Еськов Кирилл Юрьевич

Америkа (reload game)

А м е р и k а

(reload game)

Гению Сида Мейера, создателя Игры Игр, – посвящается.

Техническое предуведомление.

Дорогой читатель!

Автору данного текста регулярно приходится отвечать на послания такого приблизительно содержания: «Глубокоуважаемый Кирилл Юрьевич! Мы всем семейством который уж год как читаем забесплатно в сети ваши книжки (за невозможностью купить их в бумажном виде) и испытываем оттого некоторый душевный дискомфорт. Заведите уже себе, Христа ради, какую-нить платежную штуковину, куда бы мы могли заплатить вам электронную денюжку за полученные нами положительные эмоции; а то это как-то неправильно получается!»

Я все эти годы хихикал и отнекивался, а тут вдруг подумал: а какого, собственно, черта? зачем препятствовать людям в преодолении ихнего душевного дискомфорта?

Короче: ежели кто из слушателей пожелает вдруг кинуть монетку в шляпу уличного музыканта – шляпа эта располагается вот тута:

Сбербанковская карточка: 67628038 9568655505 KIRILL ESKOV

PayPal: aeskova@gmail.com

Кстати, и самому любопытно стало: чистый эксперимент, ага!

-----------------------------------------------------------------------------

Когда историк, занимающийся проблемами Американской революции, начинает задаваться вопросами «Что, если?», его пробирает дрожь. Слишком много было моментов, когда висевшее на волоске дело патриотов спасали лишь совершенно невероятные совпадения, случайности или неожиданные решения, принятые оказавшимися в центре событий измотанными людьми.

Т.Флеминг «Маловероятная победа: тринадцать вариантов поражения Американской революции»

Николай Петрович Резанов (1764 – 1807), русский аристократ и государственный деятель в правление Екатерины II, Павла I и Александра I. За свою службу Империи пожалован чином камергера, в 1803 году стал членом Тайного совета и награжден орденом Св. Анны. Автор словаря японского языка и ряда иных работ, представленных в библиотеке Санкт-Петербургской Академии наук, членом которой он состоял. Был первым русским послом в Японии, возглавлял первое русское кругосветное плаванье и собственную экспедицию на Камчатку. Но настоящим памятником Резанову и через много лет после его смерти оставалась великая Русско-Американская пушная Компания; смелое предприятие, пресеченное его безвременной смертью, которое могло бы изменить судьбы России и Соединенных Штатов.

<…>

Договор с Калифорнией, одни лишь переговоры о котором вызвали такие волнения в Новой Испании, был еще самым малым из резановских проектов. Очевидно было, что он глубоко и искренне заботится о своих работниках и о несчастных аборигенах, бывших до того фактически рабами Компании; но именно эта очевидность многим была не по вкусу. Его переписка с Компанией ясно говорит о намерении аннексировать в пользу России всё западное побережье Северной Америки и организовать туда широкомасштабную эмиграцию из метрополии. Трудно усомниться в том, что, останься он жив, эти проекты были бы успешно реализованы. Но договор так и не был подписан, резановские реформы тихо скончались по причине всеобщей безынициативности и богатство колоний пришло в упадок, полюбившая Резанова испанская девушка ушла в монастырь; а один из самых способных и амбициозных людей своего времени покоится, забытый, на кладбище бедного сибирского городка <Красноярска – авт.>.

Британская энциклопедия, 11-е издание, 1911

Калифорния будет принадлежать той стране, которая не поленится послать сюда военный корабль и две сотни солдат.

Дюфло де Мотра, из направленного из Сан-Франциско в Париж отчета, 1844

Заставка, опенинг (OP)

История, говорите, не знает сослагательного наклонения? Так вот почему эта дура каждый раз остается на второй год!

Евгений Лукин

…с раздражением подумал он. Личные состояния людей, собравшихся нынче вечером в этом неприметном особнячке на Манхаттане – если просуммировать их честно, со всеми труднопереводимыми в доллары политическими возможностями – составят величину, вполне сопоставимую с федеральным бюджетом, ну и на кой им сдалась эта проповедь-политграмота?

Или кто-то из них не в курсе того, что истинной причиной нашей Революции были не «неотъемлемые права», и даже не «No taxation without representation»,[1] а элементарная невозможность терпеть дальше этот грабеж на большой дороге, когда каждый гвоздь, не говоря уж о ружье, надо втридорога покупать у Метрополии, тогда как попытки наладить их производство на месте или купить у соседей караются как государственная измена? А теперь – не прошло и века! – история повторяется один в один, только роль Тринадцати колоний, восстающих против державной грабиловки, перешла к южанам-дикси. Ибо самопальные промтовары «прогрессивного индустриального Севера» на самом деле ни к черту не конкурентоспособны, и «отсталый аграрный Юг», имеющий единственные в стране настоящие деньги за свои хлопок с табаком и рисом, желает торговать с Европой напрямую, поверх протекционистских шлагбаумов, понаставленных «этими парнями из Вашингтона» – а это вообще убьет на корню всю национальную промышленность. Оно бы, может, и к лучшему – списать разом этот хлам, момент для модернизации как раз подходящий, но у Севера денег на это нет, а Юг совершенно не рвется «поддерживать отечественного товаропроизводителя», и капиталы его текут теперь прямиком в банки всеевропейской империи Ротшильда, минуя «Бэнк оф Манхаттан компани». Замкнутый круг.

А мы тут, выходит, эдакая коллективная Британская корона с премьер-министром Нортом: пытаемся спасти грабительскими «чайными» госпошлинами проторговавшуюся-довеселившуюся Ост-Индскую Компанию, ибо «что хорошо для Компании, хорошо и для Англии»; ох, и доиграемся мы, ребята, еще до какого-нибудь чаепития, на манер Бостонского… Что-что, Тексас? – черт, ну при чем тут это, дались им те дурацкие Западные территории!..

– …Если бы Тексас вошел тогда в состав Соединенных Штатов – а шансы на то имелись, не спорьте! – у Юга сейчас были бы связаны руки, и ни о чем, кроме колонизации, они бы и не думали. А вместо этого мы имеем то, что имеем – Свободную Конфедерацию Тексаса, гнойник в треть миллиона квадратных миль: чертовы иезуиты с их чертовыми «государствами» краснокожих, чертовы казаки со всей этой калифорнийской испано-русской сволочью!..

– Не гневите Бога, сэр, вам что – мало «Луизианской покупки»? Отхватить у Франции почти миллион квадратных миль, от Миссисипи до Скалистых гор, что больше всей тогдашней территории Соединенных Штатов, – и всё это за пятнадцать миллионов долларов, по три цента за акр! Тогда уже семь сенаторов из тридцати одного, кто поумней, голосовали против ратификации «Покупки»: «Что-то тут нечисто…», так вам теперь еще и Тексас подавай – задаром. А ведь когда игроку за вечер приходит второй подряд тузовый покер, тут кто хочешь заподозрит неладное…

– Так. Вы позволите, господа?.. – ну вот, это уже будет по делу. – Всем нам, как я понимаю, ясно, что дело идет к выходу Южных штатов из состава Федерации. Видит ли кто-нибудь из присутствующих способ воспрепятствовать этому, не прибегая к военной силе?

Продлив паузу сколько надо, взявший на себя роль председательствующего кивнул и продолжил:

– Итак, война между дикси и янки неизбежна; консенсус. Военное превосходство Севера огромно, и исход такой войны сомнений, в общем-то, не вызывает. Проблема в другом: если честно объявить американскому народу, что причина братоубийственной бойни состоит в желании банков и железнодорожных компаний Севера наложить лапу на доходы Юга от международной торговли – он нас, мягко говоря, не поймет, и недоумение свое может выразить множеством способов... В этой войне мы – давайте называть вещи своими именами! – выступаем агрессорами, а обороняющие свой дом южане будут иметь кучу моральных бонусов. Что мы можем этому противопоставить, в плане пропаганды? – правильно, сохраняющееся там плантационное рабство негров; ergo – слова «южанин» и «рабовладелец» должны слиться в сознании общества до полной неразличимости. Целью же войны должно быть провозглашено освобождение чернокожих невольников… – господа, ваш смех совершенно неуместен! – для чего необходимо сломить вооруженное сопротивление белых рабовладельцев. Действовать, однако, надлежит без промедления: на Юге сейчас прорабатывают – на уровне законодательства штатов – несколько вариантов эмансипации черных. Такого рода реформы, сами понимаете, за пару дней не делаются, но если южане успеют-таки освободить своих негров сами – дело наше совсем дрянь…

– Итак, если возражений по общей части нет, – (протокольная пауза), – перейдем к практическим решениям. Для начала нам понадобится колоритный аболиционист-отморозок…

– Какой аболиционист, сэр?

– Откуда мне знать – какой? Ну, пускай будет – Уайт!.. или Блэк!.. Браун!.. Грин!.. Какая, к дьяволу, разница!!

Симеон Юлианов, «Праща для Давида». – Санкт-Петербург, изд-во «Аргус», 1984.

Часть первая

Санкт-Петербург

(сентябрь 1861)

Если история чему-нибудь и учит, то только тому, что убить можно кого угодно.

Майкл Корлеоне, «Крестный отец»

Я не нахожу в <политическом> убийстве ничего неправильного с моральной точки зрения. Всё дело лишь в том, что вы никогда не можете быть уверены, что новый человек будет лучше прежнего – вот в чем настоящая проблема.

Дж. Мори, президент ассоциации отставных офицеров разведки США

Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.

Лермонтов «Герой нашего времени»

Scout <иконкаScout>

Быстрый слабовооруженный юнит.

Движение: две клетки, независимо от типа местности.

Обзор: три клетки, независимо от типа местности.

Особые свойства: может вступать в переговоры с варварами/индейцами/пиратами и получать от них информацию о войсках иных цивилизаций в радиусе 4-х клеток (вероятность гибели юнита при этом – 1/3, уменьшается с ростом боевого опыта).

Павел Андреевич Расторопшин, 31 год, генерального штаба ротмистр, Топографическая служба Генштаба.

1

Выйти из себя довольно просто – если умеючи. Надо скатать свою внутреннюю сущность в эдакий колобок и, чуть придержав его на левой ладони, со всей возможной небрежностью подкинуть кверху – так, чтоб он взмыл над левым же плечом и завис где-то в полутора саженях над твоей телесной оболочкой. Весьма полезная штука при скоротечных огневых контактах, и особенно – при схватках с несколькими противниками, когда нужно видеть всё и сразу…

Кстати, суфийский дервиш, обучивший его некогда этому искусству в Темир-Хан-Шуре[2] (работал там по легенде: приказчик армянского торгового дома из Трапезунда, благо внешность подходящая), очень заинтересовался отчего-то – как именно он скатывает тот колобок. И, похоже, из тех сбивчивых описаний – как меж обсыпанных мукою ладоней крутится, по часовой стрелке, упругий шмат дрожжевого теста, в точности как для матушкиных ростовских пирогов с визигой, – дервиш узнал о нем куда больше, чем следовало бы… Не за тем, конечно, чтоб донести властям и развлечь подданных местного хана назидательным представлением – казнью урусского шпиона: суфий и донос – две вещи несовместные. Просто при расставании дервиш подарил ему черный камешек-оберег и мягко посоветовал сменить род деятельности – он, дескать, тратит свою жизнь совсем не на то, к чему предназначен Высшими Силами.

Он тогда отшутился, что Высшим Силам следовало бы в таком случае подать ему внятный знак – на то ведь они и Высшие! Сам-то он ничуть не сомневался – и тогда, и сейчас – что занимается как раз тем единственным, для чего предназначен судьбой и природой: редкое везенье. Так что если его рапорт об отставке будет принят (а не подать его, в нынешних обстоятельствах, было совершенно невозможно), то останется ему только – пулю в лоб. …Да-да, всё верно: операцию ту провалило – с громким дребезгом и широким разлетом кровяных брызг, заляпавших весьма непривычные к тому щегольские штабные мундиры, – местное начальство с его усердием не по разуму, а он-то как раз спас то немногое, что еще можно было спасти, однако подобное рассуждение, согласитесь, достойно русского чиновника, но никак не русского офицера. Крайний – он, так уж карта легла. И точка.

В довершение ко всему ему повадился сниться, едва ль не еженощно, один и тот же сон – то самое дело у немирного аула Дахчи. Сон был странный, какой-то издевательский. Начинался он всегда одинаково, с похожего на раскрашенную литографию изображения той полуразрушенной жилой башни-ганаха, а потом ему как бы милостиво дозволяли переиграть партию: расставь по-иному наличных бойцов, поменяй время и направление атаки; не менялось, правда, главное – в башне их, как выясняется, уже ждали... Так что не помогали толком ни их четкий и скрытный выход на исходные, ни вполне точная информация лазутчиков – где держат пленника, ни то, что колобок у него слепился в тот раз практически идеально, и видеть цельную картину боя и управлять им он мог без помех. И каждый божий раз он просыпался под утро с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем, будто из настоящей схватки, и со стоящей перед мысленным взором надписью (темно-бордовым, почему-то стилизованным под готику, шрифтом): «Пиррова победа».

