Нила полагали, что главное не наказывать – ибо сила не довод, – а переубеждать в рамках дискуссии и воспитывать. Предполагалось, согласно «Не судите, да не судимы будете», что, поскольку правда не за ними, еретики неизбежно раскаются, а кто не раскается, ему же хуже: он сам обречет себя Аду, который куда страшнее любых земных кар. В общем, практически постулат «свободы совести», слегка роднящий «нестяжателей» с грядущими протестантами.

Вторая «фракция», руководимая Иосифом Волоцким, возражала. Полностью соглашаясь с Нилом, пока речь шла о личном обогащении духовенства («грех немолимый»), Иосиф, однако, считал, что Церковь должна не только молиться за «мiръ», но и активно в его делах участвовать. Разумеется, для общего блага. А коль скоро так, то, соответственно, обладать имуществом, позволяющим заниматься просвещением, благотворительностью и миссионерством, обители не только вправе, но и обязаны.

Надо сказать, слово у «осифлян» с делом не расходилось. Только при Успенском монастыре, основанном самим Иосифом, так или иначе прикармливались 700 нищих инвалидов, в приюте воспитывалось более полусотни сирот, а всякого рода безвозмездная помощь оказывалась почти 7 тысячам окрестных крестьян. Естественно, постоянно клянчить у князя, занятого своими делами, было гиблым делом, и на все эти хорошие дела нужны были собственные средства.

Не соглашался Иосиф с Нилом и насчет власти. В его понимании государь, по воле Божьей имеющий высшую власть на земле, в земной жизни был отражением Бога на небесах, его наместником, обязанным заботиться о «благосостоянии стада Христова», но не ответственным ни перед кем, даже перед Церковью. При том единственном условии, что действует в соответствии с Божественным законом, как единственным «лакмусом», позволяющим «отличить законного царя от тирана». Иными словами, если «заволжские старцы» полагали Церковь сторонним арбитром, то «осифляне» стояли на традиционных византийских позициях «симфонии», то есть равноправного сотрудничества светских и церковных властей, «как двух рук единого тела».

Соответственно, в ересях Иосиф видел угрозу не только вере, но и устоям государства, настаивая на максимуме жесткости. «Где они, – спрашивал он, – говорящие, что нельзя осуждать ни еретика, ни вероотступника? Ведь очевидно, что следует не только осуждать, но предавать жестоким казням, и не только еретиков и вероотступников: знающие про еретиков и вероотступников и не донесшие судьям, хоть и сами правоверны окажутся, смертную казнь примут». По сути, это была позиция католических инквизиторов, о которых Иосиф знал, однако при этом Волоцкий игумен был предельно честен: в таком духе он выступал и тогда, когда еретикам, по мнению Иосифа, однозначно уголовным преступникам, симпатизировали и сам Иван III, и даже высшие церковные иерархи.

Спорили и устно, и письменно, жестко, на эмоциях, привлекая на свою сторону влиятельных лиц из светской элиты, но, надо отметить, с полным и взаимным уважением друг к другу. Однако право окончательного решения оставалось только за Иваном III, который, уважая и Нила, и Иосифа, долгое время склонялся к поддержке позиции первого, ничего от власти не требовавшего, но, с другой стороны, «симфония» позволяла светской власти опираться на авторитет и помощь власти духовной в делах политических, то есть сугубо земных, вмешиваться в которые «заволжские старцы» отказывались категорически. К тому же ереси в это время проползли и в ближний круг князя, став угрозой для дворцового и общественного порядка, и мягкость Нила в такой ситуации казалась неприемлемой.

Короче говоря, в 1503-м состоялся Собор. Обсуждали долго, громко, но без всяких наездов, прежде всего совместно осудив «жидовствующих». Правда, Нил, приехавший на собор лично, по-прежнему настаивал, что преследования излишни, но, поскольку позиция князя была всем известна, его сторонники оказались в меньшинстве. Зато насчет «духовного образа инока», личного нестяжания и монастырских укладов большинство осталось за «старцами», тем паче что против этого не особо возражали и «товарищи» Иосифа.

Самым сложным, естественно, оказался вопрос о земле.

«Заволжские» оперировали ссылками на священные тексты, у их противников, естественно, на каждую цитату находилась своя цитата, а кроме того, еще и масса юридических актов, включая пресловутый «Константинов дар», подтверждающих законность дарения и право неприкосновенности церковных земель. Тем не менее поначалу казалось, что в этом вопросе победит Нил: встав на сторону «осифлян» в вопросе о ересях, Иван III предложил Собору признать правоту «нестяжателей» и отказаться от монастырской собственности в обмен на денежную компенсацию и хлебное содержание. А князь есть князь – и такое решение уже почти было принято (хотя всем было ясно, что Церковь окажется в полной зависимости от светской власти, и какая уж там «симфония»), – но внезапно Иван тяжело заболел и, решив, что это намек Свыше, отступился.

Разъехались не врагами.

Наоборот.

Но спорить продолжали.

Впрочем, победить в дальнейших дискуссиях наследников вскоре умершего Иосифа наследники вскоре умершего Нила шансов не имели. Углубленные в самосовершенствование, они просто не умели жить в реале, в связи с чем оказались для властей бесполезны, а вот «осифлянам», продвинутым, знавшим толк и в политике, и в экономике, и в администрировании, напротив, любое дело было по плечу. Так что после 1522 года митрополичий престол стали занимать только их ставленники, уже не столь святые, как игумен Волоцкий. «Нестяжателям» оставалось лишь печалиться, что «Мамона» проникает в монастыри, и взывать к памяти Иосифа, который, «видя такое, горько бы восплакал».

Критиканов не любит никто.

Сперва оппоненты «старцев» ответно упрекали их в «несмысленности» и «пустословии», приводя в пример свои реальные успехи. Затем самых активных начали понемногу, с позволения властей и без лишней жестокости, притеснять – и в конце концов, примерно к середине XVI столетия самые авторитетные «заволжские» скиты опустели. «Симфония» же продолжала укрепляться, и хотя иерархи по-прежнему считали своим долгом «усовещение владык», делать это, параллельно не отказываясь от даров и не будучи святыми, становилось все неудобнее.

Глава XXIII. Основание и империя (2)

Итак, проигрыш «нестяжателей» был запрограммирован. Но компромисс, на который пошли «осифляне», обеспечил выход из кризиса. Отныне четко и конкретно, глаза в глаза, с Господом общались «молитвенники», признанные при жизни святыми, а иерархи, сверху донизу, организовывали процесс. И надо сказать, неплохо. Что с книжной премудростью, что с приобщением масс к духовности (ясен пень, в понятиях XVI века), что с благотворительностью. И за «малых сих» нередко (документы есть) вступались перед «сильненькими». Да и политики не чурались, естественно, в рамках «симфонии» по византийскому образцу. Правда, – бытие определяет – по умолчанию шли на компромиссы, если власти что-то очень уж было нужно (например, в деле о разводе Василия III), но при этом старались выполнять и функции «морального арбитра».

Власть же, понемногу укрепляясь, этой опекой тяготилась, в связи с чем то и дело пробовала Церковь на излом, пиком чего стала эпоха Ивана Грозного, самим фактом создания «черного ордена» и опалой (насчет убийства я не очень верю) Филиппа Колычева. Правда, важный нюанс: Филипп пострадал, выступая за права традиционной знати, плотью от плоти которой был, и государь, по большом счету, только напомнил всем, что в условиях «симфонии» царь все-таки «образ Божий на земле», а глава Церкви – всего лишь ее предстоятель, и следовательно, царю можно все при условии, что он не забывает каяться. А уж что-что, но каяться, и каяться истово, Грозный ни при каких обстоятельствах не забывал.

В общем, к концу столетия сложилось на Москве нечто, слегка, в намеке, похожее на недавно возникшее в Англии англиканство. Церковь занималась идеологией, государство – всем остальным, и духовенство ему всяко во всем споспешествовало. В связи с чем по мере углубления кризиса конца XVI века авторитет понижался и в конце концов понизился настолько, что в 1605-м толпа тупо истязала патриарха Иова (кстати, иерея неплохого), как одного из «подхвостников», скажем так, «кровавой годуновской гэбни», – чего раньше нельзя было представить себе ни при каких обстоятельствах.

И тем не менее в Смуту, когда, казалось, рухнуло все, именно Церковь сумела перехватить роль морального лидера – чего-то типа Жанны д’Арк, – указавшего русскому люду, вне зависимости от того, кто князь, кто купец, а кто и вовсе смерд, – за что идет борьба. Подвиги защитников Троице-Сергиевой лавры, показавшей, что драться за право остаться самим собой не только нужно, но и можно, общеизвестен и высоко оценен, как общеизвестен и высоко оценен подвиг патриарха Гермогена. А вот роль патриарха Филарета почему-то недооценена. Хотя в том, что Русь в рекордные сроки сумела оклематься от последствий Смуты, его заслуга, пожалуй, больше, чем у прочей московской элиты скопом.

Вот как раз тогда-то, в период «диархии» двух «великих государей» – отца-патриарха и сына-царя, – когда народ осознанно принял принцип «Жила бы страна родная», наступил период полной «симфонии», а Церковь окончательно стала и политической силой, и моральным арбитром. Однако тандемы в политике не вечны. Кто-то неизбежно должен быть выше, а кто-то ниже. Кризиса не могло не случиться, и когда не стало Филарета, а затем и Михаила, кризис грянул.

Началось с пустяка.

Небольшой кружок духовных интеллектуалов, приближенных к молоденькому, набожному, тянущемуся к знаниям царю Алексею, поднял вопрос о приведении в порядок церковной обрядности. Вполне по делу. После всех смут в стране и вообще все не улеглось, а уж церковные порядки вообще испортились дальше некуда. Молились «многогласием», то есть наперебой читая все подряд, песнопения пели так, что ни слова было не разобрать, да и с грамотностью клира дело обстояло хреново.

Вот эти самые «ревнители благочестия» и решили, что надо бы сделать ремонт, добившись нескольких царских указов в свою поддержку. Естественно, высшим иерархам, в том числе и патриарху Иоасафу, это не нравилось, они полагали, что традиция важнее всего, а любые новации опасны. Тем паче инициатива молодых грамотеев отчетливо пахла кадровыми чистками, чего они особенно и не скрывали. А поскольку сам царь тоже хотел, чтобы все было по-новому, красиво и как в «культурном мире», то после смерти патриарха его наследником стал один из «ревнителей», Никон, – выходец из самых низов, с непростой судьбой, железной волей, лютым нравом и бешеными амбициями.

И понеслось.

Большинство «креативных», по сути, хотело малого.

Слегка подправить имеющееся да еще заменить «недостойных» пастырей «достойными», то есть собой. А вот у Никона планы были, как выяснилось, куда грандиознее. Пользуясь абсолютным влиянием на царя (Алеша нуждался в сильном и ярком человеке, которым можно было бы восхищаться и с которым, как папа с дедом, можно было бы разделить ношу), недавний крестьянин-мордвин повернул круто. Вынудив для начала царя коленопреклоненно вымаливать у себя согласия занять патриарший престол и тем самым запредельно повысив свой статус, Никон начал реформы, очень быстро поставившие Церковь с ног на голову.

Новый владыка решил ни больше ни меньше – отказаться от всего, что было раньше, приведя в соответствие с греческими образцами. Чтобы все было «как при Крещении», без лишних, то есть «неправильных», наслоений. А заодно и в унисон с порядками, заведенными в только что присоединенной Малороссии, «ученостью» которой Никон был очарован. На самом деле, конечно, и греческие образцы давно уже были не «как при Крещении», но патриарха это мало волновало. Его, что называется, перемкнуло и несло вовсю, так что даже попытка патриарха Паисия Иерусалимского притормозить московского коллегу, объяснив ему, что главное не в мелких различиях формы, а в сути, не помогла. Для Никона главным делом была именно форма, а нюансов он просто не понимал.

Пошел жесткий накат.

Только поясные поклоны.

Только троеперстие.

Никаких старых книг, тем паче рукописных, только новые, утвержденные специальной комиссией из киевских монахов.

Имя Исус стало запретным (только «Iисус», из второго члена символа веры была изъята буква «аз» и так далее).

Но чем жестче пер бур, тем тверже становился грунт. Люди просто не воспринимали новаций. Для них отказ от привычных обрядов был признанием того, что предки верили как-то не так, а значит, не были православными и не попали в Рай. К тому же по Никону выходило так, что греки, «наказанные за грехи» басурманским рабством и ежегодно просившие у Москвы пенсий на прожитие, оказывается, выше и правильнее. Это злило. А патриарх чувства такта не имел вовсе. «Мерзкими» были объявлены иконы старого письма, лики изымались, им выкалывали глаза, древние книги жгли и выбрасывали на свалку – и все это под радостные разъяснения Никона, что, дескать, русские дураки, а греки умные. Правда, греки, прилипшие к патриарху, как банный лист ведомо к чему, и впрямь были умные. Вернее, себе на уме. Очень многие из них втайне кормились с руки Ватикана и втихую работали на папу. Чего никто не знал, но многие интуитивно чувствовали.

Естественно, начались протесты.

Сперва абсолютно лояльные и корректные.

Первыми попытались остановить каток старые друзья Никона по бывшему кружку «ревнителей благочестия» – и тотчас получили на всю катушку. Царь, смотревший на патриарха влюбленными глазами, во всем был на его стороне и никаких доводов не слушал. В итоге креативные интеллектуалы вылетели из Белокаменной кто куда, а в марте 1654 года церковный Собор полностью одобрил реформы Никона. Нравилось святым отцам происходящее или нет, голосовали единогласно, единственный иерарх, посмевший выступить с легкой критикой новаций, Павел Рязанский, был лишен епархии. Но это были солидные люди, которым было что терять, и большинство «ревнителей» тоже, осознав что к чему, решили, что плеть обуха не перешибет, – а вот убедить или заставить массу верующих «делать как велят» оказалось куда сложнее.

Не говоря уж про обиды, о которых уже сказано, новации Никона прямо били по интересам очень многих. Реформа требовала определенных знаний и навыков, а мелкое духовенство, практически безграмотное и науку свою учившее «на слух», к этому было просто не способно. «Навыкли мы, – честно печалились мнихи, – по старым служебникам божественные литургии служить, по которым мы сперва учились и привыкли, а ныне по тем служебникам мы, старые священницы, очередей своих недельных держати не сможем, и по новым служебникам для своей старости учиться не сможем же». И опять, и опять: «Мы священницы и дьяконы маломочны и грамоте ненавычны, и к учению косны, нам, чернецам косным и непереимчивым, сколько не учитца, а не навыкнуть».

В такой ситуации для сельских попиков и монастырской братии призыв вырвавшегося в лидеры Аввакума, человека от плоти и крови этого круга, – «До нас положено: лежи оно так во веки веком! Бог благословит: мучься за сложение перст, не рассуждай много!» – звучал руководством к действию, а крестьянство и тяглый люд получали объяснение, отчего жизнь, и раньше несладкая, стала совсем плохой. Высокой геополитики эти слои не понимали, в связи с чем экономический кризис, вызванный войнами со Швецией и Польшей, объясняли происками «никониан» – и, соответственно, упирались рогом за «древлее благочестие».