Да, всё верно: как ты ни передвигай фигуры на той шахматной доске, а положить при освобождении заложника убитыми и тяжелоранеными меньше трети отряда – доброй полудюжины казаков-пластунов и союзных горцев из клана Ходжи-Мурата – не выходило никак; капитан Фиц-Джеральд мог быть доволен – на преследование его разведгруппы-«экспедиции», стремительно отходящей, со всей добытой информацией, с горских Unadministered Territories[3] к Кодорскому ущелью, под крылышко к союзным Британии туркам, наличных сил у ротмистра уже не оставалось. И каждый раз он со злостью думал, что, по-хорошему, следовало бы просто плюнуть на пленника, предоставив сего высокоученого искателя приключений собственной судьбе (ничему эту публику не учит судьба петербургского академика Самуила Гмелина, так и сгинувшего в зиндане хайтыцкого хана в Ахметкенте, не дождавшись выкупа!..) и спокойно двигаться по следам Фиц-Джеральда; британцев было, конечно, всё равно уже не достать – но уж своих людей он бы точно сберег!

Сам спасенный, между тем, отнесся к своему спасению более чем философски: он, похоже, так и не уразумел, что был в той компании немирных горцев вовсе не гостем (как мнилось ему), а, считай, уже рабом. На процветающую на горских Unadministered Territories торговлю людьми он взирал примерно как на тамошнюю же поголовную дизентерию: веди себя правильно – мой руки с мылом и не пей некипяченой воды – и тебя лично всё это не коснется… Так что расстались тогда они с ротмистром в высшей степени сухо; да и черт бы с ним, встретились-разбежались, детей с ним не крестить.

…В этот предрассветный час, однако, ротмистр пробудился по совсем иной причине, не имеющей отношения к миру снов и теней: в коридоре мирно почивающей гостиницы (меблированные комнаты Щетинкина, что в Измайловской части), как раз напротив его дверей, наличествовал некто, чьи намеренья неясны. И прежде чем сонный мозг его скалькулировал, в чем тут непорядок (шаги – нормальные, ничуть не крадущиеся – оборвались у его номера уже с пяток секунд как, а стучать всё не стучат), пальцы уже успели нашарить под одеялом рифленую рукоять армейского револьвера (револьвер, если кто не в курсе, кладут ночью вовсе не под подушку, и уж точно не в прикроватную тумбочку, а, как наставлял некогда его, салагу, многоопытный казачий урядник Недбайло – «Поближе к яйцам!»): кавказский опыт, будь он неладен… Тут как раз и воспоследовал стук в дверь, вполне себе уверенно-казенный: человек в коридоре, похоже, тоже был профессионалом – среагировал на щелчок взведенного курка. «Одну минуту!» – откликнулся он и, убрав «калашников» в свешивающуюся со спинки кровати кобуру, принялся натягивать мундир: того, кто так стучится к тебе в четыре утра, вряд ли следует принимать в халате и тапочках… И точно – в коридоре обнаружился вестовой, почему-то в морской форме: «Ротмистр Расторопшин? Вам пакет, ваше благородие! Соблаговолите расписаться в получении».

Вот вроде бы и готов к тому был – а строчки приказа всё равно так и норовили поплыть с бумаги куда-то налево… С мундиром, значит-ца, отставка – ну, хоть на том спасибо. Подписано самим военным министром – надо ж, какая честь… За всеми этими переживаниями он как-то не сразу заметил четвертушку плотной бумаги, безмолвно протягиваемую ему вестовым. Текст записки был краток: «Быть сегодня в 5:30 утра в задней комнате бильярдной “Триумф”, что на Московском проспекте. Спросить два полуштофа дешевой водки, без закуски. Залегендировать визит». Подписи не было, да она и не требовалась: почерк был ему вполне знаком, по резолюциям на его рапортах и отчетах. Представить себе этого человека заигравшимся на бильярде до самого утра выходило как-то не очень, но это уже не наших, обер-офицерских, мозгов дело. Равно как и то, отчего вдруг Командор вообще оказался в Петербурге, тогда как по всем прикидкам ему следовало бы пребывать в Польше…

Вестовой меж тем требовательно протянул руку за прочитанной ротмистром запиской, многозначительно обвел глазами стены номера и, всё так же безмолвно козырнув (ага!..), отбыл. Теперь, кстати, кое-что прояснялось (хотя прояснялось ли?..) и с принадлежностью посланца к морскому ведомству: офицеры Топографической службы Генштаба отбираются для той работы кто откуда (нередко, кстати, из настоящих военных топографов – как и он сам), а Командор-то был как раз из флотских…

2

– Докладывайте, ротмистр! – Командор был в партикулярном, и, судя по осунувшемуся лицу, не ложился нынче вовсе. Бог ты мой, как же он сдал за последний год…

– Во второй декаде мая… двенадцатого числа, мы выступили из крепости Дзау-Джикау,[4] имея задание аккуратно надавить на немирные кланы Дарьяльского ущелья, что тревожат своими набегами наших осетинских союзников. Кроме того, мы должны были, при необходимости, обеспечить силовое прикрытие работ Центрально-кавказской экспедиции Русского Географического общества…

– К делу, ротмистр, давайте сразу к делу! Отчеты ваши я, как вы догадываетесь, изучил, и интересует меня сейчас именно то, что в них не попало… Кого у них там осенила эта светлая идея – ликвидировать британскую экспедицию руками немирных горцев? Генерала или Наместника?

– Если бы! – мрачно хмыкнул ротмистр. – Всё гораздо хуже: инициатива исходила как раз от клана Ата-Гири. Наместник – человек на Кавказе новый, и проглотил наживку вместе с грузилом и поплавком: еще бы, есть возможность безнаказанно нагадить Владычице морей, да еще и прикупить, за те же деньги, лояльность крайне враждебного России немирного клана! То есть это он, дурашка, полагал, что покупает их лояльность, а на самом-то деле всё обстояло ровно наоборот… В любом случае такого рода операции надо тщательнейшим образом готовить – от предварительной разведки до зачистки концов, чтоб наши уши ниоткуда не торчали. А полагаться тут на экспромты местных душегубов – это ж надо вообще мозгов не иметь…

– Это, конечно, верно, – кивнул Командор, рассеянно изучая акцизных орлов на початом, порядку для, штофе. – Но вам ведь, ротмистр, не понравилось тогда не только это, и даже не столько это, нет?

Да уж… А какого черта, подумалось вдруг ему, раз уж я нынче всё равно в отставке!

– Британцы, в этот конкретный раз, не нарушали никаких правил приличия: за пределы Unadministered Territories не лезли, оружие местным кланам не раздавали и ни к чему их не подстрекали. Здешняя деятельность капитана Фиц-Джеральда ни на копейку не отличалась от того, чем в позапрошлом году невозбранно занимался по ту сторону Хребта, в Сванетии и Абхазии, ротмистр Расторопшин… Но главное – в другом. Да, по ходу нашей Большой Игры и нам, и британцам приходится иной раз прибегать к услугам не шибко приятно пахнущих туземных союзников. Но когда мы используем туземцев – это одно, а вот когда туземцы используют нас – это уже совсем про другое! И недоумков, которые прикармливают ручного – как им возомнилось – зверя человечиной, надо отстреливать на месте, немедля. Я понятно выражаюсь?

– Вполне. Кстати, предостеречь британцев – ваша инициатива, или?..

– Или. Обошлось без меня: начальник русской экспедиции, как оказалось, стажировался в свое время в Гейдельбергском университете вместе с одним из Фиц-Джеральдовых геологов. Правильно говорят: «Мир – деревня»... Так что всего-навсего – «джентльмен помог джентльмену», никаких лишних вопросов.

– А вы потом, вызволяя этого самого джентльмена, уложили кучу подчиненных…

– Защита персонала и имущества Экспедиции, – бесцветным голосом откликнулся ротмистр, – была прописана в списке моих задач отдельной графой. А про благонравное поведение означенного персонала как непременное условие той защиты – что-то я такого пункта не припоминаю…

И – я ж в отставке, или как?.. – махнул давно уже выставленную на стол, для антуражу, чарку водки, не чокаясь и не закусывая. Прости, Серега… простите, ребята – не уберег я вас, так уж карта легла…

– Ладно, ротмистр… – прозвучало вдруг с того конца стола. – В сложившейся нештатной ситуации вы действовали в целом верно. Войну кланов пресекли в зародыше и малой кровью, международного скандала не допустили. И с «джентльменами» вышло весьма удачно, кстати… Как обычно, нарушили всё, что можно, но – победителей не судят. Считайте, что служебное расследование закончено.

– Служебное расследование, – криво усмехнулся он в ответ, – подразумевает, между прочим, что человек состоит на службе. Или нет?..

– Верно. Только вот служба бывает разная. Для той, что я собираюсь предложить вам, нужен человек, привыкший действовать без особой оглядки на писаные инструкции, а главное – готовый к тому, что Родина, случись чего, открестится от него не моргнув глазом: «Я не я, и лошадь не моя». Что, согласитесь, приличнее смотрится, когда он в отставке…

Ого! Так вот, похоже, почему приказ тот подписывал сам военный министр – и не по представлению ль Командора, кстати?

– Между прочим, – будто бы прочтя эти его мысли, продолжил Командор, – мое положение не больно-то отличается от вашего: генеральские аксельбанты мне, по вполне достоверным сведеньям, повесят в самое ближайшее время – ну, вы понимаете, что это значит. Но пока еще мне открыт доступ к секретному фонду Службы, и есть возможность сделать напоследок пару-тройку неподотчетных трат… Ну так как, Павел Андреич?

– Ладно, – позволил себе наконец улыбнуться он, – так тому и быть. Судя по тому, что меня растолкали ни свет ни заря, дело и впрямь срочное. Куда надлежит отправляться – в Константинополь, в Тифлис, в Тегеран?

– Судя по всему, в Америку, – даже мимолетный отблеск той улыбки не вернулся к нему в ответ: похоже, дело совсем дрянь. – А насчет ни свет ни заря… Дело в том, что сегодня ночью умер министр колоний, и этот упавший камешек может стронуть лавину таких масштабов, что и подумать страшно.

– Министр колоний? Опять?!

– Опять. Вредная для здоровья должность, как видите…

– Умер или убит?

– Хороший вопрос… Министр умер около полуночи в своем особняке на Морской. Официальный диагноз – «сердечный удар». Доктор Клюге, вызванный слугами и зафиксировавший смерть, неофициально предположил, что причиной удара было сильное нервное потрясение. И – совсем уже неофициально, тет-а-тет – уточнил: «Умер от страха». Министру было пятьдесят два года, в прошлом – боевой офицер; железное здоровье и сангвинический темперамент… И вот еще что, – с этими словами Командор развернул на скатерти носовой платок и продемонстрировал тщательно запеленатый в него серебристый цилиндрик. – Что это, по-вашему? – только пальцами не хватайте…

Некоторое время он озадаченно разглядывал вещицу, тщетно пытаясь сообразить – в чем же тут подвох? Потом сдался и доложил, что изделие представляет собой изготовленную из серебра копию унитарного патрона под револьвер Калашникова, ноль сорок пять дюйма; курсант Расторопшин ответ закончил!

– Ответ неверный. Это не копия, а сам патрон. Он то ли покрыт сусальным серебром, то ли посеребрен при помощи гальванотехники. В момент смерти министр имел при себе револьвер, снабженный такими вот странными боеприпасами. В качестве дополнительной вводной: министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях, которых якобы можно убить только серебряной пулей. Ну, а поскольку заряжаемые с дула «Лепажи» отошли в прошлое, серебряная пуля обрела нынче, как я понимаю, именно такой вот облик…

– Постойте! – ошарашенно откликнулся ротмистр. – Вы это что, всерьез – оборотни, серебряные пули?..

– О реальности существования оборотней я, вроде бы, не поминал ни единым словом; что ж до серебряных пуль, то одна из них непосредственно перед вами… И, кстати, не она первая – в смысле, не первая из имевших касательство к нашему с вами ведомству. Вы что-нибудь помните о графе Потоцком?

– О котором из них – о Яне?

– Разумеется.

– Пожалуй, только то, как он в 1805-м был прикомандирован к посольству князя Головкина ко двору китайского императора – отвечал там за научное прикрытие. Миссию они тогда провалили с треском: китайцы же не полные олухи – делегация под триста персон, среди них куча военных, куда вам столько? В Петербурге тогда не таясь писали – граф Воронцов, например, цитирую по памяти, – что «Целая шайка готовится ехать в Китай с Головкиным и с кучей разного народа... Я бы хотел, чтобы Китайский император, рассердясь на то, что с ними посланы инженеры, которые будут снимать планы и профили тамошних крепостей, приказал бы всех высечь от первого до последнего и потом выпроводить из его владений». Ну, так оно, собственно, и вышло – разве что без «высечь»: китайские пограничные чиновники стали вдруг требовать от российского посла выполнения китайских церемоний, с земными поклонами-коутоу и прочим в том же духе; пойти на это посол великой державы, разумеется, не мог – ну, и не проехал никуда дальше Урги... Я читал когда-то на сей предмет официальный рапорт Потоцкого министру иностранных дел князю Чарторыйскому – его личная вина там была минимальна, но...

– Да, тот китайский эпизод в его карьере был провальным, согласен. Он, вообще-то, был весьма экстравагантный европейский интеллектуал, из «парижских поляков» – археолог и путешественник, с 1806-го – почетный член Императорской Академии Наук. Объездил всё Средиземноморье: Марокко, Сицилия, Тунис, Египет, Кавказ – и наш и не наш, потом на Мальте вел какие-то наглухо засекреченные даже от нас дела с тамошним рыцарским Орденом, обведя вокруг пальца британских коллег. К службе в Азиатском департаменте МИДа его привлек, кстати, сам Чарторыйский… Забавно, что он понаписал кучу патриотической польской (и, соответственно, антирусской) публицистики, весьма яркой, для парижских монтаньяров он был «граф-гражданин» – а от Российской империи тем временем исправно получил, за реальную свою работу, чин тайного советника и орден Святого Владимира I степени... А кроме всего прочего, он написал весьма любопытный роман, «Рукопись, найденная в Сарагосе» – не читали, часом?

– Нет, как-то не довелось...

– Рекомендую, весьма – только лучше в оригинале, по-французски. Сюжет там распадается на кучу эпизодов-загадок, каждая из которых может иметь как рациональное, так и мистическое объяснение – и каждый раз «финал открытый», ответ оставляется автором на усмотрение читателя... Особенно интересно перечитывать это, зная, что текст писан высококлассным профессиональным разведчиком.

– Спасибо за рекомендацию. И что, сей международный авантюрист на русской службе стрелял в кого-то серебряными пулями? Или – в него?

– Вы будете смеяться, но – и то, и другое одновременно.

– Простите, не понял...

– В 1815-м граф застрелился в своем имении, Уладовке – серебряной пулей. А пулю ту он самолично отлил из ручки серебряной сахарницы, да еще и освятил потом у капеллана; такие дела. А Уладовка та, между прочим, совсем рядышком с Бердичевым... таки себе. В общем, впечатление такое, будто он специально дарил писателю-преемнику роскошный сюжет для мистического детектива: секретная служба и серебряные пули, хасиды с их каббалистикой и мальтийские рыцари с их многотайными делами...

– Да уж... – пробормотал Расторопшин. – Большой оригинал, ничего не скажешь...

– Именно. Ладно, давайте к делу, ротмистр, – в день нынешний. Министр колоний, если вы помните, заступил на свой пост менее двух месяцев назад – после того, как предшественник его «в результате приступа головокружения» шагнул вниз с галереи Исаакиевского собора. Как он оказался, посреди приемного дня, в столь странном месте и в одиночку, без сопровождающих, – так и осталось загадкой. Но в любом случае всё случилось на глазах у кучи независимых свидетелей, которые в один голос подтверждают: никто посторонний к его высокопревосходительству не приближался, и роковой шаг свой за балюстраду тот сделал по собственному почину. Версию замаскированного под несчастный случай самоубийства голубенькие негласно проверили – по Высочайшему повелению – со всей дотошностью, но ни единого внятного мотива (ну там, финансовые или семейные скандалы, вскрывшиеся гомосексуальные связи и тому подобное) так и не нашли. Так и осталось – «приступ головокружения»; странная история, конечно, ну да чего в жизни не случается… Но теперь-то вот – следующий! Ровно неделю назад новоназначенный министр колоний, пообщавшись с глазу на глаз со здешним представителем Русско-Американской Компании, внезапно и без объяснений отсылает всё своё семейство в смоленское имение, а из имения, напротив, вызывает в Петербург – срочно, телеграфом – двоих слуг: дядьку-ординарца, с которым они некогда прошли вместе всю Черкесскую кампанию, и опытнейшего ловчего. Вооружается револьвером с серебряными пулями, и в результате умирает в своем особняке «от страха» – в полночь полнолуния… Не желаете ль подарить такой сюжетец графу Толстому?

– А почему Толстому?

– Ну, можно господину Загоскину, или кто там еще романы про упырей сочинял. А кому еще? – не полиции же…

– Вы хотите сказать, расследования не будет вовсе?

– Какое еще расследование, ротмистр – шутить изволите?! Прикиньте, как это будет смотреться в газетах: «Русская полиция и секретные службы сбились с ног в поисках оборотня, подозреваемого в убийстве двоих министров»... Да мы станем посмешищем всей Европы – и поделом!

Возникла пауза, по ходу которой Командор прислушался к перебранке слуг где-то в недрах заведения и с видимым раздражением продолжил:

– В любом случае, само то убийство (если там и вправду убийство) – не по нашему ведомству, и о том пускай голова болит у голубеньких! Зато вот последствия этих двух смертей – опять же, вне зависимости от того, можно ли их строго юридически счесть «насильственными», – это да, как раз по линии нашей Службы… Я вам больше скажу, Павел Андреевич – если бы вы по-прежнему служили под погонами, мне и в голову бы не пришло посвящать вас в подробности гибели министра: к вашему заданию все эти готические романы прямого отношения не имеют, а меньше знаешь – крепче спишь. Но вы ведь нынче – в отставке, так что без раздумья умирать за Отечество, как положено офицеру, вроде как уже и не обязаны… Именно поэтому я не считаю себя вправе скрывать от вас привходящие обстоятельства: ведь те, кто готов и способен, при нужде, убирать русских министров, агента русской разведслужбы уничтожат с теми же примерно эмоциями, с какими вы прихлопываете комара. Вы погибнете тихо и бесславно, и ни Держава, ни Служба ни при каких обстоятельствах не придут вам на выручку – это, надеюсь, понятно? Так что я обязан дать вам еще три минуты на раздумье – последняя возможность выйти из игры. Таков порядок.

С этими словами Командор тяжело поднялся из-за стола и, сверившись с часами на цепочке (жест этот вышел у него каким-то беззащитно-штатским), выбрался в коридор, где вступил в приглушенный разговор с кем-то невидимым ротмистру. «Экая театральщина, – не без раздражения заметил про себя тот. – “Я знаю, что ты знаешь, что я знаю”… Ну, раз таков порядок – ладно, пусть их». И сухо доложил, по возвращении начальства, что дополнительная вводная не повлияла на его решение принять предложение Службы. Вот если б ему сейчас предложили должность министра колоний – это да, был бы повод уклониться и поискать себе работу поспокойней, ну хоть бы и тем же агентом-нелегалом на вражеской территории…

– Отставить смехуёчки, ротмистр! – рыкнул Командор своим фирменным военно-морским басом и одарил подчиненного взглядом, способным заморозить Гольфстрим на траверзе Нассау. – И кстати: я намерен вас использовать вовсе не как агента-нелегала.

– Гм… Вам видней, конечно, но что я еще могу? – простой, незатейливый боевик...

– Мне нужно, чтоб вы оказались в Русской Америке; пока это всё, никаких конкретных заданий – когда понадобитесь, вас там найдут. И крайне важно, чтобы вы добрались дотуда совершенно открыто и легально, ни от кого не скрываясь. Вас наверняка ждут весьма суровые и хитроумные проверки, и потому в вашей истории не должно наличествовать никакого двойного дна: вы – офицер военной разведки, коего, как уж ведется в любезном Отечестве, в благодарность за многолетнюю смертельно опасную службу на южном пограничье вышвырнули в отставку без выслуги. Беспробудно пьёте, разумеется, – кивнул он на початый штоф, – прикидывая, не стоит ли разом подвести подо всем черту посредством табельного «калаша»…

– Я, собственно, уже начал. В смысле – «залегендировать визит»…

– Да, тут чем проще, тем лучше… Так вот, есть основания полагать, что через небольшое время к вам обратятся с предложением – отправиться в Америку; вам следует это предложение принять, не сразу и с видимой неохотой. Вот, собственно, и всё – пока, до особого распоряжения.

– Но я всю жизнь работал по Южному направлению и почти ничего не знаю о Русско-Американской Компании! Ну, кроме общеизвестной болтовни, будто у них там чуть ли не Новгородская республика…

– Вынужден вас утешить: про Русскую Америку – нынешнюю – ничего толком не известно вообще никому, – саркастически покривился Командор. – Фактически мы знаем о них лишь то, что они сами считают нужным довести до нашего сведения – знаете такие односторонние зеркальные стекла? Что, кстати, встречает полное взаимопонимание со стороны здешнего официоза: нету той Америки – и слава богу, вроде как нет известных странностей в кой-каких престолонаследиях – «апоплексический удар табакеркой» там или «печеночный колик вилкой»… Впрочем, одно можно сказать с уверенностью: ни с поминаемой шепотками наших свободолюбцев Новгородской республикой, ни с европейскими Ост-Индскими компаниями – как это, напротив того, трактуют скороговоркой гимназические учебники – всё это не имеет ровно ничего общего.

3

– Вообще-то, никакой Русской Америки и быть-то на свете не должно, – приступил к рассказу Командор, бросив мимолетный взгляд на часы. – В том смысле не должно, что, оглядываясь назад, только диву даешься – сколько случаев должно было сойтись в нужной точке, чтоб такое вышло. При том, что каждый сам по себе, в отдельности, – вроде бы и ничего особенного… Может, так оно и выглядит – настоящее чудо, а?

Ну вот, хотя бы: да, прогнал Петр Алексеевич прочь своего Алексашку, с наказом на глаза боле не являться – так впервой ли? Милые бранятся – только тешатся… Кой черт понес его тогда в Америку, на старости лет изображать из себя Ермака Тимофеича? Вполне мог бы пересидеть грозу в своем дворце на Васильевском острове, лавируя между Ягужинским и Балакиревым, вернуть со временем расположение минхерца – мало ль способов! И так и остался бы в истории России не административным гением, а пустозвоном и феерическим казнокрадом...

Да, конечно: ресурсов любого рода в личном распоряжении Светлейшего (даже если вовсе не брать в расчет капиталы дюжины вошедших в дело богатейших купцов) хватало – может и поменьше, чем у государства Российского, но вполне сопоставимо… Ну так, как раз опыт того государства и показывает: можно пустить по ветру еще и не такие ресурсы – вложив их, к примеру, в строительство грандиозного галерного флота, сгнившего потом безо всякой пользы по распресненным балтийским гаваням…

А Меншиков, тем временем, начинает свою конкисту с того, что доставляет в Охотск – плюгавенький портишко на Пацифике, где отродясь не строили ничего, кроме примитивных кочей, – двоих (прописью: двоих) нанятых в Голландии за сумасшедшие деньги самолучших корабелов с неограниченным финансированием, неограниченными полномочиями на наем подручных («…Хоть из Патагонии!») и с задачей: за полтора года подготовить здесь, на краю земли, флот вторжения («…Можно одноразовый, плевать!»), способный разом перевезти через океан много поселенцев. «…Сколько это будет по-русски: “много”? – н-ну, это значит реально много… скажем… тысяч двенадцать-пятнадцать на первый случай, о’кей? …Ну да, разумеется, это нереальная задача! – так будь она реальной, и нанимали б не вас, а кого попроще, и платили бы по другим расценкам. Короче: берётесь, нет?..» – вот, как я понимаю, всё это тогда и звучало.

Заметьте: флот загодя строят под транспортировку поселенцев, которых пока еще нет в помине, в земли, которые пока даже не открыты: на тогдашних мировых картах от Калифорнийского полуострова, числившегося островом, аж до Чукотки – девственно-белое пятно. А как транспортировать через всю страну, сухопутьем, такую ораву в Охотск? где их размещать, чем кормить? – «Потом, это всё – потом!.. Проблемы следует решать лишь по мере их возникновения!..» В общем, всё было в точности как в славном городе Одессе: «Жора, жарь рыбу! – И где та рыба?.. – Ты начинай жарить, а рыба будет!»… Ну, не сумасшествие ли? – да, конечно; или – гениальность. И определиться с диагнозом тут можно лишь по конечному результату предприятия; в данном случае вышло, что – да, гениальность!

Не люблю я всякой мистики, Павел Андреевич, но не оставляет меня отчетливое ощущение: Меншиков просто-напросто знал всё заранее – ну, может, видение ему какое было, или еще что… Знал и про закрытый залив с наилучшими гаванями на всем Пацифическом побережье обеих Америк (мимо входа в него, кстати, умудрились в свое время проплыть, не заметив, и англичане Френсиса Дрейка, и испанцы Родригеса Кабрильо и Себастьяна Вискаино), и про райскую субтропическую долину, где воткни черенок лопаты – и вырастет апельсиновое дерево, и про золотые россыпи – третьи в мире… А самое главное – знал, что времени ему отпущено, на всё про всё, два неполных года, а дальше Государь-реформатор простудится, и начнется у нас тут такой бабский бардак, что наблюдать за всем этим предпочтительнее будет с того берега Пацифики…

Дальше – больше. Сама идея заселять новые земли крепостными-подневольными, согласия ихнего не спрашивая – чего ж тут, дескать, нового? Вон, и Воронежский флот так строили, и здешние болота мужицкими костями до того качественно замостили, что Медный всадник и поныне стоит себе не покосившись, и Демидовская индустриализация, что аккурат об ту пору на Урале грянула – всё ведь на тех же крепостных… А вот то и нового, что – результат! Оказалось, всего-то и нужно, что относиться к людишкам даже и не «по-человечески», а просто с минимальной рачительностью: осознать, что если этих переморишь – новых взять неоткуда, и хозяйствовать по освященной веками метОде «Ничего, бабы новых нарожают!» под Воронежем можно, а вот в Америке – шалишь! Ну, и вышло у них там в итоге, что крепостные-то они вроде крепостные, да, – но поголовно вооруженные и формирующие, чуть чего, ополчение; такое, согласитесь, в России и в белой горячке никому не привидится, да и в либеральных Европах тож...