Впрочем, о начале схватки старообрядцев с никонианами рассказывать нужно или очень подробно, или совсем коротко. Предпочитаю второе. О крестном пути Аввакума («Доколе же нам терпеть, Петрович?») и его единодумцев вроде (это, правда, позже) прославленной боярыни Морозовой написано немало. Как бы то ни было, верили они в свою правоту так же фанатично, как Никон в свою, но, в отличие от совершенно воспарившего патриарха, понимали народ, и народ, в свою очередь, их понимал. Хотя, конечно, связываться с властью опасался – а власть была за Никона и у Никона. Который, собственно, властью и был, и не только духовной.

В это время Церковь мало того что стала государством в государстве: свои приказы, свои бояре, судьи, служилые люди и стрельцы, – в какой-то момент, после того как Алексей уравнял «собинного друга» с собой, публично назвав «великим государем», Никон стал фактическим соправителем царя, как когда-то его дед стал соправителем его отца. Более того, в отсутствие Алексея, постоянно бывшего на фронтах, патриарх фактически правил Россией, и куда более жестко, чем царь.

На чем в конце концов и погорел. По правилам «симфонии», первым лицом государства и «образом Господним» был все-таки царь, и если в спарке Михаил – Филарет главное слово было за патриархом, то лишь потому, что глава Церкви был царю родным отцом и полностью давил сына авторитетом. Да и в делах государственных разбирался лучше – и все же формально соблюдал должный политес. Никон же в какой-то момент решил, что годится на роль «нового Филарета» по праву патриаршества, то есть всерьез возомнил себя чем-то вроде Папы. И более того, начал подводить под претензии теоретическую базу, сравнивая духовную и светскую власть с Солнцем и Луной, причем власть Церкви уподоблял сияющему солнцу, а царскую – луне, лишь отражающей свет.

«Не от царей начальство священства приемлется, но от священства на царство помазуются, – писал Никон, – явлено много раз, что священство выше царства…»

Это уже не умещалось ни в какие «симфонические» понятия, напротив, отчетливо пахло неким «Православным Папством» и шло вразрез со всеми мыслимыми правилами, а Никон, мужик упрямый, не понимал, что положение его сильно только благоволением Алеши, и это указывает на то, что при всех достоинствах умом патриарх не блистал. Царь взрослел, твердел, у царя было четкое понимание своего места и своей роли, и конфликт понемногу назревал, становясь неизбежным. Тем паче что на неприемлемость положения государю неустанно указывала аристократия, люто ненавидевшая наглого выскочку, позволявшего себе вести себя с родовитой знатью, как с холопами.

Ну и, как говорил Хома Брут, тэрпець урвався. Никон парил в эмпиреях, не чуя ветра, а ветер уже дул вовсю. Ему аккуратно намекали, что не худо было бы сбавить обороты, он пер напролом, но и царь уже понял, с кем имеет дело, и когда патриарх, свято уверовавший в свою незаменимость, решил пойти ва-банк, демонстративно покинув Москву, шантаж сорвался. Звать назад его не стали – напротив, запретили возвращаться. А когда бывший «великий государь», устав ломать ваньку, своей волей явился в Белокаменную («Сшел я с престола никем не гоним, теперь пришел на престол никем не званный…»), его просто выслали, уже окончательно сообщив, что бобик сдох.

Правда, чтобы справиться с владыкой, успевшим за 12 лет везде расставить своих, полностью от него зависевших людей, царю пришлось созвать не просто Собор, а пригласить патриархов всех православных Церквей (Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский приехали лично, владыки Иерусалима и Константинополя выписали коллегам официальные полномочия). Разумеется, заранее было понятно, что гости выполнят заказ царя, выплатившего им щедрый гонорар, но все формальности были соблюдены, и Никона буквально раздавили, тем паче что он, как выяснилось, в отличие от того же Аввакума, совсем не умел держать удар. Экс-«великому государю» припомнили все, не слушая никаких оправданий, и сообщили: «Отселе не будеши патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах».

Расправившись с Никоном, «многими о себе мнениями и винами ся обременившим», то есть расставив по местам, кто есть кто в «симфонии», Собор, однако, не осудил реформы, которые бывший патриарх проводил с таким тщанием, но, напротив, одобрил их в полном объеме. Более того, вождям «староверов», спешно возвращенным из ссылки, было предложено принять реалии как данность. Кто-то, как Иван Неронов, первым некогда вставший против Никона, проявил благоразумие и был вознагражден, кто-то, подобно Аввакуму, отказался наотрез и был предан анафеме и проклятию, как нераскаянный еретик. Таким образом, было официально провозглашено, что церковные реформы были не личной прихотью амбициозного выскочки, а делом Церкви, совершенным с одобрения светской власти.

Логика здесь, надо признать, имелась. Давать задний ход после всего, что уже сделали, представлялось немыслимым, да к тому же и «обновленная» Церковь, по сути, сделала шаг от дремучей традиции к зачаткам прогресса, задав вектор всему обществу. Появились возможности более качественного обучения, донесения до паствы неких, ранее непонятных ей молитвенных смыслов, унификации обрядов – и это, в общем, было вполне позитивно. С другой стороны, однако, возникла коллизия. Сам факт, что кто-то невесть по какому праву указывает верующим, как креститься, как кланяться, как возглашать славу Богу, большинство приняло с покорностью (типа, им там виднее), но очень многих, как сказал бы Лев Николаевич, пассионариев покоробил.

Фактически едва ли не впервые, а если не считать Крещения, так и без всяких «едва ли», русское общество столкнулось с проблемой свободы совести. Право верить так, как считаешь нужным, очень многие, понятия о правах вообще не имеющие, восприняли очень всерьез. Раскол, став реальностью, ушел в массы, и тут уж особого деления не было: в одной яме могли сидеть и нищая баба-побирушка, и монах, и стрелец, и Федосья Морозова, знатнейшая аристократка с колоссальными связями, а «огненное крещение» – хоть по воле властей, хоть по собственному выбору – воспринималось как приемлемая альтернатива.

Подытожим.

Сама по себе, с точки зрения и церковной, и государственной, реформа была, безусловно, и полезна, и своевременна. Она ломала традицию. А значит, открывала дорогу к прогрессу, к Просвещению, к Европе, в конце концов. Но, с другой стороны, грубая ломка традиции, гарантом которой, хотела она того или нет, выступала Церковь, параллельно ломала и «симфонию». Дело Никона однозначно показало: баланс сил сложился в пользу светской власти, и впоследствии никто из иерархов не осмеливался претендовать ни на первенствующую, ни даже на «равновесную» роль в государстве.

Да и само государство больше не нуждалось в сотрудничестве.

Оно требовало обслуживания.

Никто не возражал против того, чтобы схимники в своих кельях отмаливали грехи мiра, – и они отмаливали. Никто не собирался лишать клир самостоятельности во внутренних церковных вопросах, мешать заниматься просвещением и культурой – и клир активно этим занимался. Никто даже не думал отказываться от привлечения особо продвинутых иерархов к политической деятельности – и они старались вовсю, особенно в области внешней политики, вовлекая в орбиту РПЦ население возвращающихся под эгиду Москвы православных земель.

Но на том и все.

И ни на йоту больше.

Никаких «духовных арбитражей» и никаких «увещеваний».

Всешутейший и Всепьянейший Собор молодого Петра был открытым вызовом Церкви, и принять этот вызов Церковь не рискнула. Введение «англиканства по-русски» состоялось в полном объеме, что и подтвердилось после кончины патриарха Адриана «заморозкой» владычьего престола на 200 лет. Ведь, согласитесь, с текущими делами вполне могли справиться и высшие иерархи «соборно», а в каком-то дополнительном «предстоятеле», при наличии во главе государства аж самого «образа Божьего», никакой нужды нет…

Глава XXIV. Сарынь на кичку! (1)

А теперь поговорим о Степане Разине. Том самом, который, если верить российским революционным демократам позапрошлого века и советским учебникам века минувшего, «мука мирская» и «страдалец за народ». Правда, если внимательно присмотреться, практически все – по крайней мере, широко известные – дифирамбы в его честь суть отнюдь не народное творчество, а плод вдохновения куда более поздних революционеров-народников типа Александра Навроцкого с его знаменитым, за душу берущим «Есть на Волге утес». Но ведь, согласитесь, тем интереснее.

Как закалялась сталь

Биография Степана Тимофеевича известна неплохо, хотя и отрывочно. Было ему под конец жизни лет сорок плюс-минус, родился он в семье бывшего посадского, хотя и «пришлого» (брат Тимофея Рази, Никифор Черток, жил в Воронеже, как раз когда его племянник «гулял» по Руси, и даже присоединился к нему), но авторитетного и зажиточного, сумевшего закрепиться «на низах» Дона и стать своим среди «домовитой» старшины. Во всяком случае, крестным его стал один из самых «старых» казаков Корней (Корнила) Яковлев, будущий войсковой атаман. Об отце сведений мало, даже откуда взялось прозвище, раскопать мне не удалось (единственная более или менее внятная версия гласит, что «Разя» – сокращение от «разумник»). Про мать сведений вообще нет (хотя, как следует из некоторых песен, были все Тимофеичи, Иван, Степан и Фрол, «тумами», то есть детьми от пленной татарки). А имя самого Степана впервые всплывает в документах под 1652-й, когда он испросил разрешение сходить паломником на Соловки, поставить свечу за упокой отца. Разрешение было дано, молодой Стенька прошагал Россию с юга на север, потом обратно, с севера на юг, мир посмотрел, себя показал и вернулся домой уже бывалым и в тогдашних понятиях (странников чтили, а уж сходивших на богомолье в отдаленные места – особо) уважаемым. Видимо, женился и не видимо, а наверняка начал делать карьеру.

В 1658-м имя его упоминается уже в списке делегатов донской «станицы» – посольства Войска в Москву. Ясно, что в это время он уже прочно вошел в круг казачьей элиты (связи связями, но в «станицы» выбирали людей умных и сообразительных). Затем становится одним из ведущих казачьих дипломатов, специализируясь на переговорах с «зюнгорцами» (калмыками, только-только явившимися в Дикое поле и ставшими естественными союзниками Дона в его постоянной войне с къырымлы). А в 1661-м вновь едет в Москву в составе «станицы» – на сей раз уже как эксперт по «зюнгорскому» вопросу. Короче говоря, карьера идет по отработанной схеме, в идеальном варианте: набравшись дипломатического опыта, уже зрелый (лет 30–35) Степан Тимофеевич пробует себя в качестве полководца: в 1663-м с отрядом из казаков и союзных калмыков он осуществляет рейд к Перекопу, берет богатую добычу, затем, у Молочных Вод, отбивает посланную из Крыма погоню. Отбиться и спасти обоз – это, по понятиям того времени и тех мест, признак не только таланта, но и удачи. Надо думать, после этого успеха имя среднего Разина становится популярным.

Мы пойдем другим путем

Поздней осенью 1665 года случается нечто чрезвычайное. Старший брат Степана, Иван (тоже, судя по всему, делавший на Дону неплохую карьеру), был повешен по приказу командующего русской полевой армией князя Юрия Долгорукова. Как считается, за попытку самовольно увести отряд с польского фронта домой, на зимовку. Тут, надо сказать, не все понятно. Дезертирство, тем паче во время военных действий, конечно, поступок крайне некрасивый. Но, во-первых, речь шла явно не о трусости, а о соблюдении обычая (казаки действительно зимой брали «побывку»). во-вторых, «бегунам» по тогдашним законам полагался кнут, а не петля. Главное же, служили казаки царю (опять-таки по обычаю) без особой присяги, не целуя креста на верность. То есть, получается, были какие-то очень отягчающие обстоятельства. Скажем, что-то вроде попытки вооруженного бунта. Юрий Алексеевич был человеком сурового нрава, а постоянные измены малороссийских казаков, видимо, заставляли и его, и других воевод очень серьезно относиться к эксцессам, связанным с казачьим своеволием.

Как бы то ни было, отряд Ивана Тимофеевича был остановлен и возвращен назад, а возмутитель получил «вышку», что, скорее всего, сыграло в дальнейшей судьбе младших братьев примерно такую же роль, какую много позже казнь Александра Ульянова в жизни его меньшого братишки Володи. В любом случае с этого момента Степан Тимофеевич имел все основания не любить «бояр со князьями», а возможно, даже и лелеять втайне мечту при случае с ними поквитаться. Кстати сказать, сомнения некоторых историков в том, была ли казнь Ивана вообще или придумана позже, кажутся неубедительными: чтобы успешный карьерист вдруг так круто изменил свою жизнь, как это произошло со Стенькой, нужны были крайне веские причины, и ничего убедительнее данного сюжета просто в голову не приходит.

В любом случае в интервале между 1665 и 1667 годами средний Разин, отныне ставший старшим, начинает, как тогда говорили, «чудесить».

Конечно, Вася!

Верховья Дона, надо сказать, были места неспокойные. Испокон веку там отсиживались в земляных поселках, пересиживая худые времена, ватаги лихих людей, гулявших по Руси, а после 1649 года, когда Земский собор окончательно прикрепил крестьян к земле, туда же потянулись и беглые. В 1650-м возник даже целый «разбойный городок» Рига. Закона эти парни никакого не знали, делали вылазки на Волгу, грабили караваны, иногда позволяли себе даже задевать донцов. В конце концов Москва дала Войску полномочия поступать «по вашему войсковому праву». Казаки учинили серьезный поход, Ригу взяли и сожгли, доложив, что «все исполнили, а многих казнили смертию, чтоб другим было неповадно приходить на Дон с таким воровством». Но остановить приток беглецов было невозможно, к тому же теперь, опасаясь доставать Войско, они бежали уже не в «ничьи земли», а прямо на Дон, надеясь как-то вписаться в казаки. Кого-то «домовитые» принимали, пристраивали к хозяйству, но предложение сильно превышало спрос, и Войско оказалось перед сложной дилеммой. Наплыв голытьбы, которой надо было как минимум хотя бы что-то кушать, реально мешал жить, а выгонять обратно «в Москву» означало нарушить важнейший казачий принцип, на котором, собственно, и стояла автономия Войска: «с Дону выдачи нет».

С другой стороны, наличие толпы готовых на все оборванцев давало возможность сыграть свою игру энергичным казакам, имевшим свои взгляды на жизнь. Первым момент поймал некий Василий Родионович Ус, видимо, из «домовитых», с авторитетом и военным опытом, но бывший не в ладах с войсковой администрацией. То ли сам метил в атаманы, но не прошел, то ли еще что, однако в 1666-м он собрал довольно крупную (тысячи полторы) ватагу «голытьбы», объявил себя «особым» атаманом и повел толпу наниматься на цареву службу. Просто и без затей: вышел «в Русь», встал лагерем под Тулой и послал гонцов в Белокаменную. Мол, здрасьте, вот и я. Москва такую инициативу, понятное дело, приветствовать не стала, тем паче что и война с Польшей шла к концу. Усу прислали отказ и повеление возвращаться, откуда пришел. Василий Родионович, однако, к этому времени и сам уже далеко не все держал под контролем. Как вело себя его «войско» в ожидании «царевой службы», нетрудно себе представить, а к тому же оно постоянно росло за счет примыкающих «людей длинной воли», и не только беглых, но, главным образом, всяческого уголовного элемента. Решать вопрос пришлось экстренными мерами, благо воеводой в Туле сидел боевой генерал Юрий Барятинский, ни умом, ни волей не обиженный. Решено было Уса пригласить в Тулу и взять под арест, а его «войско» разогнать силой. Впрочем, получилось слегка по-другому. Непонятно как (то ли сбежал, то ли предупредили), но ареста Василий Родионович избежал, а избежав, сообщил ватаге, что, дескать, нарываться не собирается, государю не враг, так что уходит на Дон, а все прочие пусть поступают как хотят. Ушли вместе с «особым» атаманом, понятно, почти все «добровольцы»: одно дело пить-гулять да выпендриваться, но совсем другое – драться с силами правопорядка.