А куда ж было деваться, кроме как раздать оружие, когда с юга поперла «армия» вице-короля Мексики, из прослышавших о золоте bandidos, а с севера и востока – орды немирных индейцев, слыхом не слыхавших о всяких европейских конвенциях насчет «нонкомбатантов»… Осознание того, что помощи ждать неоткуда, бежать некуда, а господский и мужицкий скальпы смотрятся похожими до неотличимости – всё это замечательным образом, как выяснилось, пресекает размышления на извечную тему: «Когда Адам пахал, а Ева пряла – кто тогда был джентльменом?»[5]

Ибо столь же замечательным образом ситуация та прочищает мозги и джентльмену – если есть чего прочищать; и всплывает в тех мозгах, откуда-то из исторической памяти, что оборонять мечом тех, кто тебя кормит и одевает – сохой и прялкой, есть не щекочущее нервы развлечение, а условие самогО твоего существования. Что есть очень неплохая, оказывается, основа для пресловутого Общественного договора...

– И кто ж им дозволил эдакие договора-то заключать?

– А не у кого было тех дозволений спрашивать, поскольку связь с Метрополией мигом оборвалась: флот-то и впрямь вышел одноразовый – из сырой деревяшки строить пришлось, в точном соответствии со спецификацией… Как они вообще сумели доплыть до своего залива Петра Великого, вкруг всего северопацифического побережья – это уму непостижимо! Суда начали набирать воду сразу по сходу со стапелей, часть транспортов вообще потекла всеми щелями – такие пришлось бросать на полдороге, где придется, вместе с экипажами и поселенцами; так ведь даже и тем фантастически повезло с местом, и в итоге основали еще две отличные опорные базы на побережье, будущие Новоиркутск и Новотобольск. Ну, а дотянуться до них отсюда, из Метрополии… Собственно, Светлейший по-любому мог бы облокотиться на чьи угодно руководящие указания, кроме лично минхерцевых – но тут даже и не пришлось...

– А в России о них, выходит, просто позабыли?

– О нет, не просто забыли – отнюдь не просто! Множество людей – да весь Двор, почитай, за редчайшими исключениями – приложили вполне целенаправленные усилия к тому, чтобы забвение об Американской экспедиции стало по-настоящему полным. Это ведь просто подарок судьбы – что в развернувшейся по смерти Петра грызне за власть между столичными кланами этот ферзь придворных баталий, Меншиков, оказался заперт в самом дальнем углу шахматной доски и никак не способен влиять на петербургские расклады, на все эти интриганские двухходовки тех коняшек-офицеришек… И, ей-же Богу, Павел Андреевич, я где-то понимаю диссидентствующего историка Переслегина: останься тогда Меншиков в Петербурге и стань он регентом (в чем нет сомнений), и провластвуй ту же отпущенную ему природой дюжину лет – да, не было бы на свете никакой Русской Америки, но зато мы все жили бы сейчас в несравненно более приличном государстве. Впрочем, это так, к слову: история, как известно, не знает сослагательного наклонения…

А во всей красе тогдашняя камарилья показала себя через три года, когда горный инженер Клугер, искавший по заданию Компании залежи железа и меди, открыл на речке с непроизносимым индейским названием богатейшие золотые россыпи. Испания тут же заявила, что «земли окрест так называемого залива Петра Великого, искони именуемого заливом Св. Франциска, являются неотъемлемой частью Мексики», с ходу выдумав для них название «Новая Калифорния» – о чем и уведомила Петербург в соответствующей посольской ноте. В Петербурге затаили дыхание, боясь поверить такой удаче: ну, уж теперь-то бывшему царскому любимцу точно крышка! И отправили «Его высокопревосходительству губернатору Меншикову» инструкцию, являющую собой подлинный шедевр бюрократической казуистики, будто бы вышедший из-под пера плута-ярыжки из сказки – «Явиться к царю не пешим и не конным, не в платье и не нагишом, не с подарком и не без». В инструкции, начинавшейся с пафосной фразы «Где русский стяг единожды был поднят, его никогда впредь спускать не дОлжно!», губернатору вменялось в обязанность обеспечить таковое неспускание на вверенных ему землях Новой Калифорнии; вместе с тем, если губернатор своими действиями омрачит безоблачные отношения между Петербургом и Мадридом, а паче того – спровоцирует русско-испанскую войну, то ответит он за подобное самоуправство по всей строгости, как за государственную измену. За неимением собственных каналов связи, инструкцию его высокопревосходительству отправили через Мадрид и Мехико, озаботившись, чтоб испанцам стало известно содержание депеши…

Через три месяца в Петербург пришел ответ – тоже кружным путем, через Компанию Гудзонова залива и, далее, через голландское посольство. Светлейший отвечал по пунктам. Во-первых, к моменту получения инструкций из Метрополии война между армией вице-короля Мексики и русскими поселенцами в Новой Калифорнии (ладно, пускай зовется так…) не только началась, но уже и успела закончиться: разбитая наголову мексиканская армия в беспорядке бежала к Сан-Диего, а преследовать ее, нарушив существующие границы, и в мыслях ни у кого не было. Во-вторых, Российская империя как таковая к означенному вооруженному конфликту не имеет ни малейшего отношения: военные действия вела частная армия Русско-Американской компании, при поддержке иррегулярных партизанских формирований из самих поселенцев (справка: разрешение на наем вооруженной охраны для верфей, приисков и прочего недвижимого имущества Компании содержится в подписанном Его Императорским Величеством «Регламенте к освоению Северо-американских земель» – параграф 17, пункт «д»). В-третьих, «спустить русский стяг» над Новой Калифорнией вообще весьма затруднительно, ибо он никогда не был над ней поднят: земли те как спокон веку принадлежали, так и ныне принадлежат племенам индейцев-пенути, и лишь арендованы у них Компанией (на традиционные триста лет, с продлением по умолчанию) в обмен на товары, оружие, а главное – на гарантии защиты от исконных врагов: кочевников-апачей и мексиканских работорговцев. На всякий случай, для тех, кто недослышал: арендатором ново-калифорнийских земель является Компания, а вовсе не российская Корона; по означенной причине – это в-четвертых – никакого «губернатора» в Новой Калифорнии нет и быть не может. Кроме того – это уже в-пятых! – на момент отбытия из России он, светлейший князь Меншиков, не только не занимал никаких государственных постов, но и вообще пребывал в глубочайшей опале; и если нынешнее обращение к нему как к «его высокопревосходительству губернатору» следует понимать как приглашение вернуться на государственную службу, то он вынужден это предложение отклонить: обязательства перед торговыми партнерами не позволяют ему в настоящее время сложить с себя обязанности Президента Русско-Американской компании. Писано в столице Новой Калифорнии Петрограде, число-подпись.

– Фантастическая наглость! Уважаю! И что – в Петербурге сумели проглотить это не поперхнувшись?

– Ну, поначалу казалось – на брегах Невы сгустились такие тучи, и из них сейчас шандарахнет такая молния, что разнесет вдребезги не только обе-две Калифорнии, но заодно и всю Мексику с Панамским перешейком, и расколет Америку на два отдельных континента!.. Но потом всё как-то стремительно распогодилось. Дело в том, что той же почтой, через ту же Гудзонову компанию, в Петербург из Петрограда были перечислены деньги – и вполне солидные деньги: казначейству предлагалось оприходовать налоги, выплаченные за отчетный период Русско-Американской компанией – подтвердив при этом кондиции и преференции, обозначенные в старом, петровском, Регламенте; русской императорской фамилии же – являющейся, согласно тому же Регламенту, совладельцем-акционером Компании – просто-напросто причитались дивиденды за тот же отчетный период: получите и распишитесь! А надобно представлять себе состояние российских финансов на тот момент – казна раздербанена временщиками в полную ветошь, производство и торговля скорее мертвы, чем живы, в Европе никто уже в долг не дает, ни под какие проценты, – чтобы понять: это было пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться».

А главное – status quo, по серьезному-то счету, устраивало всех. Ну, есть где-то там, за морями-океанами, какая-то Калифорния, живут там сколько-то тысяч русских; в военной защите Метрополии не нуждаются, субсидий-субвенций от казны не просят, напротив того, исправно платят налоги – чем плохо? Царская семья заимела неплохую «прибавку к жалованью», двор перекрестился с облегчением: Светлейший-то и вправду, видать, решил осесть в этой своей Америке насовсем, и в столичных раскладах больше не фигура – ну, так и попутного ветра ему в корму!..

Правда, в царствование Анны Иоанновны при дворе распространилось мнение, что негоже, мол, такой высокодоходной компании оставаться в ненадежных частных руках, и в государственных интересах следовало б изыскать какой-нибудь способ отобрать ее в казну. Однако ревнители государственного интереса, продвигавшие, разумеется, каждый свой прожект отъема компанейской собственности (а главное – последующего руления оной), втянули в свои дрязги сперва ближний круг императрицы, а затем и ее саму; чем вызвали крайнее монаршее раздражение, завершившееся историческим державным окриком: «Слышать впредь не желаю про ту Америку, ни от кого и никогда!» После чего «Та Америка» для государства Российского канула в некое странное небытие, на манер Града Китежа – к обоюдному, надо заметить, удовольствию. Соблюдать этот режим взаимного невиденья-в-упор было тем легче, что сколь-нибудь регулярного сообщения между Метрополией и Петроградом так и не возникло: те охотские верфи, сооруженные голландскими умельцами, сгорели вскоре дотла, причем злые языки утверждают, будто запылали они с обоих концов сразу...

– Что ж, они там, так и не обзавелись собственным флотом?

– Обзавелись, конечно! Из тех двоих голландских корабелов один, перекрестясь, вернулся с честно заработанными деньгами в родной Лейден, к тюльпанам и мельницам, а вот второй – маэстро Ван-Хиддинк – ни с того ни с сего плюнул на блага цивилизации, продлил контракт с Компанией и сделался шефом тамошнего Адмиралтейства. Работал как каторжный и совершил-таки второе свое чудо: войну с Мексикой Колония встретила с каким-никаким, но флотом; сам вот только до победы не дожил – сердце сдало, помер в одночасье прямо у себя на верфях. Имущества, сказывают, после него осталось – ни разу не надеванный парадный камзол, библиотека и морской сундучок, набитый золотом: всё его немереное адмиралтейское жалованье за все те годы – тратить-то его было, почитай, некогда; ну и конверт с завещанием, всё чин чином: внятных родственников, дескать, не имею, так что употребите те деньги на обучение смышленых ребятишек из неимущих семей в приличных мореходных училищах – голландских и английских. Бездуховный европеец, одно слово – нет, чтоб о душе подумать… Так что всегда был у них там флот, как не быть. Просто тогда уже возникало то отношение к Метрополии, которое потом чеканно сформулировал их третий президент: «Мы к вам – если захотим, а вы к нам – если сможете».

И главное тут – структура коммуникаций: связь с Метрополией через Пацифику – морем до Охотска, а потом на перекладных через всю Сибирь – самой Колонии оказалась попросту ненужной. Как обычно, оказалось, что «кружной путь короче»: связь с Европой – и с Петербургом в том числе, если понадобится – через мексиканские порты.

Дело в том, что выиграть войну с полусонной Мексикой – это, как вы понимаете, не проблема; проблема – после этого «выиграть мир», но им и это удалось! Конечно, немало помогло тут и то, что испанец – это, если приглядеться, «тот же русский, только в профиль»: та же органическая неспособность к европейскому Ordnung’у и анархизм, мирно уживающийся с нутряным монархизмом внутри одной и той же черепной коробки; то же стремление ударить вдруг шапкой оземь и, нахлобучив заместо нее, на манер шлема, расколотый тазик, отправиться за тридевять земель освобождать заколдованных принцесс (вовсе о том не просивших); то же преклонение перед фантомами своей Великой Истории при крайней неприязни к нынешнему Государству во всех его реальных ипостасях…

Началось всё с того, что многие бойцы мексиканской армии, попавшие в плен по ходу той «Шестинедельной войны» (в Мадриде, спасая лицо, объявили, что никакой войны, собственно, и не было – так, вооруженные стычки между мексиканскими и русскими золотоискателями на спорной территории, статус которой будет определен позже), после заключения перемирия наотрез отказались из того русского плена возвращаться. А дальше – никто и глазом не успел моргнуть, как калифорнийские кабальерос массово переженились на нежных светлокудрых северянках, а военные и гражданские служащие Компании – на страстных чернооких сеньоритах. Как-то сам собою решился и вопрос о «естественных границах»: таковой стала речушка со смешным для русского слуха названием Порсьюнкула[6] (Поросячий ручей, по-нашему), по берегам которой выросли два пограничных поселка – Лос-Анджелес с южной, испанской стороны и Новоархангельское с русской. Поселки стремительно разрослись и слились в единый город, где русские перемешались с испанцами и индейцами до полной уже неразличимости исходных корней; именно здесь впервые зазвучало самоназвание «калифорнийцы» и обрело популярность демократичное обращение «compañero», сделавшееся вскоре среди компанейского люда всеобщим, снизу доверху. Неудивительно, что испанский губернатор в Сан-Диего (имевший обыкновенно русскую жену и кучу родственников, ведущих дела и делишки с Компанией) прислушивался к мнению Петрограда с неменьшим вниманием, чем к указаниям далекого Мехико, а пуще того – Мадрида.

– Но всё хорошее когда-нибудь кончается, верно? И вот о них вспоминают-таки в Петербурге…

– Да, и случилось это в царствие Кроткия Елисавет.

4

Вознесенная на российский трон вихрем бестолково подготовленного, но отважно исполненного pronunciamiento дочь Петра Великого была красавица и умница, и первое из этих обстоятельств, к сожалению, почти полностью заслонило от потомков второе. Ей не слишком повезло с историографами: царствование Елизаветы Кроткой как-то всегда терялось в тени блистательного правления ее преемницы, Екатерины Великой (добывшей, кстати, престол не менее предосудительным способом, но, как позже сама же она и отлила в бронзе по иному поводу – «Победителей не судят»). В итоге Елизаветинская эпоха вошла в анналы лишь великолепием двора (подлинное воплощение Галантного века!), да взятым на штык Берлином и прочими блестящими, но абсолютно никчемушными победами русского оружия в чужой Семилетней войне.

Между тем, кроткой императрице выпала весьма нетривиальная историческая задача: продемонстрировать миру, что Россия, при всех ее странностях и несуразностях, – это всё-таки нормальная европейская страна; и ведь – получилось! В числе прочего она, опять-таки отдавая дань тогдашней моде, снарядила в кругосветное плаванье пару фрегатов для демонстрации Андреевского флага ближним и дальним, наказав – одно уж к одному – заглянуть на Пацифическое побережье Америки: есть там какое-то странное русское поселение, оттуда в столицу регулярно шлют деньги – и никаких челобитных, тогда как обычно бывает ровно наоборот…

Отчет о визите государыню, прямо скажем, ошеломил: монумент, обнаружившийся под сдернутой холстиной, действительно завораживал. Оказывается, за пару с небольшим десятилетий там, на берегах залива Петра Великого, вырос настоящий город с каменными домами о трех этажах и первоклассным портом. Помимо Петрограда, имеются еще три крупных поселка, которые по сибирским меркам можно уже смело числить городками – Новоиркутск, Новотобольск и Новоякутск – и полтора десятка укрепленных факторий с деревянными фортами. Население Колонии перевалило за тридцать тысяч, а если считать с принявшими православие индейцами и алеутами – приближается к сорока. Компания контролирует почти всё Пацифическое побережье Северной Америки, от испанской части Калифорнии на юге до обширного полуострова Новая Сибирь (по-местному – Алахаска) на севере, и гряду островов, протянувшуюся правильной дугой от южной оконечности Новой Сибири почти до Камчатки – архипелаг Меншикова. Картографическая съемка берегов Северной Пацифики в первом приближении завершена; никакого Северо-Западного прохода,[7] к сожалению, так и не обнаружено.

Средняя часть побережья, южнее Новой Сибири, представляет собой запутанный лабиринт скалистых островов и глубоких фьордов, населенный немирными индейцами-тлинкитами. Тлинкиты – храбрые воины и умелые мореходы, народ их многочислен и даже обладает начатками государственности, так что боевые ладьи этих «индейских викингов» были постоянным кошмаром для прибрежных поселений Колонии; Компания вела с этими племенами долгую тяжелую войну и недавно замирила-таки (как опасаются в Петрограде – ненадолго). С востока Колонию тревожат набеги конных кочевников – апачей и сиу, живущих в горах и степях за Калифорнийской долиной. С населяющими Долину оседлыми племенами пенути и алеутами с островов Меншикова отношения, напротив, сложились вполне дружественные: мирные индейцы охотно внемлют слову Божьему и обращаются в православие, а главное – весьма ценят оказываемую им защиту от воинственных соседей, апачей и тлинкитов. Крещеные индейцы имеют в Колонии те же права, что и русские (в том числе – право на свободное ношение огнестрельного оружия), а детям от смешанных браков Компания оказывает предпочтение при приеме на службу, требующую общения с аборигенами.

Других врагов, кроме немирных индейцев, у Колонии нет: отношения с испанской Калифорнией фактически союзные, а поселений иных европейских держав на берегах Северной Пацифики не имеется. Тем не менее, она располагает вполне серьезными вооруженными силами; они состоят из двух частей – небольшая профессиональная армия (числящаяся «частными охранными подразделениями» Компании) и ополчение, куда при нужде призывают всех колонистов, способных носить оружие. Кавалерию у них там традиционно формируют из испанцев, артиллерию и линейную пехоту – из русских, а отряды разведчиков-коммандос – из союзных индейцев; старшие офицеры в большинстве своем выходцы из Франции, младший командный состав же целиком из местных, называющих себя «калифорнийцами» (все они, впрочем, обучены в европейских военных училищах). Та же картина и во флоте: капитаны с первыми лейтенантами – иностранцы, преимущественно голландцы, а проходящие службу под их началом мичмана и гардемарины – поголовно калифорнийцы.

Армия, как уже сказано, невелика, но опытна, отлично оснащена, и организована с полным пониманием стоящих перед ней стратегических задач – чисто оборонительных. Успешно воюя с индейцами, она, разумеется, и помыслить не может сойтись «в честном бою, острием против острия» с экспедиционным корпусом какой-либо из великих держав. Однако, обладая огромным опытом «лесной войны», а главное – пользуясь безоглядной поддержкой поголовно вооруженного местного населения, она способна стать ядром такого партизанского движения, что мало не покажется никакой Великой армии; испанское воинство вице-короля Мексики однажды уже испытало эту стратегию на своей шкуре…

То же касается и флота. Настоящий Navy Колонии состоит всего из трех малых 32-пушечных фрегатов и 48-пушечного фрегат-флагмана (шестой и пятый классы боевых кораблей по британскому стандарту), которые постоянно крейсируют в тлинкитских водах. Однако большинство торговых судов Компании снабжено усиленным, почти вдвое от обычного, пушечным вооружением; вообще-то это делалось для борьбы с тлинкитским пиратством, но при нужде они сами с легкостью могут быть превращены в каперов. Основные гавани Колонии защищены береговыми укреплениями, воздвигнутыми по последнему слову военно-инженерной мысли германскими фортификаторами и оснащенными новейшей французской дальнобойной артиллерией «от Грибоваля»;[8] сие, как легко догадаться, уж точно – не от тлинкитов… Скрываясь за этими твердынями, а при необходимости находя убежище в портах дружественной Мексики, каперский флот Компании способен надолго парализовать морскую торговлю любой державы. Понятно, что если дело пойдет-таки на принцип, Владычица морей, к примеру, безусловно сумеет водрузить знамя победы над развалинами Петрограда. Однако для этого потребуется не стремительная карательная экспедиция, а настоящая, полномасштабная, а главное – затяжная война; война, к концу которой Лондонская биржа и страховая компания Ллойда исплачутся кровавыми слезьми.

Создать столь эффективную – хотя и недешевую – военную структуру помогли Компании сперва колоссальные личные капиталы ее первого президента, Меншикова, а затем – весьма кстати подвернувшиеся золотые россыпи; в некотором смысле, калифорнийское золото кормит армию, а армия охраняет источник того золота. Для экономики Колонии в целом же золотодобыча сейчас роль играет второстепенную, а главную – пушной промысел на севере, в Новой Сибири, и сельское хозяйство на юге, в Калифорнийской долине. Ну, и торговля, само собой: изумрудно-золотые вымпелы Компании примелькались уже не только у берегов Китая, но и в Южных морях.

Сельскохозяйственное производство в Долине организовано в виде крупных поместий, на манер испаноамериканских hacienda: владельцем земли (формально – арендующим ее, на сотни лет, у местных племен) является Компания, раздающая свои угодья в субаренду крестьянам – тем самым меншиковским мужикам и их потомкам. По когдатошнему их уговору со Светлейшим, тот в своем завещании переписал людишек чохом в собственность Компании – так что теперь они вроде как и не барские крестьяне, и не государевы, а вообще не пойми чьи… Трудятся, однако, как пчелки, «як для сэбэ» – ну, и в итоге кормят досыта не только себя вместе с прочей Калифорнией, но и все северные поселения. Так что Новая Сибирь (населенная, в отличие от Долины, по большей части старообрядцами) смогла забыть как страшный сон свои героические попытки первых лет взращивать там, под Полярным кругом, ячмень с репой и занялась серьезными, высокодоходными делами: промыслом морского зверя и разработкой рудных залежей.

Да что там Новая Сибирь – те калифорнийские угодья, как выясняется, давно уже кормят, без особой помпы, и всё Пацифическое побережье Сибири старой, причем не только хлебом, но и лимонами – первостатейное, оказывается, средство от тамошней цинги! Не Христа ради, понятно, кормят – в обмен на ту же пушнину, которую везут потом в Китай, а вырученное китайское серебро, уже через голландскую Ост-Индскую компанию с ее банками… впрочем, там дальше начинается такая мировая финансовая паутина, что в ней и сам Генеральный ревизор казначейства запутается как эфирный мотылек. Забавно, кстати, что именно русские купцы додумались наладить в Калифорнийской долине настоящее виноградарство, и теперь гонят тамошние мадеру и херес в Мексику – контрабандой, поскольку испанская корона требует от своих колоний покупать вино исключительно в метрополии, по грабительской цене, разумеется; ну, а уж как объегорить родимое Государство – ни дна б ему, ни покрышки!.. – тут русский с испанцем найдут общий язык не с полуслова даже, а с полувзгляда…

Короче, экономика Колонии вполне самодостаточна и в связях с Метрополией, вообще-то говоря, не нуждается вовсе. Даже монету они чеканят сами – по образцу золотых мохуров и серебряных рупий британской Ост-Индской компании: калифорнийский клугер (по имени первооткрывателя тех россыпей) тянет, если пересчитывать через серебряный песо, примерно на здешний полуимпериал и имеет широкое хождение по всей Испанской Америке. Компания давным-давно ведет торговые дела с европейскими Ост-Индскими – и голландской, и британской, и французской, – а ее ценные бумаги идут нарасхват на всех мировых биржах. Кстати, Компания имеет свои представительства в Амстердаме и Лондоне, а в Петербурге – сами понимаете что.

…Дочитавши тот отчет, кроткая императрица грозно осведомилась: как могло случиться, что она, монархиня, узнает обо всех этих американских делах последней, после своих подданных (тут она раздраженно отчеркнула августейшим ногтем соответствующее место на полях), давно уже, оказывается, заведших с той Америкой торговлю – и, кстати, наверняка в обход налогов? Ей смущенно ответствовали, что-де предместница ее, Анна Иоанновна, как-то раз публично выразила пожелание «ничего впредь о той Америке не слышать, ни от кого и никогда». Ну, а поскольку характер та имела вздорный и мстительный («…Вам ли того не знать, Ваше Величество?..»), а провинившиеся языки имела обыкновение отрубать вместе с головой, ни у кого так и не хватило духу проверить на себе – насколько всерьез это было сказано. Ну, с той поры так оно и повелось… как говорится, «исторически сложилось»… не вели казнить, матушка!

– Да что проку вас казнить, – кротко и печально молвила императрица, – Можно подумать, новые будут лучше – разумнее и расторопнее… Ладно: я принимаю дела в том виде, в каком их застала. Немедля приглашайте этого их Президента в Петербург, да глядите – чтоб со всей уважительностью и обходительностью! Впрочем, нет – лучше уж я ему сама напишу… р-работнички… царя небесного…

Императрицыно приглашение застало Петроград врасплох, хотя ждали чего-нибудь подобного все эти годы: обычное дело – «авось да пронесет»… Обсудить вызов и выработать, наконец, позицию «по Петербургскому вопросу» собралась на экстренное совещание вся Конференция двенадцати негоциантов, в полном составе; поскольку кое-кому из участников пришлось, бросив все дела, добираться в Петроград из Новой Сибири, времени на предварительный анализ позиции у них было предостаточно. Позиция та, по прикидкам, выходила патовой, что Негоциантов-то как раз устраивало, хотя…

Начали, для разминки, с вопроса протокольного: чего дарить-то будем государыне – не сервиз же из чиста-золота? Кто-то припомнил, что на днях в тайге под Новоякутском срубили небывалую секвойю, двадцати с гаком саженей в обхвате; если годичные кольца не врут, секвойя та помнит еще Троянскую войну – так вот, не смастерить ли из цельного ее спила невиданный в мире стол, с аллегорическими инкрустациями на тему «Илиады»? Если что – умелец Евсеич с третьего участка на такие штуки мастер, надо б ему только картинки показать из того Эльзевировского издания Гомера, ну, что от маэстро Хиддинка осталось... Затею с аллегориями, однако, по размышлении отвергли: роль Елены вряд ли придется по вкусу самой императрице, а отразить ее в виде полуобнаженной Афродиты, выигрывающей конкурс «Мисс Олимп» – в Петербурге могут это не так понять… Купчина Володихин же, выражая мнение большей – старообрядческой – части Негоциантов, мрачно пробасил, что секвойевый пень тот подвернулся как нельзя кстати, но изготовить из него надо, конечно же, не стол, а эксклюзивную плаху на двенадцать персон; вручать ее отправимся самолично, всей Конференцией – чего тянуть-то? Тут все, как по команде, оглянулись на Президента.