Такое разумное поведение в Москве оценили.

Войска Барятинского, конечно, сделали рейд по «верховым» городкам (раз уж собрались, так отчет же давать надо), каких-то беглых похватали и увели, но с Войском, к авантюре Уса явно никак не причастным, обострять отношения не стали. Да и самого Василия Родионовича, отныне прочно осевшего на «верхах», можно сказать, простили: за свое «своевольство» он отделался по минимуму, штрафом, хотя и серьезным, в размере царского жалованья за год.

Электоральная демократия

Вопрос переизбытка пришлых, однако, стоял остро. Начались раздоры между «низом» и «верхом». К тому же после подписания в 1667-м мира из Москвы пришел запрет «задирать» татар и турок (Дума была в курсе планов Стамбула и менее всего хотела, только-только уладив дела с одной великой державой, провоцировать другую). Чтобы решать, что делать дальше, собрали круг. Войсковой атаман Яковлев, крестный Степана, твердо стоял на том, что «какова государева воля, таково и нам стояти», однако Стенька выставил свою кандидатуру в войсковые, предложив альтернативную программу – плюнуть на все запреты и «жить по старине». То есть продолжать набеги во все стороны, «шарпать и дуванить» все, что плохо лежит, в идеале не только в Крыму, но и на привыкшем к покою богатом южном побережье Черного моря, в самой Турции. А поскольку выйти в море мешает турецкий Азов, так взять его на фиг, «как отцы наши брали». В общем-то, надо сказать, действительно брали, лет за 25 до того, но тогда это была операция, осуществленная всем Войском и хотя не по прямой воле Москвы, но при ее благодушном молчании и с полного ведома. А то, что предлагал Степан, хотя, конечно, «голытьбе» очень нравилось, но – и серьезные люди, вплоть до Уса, к которому молодой претендент на булаву тоже посылал, это хорошо понимали – крепко и противно пахло плахой. Поэтому Войско от авантюры отказалось. Причем в максимально жесткой форме.

Атаманом остался опытный и осторожный Корнила, а Стенька, насмерть обиженный, собрав ватажку полных отморозков, ушел на речку Иловлю, отстроил Ригу и начал зазывать к себе всех желающих, тут же от своего имени принимая их в «казаки донские войсковые». Судя по сохранившимся документам, «старые казаки о том гораздо тужили», к сорвавшемуся с цепи сыну Рази посылали «увещевателей». Тщетно. Степана уже несло по полной программе, благо ватага выросла под две крикливых и голодных тысячи ртов. «Под себя» (старый авторитет работал) он разжился деньгами у воронежских купцов, закупил порох и свинец, отстроил челны и весной 1667 года двинулся в поход. Естественно, не на Азов, поскольку прекрасно понимал, что там ему заступит дорогу Войско, с которым его сброду не совладать, а в другую сторону – на Волгу. Между прочим, не исключаю даже, что по согласованию с крестным. Проблема с «голытьбой» уже перезрела, как-то решать ее, не доводя дело до резни на Дону, было необходимо, так что действия Степана (если только пойдет не на «юга») вполне согласовывались с интересами Черкасска. Вполне вероятно, что было Разину обещано даже заступничество в будущем (если речь шла о чистой уголовщине, амнистии в России применялись достаточно широко).

Место встречи изменить нельзя

В общем, процесс пошел.

Первым же громким делом банды стал разгром «государева» каравана судов с хлебом и товарами, принадлежащими царю, патриарху и богатейшему купцу Шорину, одному из четырех крупнейших олигархов Москвы, имевших чин «гостя». Вели себя при этом, мягко говоря, не по-христиански. Людей зверски пытали, вымогая деньги, затем убивали. Пытками баловался и сам атаман – он лично сломал руку одному из патриарших монахов, пытавшемуся его усовестить, а затем приказал утопить беднягу, «чтобы ябеды не было». Гребцов и ссыльных колодников, отправленных на поселение в Астрахань, напротив, «жаловал», в связи с чем они в полном составе перешли в его «войско» и, соответственно, стали «казаками». Единственное, чего пока еще не посмели сделать, так это тронуть «государеву казну», то есть жалованье астраханским стрельцам. Разин, несомненно, сознавал, что творит, но знал он и то, что московское правосудие достаточно мягко. Так что шага, переводившего его из обычных «татей» в «воры», не совершил. Однако покуражился: стрелецкого голову Кузьму Кореитова, ответственного за деньги, высадили с сундуками на берег и оставили «на волю Божью», предварительно избив и (крайнее унижение) раздев догола.

Понятно, что местные воеводы обеспокоились.

Мало того что такой громадной банды на Волге еще не бывало, так Стенька еще и не особо скрывал намерения «коли с турком не вышло, идти в персы», а Персия была давним и надежным союзником Москвы, так что Дума посылала требования «унять и не допустить». Однако и сделать местные власти, имея под командой по паре-тройке сотен стрельцов, да еще и с интересом смотревших на «гульбу» вольных людей, ничего не могли. Царицынский воевода Унковский приказал пострелять по проплывающим мимо города стругам, но никакого вреда не причинил, зато с того времени ватага уверовала, что атаман «пули и ядра своим заклятьем отводит». Черноярский воевода Беклемишев рискнул сильнее: с небольшим отрядом стрельцов он перехватил ватагу в степи и приказал прекратить беспредел, однако связываться с вдесятеро большим и хорошо вооруженным сбродом стрельцы не посмели, так что все кончилось без боя. Взятого в плен «государева слугу» Разин казнить не стал, но избил и «изругал матерно». Тем не менее, судя по всему, здравый смысл ему в это время уже начал изменять. Кроме жесточайшего, с побоями и убийствами ограбления русских рыбаков, он начал вести себя уже совсем не по правилам: отбив примерно тогда же у ногайцев русский полон, мужчин атаман, как водится, взял в «войско», но баб и детей, даром что православных, вместо того чтобы, как полагалось, отпустить, перепродал калмыкам.

Красным по белому

Понемногу продвигаясь вниз по реке, банда вышла в устье Волги, миновала Астрахань, добралась до Яицкого городка. Тамошний комендант, Иван Яцына, закрыл ворота. И был совершенно прав. Но Разин, поцеловав крест, упросил, чтобы впустили несколько человек – помолиться в церкви. Впустили. Почему, непонятно. Костомаров, правда, полагает, что Яцына надеялся перебить бандитов в городке, но это вряд ли – силы были слишком неравны. Скорее уж, поверил, дурак, крестному целованию. Они захватили ворота, и в городок ворвалась вся банда. Учинили бойню. Почти весь гарнизон уложили на краю ямы, и стрелец Чикмаз, в обмен на жизнь согласившийся быть палачом, обезглавил воеводу и еще 170 своих сослуживцев.

Вот это было уже чересчур.

Такого себе не позволял никто из «татей», и объяснить сей факт нечем. Правда, историки из числа поклонников «пламенных революционеров» полагают, что «если не считать Разина кровожадным чудовищем, которым он на самом деле не был, то инициатива такой массовой расправы исходила, по всей вероятности, от яицких казаков, которым стоящий в городе стрелецкий гарнизон был занозой, напоминавшей об утраченной вольности». Но объяснение это едва ли можно считать удовлетворительным: речь-то идет не о временах пугачевских, на яицкие вольности никто еще и не думал покушаться, а гарнизон как раз был для казаков подспорьем против степняков. Недаром же, как пишет Шамбаров, «даже спустя полтора века, когда Пушкин собирал на Урале материалы о Пугачеве, Разина там вспоминали с проклятиями и омерзением». Тут явно что-то другое. Возможно, один из тех приступов безумия Степана, сведения о которых донесли до нас источники. К тому же не лучше поступили и со стрельцами, которых по требованию горожан пощадили. Им Разин дал выбор: вступать в «войско» или уйти в Астрахань. Большинство выбрало второе. Их отпустили безоружных, в пути догнали и перерезали.

В общем, думается, вопрос, можно ли, по крайней мере после этих событий, считать Разина «бандитом» и «кровожадным чудовищем», не так однозначен, как кажется идеалистам.

Сила народная

В Яицком городке и перезимовали.

Вели себя мерзко.

Грабили все, что можно ограбить, вплоть до (на сей раз тормоза не сработали) государевой казны. Правда, все те же поклонники «пламенных революционеров» восхищаются: дескать, «ввели свое общественное устройство». Круг, типа, и все такое. Но в источниках на эту тему ничего не сказано, видимо, просто интерполируют на события то, что случилось позже. А заявления вроде «все кабальные записи были сожжены, и холопы отпущены на свободу. На свободу из долговых ям были отпущены должники. Получил долгожданную волю и крепостной люд» вдребезги разбиваются, стоит лишь задуматься над тем, откуда бы в казачьем порубежном Яицком городке взяться кабальным записям, долговым ямам и холопам, не говоря уж о крепостных. О явных домыслах из разряда «Степан сам руководил дуваном, чтобы все было по справедливости. И когда видел, какую радость приносит дуван людям, сам он светлел и отмякал. Подходил, шутил с одаренными людьми и видел, что не в вещице дело, не в рубахе или портах, а в том, что не забыли человека, выделили, уважили, поставили его вровень со всем миром», пусть и принадлежащих авторитетным ученым вроде Сахарова, всерьез, думаю, и говорить не стоит.

В общем, как бы там ни было, зиму провели спокойно.

Подкопили силы – в начале марта привел к Разину ватагу в 800 лбов известный разбойник Сережка Кривой, за «многия душегубства» имеющий в активе то ли один смертный приговор, то ли несколько. Астраханский воевода, уже понимая, с кем имеет дело, затевать зимний поход на хорошо укрепленный городок все же не решился, пробовал воздействовать на воров угрозами кар и обещаниями амнистии. Стенька обращения игнорировал, гонца утопил. А весной 1668 года, как только погода позволила, оставив разоренный городок, вывел «войско» в Каспий. Стоит отметить, что из яицких казаков с ним, сколько он ни звал, не пошел никто.

Глава XXV. Сарынь на кичку! (2)

Атас!

И загуляли.

Крепко загуляли. По-страшному.

На 24 больших стругах. От Дербента до Баку. И южнее.

Можно видеть в этом, конечно, и романтику. Если кому-то в кайф грабеж, насилие и прочие изыски. Можно даже, вслед за помянутыми мною поклонниками «пламенных революционеров» из числа относительно неглупых, объяснять творившееся «нравами времени». Когда, дескать, «грабить и убивать чужих было верхом молодечества». Можно даже ссылаться на крымских татар, которые «никого не жалели и своими действиями вызывали ответную реакцию». Да. Но дело-то в том, что персы (вернее, прибрежные азербайджанцы, народ тихий и трудолюбивый) к «крымским» обидам ни с какой стороны отношения не имели. Напротив, по отношению к ним как раз ватажники были теми самыми татарами. Причем, когда къырымлы приходили грабить, к их отрядам ни на Руси, ни в Польше никто не примыкал. Здесь же было по-иному. Как писал в отчете некий Ивашка, толмач московского посольства в Персии, «да к ним же пристали для воровства иноземцы, воровские тамошние многие люди». Что, кстати сказать, ничуть не удивляет: криминалитету, как известно, безразличны национальные и религиозные особенности.

Надо сказать, «ворам» повезло.

Будь жив великий Аббас, при котором в провинциях царил идеальный порядок, их обнулили бы достаточно быстро. Но Аббас уже спал вечным сном, а его внуку, тоже Аббасу, но не великому, было до деда далеко. До заката Дома Сефевидов, впрочем, тоже – сил у Ирана хватало. Вот только шахские войска в тот момент были заняты на востоке, где тянулась вечная война с Моголами за Кандагар, а местные ханы, имея маленькие, по две-три сотни сабель, дружины, опасности не представляли. К тому же Разин после первых грабежей объявил о готовности «повиниться» и просить у шаха дозволения поселиться в Персии. Под такое заявление из Исфахана пришло согласие принять посольство и поговорить, а хану Решта, самой сильной крепости в тех местах, – повеление взять незваных гостей на довольствие. Дальше случилось не совсем понятное. В общем-то, нельзя исключать даже, что Степан и в самом деле был настроен сделать Персию «новой родиной», основать новое Войско и служить шаху. Почему нет? Но если так, ему стоило лучше следить за своими людьми. Хорошо обеспеченные, они томились бездельем, ходили в поисках развлечений в богатый город, естественно, выпивали в армянских харчевнях (в те времена христианам в мусульманских странах пить позволялось) – и однажды, перепив, начали дебоширить. А когда началась драка, взялись за оружие, порубив недовольных и стражу, после чего, на автомате, начали грабить и насиловать. Причем не только в христианском, но и в мусульманских кварталах.

Кончилось, однако, плохо. Гарнизон крепости был силен, а грабеж шел стихийно, так что около 400 подонков жители Решта и ханские воины порезали насмерть, оставшихся же с трудом вывели из возмущенного города сколько-то трезвые Разин и Кривой. Разумеется, кто очень хочет, находит оправдания и этому. Типа, люди «видели слишком мало радости в жизни, чтобы не потянуться к подвернувшемуся, как им кажется, разгульному празднику», а кроме того, беднота не виновата, что «вообще плохо умела просчитывать свои действия в стратегической перспективе». Сам же Разин, мол, «хотя и умел, потому что был крупнейшим политиком и вождем угнетенных классов, но даже он не мог не быть какими-то сторонами своей личности близок не только сильным, но и слабым сторонам этих угнетенных классов». В общем, если по-русски, сам был тем еще алкашом.

Морские рассказы

Ясно, что после такого эксцесса нормальный разговор с шахом не случился. Тем паче в Исфахане уже получили и письмо от стратегического союзника, где Тишайший подробно объяснял коллеге Аббасу, с кем тот имеет дело. Естественно, «послов» немедленно пустили в расход, а местные ханы получили указание собирать силы. С поручением они справлялись плоховато, за что и расплачивались. Первым за «рештскую обиду» ответил богатый Фарабат. Тамошний хан, будучи во вражде с ханом Решта, купился на нехитрую уловку: Разин сообщил, что хочет отомстить, так что в фрабатцах видит союзников, и под это дело получил для своих людей разрешение посещать город. Пришли ватажники мирно, пять дней вели себя тихо, честно покупали то да се. В общем, присматривались. А в пятницу, аккурат во время молитвы, «смелым налетом ограбили всех и удалились с богатой добычей». Успев многое поджечь. Тотчас, с ходу, атаковали соседний Астрабад и сожгли его дотла.

А потом стало плохо.

Города приготовились к обороне, ханы созвали ополчения, нападать стало страшно, а лагерь «воров» на островке Миян-Кале, прозванном местными «Свиным островом», был переполнен разным добром, однако продовольствия не хватало. Попытались грабить туркмен на восточном берегу, где их еще не знали. Но нарвались – в отличие от тихих азербайджанцев, туркменские головорезы отреагировали мгновенно, спастись удалось немногим. Сережке Кривому, например, не удалось.

В общем, голодали.

А весной 1669 года, когда уже подумывали менять базу, наконец появились силы правопорядка – флотилия в 50 небольших судов с экипажем из 3700 воинов, возглавляемая, как пишут поклонники Степана Тимофеевича, «опытным персидским флотоводцем» Менеды Мамед-ханом. Какой он был опытный, ясно уже из того, что взял с собой гарем, сына и дочь. Да и вообще воевать на море персы не умели. В отличие от казаков. Струги Разина атаковали флот с разных сторон, сбили в кучу и расстреливали из пушек и пищалей, пока не начался общий пожар. В общем, уйти сумели только три суденышка, в том числе флагманское, с «адмиралом», бросившим на произвол врага семью и все прочее. Добыча была колоссальна, а ждать новых посланцев шаха страшно: следующий «адмирал» мог оказаться опаснее. Короче говоря, решили от добра добра не ждать и возвращаться домой. Благо, было с чем.

Москва слезам верит

В августе 1669 года «воровская» эскадра подплыла к Астрахани. Воеводы, Иван Прозоровский и Семен Львов, оказались в сложном положении. Яицкий беспредел обязывал принимать меры, благо сил хватало – 4,5 тыс. стрельцов и 500 орудий по тем временам совсем не шутка. С другой стороны, пограничный город был населен сложными людьми, а слухи об удачливых бандитах ходили самые фантастические, вполне могло статься, что астраханские стрельцы и посад пойдут против приказа. Как ни странно, помогла Москва. Можно согласиться с предположением Шамбарова, что тогдашний глава правительства Афанасий Ордин-Нащокин, отличный дипломат, мало что понимающий во внутренних делах, предполагая, что за Разиным стоит Дон, испугался обострений типа тех, что случились в Малороссии. Поэтому в Астрахань пошел приказ: если «воры» покаются, сдадут тяжелое вооружение, отпустят пленных и пообещают впредь не «воровать» – простить и пропустить.

В итоге получилось забавно.

Львов двинулся встречать прощаемых на 36 стругах – и те побежали прочь. Чтобы сообщить им о милости, гнаться пришлось довольно долго, но когда догнали и все прояснилось, Разин, естественно, заявил, что только и мечтает «все вины государю принести», после чего беседа пошла совсем хорошо и Львов разрешил ему даже войти в Астрахань, дожидаться ответа из Москвы в человеческих условиях. Судя по тому, что на пиру расчувствовавшийся князь объявил Степана своим «названным сыном», атаман очень и очень не поскупился. После чего около месяца – пока посольство «кающихся грешников» ездило в Белокаменную – в Астрахани стоял пир горой. Естественно, власти, во исполнение инструкций, пытались изъять пушки и освободить пленных. Естественно, Разин торговался. Тяжелые пушки, на фиг не нужные, отдал, а вот легкие оставил себе, сославшись на то, что, мол, еще через степь идти надо. Не отпустил и пленных, освободив лишь шахского родственника, юного княжича Шабан-Деби, сына неудачливого «адмирала» Менеды-Мамеда, насчет которого у воевод было специальное именное указание. Проблемы, надо сказать, решались легко: у начальников глаза разгорелись не на шутку, а Степан жадиной не был.

Правда, воеводские аппетиты, кажется, шокировали даже его: когда Прозоровский начал вымогать у самого атамана какую-то супершубу, получить требуемое он получил, но Разин, которому, видимо, шуба тоже очень нравилась, открытым текстом заявил, что за такой беспредел кое-кто еще ответит.

Возвращение блудного попугая

А пока в кулуарах шли переговоры, народ гулял.

«Воры» сорили деньгами, поили всех желающих до упаду и понемногу в глазах населения становились небожителями, живущими такой жизнью, какой только и стоит жить. На самого Разина едва ли не молились, по словам Фабрициуса, «заверяя его, что все они не пожалеют сил, чтобы прийти к нему на помощь, что бы он ни начал». Даже показательное утопление в Волге надоевшей наложницы (вряд ли княжны – тут Стрейс, конечно, опирается на сплетню, княжна была пленницей «особой») восприняли как свидетельство удали и доказательство мужества. Тем временем, однако, вернулась из Москвы «станица». Вернулась, правда, не без скандала – по дороге развеселые «послы» избили стрельцов сопровождения, отняли у них кошельки, коней и ускакали, но это были уже мелочи, тотчас списанные на «молодечество». Главное, что Тишайший с Думою согласился, чтобы «воры», взявшись за ум, «вины свои заслужили», и «пожаловал вместо смерти дать всем им живот». Вот это уже была победа. Под такую окончательную бумагу астраханский фейерверк продолжался и в Царицыне, где ватажники «учиняли дурости и воровство», по ходу дела выпустив из тюрьмы всех уголовников, а сам Разин прилюдно оттягал за бороду воеводу Унковского, когда-то посмевшего палить по его стругам. А когда специальный посланец астраханского воеводы потребовал вернуть перебежчиков – стрельцов, нарушивших присягу и ушедших в «войско», – атаман мало того что послал воеводу известно куда, но и (возможно, спьяну) примерно в том же духе отозвался и о самом государе.

Однако утомляет даже пьянка.

Вволю покуражившись, все-таки двинулись на Дон. Кое-кто, как водится, от ватаги отстал, то ли домой добычу увозя, то ли желая продолжить банкет в одиночестве, но основное ядро, тысячи полторы отборных громил, двинулось по зову Степана в верховья Дона. В принципе, после таких успехов удачливые вожаки оседали на «низах», вливаясь в элиту Войска, а Разину и вливаться не надо было, он и так был частью этой элиты, но предпочел оставаться первым, а не одним из многих и заложил собственный городок Кагальник, куда вывез из Черкасска и семью. Туда же мгновенно начала стекаться шпана со всего Дона. Думаю, точно угадал Костомаров: Стенька был из тех, кому богатство не важно, можно и в сером френче всю жизнь ходить, а важна власть. Он сытно кормил, щедро поил, умел и поговорить.

Это приманивало.

Его называли «батюшкой», всерьез считали чудотворцем. К нему шли. Всего за месяц, еще и Кагальник не был отстроен, а полторы тысячи превратились почти в три. И шли еще и еще. К весне 1670 года собралось не менее 5 тысяч самой отъявленной накипи, которая начала терроризировать и «нижние» станицы.

Так!

В такой ситуации Москва, встревоженная вестями с Дона, направила опытного человека, Герасима Евдокимова, чтобы выяснить на месте что к чему. Естественно, не к Разину (кто он такой?), а в Черкасск. Отчет Яковлева был откровенен, вывод из него следовал вполне однозначный: язву надо так или иначе выжигать, а Войску самому уже не справиться. Тут, надо думать, было лукавство. Справиться с толпой швали казаки, скорее всего, могли бы, но смуты на Дону, чреватой неизбежными разорениями, а то и, не дай бог, появлением татар, они не хотели, предпочитая вмешательство Москвы. Такой вопрос и был вынесен на круг накануне отъезда Евдокимова.

Однако Степан Тимофеевич, извещенный доброхотами, переиграл крестного. Никого не предупреждая, он явился на круг во главе всего своего скопища, обвинил «москаля» в том, что тот послан «не царем-батюшкой, а изменными боярами», и велел утопить. Что тут же и было сделано, после чего толпа голытьбы с «верхов», оказавшаяся в большинстве, выкликнула Разина войсковым атаманом, а «Любо!» на предмет очередного похода крикнула на предложение «идти воевать в Русь, изводить воевод». Вместе с тем террора против «домовитых» Степан устраивать не стал. Возможно, из корпоративных соображений (ворон ворону), но, скорее, тоже, как и крестный, опасаясь междоусобицы, победа в которой была далеко не гарантирована. Корниле Яковлеву, видимо, уже готовому к смерти, было сказано: «Ты владей своим войском, а я буду владеть своим», что означало приглашение к миру. При условии, конечно, что «домовитые» будут сидеть тихо и не мешать.

Глава XXVI. Сарынь на кичку! (3)

Обратной дороги нет

Вот тут, на гребне регионального успеха, перед Степаном Тимофеевичем ребром встал извечный российский вопрос: «Что делать?» Завести воплем «На Москву!» круг – одно дело. Реально идти на Москву – совсем иное. Но, с другой стороны, пять тысяч пацанов – это серьезно. Они все хотели есть, пить – и они все хотели идти на большие дела. Неважно какие – атаману слишком верили, в его удаче не сомневались. Единственное, чего нельзя было делать, – это сидеть сиднем: ватага могла устать, оголодать и разойтись, а то и сама принять решение, оставив атамана в одиночестве. А на нем уже «висел» утопленный Евдокимов, да и крестный мог предъявить вполне конкретные претензии.

Еще раз повторю: захват полной власти на Дону, с террором и «дуваном» станиц «низа», ровным счетом ничего не решал. во-первых, драться пришлось бы всерьез. Да еще переступив через все старые связи, обязательства и дружбы. Но даже если переступить и даже в случае победы, на вопрос «Что делать?» ответа не выходило. Рано или поздно пришли бы стрельцы. Или татары. Или и те и другие вместе. Но главное обладание разоренным Доном не давало никаких реальных преференций. Основой программы Разина было – походы, походы и еще раз походы. Этого хотела банда: и те, кто уже успешно сходил, а теперь пропил наворованное, и те, кто еще не ходил, но очень хотел. Вариантов, по сути, оставалось немного: или опять персы, или все-таки турки. Но до персов надо было еще дойти, через Астрахань, которая на сей раз уже не пропустила бы. К тому же Иран уже был в курсе, кто такие «воры», и городки на Каспии теперь не были легкой добычей, а пара-тройка «рештских обид» поставила бы точку на легенде о «непобедимом кудеснике». То же самое и турки. Порта была на взлете, не то что полвека назад, ее разведка работала отменно, ее агентура в Степи действовала активно, так что Азов был укреплен очень сильно, взять его наскоком рассчитывать не приходилось. И в любом случае по возвращении пришлось бы опять-таки столкнуться со стрельцами – Москва не упустила бы случая занять опустевший Дон. А тут еще около Паншина городка на соединение с Разиным пришел до сих пор выжидавший Ус со своим двухтысячным скопищем и заявил, что признает Стеньку старшим. В связи с чем времени на раздумья не осталось вовсе. Семь тысяч – это больше, чем пять тысяч, но для людей Уса авторитетом был только Ус, Стеньке уважение еще надо было зарабатывать. К тому же люди Уса в основном состояли не из уголовного элемента, а из беглых. Для которых «повидаться с боярами» в составе такой толпы было самым милым делом.

Медлить дальше означало бы силой вещей уступить первенство Василию Родионовичу, которому, в отличие от Разина, терять было нечего: в это время он уже сильно хворал какой-то очень нехорошей, паскудно быстротекущей кожной болезнью – то ли экземой в крайне тяжелой форме, то ли «стремительным» раком кожи. В общем, соединение двух бригад стало «точкой невозврата». Не знаю, сумел ли Степан Тимофеевич это осознать, но он был уже заложником собственного «войска», а реальный выход оставался только один – тот, о котором он раньше криком кричал, но реализовать не спешил. Теперь оставалось решать не что делать, а как.

Нормальные герои всегда идут в обход

Признаем сразу: Разин был не дурак и не профан в политике, пусть и региональной. О мятежах в Малороссии он знал. Отличие своего положения от положения бунтовщиков из Запорожья понимал. Разница же эта заключалась в том, что если коллеги из Сечи хотели в основном легализоваться, записавшись в расширенный реестр, никак не посягая на основы, то донской реестр был в ведении Дона, а врагом выступала православная Русь во главе с отблеском Христа на грешной земле.

Иными словами, если уж приходилось воевать, то до конца. До парада победы на Красной площади. А любая ошибка была смерти подобна. Поэтому, видимо, направлением главного удара и не выбрали то, которое казалось наиболее естественным, – по прямой через Воронеж, Тамбов и Тулу на Белокаменную. Коротко-то оно, конечно, коротко, но (Ус не мог не предупредить) именно на этом направлении стояли отборные царские части, именно здесь гуще всего было дворянство, которое, учуяв опасность для своих поместий, мгновенно создало бы ополчения. И наконец, крестьяне были по уши заняты в полях, так что на всякое баловство поднять их всерьез можно было не раньше осенней жатвы. К тому же очень не хотелось оставлять базу – Дон – в полной власти «домовитых». Сами по себе они, конечно, сидели бы и ждали, но им вполне могла подойти подмога с царским указом из Царицына, а то и самой Астрахани.

По всему выходило, что идти надо на Волгу. Там города были относительно невелики, гарнизоны комплектовались из стрельцов не слишком надежных (чуть ли не сосланных за провинности), там были пушки, запасы пороха. В конце концов, там был источник пополнения, не нуждавшийся в агитации: башкиры, уже воевавшие с воеводами лет восемь назад, очередная волна волжской «сарыни» и уже вполне сочувствующие Разину посады, которые недаром же в прошлом году щедро поили и кормили байками. Ежели Божьей волею получилось бы дойти до Нижнего Новгорода, разговор с Москвой мог стать очень конкретным. Естественно, кое-какие силы нужно было оставить и в тылу – на предмет подрывной работы в городках Слободской Украины. Что и было поручено Фролу, родному брату Стеньки.

Праздник непослушания

На первых порах все пошло как по маслу.

И на вторых тоже.

Лихие попойки «воров», разбивание тюрем и прочее за год не забылись. «Сочувствующих» в городах было полным-полно, прямой агентуры тоже. А тут пошли и «прелестные письма», сулившие всем, все и много. Это действовало и на «второсортных» стрельцов. Царицын открыл ворота без боя, воеводу Тургенева (Унковскому повезло, его уже отозвали) и тех, кто остался верным присяге, убили, убили и всех, у кого можно было чем-то поживиться. Миловали лишь готовых, забыв гордость, ползать у атамана в ногах, как воеводский племянник: Стеньке это, видимо, очень льстило. Затем перехватили в степи большой отряд московских стрельцов, напали неожиданно и смяли массой, после чего развернулись на посланную из Астрахани экспедицию во главе с уже известным нам князем Львовым. Эти, в отличие от москвичей, и драться не стали, а сразу кинулись обниматься с братвой, обещая «отныне стоять друг за друга душой и телом». Всех, кто призывал хранить верность присяге, естественно, перебили, помиловав только иностранного инструктора, голландца Фабрициуса (видимо, он был очень хорошим парнем, смерти которого никто не хотел, да и соблюдать присягу вряд ли призывал). По старой памяти лично Степан сохранил жизнь и «названному отцу», князю Львову, хотя тот пощады не просил и вел себя красиво.