Третий президент, Петр Андреевич Епанчин, был молод, на высокий пост свой заступил без году неделя, причем – чего уж греха таить! – скорее, не в силу собственных талантов, а как компромиссная фигура, более или менее устроившая соперничающих между собой «тяжеловесов». Проявить себя в деле случая пока не имел, хотя хорошо образован (Геттинген и Саламанка), аккуратен и дипломатичен (весьма успешно возглавлял до того амстердамское представительство Компании), да и в истинной вере тверд – что немаловажно. Шутки шутками, но ведь парню-то, весьма возможно, с той аудиенции и вправду – прямиком в Петропавловку!

Тот, однако, полагал иначе. Идея с секвойевой плахой, широко улыбнулся он высокому собранию, безусловно хороша, но запоздала лет на восемь: такой подарок открыл бы нам путь к сердцу Анны Иоанновны, но вряд ли его оценит должным образом Елизавета Петровна, отменившая недавно в Российской империи смертную казнь… Однако шутки в сторону, compañeros: императрица, насколько можно судить по независимым отзывам, человек добрый и – что гораздо важнее – в высшей степени разумный. Сие означает, что она, похоже, не склонна отмораживать себе уши назло бабушке и резать куриц, стабильно несущих золотые яйца, приговаривая «На идеологии мы не экономим!»

Хочу напомнить вам, compañeros, что Императорская фамилия – и это великое благо для нас всех! – крупнейший акционер-совладелец Компании, так что Её Величество имеет абсолютно законное право поинтересоваться состоянием наших финансов. Вот именно в этом качестве я и отбываю в Петербург: как наемный управляющий – каковым я, собственно, и являюсь, – вызванный для отчета на собрание внешних акционеров. Акционеров тех – одна штука, но это ровно ничего не меняет в статусе сторон: я – лицо вполне подотчетное собранию акционеров, однако вмешиваться, через мою голову, в оперативное управление хозяйственной и иной деятельностью Компании они не вправе. Вот этой линии мы и станем держаться в Петербурге; и прошу срочно подготовить для меня подробную сводку по выплатам дивидендов, налогам и реинвестициям за все годы – в этой части, как я понимаю, наша бухгалтерия прозрачна, как слеза херувима?

Следующий пункт. Я полагаю, compañeros, что наша стратегия по части связей с Метрополией должна быть сформулирована так: «Мы к вам – если захотим, а вы к нам – если сможете». Чем позже они смогут к нам – со всеми своими фискалами, профосами и обер-прокурорами – тем лучше, это ясно, но ведь рано или поздно они всё равно до нас дотянутся… Так вот, наш шанс – единственный, как я понимаю – это доказать им свою незаменимость, причем именно в нынешнем нашем зазеркальном статусе. И еще – они могут себе позволить следовать за событиями, а мы обязаны предугадывать и опережать их. К примеру, нам придется самим наладить какое ни на есть сообщение с Метрополией – не дожидаясь, пока они это сделают за нас; на что я и прошу сейчас санкции высокого собрания…

Что же до инфернальных корней петербургской власти и ее причащения от Антихриста, – нависающе оборотился он к встопырившему на этом месте бороды и набравшему полны ноздри возмущения старообрядческому флангу, – то я, данной мне вами властью, богословский диспут на эти увлекательные темы решительно пресекаю и предлагаю перейти к практическим пропозициям. – (Старообрядческий фланг растерянно опорожнил легкие, приступивши внутри себя к мимическому обмену мнениями: «Да-а, похоже недооценили мы тогда паренька… Далеко пойдет, однако!») – И кстати, compañeros, прошу не забывать: мы пока всецело исходим из разумности Метрополии и рациональности ее мотивов, что, мягко говоря, не бесспорно; так что завершение тех переговоров по обоюдно-провальному, Петропавловскому, варианту вероятно весьма и весьма... Однако по этой части мы с вами всё равно ни на что отсюда повлиять не в силах – так положимся же на милость Господню!

И перекрестился двуперстно.

5

Если означенные петроградские события могут быть нами лишь гипотетически реконструированы, то ход исторической аудиенции, данной Императрицей Российской третьему президенту Русско-Американской компании, известен во всех деталях из воспоминаний присутствовавших на той встрече графа Никиты Панина и вице-канцлера Бестужева-Рюмина. При диаметральном расхождении в оценках (Никита Иванович искренне восхищается прозорливостью государыни и ее дипломатическим даром, тогда как мемуар Алексея Петровича смахивает своей тональностью на рассказ чиновника-пуританина о протокольном посещении им выставки эротического искусства) в части фактов – а они весьма удивительны! – заметных разночтений между теми записками не наблюдается.

Императрица начала с того, что раскрыла переданный ей накануне финансовый отчет Компании (эксперты из Казначейства трудились над ним три дня кряду – выжимали-перекручивали, и кое-что, представьте, накапало-таки…) и поинтересовалась, отчего дивиденды по акциям Императорской фамилии существенно выше, чем у прочих главных акционеров – и этот дебютный ход, по впечатлению Панина, застал президента врасплох. Тот объяснил, что все остальные, американские, акционеры давно уже отказались от большей части своих прибылей, реинвестируя их в экономику Колонии. Правильно ли я поняла, нахмурилась императрица, что выигрыш мой временный, а затем доля собственности Компании, приходящаяся на привилегированные акции, уменьшится? Да, такое может случиться, Ваше Величество, почтительно склонил голову президент: доля уменьшится, но сама-то сумма дивидендов при этом возрастет! Нет, мне не нравится эта идея, отрезала императрица; а что, кстати, говорит на сей счет устав Компании?

Казначейские не даром ели свой хлеб: этот пункт устава и в самом деле был прописан не слишком внятно. Но ведь, Ваше Величество! – нежданно-негаданно оказался перед необходимостью оправдываться президент, – не могли же мы самочинно распоряжаться вашими деньгами, вкладывая их в негоции Компании! Да, это проблема, великодушно согласилась императрица; думаю, во избежание подобных казусов в будущем мне следует активнее участвовать в управлении своей долей компанейской собственности. Лицо, мною на то уполномоченное – ну, хоть для примера ты, Никита Иванович! – должно иметь голос в решении дел Компании, такой же, как и у прочих Двенадцати негоциантов, или я не права? Вы правы, Ваше Величество, еще почтительнее склонился президент (о черт, и вторая юридическая зацепка – отсутствие в уставе Компании четко оговоренного ограничения прав держателей привилегированных акций – отыскана безошибочно!..), однако осмелюсь напомнить, что по регламенту Конференции двенадцати негоциантов она может принимать свои решения лишь на землях Компании, сиречь – в Петрограде… Что ж, приподняла бровь императрица, если гора – по регламенту – не идет к Магомету… Никита Иванович, поезжай тогда к ним ты, голубчик! – будешь представлять там мою особу, ну и вообще…

Вице-канцлер не без сожаления отмечает на этом месте, что низвергнутый фаворит, хотя и был захвачен врасплох, ссыльное назначение свое воспринял даже не то, чтоб стоически, а и с облегчением: борьба с подружившимися против него придворными партиями Разумовского и Шувалова была уже проиграна вчистую, а личные отношения его с «матушкой» зашли в тупик; сам Панин впоследствии писал, что решение удалить его от двора и отправить на край света, в Америку, для государыни было тактически верным, а для него самого – воистину спасительным, и не похоже, чтоб он тут лукавил.

Как бы то ни было, Никита Иванович, будучи кооптирован в коллегию Негоциантов, оказался не просто «человеком на своем месте», а одной из ярчайших фигур в тамошнем правительстве: энергичный администратор, отважный и харизматичный командир (взять хоть обросшую легендами историю о том, как он с горсткой новосибирских ополченцев и союзных индейцев усмирил воинственные племена, покушавшиеся на стратегически важные для Колонии медные копи по реке Атна), тонкий дипломат (на его счету в высшей степени успешные переговоры и с Компанией Гудзонова залива о границе владений, и со Святым Престолом о разделе «сфер влияния» католических и православных миссионеров в Калифорнии и Техасе) – и всё это в сочетании с какой-то маниакальной честностью (за все годы граф не принял из рук Компании ни рубля сверх жалованья, установленного для него самой императрицей, хотя попытки отблагодарить его были разнообразны, хитроумны и зачастую даже искренни). Главное же – Елизавета Петровна заложила этим назначением традицию, коей потом неукоснительно следовали все российские самодержцы: их личные представители в правлении Компании всегда были людьми вполне безупречными. И то сказать: на российском престоле оказывались порою персоны весьма своеобразных воззрений и привычек, однако там, где дело напрямую касалось денежного содержания самой Императорской фамилии, его сохранения и преумножения, все они начинали действовать на удивление здраво… Каковое обстоятельство и породило ядовитый анекдот, авторство которого приписывают то мизантропу Щербатову, то русофобу Чаадаеву: «Может ли российский сановник быть одновременно и умным, и честным? – Да! Но только один. Да и тот всегда в Америке…»

…Нам, однако, пора вернуться в залу Зимнего дворца, где императрица успела тем временем столковаться с президентом насчет открытия в Петербурге представительства Компании (вице-канцлер силился тут страшными глазами подсказать государыне: «Что вы делаете, Ваше Величество, – ведь это выглядит де-факто как обмен посольствами!», однако был ею безмятежно проигнорирован). Засим, успешно не поскользнувшись на той обледенелой тропинке, высокие договаривающиеся стороны рука об руку спустились по ней к схваченной первым морозцем речке и продолжили совместную прогулку уже совсем по льду, отчетливо постанывающему под сапогами: вопросы вероисповедания, пропади они пропадом – тут ведь одно резкое движение, и…

Императрица заинтересовалась, отчего Компания предпочла арендовать земли у местных племен, вместо того, чтобы просто привести тех в русское подданство – как это спокон веку делалось, например, при покорении Сибири. Может быть, эту… ошибку не поздно еще исправить? – тем более, что американские туземцы, как она слыхала, охотно обращаются в православную веру… Не думаю, Ваше Величество, чтоб наши индейцы вознамерились вдруг перейти под власть Российской короны, покачал головой президент (явственно ощутив, как тот ледок под его подошвами зловеще просел) – и как раз потому, что все они давным-давно крещены в православие. Вы хотите сказать, чуть приопустила уголок рта императрица, что те, кто нес им свет веры Христовой, были… э-э-э… Да, Ваше Величество, – все они были раскольники, ну, или двоедане, это как вам тут привычнее… Да-аа, протянула императрица, могу себе представить, чего они понарассказали бедным, доверчивым дикарям о нашей Империи… кстати, о двоеданах: обложение старообрядцев двойной податью давно отменено – или вы там не в курсе? Это хорошая новость, Ваше Величество, степенно кивнул президент; а как насчет всего остального, ну, там – запрета обращать в старую веру даже собственных домочадцев? запрета занимать общественные должности? невозможности свидетельствовать в суде против новообрядца?.. Можно уже сообщить нашим «бедным доверчивым дикарям», что всё это осталось в прошлом?