Вскоре взяли и Астрахань, причем штурм был скорее демонстрацией, нежели чем-то серьезным. Популярность Стеньки там была беспредельна, стрельцы в основном из сосланных за разные мелкие проступки, к тому же обиженные на воеводу из-за недоплаты жалованья (в чем там было дело, в казнокрадстве или в штрафах за очередные художества, понять трудно). К тому же город был буквально напичкан готовыми на все «сочувствующими». Их ловили, сажали, казнили, но меньше их не становилось. Не помогли даже срочные раздачи долгов по жалованью за счет Церкви. В ночь на 22 июня Разин занял главный город тогдашнего российского юга. Стены пали почти без боя, но драка на улицах вышла серьезная, после чего всех посмевших сопротивляться (всего 441 человек, включая подростков и женщин) казнили. На сей раз не просто рубили головы и топили, а получали удовольствие. «Астраханский народ, – сообщает Костомаров, – озлобился до неистовства». Убивали не по приговору круга, а просто так, по принципу «Обидел – получай», а то и «Слишком красно одет». Людей вешали за ноги, на крюке под ребро, рубили руки и ноги и отпускали ползать, истекая кровью, так что воеводе, лично сброшенному злопамятным атаманом со стенки, можно сказать, повезло.

Правда, однако, и то, что, если Ус, которому уже на все было плевать, беспредел поощрял, Разин, помня Решт, пытался не допустить превращения «войска» в пьяную толпу. По воспоминаниям Фабрициуса, он «хотел иметь полный порядок», а потому совсем уж утративших меру, если они попадались «батюшке» на глаза, все же казнили. Более того, в какой-то момент он попытался взять под защиту тех «лучших людей», которых голытьба, в первые дни почему-то помиловав, теперь все-таки решила перебить. В ответ на просьбу «вольным людям» было сказано, что город теперь принадлежит им. Так что пусть делают что хотят, но не раньше, чем он, Разин, уйдет, потому что «без первой вины вторую не ищут». Кстати, сказано – сделано: все несчастные, более полутораста душ, были погублены сразу после ухода атамана. В целом же весь этот кошмар продолжался около трех недель. Затем, оставив в Астрахани – под началом не столько умирающего «воеводы» Уса, сколько братана еще по персидскому походу, крещеного калмыка Федьки Шелудяка, – сильный гарнизон (около тысячи казаков), Степан Тимофеевич повел уже почти десятитысячную толпу вверх по Волге.

Бесы

Не уверен, читал ли Степан Тимофеевич хоть что-то из Федора Михайловича, напротив, практически уверен, что нет (он вообще письменного слова не любил, считая «боярской хитростью», и все архивы жег подчистую), но психологом был отменным. Основной его задачей было снять как можно больше запретов, учинив на Руси «полную волю» и тем самым подорвав возможность власти сопротивляться, а поскольку абсолютно все дозволено, только если Бога нет, по ходу дела отменили и Бога. Во всех взятых городках устраивались показательные «казацкие» венчания: молодоженов (как правило, особо отличившихся братков с невестами – дворянскими дочками и вдовами, выделенными им в качестве приза) водили вокруг дерева, после чего объявляли супругами. По некоторым данным, случались и «казацкие» отпевания, когда богато одетых усопших, привязав к живому дворянину (купцу, священнику и так далее), под пение веселых песен опускали в реку.

При этом, однако, уже из Царицына шли, установив на ладье, специально обитой черным бархатом, шатер, где якобы обитал патриарх Никон – недавно низложенный за избыток амбиций, он мгновенно стал популярен в массах (типа, «бояре доброго попа прогнали»). Можно предполагать, что светлую идею подал атаману некий Лазунка Жидовин (видимо, еврей-выкрест), служивший при экс-патриархе лекарем, выслуживший чин «патриаршьего сына боярского» и дико обиженный за опалу босса. Была и еще одна «особая» ладья, обитая бархатом алым, где – опять же якобы – пребывал недавно умерший (то есть, разумеется, на самом деле не умерший, а «сбежавший от бояр и лихого отца») царевич Алексей Алексеевич, обещавший показаться народу только в Белокаменной. Какие планы были на сего «царевича» у Разина и кого он назначил на эту роль, неизвестно, но ясно, что это была уже высшая форма государственной измены: в стране, не так уж давно с трудом пережившей самозванчество и Смуту и еле-еле пришедшей в себя, атаман явно собирался раздуть старые угли.

Народу, однако, все это очень нравилось. На призывы разинских посланцев, мелкими отрядами шнырявших по обоим берегам, показательно истребляя всякое начальство, начала откликаться уже не только портовая волжская гопота и всяческие авантюристы, но и широкие, так сказать, массы. Под сурдинку начали грабить все, что шевелится, недавние язычники – мордва и чуваши, образуя все более масштабные шайки. Легко, без боя, были взяты Саратов и Самара, где Разина встречали хлебом-солью и малиновым звоном, стоя на коленях, что, впрочем, никого ни от чего не спасло. «Войско» росло. Хотя и не так быстро, как хотелось бы атаману, но неуклонно. А для того, чтобы прорваться к Нижнему, в густонаселенные, уже изрядно взвинченные фантастическими вестями области, оставалось всего ничего – пройти Симбирск.

Глава XXVII. Сарынь на кичку! (4)

Бой покажет

В сущности, Симбирску предстояло стать лакмусом разинского «войска». Оселком проверки его на прочность. До сих пор «воры» фактически не воевали, потому что стычки с отрядами, мгновенно переходящими на твою сторону, взятие городов, открывающих ворота, и одно-единственное нападение из засады на вдесятеро меньший отряд войной не назовешь. Теперь драться предстояло всерьез. Кремль в Симбирске был крепкий, комендант, Иван Милославский, – свойственник царя, из рода, славного упорством, гарнизон укомплектован стрельцами не сомнительными, а надежными. К тому же близ города стояло первое регулярное соединение, сформированное специально для борьбы с бунтовщиками, – отряд дворянской конницы во главе с блестящим полководцем Юрием Барятинским. Отряд, правда, маленький, всего несколько сотен, так что помешать высадке орды не смог, но и отступил к Тетюшам, потерь почти не понеся, зато сам так искусав нападавших, что те решили князя не преследовать. Вслед за чем «войско» играючи взяло город (по той же схеме – ворота были открыты сразу).

А вот в Кремль уперлось.

И надолго.

Собственно, навсегда.

Несмотря на четыре штурма. Как выяснилось, если враг сопротивляется, его можно и не победить. Так и протоптались на месте почти месяц, теряя драгоценное время. Правда, не совсем без толку. Летучие отряды разъезжали по краю, баламутя все и всюду: и вольных (в смысле, беглых) крестьян, опасавшихся прихода помещиков в эти еще недавно пограничные земли, и – в первую очередь – туземные племена, недовольные появлением чужаков, а особенно христианизацией. Силком, правда, в церковь никого не тащили, но все равно, жрецам конкуренция очень не нравилась: не так уж давно, всего лишь в 1655-м, за излишне успешные проповеди язычниками был убит Михаил, архиепископ Рязанский. Так что край полыхнул. Но для «войска» толку в том не было. Бунтари убивали своих начальников, жгли церкви и на том успокаивались.

А Барятинский между тем возвращался к Симбирску, ведя уже не пару эскадронов, а нормальную, хотя и много меньшую числом, нежели «войско» (около 3 тысяч сабель), армию.

Малой силой, могучим ударом

И в первом (он же последний) настоящем бою, близ Свияжска, атаманские скопища были полностью разбиты. Не помогло ни воинское искусство донцов, ни масса агрессивной гопоты, ни даже слава «характерника»-чудодея, неуязвимого для сабель и пуль. Хуже того, сам Разин был ранен, что мгновенно уронило моральный дух «детушек» ниже плинтуса. Тут, кстати, интересный нюанс. Все без исключения историки, симпатизирующие «пламенным революционерам», в один голос твердят, что, дескать, атаман был ранен так тяжело, что впал чуть ли не в кому и казаки далее действовали без его ведома. Да только в источниках об этом ни слова. Может, оно и так, а может быть, просто выдают желаемое за действительное.

Наверняка известно одно: битва еще не закончилась, а «ближний круг» уже покинул поле боя, увозя раненого с собой, а добравшись до стругов, отплыл вниз по реке, бросив толпы соблазненного ими же разнообразного люда. Конница же Юрия Никитича гнала побежденных до самых стен Симбирска, где их и встретил в бердыши вышедший на вылазку гарнизон Кремля. Если верить летописям, из «войска» не спасся почти никто. Кого не убили сразу, тех повесили в последующие дни. Параллельно добивали и мелкие банды в лесах – эти вояки умели лихо измываться над безоружными, но серьезное сопротивление силе оказывали очень редко. Хотя, конечно, бывало всякое: некоторые «малые атаманы» гуляли по краю еще месяца два, подчас создавая даже определенные сложности. Но Россия, бесспорно, была спасена. «Войска» и его атамана больше не было. «Если бы успех этой битвы остался на стороне Разина, – пишет Костомаров, и с ним сложно не согласиться, – мятеж принял бы ужасный размер. Стенька находил сочувствие не только в окрестных жителях, но и в дальних углах России; масса поднялась бы страшным пламенем. Борятинский одним днем все разрушил. Как, с одной стороны, успех Стеньки увеличивал число его сообщников, так, с другой, один его проигрыш уронил его значение в глазах обольщенного им народа».

Адын, савсэм адын

Фарт иссяк.

Внезапно, как оно обычно и бывает.

В Среднем Поволжье еще шли бои, затем казни, не более, впрочем, а то и менее жестокие, чем преступления, а города, еще недавно боготворившие «чудодея», теперь проклинали вчерашнего кумира. В Саратов его не впустили. В Самару впустили, но как-то нехорошо, сквозь зубы. В Самаре, кстати, некая старушка, сын которой пропал под Симбирском, спросила Степана (который, выходит, не так уж и в коме был, если аудиенции давал): где, мол, мой сын, которого я тебе доверила? И получила ответ: «Ты, мать, его сама благословила, себя и кори».

Короче, все летело в тартарары.

Разин зверел, приказывал сжигать пленных заживо, но собрать хоть сколько-то народу уже не мог. К нему перестали идти, и приходилось отступать все дальше: сперва в Царицын, где тоже оказалось неуютно, потом на Дон. Логичнее, казалось бы, в Астрахань – там крепость, там казна, там пушки, там свежее войско, – но не пошел. Как говорят самые симпатизирующие исследователи, «хотелось прийти туда не побитым псом, а во главе надежного войска, однако где это войско было взять?» – а если называть вещи своими именами, то просто не рискнул, сознавая, что ни старому конкуренту Усу, ни старому другу Шелудяку уже не нужен. От всей прежней роскоши оставались две-три сотни казаков-первопоходников да еще отрядик брата Фрола, так и не сумевшего взбунтовать ни Слободскую Украину, ни Тамбовщину.

Провалились и попытки «приподнять» Дон, тем паче что Стенька от неудач и безденежья (все, что имел, растратил, а новое награбленное из-под Симбирска вывезти как-то не вышло), видимо, совершенно обезумел. Если раньше дома он старался вести себя прилично, то теперь, взбешенный тем, что его не слушают, бесчинствовал, словно в Крыму, «прямых старых казаков донских, которые за Церковь и крестное целование и за Московское государство стояли… побил, и пограбил, и позорил». С понятными результатами: явившись к Черкасску, наткнулся на запертые ворота и заряженные пушки, послав «на тайное истребление» крестного едва ли не последних верных людей во главе с Яковом Гавриловым, узнал об их пленении и казни. После этого от атамана побежали все, кто, будучи поумнее, понимал, к чему идет. Шло же к тому, что Стеньку будут брать. Причем обязательно живым, чтобы на Москве не решили, что кто-то из «домовитых» прячет концы в воду, – ведь если по большому счету, то Разин сделал для Войска большое дело, оттянув с Дона голытьбу, и многоумные московские бояре вполне могли заподозрить сговор.

Однако самим браться за дело было страшновато: в начале марта на Хопре появился, отступив с Тамбовщины, дядя Стеньки, удачливый Никифор Черток, и все силы уходили на борьбу с ним. В связи с чем в Москву отправилась «особая станица». Объясняли ситуацию, просили помощи: мол, сами можем с Дона не выпустить, но задержать сил маловато. Сами то есть просили ввести на Дон войска и сами же просили нарушить правило «С Дона выдачи нет». Впрочем, набор Стенькиных вин был таким, что никакая традиция спасти не могла. Там же, в присутствии «станицы», патриарх огласил «злого вора и разбойника Стеньку Разина» анафемой, после чего он вообще перестал считаться человеком. На Дон, согласно просьбе, был отправлен самый, наверное, блестящий офицер войск «нового строя» полковник Касогов с тысячью солдат. Это лишило атамана последних надежд.

Разделка туш

Честно говоря, ничуть не симпатизируя садисту и уголовнику, вместе с тем немного его и жалею. Наверное, страшно сидеть у себя дома, зная, что бежать некуда, а делать нечего, и только гадая, когда придут. Пришли же в ночь на 14 апреля 1671 года. Стычка то ли была, то ли нет, но если и была, то небольшая, а пушки на стенах Кагальника оказались «дивным чудом» заклепаны: кто-то изо всех сил покупал себе жизнь. Десятку-другому особо удачливых повезло прорваться в степь и уйти в Астрахань, Разина же, с собой, видимо, не покончившего исключительно из страха перед адом, скрутили, заковали. Заковали и Фрола, и еще несколько десятков «больших злых воров государевых». Впрочем, всех пленных тут же, едва довезя до Черкасска, с позволения полковника казнили «по старому праву войсковому», а Стеньку и Фрола отправили в Москву: старшего – на телеге, прикованного к виселице, младшего – на веревке, как пса. По прибытии в Белокаменную, как водится, допрашивали, но не долго, скорее для порядку, выясняя в основном насчет не существовавших связей с Никоном, а через два дня, 6 июня, атамана четвертовали.

Вел он себя, отдадим должное, очень мужественно, что, впрочем, в уголовном мире того времени (отнюдь не только на Руси) считалось правилом для «лихого» человека. Фрол, глядя, как шинкуют старшего, наоборот, испугался и крикнул: «Слово и дело!» Получив тем самым и отсрочку (на выяснение государственных тайн), и смягчение казни (спустя пять лет, поняв, что ничего младший Разин не знает, ему без затей, не четвертуя, оттяпали голову). Где-то около этого времени сгнил наконец в Астрахани и Василий Ус, а спустя год, успев еще сходить вверх по Волге – путем Стеньки, тоже до Симбирска, – был выдан астраханцами в обмен на амнистию и всем надоевший своим зашкалившим за всякие планки террором последний атаман, Федька Шелудяк.

Раздача слонов

И вот что любопытно. Хоть смейтесь, хоть нет, но, как ни странно, своими проделками Степан Тимофеевич оказал и Москве, и Дону немалую услугу. Хотя «домовитых» никто ни в чем не обвинял (Москва слезам не верит, но правду видит), однако при следствии по делу о мятеже и государственной измене выяснилось, что и Дон тоже не без вины. Ясно стало, что станицы «низа» хотя и аккуратно – не уличишь, – но играли свою игру. Могли удавить змею в зародыше. Не удавили. Попытались, и не без успеха, использовать сперва Уса, а потом и Стеньку с их болезненными амбициями для «демографической разгрузки» территорий Войска. Вели с атаманом дела. Не проявили желания «живота не пожалеть» ради государственного покоя. Не уберегли Евдокимова. Да и молодежи немало со Стенькой ушло из «низовых» семей. Короче говоря, и не виноваты, и в то же время кругом виновны. Посему, посоветовавшись, Тишайший указал, а Дума приговорила впервые в истории привести Дон к присяге. В Москве ее без спора принесли лидеры «станицы», в том числе, естественно, Корнила Яковлев, а на месте провести церемонию поручили полковнику Касогову, солдаты которого были весьма убедительным аргументом против возражений на предмет «прежде государям без крестного целования служили».

Поупиравшись четыре дня и видя, что торг здесь неуместен, донцы в итоге смирились, и 14 июня (по старому стилю) в Черкасске от имени всего Войска была дана клятва на кресте в верности царю-батюшке. Заодно ввели и реестр. Но не такой, какой вводили поляки в Малороссии, а скорее статистический, для учета в приказах. Никаких ограничений не было, просто из Москвы прислали две шнурованные книги, куда вписали всех присягнувших. Одну вслед за тем вернули в Белокаменную, другую оставили в Черкасске, обязав войскового атамана впредь до того, как вписывать нового казака, приводить его к крестному целованию. Никаких иных кар и ограничений не ввели, все права и вольности, вплоть до «С Дона выдачи нет», остались в силе, однако Дон, избежав опасности разделить грядущую судьбу Запорожской Сечи, сделал первый шаг по пути интеграции в государство. А цепи, в которые был некогда закован «вор, изменник и чародей», долго еще хранились в соборе Черкасска, причем легенда гласит, что были, если вглядеться, то ли неотмываемо закопченными, то ли даже немного обугленными. И это, в общем-то, все, что мог и хотел я рассказать про удалое житье атамана…

Глава XXVIII. Босяцкая баллада (1)

Завершив рассказ о теле и деле Степана Разина, как и положено, казнью героя, ощутил, как ни странно, некую незавершенность. Вроде бы и поставлена точка, а как бы и нет. В самом ведь деле, смерть человека не есть конец сюжета, персонажи приходят из ниоткуда, делают свое дело и уходят в никуда, но это вовсе не означает, что повествование завершено. Иногда с гибелью героя, казавшегося самым-самым главным, все только начинается, и если в обычных книгах такое случается достаточно редко, то в многотомнике г-жи Клио – сплошь и рядом…

Прожектор перестройки

Лет тридцать после «Стенькиной смуты» Дон прожил спокойно.

Основное поголовье совсем уж лишней голытьбы смела волна событий, новые переселенцы, конечно, шли, но постепенно, не очень напрягая, Москва тоже не слишком напрягала, и жизнь казалась раем, разве что без привычных походов «по зипуны» было тоскливо и хотелось обновок. С приходом Петра, естественно, начались перемены. С казаками он, в принципе, ладил, был первым государем, побывавшим на Дону и в действующей армии, где пришелся воякам по нраву, но их адаты ломал без пощады. Например, в 1695-м, во время Азовского похода, отменил старинный донской закон, грозивший смертью за обработку земли, и, напротив, повелел пахать и сеять. Что, кстати, было разумно, поскольку казаков становилось все больше, никакая Москва уже не потянула бы их кормить, да и из степи опасность стала куда меньше прежнего. Отменил также чуть позже общий войсковой круг, заменив его «малым», из станичных атаманов и небольшого числа выборных. Это, конечно, не понравилось, но стерпели. Как и введение непривычных, довольно обременительных «служб государевых», вроде «гарнизонного сидения» и «почтовой гоньбы».

Кряхтели, короче говоря, и служили.

В начале Северной войны показали себя неплохо, хотя «западник» Петр высоко их не ставил, считая чем-то типа калмыков и прочей азиатчины. Правда, высоко оценил действия по подавлению очень серьезного и довольно-таки зверского мятежа в вечно недовольной Астрахани, которую донцы во главе с Максимом Фроловым и Василием Поздеевым усмирили фактически сами, поднеся город воеводе Шереметеву на блюдечке. За это – наградил, причем невероятно щедро. Но льготы продолжал отнимать и обижал, не считаясь с обидами. Скажем, в 1703-м взял да и отдал часть казацких земель для кочевок «верным» калмыкам, что привело к небольшой войне, в результате которой азиаты сочли за благо убраться за Волгу и больше на «дарованные» пастбища не приходить. Короче, был Петр Алексеевич с Доном не жесток, но строг. А вот Слободскую Украину, напротив, жаловал. Там тоже создал казачьи полки, отдав территорию под управление верному Ивану Мазепе (так, кстати, Харьковщина, до тех пор российская, вдруг оказалась в составе Гетманщины), и вот этим-то казакам, поскольку они были мазепиными, полагались всякие льготы.

Между тем Дон выкладывался изо всех сил. Донцов, включая баб, было в то время тысяч шестьдесят, из них десять тысяч (естественно, только мужчин) служили в армии, далеко от дома. На оставшихся лежал непомерный груз работ, да еще и обороны от расхрабрившихся ногайцев, действовавших по-мелкому, но болезненно. А из Москвы сыпались все новые и новые циркуляры, требования и претензии.

Человеческий фактор

Самой «пиковой» темой был вопрос о беглых.

По этому поводу Дон и раньше лихорадило не по-детски, из-за этого, по сути, в свое время полыхнуло разинское безобразие, но теперь ситуация вышла из-под контроля точно по Тарковскому – как сумасшедший с бритвою в руке. По указу царя на юг – в Азов, в Таганрог, где форсированными методами строился порт, на верфи Воронежа, на каторжное рытье так и не прорытого «Волгодона № 1» – гнали этап за этапом. Десятки тысяч. Сбежать хотелось всем. Удавалось многим. С Дона-то выдачи нет. Туда же рвались и тысячи рекрутов, вовсе не жаждущих выть под палками унтеров, а тем более идти на какую-то там войну, еще и на Северную.

В общем, все было как полвека назад, только в большем масштабе. А вот чем теперь отличалось от тогда, так это разрешенным и быстро понравившимся казакам земледелием. Иметь свой хлеб оказалось и приятно, и выгодно. Однако умения пахать, сеять, жать и так далее у станичного люда не было, да и трудиться не особо хотелось, так что «пришлые» были очень кстати. Если в «Стенькины» времена их гнали на «верха», то теперь привечали, селили, давали участки как бы в аренду – на честное слово, но своего слова владельцы не нарушали, а поскольку нравы были достаточно патриархальны, то и воспринимали хозяев батраки, скорее, как старших в семье, что им очень нравилось. Кто-то находил себя на принадлежавших Войску селитренных и соляных месторождениях, на перерабатывающих заводиках, на рыбных ловлях.

И всем было хорошо.

Кроме, конечно, властей, нуждавшихся в рабочей силе на стройках и пополнении армии. Время от времени случались «сыски». В 1703-м, например, на Дону побывали стольники Кологривов и Пушкин, имевшие инструкции «тех беглых имать, десятого кнутом бить и в Азов отводить, а все прочих вернуть к родным местам». Приехали, честно объехали весь Дон и честно же составили акт, что «где ни побывали, пришлых и новых не изъехали ни одного человека». После чего, став, несомненно, немного богаче, поехали восвояси. На следующий год то же повторилось и с «сыском» стольников Челобеева и Петрова, еще через год – с «сыском» того же Петрова и Римана. Все, в конце концов, люди, и у каждого, в конце концов, дети.

Однако люди нервничали.

А вскоре нагрянула и другая беда.

Правительство постепенно, но неуклонно подминало под себя соляные залежи, переводя «стратегическое сырье», каковым тогда была соль, в монополию. Перспектива покупать свою родную соль за свои родные деньги уже не просто нервировала, а бесила. Правда, некоторое количество месторождений – вроде очень изобильных и доходных копей на Бахмуте – по царскому указу все же остались «льготными», войсковыми, но на них выставил претензии Изюмский слободской полк. Оснований, сразу скажем, не было никаких, кроме того, что за изюмцами и их полковником Шидловским стоял Мазепа, а Ивану Степановичу Петр Алексеевич не отказывал ни в чем и никогда. Так что, имея на руках весь пакет документов, изюмцы в 1706-м разорили Бахмутский городок донцов и вступили во владение законной собственностью. Единственное, чего, видимо, не учли новые владельцы, так это того, что атаманом Бахмута был некто Кондратий Булавин, человек с, мягко говоря, сложным характером.

Понимашь…

Без коротенькой анкеты, наверное, не обойтись.

Происходил Кондратий Афанасьевич из очень родовитой, по донским меркам, зажиточной «домовитой» семьи, корнями уходящей еще во времена Смуты, когда в источниках впервые и появился его (видимо) прадед Прохор Булава. Насчет модного в советские времена «родом из низов казачества» – чушь. Про деда мне, правда, ничего раскопать не удалось, а вот отец, Афанасий, уже Булавин, трудился совсем чуть-чуть станичным атаманом в Треизбянской, где около то ли 1660 года, то ли десятью годами позднее родился Кондрат. Был Афанасий, по всему выходит, человеком солидным, законопослушным, в «Стенькины» времена держал «государеву сторону», получил награду в числе «верных слуг», бравших Разина в Кагальнике, – в общем, все чин чином, никакой кадровик не придерется.

Еще известно, что была вся семья не просто предана расколу, а предана выше, так сказать, нормы: Игнат, старший брат Кондратия, выселился с Дона на Кубань, что тогда делали только самые фанатичные противники «Антихриста на троне». Сам же бахмутский атаман с отрочества (кое-какие упоминания в документах есть) слыл «нравным», «буйным» и даже был однажды, хоть и атаманский сын, бит по «приговору стариков». А вот чем не блистал, так это умом. Надо полагать, с возрастом эти качества не только не смягчились, а наоборот, въелись в подкорку окончательно, что ни для кого не было секретом. Много позже князь Василий Долгорукий, руководитель сил правопорядка, информировал Москву: «А тот Булавин был дурак дураком. И вся надежда у них была на Драного». Но это было потом, а пока что захват солеварен изюмцами, сомневаться не приходится, был им воспринят не только как удар по карману и бюджету городка, но и как плевок в лицо лично ему.

В связи с чем, посоветовавшись с войсковым атаманом Ильей Зерщиковым (из всего, что нам известно, следует, что они дружили, да и вообще в Черкасске связи у Кондратия были мощные), Булавин собрал казаков, вооружил прикормленный работный люд, налетел на «новый городок», построенный изюмцами, спалил его дотла и восстановил контроль де-факто над доходным местом. Людей Шидловского, явившихся требовать соблюдения царской воли, избили и прогнали и прочь. Шидловский, конечно, настучал Мазепе, Мазепа написал Петру, из Москвы приехал дьяк Горчаков разбираться и наводить порядок. Однако Кондратию Афанасьевичу, дядьке с характером, шлея попала под хвост окончательно. Дьяка арестовали, обвинили в лихоимстве и пьянстве, а потом выпроводили туда, откуда приехал.

Началась переписка, взаимные жалобы, суды, пересуды, имя Булавина оказалось на слуху в Белокаменной и, видимо, попало в списки ненадежных – однако его это, похоже, волновало мало, если волновало вообще. В крайнем случае, слишком уж въедливым посланцам государя можно было и заплатить, благо монета у держателя солеварен всегда водилась.

Следствие ведут знатоки

В 1707-м, однако, шутки кончились.

Прибыл новый царский «сыск», на сей раз уже не просто чиновники, а боевой офицер князь Юрий Долгорукий с группой захвата – то ли в тысячу, то ли чуть меньше обстрелянных драгун – и жесткими инструкциями: «…Сыскать всех беглых и за провожатыми и з женами и з детьми выслать по-прежнему в те ж городы и места, откуда кто пришел». Хуже всего оказалось то, что, в отличие от сговорчивых стольников, князь ко всему еще и был человеком чести – он и сам мзды не брал, и подчиненных за малейшие уклоны в эту сторону карал беспощадно.

Серьезные люди забеспокоились.

У каждого были «свои» беглые, которых не хотелось лишаться, но, хуже того, среди «работных» были и дезертиры. А тут уже – за укрывательство, то есть за покражу живой силы у воюющей армии, согласно новым царским указам полагалась смертная казнь. Похоже, все это очень не нравилось и Зерщикову, поскольку в такой обстановке он то ли сам сложил, то ли вынужден был сложить булаву; войсковым атаманом стал полный «лоялист» Лукьян Максимов. Он сумел убедить строгого князя, что в Черкасске живут люди порядочные и законопослушные, а самые что ни на есть «государевы ослушники» скопились на «верхах», и даже дал в провожатые надежных людей из старшины – в качестве проводников и экспертов.

В сущности, это казалось лучшим выходом: «домовитые» получали время спрятать концы в воду, а князь в «голутвенных» городках так или иначе кого-то «под отчет» наловил бы. Однако все пошло не по писаному.

Фронтовики есть фронтовики: Юрий Владимирович повел себя как на оккупированной территории, никаких возражений не терпя. Пороли всех подряд, впрок, не обращая внимания, есть вина или нет. Естественно, грабили. А главное, как выяснилось, инструкции, имевшиеся у князя, предписывали считать беглыми не по принципу, записан ли в войсковые книги, а по факту рождения. То есть родился на Дону – повезло, считаешься «старожилым». Если, конечно, рожа твоя князю понравилась. А ежели нет, пеняй на себя. Тех же, кто пришел откуда-то, не важно, сколько лет назад, – оформляли «беглым» вообще без разговоров. В совершенно диких пропорциях: в одном из городков на 6 «обеленных» пришлось 213 «оформленных». Всего за полтора месяца и только в восьми городках заковали и тотчас отправили этапом на север более 3000 душ. Естественно, со всеми детьми, хотя бы те и родились уже казачатами. Исключения делались только для парней, успевших достичь совершеннолетия. Да и то под княжеское настроение. Настроение же зависело в том числе и от лояльности.

Во всем.

Например, нравилось его сиятельству «брать на постелю» симпатичных девчат, и возражения, естественно, не принимались, а за протесты вешали. Ибо бунт. А бунтовать нельзя. Офицеры, понятно, подражали князю, тем паче что в «крепостных» районах такое было в порядке вещей. Понятно, что и рядовые драгуны, глядя на такое дело, заваливали приглянувшихся баб явочным порядком. И опять же – пороли и вешали, медленно продвигаясь с «верхов» на «низ».

Кондрашка на заре

Случившееся дальше менее всего стоит, как водилось еще со времен Пушкина, объяснять кознями «подстрекателей Мазепы». Иван Степанович в это время, хотя уже не все ему нравилось, оставался верным «слугой государевым», аккуратно посылал ему для ознакомления письма от зарубежных партнеров и вместе с царем смеялся над «дурными попытками меня, раба твоего, подбить на измену». Ненависти было достаточно и своей – у многих «домовитых» среди признанных беглыми «старожилых» были приятели, свойственники, а то и родня. К тому же занесение «беглых» в прежние годы в реестровые книги, кто бы мог подумать, по новым правилам тоже считалось «укрывательством», и после выяснения подробностей явно последовали бы новые «сыски», уйти от которых вряд ли бы удалось и самым авторитетным на «низах» казакам.

Так что с какого-то момента Долгорукий, еще и разославший своих людей в разные стороны, был обречен, и когда 8 октября близ станицы Урюпинской некие «неведомые людишки», налетев ночью, убили князя, четырех офицеров и с два десятка драгун, никого это особо не удивило. Типа, собакам собачья смерть. Не удивило и то, что все «эксперты», сопровождавшие экспедицию, «волей Божиею сумели спастись»: кого же Господу и спасать, в самом-то деле, если не безвинных людей?