Ну что ж, вздохнула императрица, разом разряжая обстановку и помогая спутнику аккуратно перебраться с треснувшего льда на цельный: православные те туземцы нынче – и ладно, главное ведь чтоб не католики! Так точно, Ваше Величество, четко принял подачу президент, католические миссионеры – они тоже тут как тут, отцы-иезуиты народ такой, что чуть зазевался – подметки срежут, тут уж кто из наших пошел проповедовать слово Божье – тот и пошел… И потом, у нас в Америке вообще как-то не в заводе, чтоб между своими верами меряться: земля вокруг чужая, неласковая, русских – горстка, так еще и меж собой собачиться, что ль? – чтоб к нам апачи заявились третейским судьей на диспут о сугубой и трегубой аллилуйе?.. Светлейший князь Алексан Данилыч, президент наш первый, так сразу и постановил: заповеди Божьи – они ведь для всех были писаны, вот их и соблюдайте, а уж сколькими там перстами знаменье надо творить – о том Господь после рассудит, а он милостив и всеблаг! Так и живем с той поры – если и не в любви, так точно в согласии, без того, чтоб друг дружку поучать, как свекровь невестку…

А как тогда насчет католиков – ну, гишпанцев, полюбопытствовала императрица, удивительным образом не выказывая даже признаков гнева; для них-то заповеди Божьи теми же словами записаны, даром что по-латински – их вы, стало быть, тоже у себя привечаете? Со всей охотою привечаем, Ваше Величество, впервые, пожалуй, за весь разговор по-настоящему расслабился в улыбке президент; хороший они народ, легко с ними. Души улавливать им в своих землях не дозволяем, конечно – ну, так и в здешней жизни чужие сети проверять не след, утопнуть за эдакое проворство можно на раз; а во всём остальном – живи на здоровье, как у нас говорят: «Плати подать, да и молись хоть черту в ступе!» В Новоархангельске смешанных браков уже за четверть, молодежь калифорнийская – те едва ль не поголовно двуязычные, да и обычаи друг у дружки перенимать норовят…

И какие ж из гишпанских обычаев вам особо по нраву пришлись? – поощрительно рассмеялась императрица. А то, сделался, напротив, серьезным-пресерьезным президент, как они приучены слово свое держать. И что честь у них ставят выше жизни не только оружные люди, а и землепашцы. А главное – клятва, какую они спокон веку королям своим приносили: «Мы, те, кто ничем не уступает тебе, клянемся тебе, ни в чем не превосходящему нас, что принимаем тебя как своего короля и господина, если ты оставишь нам наши свободы и законы. Если нет – нет».[9] И очень нам всем, Ваше Величество, этот гишпанский подход по сердцу пришелся: «Если нет – нет»…

Вот так вот взять – и подпрыгнуть ни с того ни с сего на том хлипком ледке, чтоб молниями разбежались во все стороны, и под ноги спутницы тож, змеящиеся трещины… Что ж ты натворил, дурашка, ведь так хорошо всё шло! – сокрушился про себя Панин, успевший проникнуться немалой симпатией к молодому президенту; вице-канцлер – тот просто побелел в зелень, будто силясь слиться до незаметности с фисташковой обивкой залы, на манер хитроумного тропического ящера-хамелеона... Никита Иванович глянул на императрицу, тщетно пытаясь предугадать, в какие причудливые формы отольется сейчас монарший гнев – однако ничуть не бывало: та являла собою то самое воплощение расчетливого безумия, или безумного расчета, что и в достопамятную декабрьскую ночь, когда рухнувший уже было и погребший под своими руинами всех причастных мятеж был чудесно спасен парой фраз, брошенных ею в горстку растерянных солдатиков: «Знаете ль вы, чья я дочь? – так ступайте ж за мною, ребята!»

Повинуясь столь же, похоже, безошибочному наитию, государыня отчеканила со странной усмешкой: «Слово не воробей, господин президент: пускай будет по-гишпански, так, как вами говорено! Я оставляю вам ваши свободы и законы – что выросло, то выросло. А вот вы, в свой черед – готовы ль слово держать, как те ваши гишпанцы?..» Да, Ваше Величество, только и смог вымолвить пойманный за язык президент («Господи, вразуми там, в Петрограде, наших твердолобых – неровен час разопрутся, и как тогда?»), да, мы готовы, и… и этого хватит? А чего ж еще, весело удивилась императрица, вы ж там вроде как по Божьим заповедям жизнь обустраиваете, а в Писании на сей предмет ясно сказано – «Да будет слово ваше: да – да, нет – нет, а что сверх того – то от лукавого»; хотите еще чего-нибудь попросить – просите сейчас, самое время!

А ведь попросим, Ваше Величество, отважно (чтоб не сказать безрассудно) перехватил инициативу президент; и коль уж мы пошли по Священному Писанию – «Отпусти народ мой!» Те сорок тысяч раскольников из порушенных Веткинских поселений,[10] что сосланы из Белой Руси в Сибирь – они ведь вам тут, видать, совсем лишние, ну, а нам так в самый раз будут! Вы забываетесь, поджала губы императрица, и в голосе ее впервые звякнуло настоящее раздражение; воистину сказано – дай вам палец… Как вам будет угодно, Ваше Величество, с деланым смирением пожал плечами президент; мы слишком буквально восприняли ваше дозволение обратиться с просьбой к Российской короне – в первый раз, он же и последний. …Да, слово не воробей, после секундной заминки задумчиво повторила императрица; спасибо за напоминание, господин президент – Российской короне и в самом деле следует уважить эту вашу, первую-и-последнюю, просьбу!

На этой мажорной ноте аудиенция завершилась, и государыня, отпустив восвояси заморского гостя, осталась с глазу на глаз со своими советниками – «Ну, что скажете?»

– Это немыслимо, Ваше Величество! – трагически возопил вице-канцлер Бестужев. – Согласиться на эти их «свободы и законы»! Ведь у России теперь практически не осталось средств воздействия на них!..

– А до сего дня такие «средства воздействия» у нас, стало быть, имелись? – ядовито осведомилась государыня. – Вознамерься, допустим, вчера тамошние раскольники уйти всей общиной в чужое подданство, ну, хоть на манер тех же некрасовцев,[11] – и как бы нам отсюда тому воспрепятствовать? Соли им на хвост насыпать?..

– Это было блестящее решение, Ваше Величество: положиться на их слово, – вступил в разговор Панин. – Думаю, этим ходом вы обезоружили кое-кого в Петрограде.

– Я вот тоже полагаю, что доверие и честность – весьма прибыльная политика. Не думаю, чтоб они испытывали к нам особо теплые чувства, но есть надежда, что стерпится – слюбится... если не натворим каких-нибудь духоподъемных глупостей, на пару. Браки по расчету, как известно, самые прочные.

– Но, Ваше Величество! Они ж там, если вдуматься, даже и не русские уже, а так… русскоязычные… – и пальцы Бестужева дернулись в непроизвольном брезгливом жесте, будто отряхивая разом налипшее на них свежепридуманное словцо.

– Ну, неплохо уже и то, что они не англо- и не франкоязычные. Что над землями Компании не развевается русский триколор – это, конечно, прискорбно, но зато и для Юнион Джека[12] та Северная Пацифика нынче худо-бедно закрыта. А вам, вице-канцлер, – сухо подытожила государыня, – следовало бы завести себе какой-нибудь другой глобус!

6

Избранный Елизаветой Петровной modus operandi, исчерпывающе описываемый максимой «Не сломавшееся – не чини!», оказался вполне удачен. Отступные в размере сорока процентов чистого дохода Компании, безвозвратно уплывающие в Петербург в виде налогов казне и дивидендов Императорской фамилии, казались Петрограду не столь уж высокой платой за то, чтоб на их землю и впредь не ступала нога «всех этих фискалов, профосов и обер-прокуроров». Калифорнийский Navy, которому и так уже настала пора «вырасти и повзрослеть» в видах защиты бурно растущей морской торговли Компании в Китае и Южных морях, обязался также блюсти от иноземных посягательств пацифические рубежи Российской империи («…Хотя с трудом представляю себе, compañeros, стратега, чтоб покусился на оные рубежи...»); взамен же те корабли получили право при нужде поднимать, в дополнение к компанейскому вымпелу, имперский Андреевский флаг – весьма нелишнее при трениях с китайскими властями и европейскими конкурентами. Петербургское представительство Компании, обзаведшееся еще и иркутским филиалом, успешно организовало названную впоследствии «Вторым Исходом» эмиграцию через Охотск тридцати с лишним тысяч так и не прижившихся в Забайкалье и Якутии веткинских староверов (по ходу дела там, правда, пришлось раздать на разного рода взятки умопомрачительное количество золота – ну, это дело житейское); из Европейской части России удалось отправить, через Мексику, еще восемь тысяч, в том числе, кстати, и нескольких подавшихся вдруг в раскол видных предпринимателей-новообрядцев: тем, видать, вконец обрыдло бодаться тут с неистребимым племенем подьячих, что «любят пирог горячий»…

В остальном же отношения Петрограда с Петербургом свелись к почтительному переименованию пограничного Новоархангельска в Елизаветинск и наречению в честь государыни новооткрытого архипелага в центре Пацифики – цепи вулканических островов, расположенных почти точно на полпути между Америкой и Азией и ставших впоследствии ключевым звеном в системе коммуникаций, связавших Калифорнию с Южными морями (на сей раз удалось обойти даже фундаментальный географический закон: «Эти чертовы англичане всегда успевают воткнуть свой Юнион Джек в каждую кучу вулканического пепла, едва лишь она возвысится над поверхностью океана, и наречь ее именем текущего лорда Адмиралтейства»). Государыня, в свой черед, вовсе не стремилась смущать умы подданных картинами американской жизни, почерпнутыми из отчетов Панина (вроде всеобщей грамотности тамошних крепостных, обучаемых – в обязательном порядке – в школах Компании), предпочтя, чтоб та Русская Америка и впредь пребывала для всей прочей России в своем китежеподобном зазеркалье; исправно платя при этом денежки, разумеется.

Петербург настолько вошел во вкус брать деньги из той волшебной тумбочки, не задумываясь об их происхождении, что у Екатерины Великой дошли руки обревизовать унаследованное ею заокеанское хозяйство лишь год спустя после восшествия на престол. Как известно, впечатление, произведенное на нее панинским архивом, а в особенности историей «Гишпанской клятвы», оказалось таково, что из груди монархини исторгся исторический вопль: «Да они же там все бунтовщики, хуже Пугачева!!» На что воспоследовал исторический же ответ князя Потемкина, в ту пору еще не Таврического: «Другой Америки, матушка, у нас для тебя нету!» (Исторические фразы, заметим, тем и хороши, что на их общеизвестность никоим образом не влияют скушные исторические реалии – вроде того, что на момент монаршего вопля будущий «Анпиратор Петр Третий» еще исправно нес службу в казачьих частях Ея Величества…)

Впрочем, по части как ума, так и незашоренности Екатерина ничуть не уступала своей предшественнице. Сами посудите: есть у нас… ну, скажем так: протекторат, что неукоснительно соблюдает взятые на себя непростые обязательства перед Метрополией, обеспечивая едва ли не пятую часть поступлений государственной казны (не говоря уж о доходах царствующей фамилии) и избавляя Империю от разорительной необходимости заводить на Пацифике собственный флот. Можно, конечно, попытаться обратить тот протекторат в губернию (рискуя потерять его вовсе), но – чего, собственно, ради? И – как, какими силами? А еще того важнее – мы ведь тоже брали на себя… некоторые обязательства, и ни единого повода отступить от таковых нам пока не дали; ну а коли так – Pacta sunt servanda,[13] с мудростью древних не поспоришь…

На аудиенции, данной ею вскорости главе петербургского представительства (читай: послу) Компании, императрица живо интересовалась последними свершеньями compañeros (эффектно поставив посла в тупик вопросом – вправе ли она сама претендовать на сие обращение; сошлись на том, что в общем-то вправе, но лучше всё-таки оставить более традиционное «Ваше Императорское Величество»…) – такими, как учреждение в Петрограде собственной школы навигаторов, открытие богатых золотых россыпей на реке Юко в Новой Сибири и заключение союзного договора с королем Хавайи – самого крупного острова в архипелаге Елизаветы. Особенно впечатлили государыню масштабы и темпы строительства флота на петроградских верфях; на ее потрясенный вопрос: «Но как умудряются?..» последовал лаконичный ответ: «Не воруют».

Засим императрица передала послу депешу для Панина, доверительно сообщив о ее содержании: государыня жалует графа за верную службу орденом Андрея Первозванного, имением о тысяче душ в Курской губернии и именованием Панин-Калифорнийский; она надеется, что тому хватит сил и бодрости духа продолжить свою службу в Америке, ну а коли ностальгия по курским соловьям уже неодолима – что ж, пусть тогда сам подберет себе преемника, с тем, чтобы тот «сохранил курс». Никаких иных слов государыней сказано не было – да они и не требовались: молчаливое Елизаветинское «Не сломавшееся – не чини!» дополнилось молчаливым Екатерининским «Не тобой построено – не тебе и ломать!» – вполне недвусмысленный Наказ всем грядущим привилегированным акционерам из дома Романовых…

Массовую эмиграцию староверов императрица, впрочем, остановила – но ни на йоту не отступив от позиций предшественницы: своей собственной политикой предельной веротерпимости, так что ехать тем стало, в общем-то, незачем; ну и благо. Более того, именно в Калифорнии и укоренилась по-настоящему Единоверческая церковь – активно продвигаемый Потемкиным проект примирения старообрядцев с новообрядцами-«никонианами»: ладно, пускай все обряды, чины и уставы ваших общин будут старообрядческие – только признайте новообрядческое священноначалие! В России проект особого успеха не возымел, а вот в Русской Америке он неожиданно пришелся ко двору: прагматичные калифорнийцы, столкнувшиеся к тому времени с неразрешимой местными средствами проблемой отсутствия епископата, оказались вполне готовыми признать административное главенство иерархов из Петербурга (все равно далекого, как другая планета) – в обмен на присылку епископа, который «состоял бы “при старообрядчестве”, совершал бы все богослужения по старым книгам и рукополагал бы для старообрядцев священнослужителей, каких они сами изберут» (конец цитаты). Каковой епископ и был им в итоге прислан: государыня (по наущению Светлейшего) лично надавила на отчаянно противившийся тому Синод – и сплела тем самым одну из немногих ниточек, реально связывающих заокеанскую Колонию с Метрополией.