Логика инициаторов акции ясна: никто ничего не знает, фотографий и видеозаписей нет, отговариваться, хоть на кресте клянясь, можно со слезой в очах, а пока суд да дело, что-то забудется, да и война идет, можно на фронтах отличиться так, что даже злопамятный царь решит спустить дело на тормозах. И все бы хорошо, но тут непонятно какая шлея попала под хвост главному из «неведомых людишек». Сразу после ночной трагедии по Дону помчались гонцы с призывами восстать и угрозами за неподчинение, по принципу «Кто не с нами, тот против нас». От имени Кондратия Афанасьевича. Что опять-таки никого не удивило: на него у царя компромата было достаточно со старых времен, и если уж кого-то взяли бы за шкирку в самом начале расследования, так это его, так что особо прятаться смысла не было. Иное дело, что – если по уму – не было ему уже места и на Дону.

Вообще-то, конечно, самым правильным вариантом было, отведя душу, уйти в бега, хотя бы и на ту же Кубань, где – формально «под ханом», а по факту сам себе головой – вполне преуспевал брат. Почему он не сделал этого – загадка. Возможно, сыграла роль всем известная «ума палата», не позволившая просчитать ситуацию. Возможно, взрывной характер. А может статься, не позволило окружение: вожакам «голутвы», чтобы «раскачать старый Дон сверху донизу», необходим был серьезный, авторитетный вождь, с весом в обществе. Или, такое тоже не исключено, напели что-то раскольничьи проповедники, которых Булавин привечал еще в Бахмуте: недаром же одним из ближайших к нему людей был фанатик-старовер Игнат Некрасов, а главная суть первых воззваний заключалась в том, что, дескать, «бояре и немцы вводят казаков в эллинскую веру, для того и жгут, и казнят напрасно».

Как бы то ни было, вместо того чтобы тихо сгинуть, Кондратий Афанасьевич пошел по «верхам», собирая бурлаков и гультяев, в изобилии бродивших по степи. О многом говорят прозвища мелких атаманов, тотчас примкнувших к новому лидеру: Никита Голый, Семен Драный (этот, правда, личность крепкая, бывалая), Семен Рваный, еще один Семен, Клейменый. Сами по себе они, конечно, были чистым криминалитетом. Разве что Драный, человек пожилой, слегка остепенился и осел аж атаманом в одном из «бурлацких» городков. Но теперь все эти голые, драные и клейменые выходили в разряд «политической оппозиции», чего, конечно, вербально оформить не умели, но чувствовали и весьма, надо полагать, гордились.

Глава XXIX. Босяцкая баллада (2)

Человеческий фактор

С каждым днем «прелестные письма» становились все радикальнее. Кондратий Афанасьевич фантазировал вовсю, с размахом, возможно даже, сам себе веря. По его версии, поддержать мятеж «всею силою» обещали уже и астраханцы (давно и прочно усмиренные), и запорожцы (ни о чем таком пока не слыхивавшие), и терцы, и даже братья с Яика. Речь уже шла о походе на Азов, освобождении «каторжных людей, да кандальных, да работных» и, как основной цели, о походе на Москву. Вот тут в Черкасске серьезно встревожились. Мавр сделал свое дело, и сделал хорошо, но теперь его следовало как-то тормозить, пока Петр не понял, как все запущено, и не рассердился всерьез.

Крови, однако, никто не хотел.

Собрав немалое войско, Лукьян Максимов двинулся на усмирение – и где-то на Айдаре случилось нечто странное. Сперва маленькая, фактически без жертв с обеих сторон стычка, затем отступление – в полном порядке – булавинского скопища, которое никто и не подумал, вопреки законам степной войны, преследовать, а на следующий день, после долгого ночлега и плотного завтрака, – чудо. Согласно донесению войскового атамана царю, «закотный городок налетом взяли, тех воров разогнали, ста и еще двум урезали для науки нос, десять и одного повесили за ноги, а иных постреляли».

Красиво, да, но в архивах Черкасска сохранилось и другое донесение, предыдущее, на имя самого Максимова, от некоего Ефрема Петрова, атаковавшего и бравшего этот самый Закотный городок. И вот там-то сухо, как положено в ведомственной переписке, сообщается, что «на то место, где воры стояли, и в том месте их, воров, не явилось, только стоит их воровской табор, телеги и лошади». То есть никакого боя и никаких репрессий не было; «ворам» и их атаману дали шанс уйти куда глаза глядят и больше не отсвечивать. Это было и порядочно (Кондратию Афанасьевичу намекнули, что зла не держат), и мудро, поскольку Петр, при всей своей подозрительной натуре, поверил. Если при первых известиях о гибели Долгорукого он отдал приказ по действующей армии усилить над казаками контроль и даже (на всякий случай) отобрать у них лошадей, то донесение Максимова его вполне успокоило. «То, как ясно ведомо, – писал он Меншикову, – учинилось не бунтом, но те, которых князь Юрий высылал беглых, собрався ночью тайно, напали и убили его. И сами ж казаки ж из Черкасского послали на тех беглых несколько сот».

То есть, пусть и с непредвиденными осложнениями (а в каком большом проекте их не бывает?), план удался. Недоверчивый и подозрительный царь не только «купился», но и – при всей своей скупости и стремлении тратить каждую копейку на нужды действующей армии – послал на Дон «за верность и усердие» колоссальную по тем временам награду: десять тысяч рублей. Почти столько же, сколько отсыпал за реальную Астрахань. Теперь оставалось только решить вопрос с Булавиным, разрозненные отряды которого собрались вокруг Бахмута, невесть чего ожидая. Насколько можно судить по казачьим летописям, решать хотели по-хорошему. Объявленный в розыск, Кондратий Афанасьевич побывал в Черкасске (правда, переодетым, но кого это могло обмануть), встречался, как стало известно позже, уже на следствии, «со старыми со казаками», видимо обсуждая свою дальнейшую судьбу. Вариантов, собственно, было немного, вернее один, давно известный, – к брату Игнату. На что он, как явствует из документов, согласился и убыл с Дона. Но вместо Кубани вскоре всплыл на Сечи.

Я пришел дать вам…

Можно предположить, что в это время из подсознания Кондратия Афанасьевича полезли на свет долго дремавшие бесы. Вполне возможно, он мечтал о популярности, о власти, о великих делах, а приходилось прозябать в Бахмуте. Иных объяснений его поступкам я не вижу. Но, как бы то ни было, в Запорожье он шел недаром. Тамошние «лыцари» и вообще никакой власти не любили, а к тому же аккурат в ту пору Мазепа выпросил у Петра – в пользу своего Миргородского полка – богатые рыбные ловли и селитренные промыслы на реке Самаре, и Сечь была в бешенстве.

Появление Булавина, сечевикам незнакомого, но с рекомендациями от Драного, который по молодости в Сечи бывал и запомнился, плюс крики о «поругании старой воли» сорвало заслонки окончательно. Старый кошевой Павел Финенко, умевший кое-как смирять страсти, вылетел в отставку, новым выкликнули Костя Гордиенко, совершенного отморозка, но с мозгами и парой курсов киевской «Могилянки», которого на Сечи называли «Кротом», а Мазепа исключительно «сей злохитрый пес Костька». Он, будучи избран, идти на Дон «всем войском» панам-товарищам не посоветовал, и его послушались (ума хватило), но желающим крикнули: «Любо!» А на запрос Мазепы и воеводы Голицына о выдаче «вора» ответили в том смысле, что с Сечи, как и с Дона, выдачи нет. Да и сил «осилить тех воров» в наличии не имеется. Так что, мол, приходите и берите сами. Что Мазепа и сделал, выслав на «ловлю и поимку» два полка. Однако Булавин искушать судьбу не стал, ушел миром и в марте 1708 года, ведя за собой пару тысяч запорожцев и ораву голытьбы, занял Пристанский городок на «верхах».

И взорвалось.

К «батьке» кинулись все, кто его ждал всю зиму. Все голые, драные, рваные, каторжные, клейменые и беспалые, не говоря уж о раскольниках. Чего хотеть конкретно, никто не знал – основным требованием «войска», как следует из документов, было «Идти на добычь!» – но реакция Петра была очень жесткой. Он, видимо, подозревал в происходящем какое-то польское участие, а потому не только приказал Мазепе, которому верил абсолютно, мобилизовать все, что шевелится, но и направил на Дон князя Василия Долгорукого, брата убитого Юрия, дав ему 20 тысяч солдат и фактически неограниченные права. Плюс повеление «ходить по тем городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колесы и колья…» Рекруты, правда, были только-только набраны, так что князю Василию пришлось встать лагерем в Воронеже для обучения, и это – что хорошо понимали в Черкасске – было для Дона последним шансом. Теперь в непричастность к событиям старшины Петр бы не поверил (а кто бы на его месте поверил?), и последним выходом было самим, пока не пришел Долгорукий, обнулить сошедшего с катушек бахмутского атамана.

Вот только сделать это было уже совсем не просто: скопище «Кондрашки» уже перевалило за 20 тысяч, а Лукьяну Максимову удалось собрать то ли втрое меньше сабель, то ли еще менее того – казаки против смутьяна, говорившего вслух то, о чем другие только шушукались, выступать не спешили.

В итоге усмирения не получилось.

При встрече войск казаки Максимова потребовали договариваться, Кондратий Афанасьевич возражать не стал, условились встретиться на следующий день, но когда утром войсковой атаман собрал круг, чтобы уточнить условия, Булавин без предупреждения атаковал. Не дрался никто. Некое количество просто сбежало, немало народу перешло и под стяги «батьки», после чего Булавин на плечах бегущих без всякого сопротивления занял Черкасск, созвал круг и был избран войсковым атаманом. Видимо, единогласно: оппонировать в присутствии двадцатитысячной голой и рваной массовки дураков не было. По ходу дела решением того же круга были приговорены и обезглавлены Лукьян Максимов и четверо старшин, считавшихся лояльными царю. Еще одного, Ефрема Петрова, почему-то удавили. Из «лоялистов» уцелел разве что некто Максим Фролов, вроде бы кум Булавина, сумевший (или выпустили?) бежать в Азов. «Нейтралы», в том числе и бывший войсковой Зерщиков, не пострадали вообще. Что любопытно, сразу же после круга и казней Кондратий Афанасьевич послал Петру докладную с заверениями в полной покорности, указывая, что, дескать, казненные поплатились «за их донскую неправду», а «от него, великого государя и царя, мы, дети его, не откладываемся».

Откровенно говоря, готов допустить, что писалось сие послание от души: всего чего мог «батька» уже добился. Фишка, однако, заключалась в том, что, с одной стороны, по понятиям Петра сечь полагалось и повинные головы, а с другой – от самого Булавина уже практически ничего не зависело.

Берите сколько унесете!

Вообще, создается впечатление, что после избрания его войсковым атаманом Кондратий Афанасьевич становится фигурой почти декоративной. Свое «войско» он, во всяком случае, контролирует плохо, если контролирует вообще. Босякам нужна «добычь», а взять ее негде: имущество казненных, конечно, пошло на «дуван», но это были капли в море желающих. Грабить «низовых» было страшновато. Босяки расходились, увязывались за «голыми и рваными», уходившими из чуждого им Черкасска в свои края, где сами себе были войсковыми атаманами и богами земными. Говорить, как это делают поклонники «пламенных революционеров», что, дескать, «Булавин начал рассылать отряды в разные стороны, надеясь разжечь народную войну», на мой взгляд, не приходится, поскольку, в отличие от разинских времен, уходили не мелкие отряды агитаторов, а крупные, по нескольку тысяч, соединения.

Есть, правда, и такая точка зрения, что Кондратий Афанасьевич позволял все это в пику Семену Драному, самому способному из атаманов, – тот, дескать, настаивал на объединении сил и атаке на Воронеж, где стояли мало на что годные полки Василия Долгорукого, а войсковой опасался конкуренции и действовал наоборот. Но если так, то все было еще более запущенно.

А ко всему еще и действия этих отрядов ни в какую логику не укладываются, «чудесили» они хаотично, без всякой координации друг с другом. Выскочили на Волгу, взяли пару маленьких, почти без защиты городков типа Камышина. «Прелестными письмами» соблазнили Царицын, вошли без боя. А вот от Саратова, ворота не открывшего, отошли опять же без боя, несолоно хлебавши. Черкасск и распоряжения оттуда, судя по всему, воспринимались ими глубоко фиолетово: соответствовало общей концепции – исполняли, не соответствовало – не снисходили. Булавин же, имея при себе тысяч пять особо надежных, наполовину – запорожцев, сидел сиднем, ничего не предпринимая, разве что пытаясь смягчить растущую напряженность между остатком «войска», ведущим себя очень нахально, и «домовитыми», сидевшими смирно, но понемногу начинавшими закипать.

О состоянии атамана в это время можно судить по сохранившейся переписке. После первого доклада царю он посылает еще один, а потом еще, написанные все более уничижительно. Пощады не просит (знает, что бессмысленно), но в верности клянется. Параллельно шлет «прелестные письма» на Кубань, к раскольникам, на Терек, на Яик, направляет гонцов к мятежным башкирам, к ногайцам, даже к хану Крыма. Все без толку. Осторожные староверы с Кубани в сомнительное предприятие лезть не пожелали. Яицкое войско, изнемогая в тяжелой войне с теми же башкирами, помочь не могло, если бы и желало, а перехватив гонца с такими же письмами к «басурманам», еще и объявило Булавина «врагом и антихристом». Терцы не отозвались вообще, до них тяжелая рука Петра пока не дотянулась, да и проблем с горцами хватало. Крымский же хан, как верноподданный Порты, с Россией пребывавшей в мире, вообще сразу переслал послания Петру, после чего к списку булавинских прегрешений добавилось еще и сотрудничество с внешним врагом.

Тень воина

Безнадега, короче, сложилась полная.

Хуже, чем когда-то у Разина.

Тот, по крайней мере, сидел и ждал гибели, будучи разбит, почти без войск.

А тут как бы и войска были, и слухи о как бы успехах доносились чуть ли не ежедневно, но все именно «как бы». Реально успехи были местные, частные, к самому Кондратию Афанасьевичу отношения не имевшие, а Дон тем временем понемногу обносили флажками по всем правилам. По приказу царя повел свою орду на подавление бунта Аюка, хан калмыков, в связи с чем уже даже и уход на Кубань, реши войсковой атаман все же покинуть Черкасск, стало непростой проблемой. Вниз по Волге, легко отнимая у мятежников городки, шла сильная армия князя Хованского. С запада наступали слободские казаки Мазепы, причем под началом того самого Шидловского, у которого с Булавиным были старые, особые счеты. Часть мазепинцев, правда, Никите Голому и Семену Драному 30 июня удалось общими силами потеснить, но уже 1 июля оба были буквально раздавлены, а сам Драный, самый, видимо, серьезный и даровитый из атаманов, погиб.

Пленных не брали.

Ни на поле боя, ни после, во взятом на крыльях успеха Бахмуте, главной базе самого Кондратия Афанасьевича. Там гарнизоном стояли запорожцы, попытавшиеся сдаться, надеясь еще хоть немного, но пожить, однако предложение принято не было: город взяли, а весь гарнизон – около полутора тысяч – перевешали. И вот в этот-то момент Булавин, получив подкрепление с Сечи, направляет остатки надежных сил – 5 тысяч бойцов во главе с верным запорожцем Лунькой Хохлом – на Азов. Сколько материалов о мятеже я ни прочел, так и не смог понять почему. Никакого смысла, никакой военной логики в этом нет. Азов – крепость важная, но на отшибе от всего, там даже базу для переформирования побитых ватаг не соберешь. Азов – крепость сильная, но вечно в крепости не просидишь, особенно если осаждающие подгонят пушки. Азов – турецкая боль и обида, его можно вернуть туркам, получив взамен убежище, но турки, что ясно уже из поведения хана, в войне с Россией совершенно не заинтересованы.

Единственное более или менее реальное объяснение – город нужен был атаману, чтобы открыть выход в Черное море. То есть для бегства. В одиночку, конечно, можно было бы и без таких изысков, но чего стоит одиночка? А вот если привести с собой пару тысяч отморозков, можно говорить с султаном и о приеме на службу. Это, впрочем, если по логике. Допускаю, однако, что сам Булавин так далеко мыслью не забегал, а просто решил показать, что и сам на что-то горазд. Не получилось. Азов, естественно, не взяли, наоборот, были опрокинуты вылазкой, после чего разбежались. Что решило и судьбу Булавина. Теперь, не имея войск, он был легкой добычей, пожалуй, единственной надеждой на то, что Петр все-таки смилостивится если и не над Войском, то, по крайней мере, над обитателями «низа». И 18 июля группа казаков во главе с Ильей Зерщиковым окружила дом войскового атамана. Среди них – ни одного врага, все друзья, из числа тех, кто годом раньше пытался «отмазать» Кондратия Афанасьевича и кого за несколько месяцев до того он сам спас от казни.

Короче, ничего личного, чистая политика.

Булавин, в отличие от Разина, легко не сдался. Отстреливался, убил то ли двоих, то ли троих. Потом, увидев, что к дому катят пушку и воз с сеном, как говорят многие, застрелился, предварительно убив бывшую при нем даму, по разным данным, или «дочь Галинку», или «полюбовницу». Хотя поговаривали и о том, что был в упор застрелен сотником Степаном Ананьиным, который в этом, правда, не признавался, но и слухи не опровергал.

Болт с левой резьбой

Гибель атамана изрядно осложнила положение «лоялистов». Живой и связанный, Булавин мог еще послужить подтверждением добрых намерений, мертвый – вызывал ненужные вопросы на предмет, не боялся ли кто-то разоблачений. С другой стороны, живой и связанный атаман под неизбежной пыткой мог наговорить такого и назвать столько имен, что лучше не надо. Так что, скорее всего, все же пристрелили. Но, пристрелив, запустили слух о самоубийстве. Дескать, сделали все возможное, но от пули в лоб никто не застрахован.

А тем временем кольцо вокруг Дона сжималось.

Кроме Хованского и Аюки шел уже и Василий Долгорукий, приведший воронежскую группировку в более или менее божеский вид. Царь, правда, уточнил более ранние, вовсе уж свирепые инструкции, теперь предписав «заводчиков казнити, а иных обнадеживать, а верных и миловать», но к городкам «верха», отмеченным как базы бунтовщиков, это не относилось, их предписывалось «конечно истребить». Что и было исполнено. Надо думать, не только по приказу, но и от души – гибели брата князь не забыл. «47 городков, хотя бы и сдавшихся, – доносил генерал Ригельман, – предано пламени, пойманных всех казнил и повешенных на плотах по Дону пущал».

В «непокоряющихся и бунтующихся, как то на Дону Старогригорьевскую, а при устье Хопра Пристанскую, а по Донцу иные» было еще круче: «почав с Шульгинки и все окольные их места даже и до самой Луганской станицы все вырублены и до основания истреблены и сожжены». Причем тут уж не щадили ни женщин, ни детей. Не убивали, правда, – чего не было, того не было, – но раздавали калмыкам: на увод и продажу. Всего, по разным источникам, погибло от 7 до 30 тысяч народа, точные цифры неведомы, но, думаю, истина где-то посередине.

Туго пришлось и «низу».

Посольство Войска, прибывшее с повинной, Петр, правда, поначалу принял ласково: люди там были известные, лояльные, с заслугами – Василий Поздеев, например, удачно давил бунт в Астрахани, был отмечен и обласкан, а Степан Ананьин, по мнению многих, лично пристрелил «главного вора и заводчика», за что при встрече с царем даже получил награду. Однако по ходу дела возникли вопросы и у спецслужб, которые, как выяснилось, знали очень много, а о чем не знали, о том догадывались. Правда, доказать причастность старшин к «ночному нападению неизвестных», кажется, не удалось, но и доказанного – уже под пыткой – вроде сожжения «нового городка», дезинформации о «первом разгроме воров» и факте приема в Черкасске переодетого Булавина хватило с лихвой. Двурушники пошли на плаху. Вслед за ними и Зерщиков. Вероятно, расстался бы с головой, будь он жив, и Лукьян Максимов. Войсковым же атаманом (вернее, всего лишь «наказным», поскольку без выборов) лично Петр «бессменно» назначил отозванного из действующей армии старшину Петра Рамазанова. Область Войска была сильно урезана, право вписывать в книги реестра «пришлых» ликвидировано, что само по себе упразднило древнее правило «С Дона выдачи нет».

На том и успокоилось.

Голые с драными, правда, еще бедокурили около года, но были постепенно ликвидированы. «Идейные» же раскольники, вроде Некрасова и Павлова, не искушая судьбу, ушли «под хана», а затем и «под турка», лет на сто войдя в число наиболее яростных врагов «царства Антихриста».

Глава XXX. Скажи-ка, дядя…

Закольцовываю опять г-ном Широпаевым. Тем самым радетелем «маленькой уютной», с равнением на Запад, России, о котором уже шла речь в теме о Господине Великом Новгороде. Больно уж нажорист сей парнишка, публично заявляющий о своих симпатиях к Павлу Смердякову, «самому интересному и непонятому брату Карамазову». Который, мол, «и самый умный, самый глубокий, в чем-то наиболее близкий к народу. Он наиболее смело и интересно заявил тему о России» – в том смысле, что сожалел, что в годину Наполеонова нашествия «умная нация» так и не смогла победить «глупую». То есть что французы не одолели Россию, ибо, если бы одолели, были бы «совсем другие порядки».

Собственно, никаких претензий к автору текста в смысле оценки образа Павла Смердякова у меня, разумеется, нет и быть не может. Женщину, религию, дорогу, а равно и делать жизнь с кого – каждый выбирает для себя, и что термин «широпаевщина» давно уже стал синонимом «смердяковщины», ни для кого не секрет. Так что, скорее всего, я и не обратил бы внимания на очередной звонкий выкрик альтернативно мыслящей особы, кабы не одно интересное «но»…

Что г-н Широпаев историю России знает, мягко говоря, скверно, а то, что каким-то чудом все-таки откуда-то знает, интерпретирует, мягко говоря, вольно, мы – если не забыли – уже в курсе. Несет паренек все, что где-то когда-то прочитал, не заботя себя аргументами, да и все. Однако же данный случай особый. Тут г-н Широпаев, непонятно почему, рискует свою мысль чем-то подтверждать. А это уже интересно.

«А оказавшись в заграничном походе, – пишет сие молодое дарование, имея в виду русских дезертиров 1814 года, – стал русский солдат разбегаться по Европе в поисках лучшей доли – считай, четыре дивизии кануло с концами! Сорок тысяч Смердяковых! Русские крепостные в солдатских мундирах ногами голосовали за вражеский «Кодекс Наполеона», т. е. за «совсем другие порядки». Наша нация оказалась не так уж «глупа».

Источник в данном случае понятен. Не знаю, из какой конкретно лужицы лакал наш козленочек, но эту дикую, ни в какие ворота не лезущую цифру – 40 000 дезертиров – впервые назвал, указав: «согласно многочисленным рапортам полковых командиров, сохранившимся в архивах», известный всем Андрей Буровский («Наполеон – спаситель России» М., 2009). Затем ее же, с тем же указанием, подхватил еще один «историк», Евгений Понасенков («Наполеон Бонапарт – кавалер ордена Св. Андрея Первозванного», Аргументы недели, 2010, 7 окт.), и наконец, в юбилейном, 2012-м, ее же озвучил известный либеральный публицист Владимир Абаринов, и не где-нибудь, а на сайте «Радио Свобода», и не абы когда, но аккурат в сентябре, под годовщину битвы при Бородино.

Ага.

Именно. Чтобы хоть как-то, но нагадить. Правда, осторожности ради г-н Абаринов, в отличие от Буровского и Понасенкова, не дурак, ссылается на «Записки Барановича», реальные мемуары реального артиллерийского офицера, в самом деле прошедшего от звонка до звонка весь Зарубежный поход.

Но ссылается хитро.

Сперва, как видим, описывает казус с денщиком полковника Засядько, который требовал у командира демобилизации, затем признает: «Автор записок утверждает, что этот случай «небывалый в войске и в летописях истории русских войск», однако тут же, даже не передохнув, делает ход конем: «но в другом месте он же сообщает, что по возвращении из похода русская армия недосчиталась сорока тысяч нижних чинов, «о возвратe которых Государь Александр и просил короля Людовика XVIII», однако король просьбу императора исполнить не мог «за утайкою французами беглецов, и потому ни один не возвратился».

И вот тут – внимание! – возникает повод бить жуликов канделябром по мордам.

По хитрым рыжим мордам.

Не потому даже, что всего в составе 6-й коалиции русских войск сражалось около 180 тысяч, а во Францию ступило сильно меньше 100 тысяч (согласитесь, само предположение о дезертирстве каждого второго бредово), а потому, что у Барановича сказано совсем иначе.

«По 6-недельном отдохновении, – вспоминает он, – приказано было выступать в Россию… другой же день, для похода по сбору хотя (солдаты) и явились в парк, но не досчитались семнадцати рядовых, бежавших к своим хозяевам, уговорившим содержать их на своем иждивении и женить на дочерях. Когда же мы прибыли на границу России, то слышали, что из всего войска осталось во Франции до сорока тысяч нижних чинов, о возврате которых Государь и просил короля Людовика XVIII под условие, что возвращающийся в отечество наказанию не подлежит, если добровольно явится в полк на службу или в домашнее свое семейство, и путевыя издержки Государь приемлет на свой счет. Но король не в состоянии был исполнить государеву просьбу за утайкою французами беглецов, и потому ни один не возвратился».

Итак, как видим, информация о «40 тысячах дезертиров» основана отнюдь не на «рапортах полковых командиров», а исключительно на неясных слухах, донесшихся до офицера среднего ранга. Что же касается документов, то, по счастью, в нашем распоряжении имеются добротные исследования Евгения Назаряна, изучившего этот вопрос (все случаи дезертирства за все годы и их причины, как раз по тем самым рапортам, которых ни Буровский, ни Понасенков явно в глаза не видели) от альфы до омеги, доказав, что случаи дезертирства хотя и были, но исчислялись, по самому максимуму, сотнями. Ну ладно, две-три тысячи на круг за 3 года. Бывало, бежали, проштрафившись и боясь наказания, бывало – по личным причинам, а в 1814-м случалось и так, что фермеры-французы, приманив солдатиков, в самом деле «брали их на полное иждивение и женили на своих дочерях».

Вот только представим себе, как оно было. Два десятилетия войн, как известно из трудов Тьера, стоили Франции примерно 3 миллионов мужчин (включая безруких-безногих). Сам Наполеон считал, что «не больше миллиона», но все равно много. В основном, ясное дело, молодых, так что уже под Лейпциг пришлось гнать в числе прочих и «мари-луиз», мальчишек 13–14 лет. Голод на мужиков, то есть на рабочие руки и женихов, особенно на селе (основную-то тяготу наборов несло крестьянство), был жуткий, и совершенно понятно, что тысячи настоящих Мари и настоящих Луиз, застоявшись и засидевшись, с визгом кидались под кого угодно, лишь бы не калека, с визгом же и подзалетая.

После чего дядюшки Жаки и мамаши Кураж, дабы не сиротить будущих внуков и не бездолить дочерей, да и чтобы хозяйство не рассыпалось в прах, создавали заезжим молодцам (к слову сказать, не только русским, но и пруссакам, и чехам, и хорватам) режим наибольшего благоприятствования. На тебе, типа, солдатик, и дочь мою, и полцарства моего, а когда помру, так и все тебе, лишь бы остался. А иной служивый, со своей стороны, получая все и сразу: теплую жену, одежонку от покойных шурьев и «полное иждивение», а в перспективе дом, скотину, кубышку и так далее, да плюс ко всему прикидывая, что однова живем, а ежели искать станут, так баба с тестем ни в жисть не сдадут, – включал элементарную смекалку.

В такой ситуации, право слово, остается лишь удивляться моральной стойкости русского солдата. Всего (по подсчетам Назаряна) от 800 человек до 1,5 тысячи, не устоявших перед соблазном, и это – на фоне 4 тысяч беглецов из прусской армии и почти 10 тысяч беглецов из армии австрийской, – можно сказать, семечки. А уж если сравнить с британскими показателями – аж 25 % (42 тысячи дезертиров за 10 лет, в основном во Францию, где по причине дефицита мужиков привечали и прятали всех), – так и вовсе. И ведь многие из этих «от 800 до 1,5 тысячи» потом, не прижившись, еще и обратно домой просились.

В общем, все, как видите, проще простого, и никакой «Кодекс Наполеона», и никакие «совсем другие порядки» здесь даже в слабом намеке ни при чем. Уж как хотите, но самая обыкновенная экономическая эмиграция. «Ногами голосовали» за французскую любовь (только покрестись в латынство, и к алтарю) и всякие круассаны в придачу, на фоне чего такие мелочи, как присяга, Вера, Отечество и т. д. для некоторых – немногих, но все же – сущая дребедень.

Смердяковщина – она смердяковщина и есть…

Content

Лев Вершинин
Грозная Русь против «смердяковщины»

Часть I. Ивановы годы

Глава I. Мальчик и тьма

Глава II. Мальчик со шпагой

Глава III. В скобках: Казань

Глава IV. В скобках: Астрахань

Глава V. Направление главного удара

Глава VII. Иного не дано

Глава VIII. Большой террор

Глава IX. У последней черты

Глава X. Огонь по штабам

Глава XI. Цену смерти спроси у мертвых

Глава ХII. Homo Esse

Глава XIII. Против всех

Глава ХIV. Жатва скорби

Глава XV. Ложь бескрайняя

Часть II. МОРАЛЬ СЕЙ БАСНИ

Глава XVI. Звериный оскал России

Глава XVII. Судебные издержки

Глава XVIII. Именем гуманизма

Глава XIХ. Черная легенда

Глава XX. Звезда и смерть Владимира Владимировича

Часть III. ОЧЕРКИ РУССКИХ СМУТ

Глава ХХI. Такая свобода

Глава ХХII. Основание и империя (1)

Глава XXIII. Основание и империя (2)

Глава XXIV. Сарынь на кичку! (1)

Глава XXV. Сарынь на кичку! (2)

Глава XXVI. Сарынь на кичку! (3)

Глава XXVII. Сарынь на кичку! (4)

Глава XXVIII. Босяцкая баллада (1)

Глава XXIX. Босяцкая баллада (2)

Глава XXX. Скажи-ка, дядя…