Любопытно, что единственный эпизод сколько-то массовой эмиграции из России в Екатерининскую эпоху опять-таки был связан с Америкой, когда Русско-Американской Компании (в лице Панина) удалось, а Российской империи (представляемой Потемкиным) – пришлось на пАру сложить совершенно головоломный пазл, обернувшийся спустя полвека появлением на мировой карте Свободной Конфедерации Техаса. Дело было так.

В то время на всем гигантском пространстве субтропических равнин, окружающих с севера Мексиканский залив, постоянные поселения европейцев существовали лишь в долине Миссисипи – во французской колонии Луизиана, да еще на западе испанцы возвели крепость Сан-Антонио, в тщетной попытке защитить от непрестанных атак апачей и команчей несколько католических миссий. Проиграв вчистую на Американском театре Семилетней войны, Франция принуждена была отдать Восточную Луизиану, вкупе с Канадой, победительнице-Англии; содержание же «подвешенных» миссисипских поселений посреди дикого Североамериканского континента сделалось бессмысленным, и Западную Луизиану, от Нового Орлеана до Сент-Луиса, Париж уступил союзной Испанской короне. Это послужило испанцам некоторым утешением за потерянную в результате той же войны Флориду, однако легкость, с какой британские десанты захватывали перед тем испанские владения – от Гаваны до Манилы, – ясно показала и Мадриду, и Мехико: удержать ту Луизиану без нормальной, регулярной колонизации земель к северу от Рио-Гранде все равно не выйдет. Колонизация же та невозможна из-за ожесточенного сопротивления немирных индейцев Техаса, а на то, чтоб его сломить, у Мехико нет ни ресурсов, ни куража: замкнутый круг.

Между тем в Южной Америке, в Парагвае, подошел к трагической развязке проект ордена иезуитов по приобщению к цивилизации индейцев-гуарани. Успехи «Государства иезуитов» были столь ошеломляющи (всеобщая грамотность и переход к мануфактурному производству, при достаточно бережном сохранении общинной структуры индейского социума), что окружающие «цивилизованные народы», испанцы с португальцами, почли необходимым быстренько стереть ластиком с мировой карты этот обижающий их исторический феномен – истребив примерно треть тамошнего населения и вернув уцелевших в более приличествующее им первобытное состояние. «Парагвайский эксперимент», вкупе с не менее впечатляющими успехами иезуитов по части организации в самОй Европе системы элитного образования и «социальных лифтов», практически неподконтрольных местным властям, переполнил чашу терпения католических монархов. Испанский король Карл III обошелся с иезуитами примерно как некогда Филипп Красивый – с тамплиерами: в один прекрасный день, согласно его указу-«Прагматике», по всей Империи иезуиты разом были взяты под стражу, а их вкусненькая собственность, на фантастическую сумму 71 483 917 серебряных песо, конфискована; жечь, правда, никого не стали – на дворе всё-таки не XIV век, а просвещенный XVIII – ограничившись изгнанием из страны; ну, а что при этом из 2260 членов и послушников Ордена, арестованных в Новом Свете и препровождаемых в метрополию, больше сотни до Кадиса не дожили – так это ж вам, чай, не морской круиз... Пример Карла вдохновил королей Франции, Португалии и Неаполя, причем в Португалии всё прошло не в пример жестче, чем по относительно вегетарианскому «испанскому варианту»: большинство здешних иезуитов оказалось в тюрьмах, где иные из них провели по восемнадцать лет, до смены режима. Через небольшое время под давлением тех монархов Папа Климент XIV запретил Орден, а генерал его Лоренцо Риччи окончил жизнь в подземельях римского замка Сан-Анджело.

За изъятием некатолических Пруссии и России, где Фридрих Великий и Екатерина Великая иезуитов не только не тронули, но и всячески обласкали (в пику Святому Престолу), деятельность запрещенного Ордена продолжилась лишь в Новой Испании, которой управлял дальновидный, энергичный и вообще много себе позволявший вице-король Эмилио Мола, близкий друг и родственник всесильного королевского министра-реформатора Флоридабланка. Получив от последнего инсайдерскую информацию о грядущем королевском указе, Мола немедля провел в Мехико секретную встречу с тамошним викарием Ордена и представителем Русско-Американской Компании, так что ко «времени Ч», когда настала пора «вскрыть красный конверт», все мексиканские иезуиты уже находились вне пределов вице-королевства – в русской Калифорнии.

Важная деталь: королевская «Прагматика» строжайше предписывала подданным хранить молчание по поводу изгнания иезуитов, а любые публичные высказывания на сей предмет – неважно, «за» или «против» – трактовала как государственную измену (мудро предвосхищая, к примеру, попытки любителей арифметики обсудить результаты деления «уголком» многозначного числа 71 483 917); под страхом суровых наказаний запрещалась испанцам и всякая переписка с изгнанниками. Эти обстоятельства позволяли членам Ордена, оказавшимся в момент провозглашения «Прагматики» в Калифорнии, оставаться в формальном неведении о содержании указа, и в частности – того его пункта, согласно которому изгнанные иезуиты в будущем могли, при условии выхода из Ордена, вернуться в испанские владения – однако без права заниматься там церковной и преподавательской деятельностью. Это «неведение» было весьма важно для вице-короля, который рисковал своей карьерой (а то и свободой) из соображений никак не сентиментальных, а вполне прагматических – планируя использовать возможности изгнанников на благо вверенной ему провинции. Когда Орден вскоре был – как и ожидалось – запрещен Папой, настала пора привести в действие план, разработанный на том тайном совещании в Мехико.

К тому времени Испанская корона перешла к политике привлечения иноплеменных иммигрантов: даже в Метрополии, в пустынных засушливых предгорьях Сьерра-Морена, появились поселения германских колонистов-трудоголиков. Поэтому никого особо не удивило, что и в Техасе объявились во множестве законтрактованные вице-королем калифорнийцы – служащие Русско-Американской Компании, получившие от него задание поднять миссионерскую работу среди индейцев «до Парагвайского уровня»; болтали, правда, вполголоса, будто многие из тех compañeros и без того были связаны прежде с пресловутым Орденом Иисуса – но ведь Ордена того вообще больше не существует, разве не так? Надобно заметить, что Компания провела для вице-короля титаническую работу, собирая по всему миру уцелевших бойцов той разбитой армии, в том числе и ветеранов настоящего Парагвайского проекта (правда, и плата была царской: полностью укомплектованные европейской профессурой Университет о трех факультетах – медицинский, инженерный и математический – плюс три колледжа, в каждый из городов Колонии). Однако для разработанного Молой плана колонизации земель за Рио-Гранде (кстати, претенциозное название оного «Стальной кулак в бархатной перчатке» в действительности было выдумано вовсе не им, а позднейшими историографами), требовались не только миссионеры, но и бойцы.

Тем временем за тремя морями от Техаса – Атлантикой, Средиземным и Черным – разыгралась драма, в чем-то схожая с печальной историей иезуитов. Там императрица Екатерина издала манифест об уничтожении Запорожской Сечи, «со истреблением на будущее время и самого названия Запорожских казаков». Два с лишним века казаки то более, то менее успешно обороняли рубежи православных земель по Днепру от басурман и ляхов (постоянно вступая во временные альянсы то с теми, то с другими); когда же Российская империя, прочно утвердившись на Украине и покорив Крымское ханство, приступила к хозяйственному освоению северного Причерноморья, существование тут своевольной «флибустьерской республики» было сочтено «невместным»… А поскольку с остальных казачьих окраин Империи – с Дона и Урала – тоже уже отчетливо тянуло гарью, в одно прекрасное утро запорожцы обнаружили себя окруженными армией генерала Текели, с уже изготовившейся к бою артиллерией. Деморализованные таким вероломством недавнего союзника, казаки сложили оружие, Текели конфисковал казну и архив Сечи, уничтожил все ее укрепления и убыл получать орден за бескровную победу, объявив напоследок, что все желающие могут завербоваться на службу в регулярную Российскую армию. Таких нашлось немного, да и те вскоре пожалели о своем решении; большая же часть запорожцев колебалась, склоняясь то ли уйти за Дунай, в туретчину (по примеру некрасовцев), то ли вообще «запалить всё с четырех концов» (по примеру Пугачева). Десять тысяч озлобленных вояк, которым, в общем-то, нечего терять, грозили стать долгоиграющей головной болью губернатора Новороссии Григория Потемкина; однако сам Грицько Нечеса (нареченный так казаками в прошлую войну за свой пышный парик) пользовался среди той вольницы достаточным авторитетом, чтобы его предложение было выслушано со вниманием: «Чем за Дунай уходить, к басурманам, езжайте-ка вы лучше, козаки, за море, в Америку! Там король Гишпанский жалует вас землями, охотными да рыбными промыслами и огневым боем казенным за порубежную службу!..»

Появление в Техасе десяти тысяч европейских поселенцев, для которых война была естественным способом бытия, изменило тамошний расклад сил до неузнаваемости. Сызмальства приученные к верхоконной службе и никогда не расстающиеся с оружием, казаки очистили провинцию от таборов воинственных команчей и апачей с той же легкостью, с какой конкистадоры некогда обрушили кровожадную империю ацтеков – и к такой же, кстати, радости мирных земледельческих племен, от пуэбло на западе до чероки на востоке. Надежно защищая и иезуитские миссии, где вовсю уже был запущен проект «Парагвай-бис», и аккуратные поселения германских иммигрантов (испанцы и креолы из самОй Мексики, к огорчению Молы, перебираться на благодатные земли за Рио-Гранде всё равно не спешили), казаки, однако, доставляли вице-королю постоянные неприятности в виде протестов французских и британских соседей из Луизианы.

Дело в том, что для флибустьерско-казацких вольниц всего мира принцип «несть ни эллина, ни иудея» вообще вполне органичен, а уж у запорожцев, чья жизнь проходила на землях вековечной войны двух империй, пяти народов и трех мировых религий, тот участок мозга, что отвечает за расовые предрассудки, атрофировался, похоже, полностью и необратимо: «Водку пьешь? В Бога веруешь?» – целуй на верность осьмиконечный крест, выпивай до дна чарку да и становись в общий строй; никаких предрассудков не было у казаков, кстати, и по части местных красоток-скво... По этой причине беглых нигритян, добравшихся до Новой Сечи, спокойно принимали там в товарищи, а попытки луизианских плантаторов истребовать обратно свое двуногое имущество натыкались на тяжелое (аккурат в вес свинца…) непонимание казаков. Со временем, конечно, всё устаканилось: плантаторам – как когда-то российским помещикам – пришлось смириться с тем фактом, что «из-за Миссисипи выдачи нет», казаки кое-как приучились разрешать имущественные конфликты с соседями не прибегая к оружию (и не ставя в двусмысленное положение Его Католическое Величество), а иные из тех нигритян успешно дослужились до атаманов.

…Любопытно, что когда испанские колонии в Америке надумали отложиться от оккупированной Наполеоном метрополии и от Рио-Гранде до Ла-Платы полыхнула гражданская война между патриотами и лоялистами, Техас безоговорочно встал под пурпурно-золотые знамена Кастилии. Вольные казаки (подразбавленные православными – за компанию… – нигритянами и команчами), скучно-законопослушные колонисты-лютеране, индейские ополченцы, предводительствуемые иезуитами (имевшими понятно каких размеров счет к испанской монархии) – все они, единожды присягнув Его Католическому Величеству, упорно сражались сперва против патриотов-республиканцев, потом против Мексиканской империи («…Что это еще за географические новости?»), превратив свою землю в «последний бастион испанского колониального владычества на Американском континенте».

Свои обязательства перед испанской короной техасцы сочли исчерпанными, лишь когда корона та пала сама собой, по независящим от них обстоятельствам, – в результате революции в самОй метрополии. Может, они и дальше продолжали бы хранить верность свергнутому испанскому монарху – кабы не испанские монархисты, съехавшиеся к ним в Техас со всех бывших испанских владений: битые генералы, немедля вознамерившиеся покомандовать вполне победоносными ополченцами; благородные доны, непрестанно чинившиеся между собой – кому из них положен салют из двадцати одного орудия, а кто обойдется и ковровой дорожкой с почетным караулом; и, конечно же, раззолоченные католические иерархи и скромно одетые отцы-инквизиторы (по традиции, в основном доминиканцы – старые ненавистники иезуитов). Понаехавшие провозгласили себя «Хунтой» (никому из местных – не только выдвинувшимся в войне командирам ополченцев, вроде Незамайко с Хаусхофером, но и весьма популярному в народе губернатору полковнику Альварадо – места в ней не нашлось) и объявили всеобщую мобилизацию с реквизициями в видах похода на Мехико; инквизиторы же, «Псы Господни», окинув пристальным взглядом плоды трудов братьев-иезуитов, горестно воскликнули: «У-у, как всё запущено!» и, засучив рукава, взялись за лечение… Впрочем, кое-кто из историков на полном серьезе доказывает, будто пришельцев погубило – посредством широко практикуемой индейцами симпатической магии – само слово «хунта»: русскоязычное население Техаса абсолютно неспособно было употреблять его без похабных ухмылок и многозначительных словообразований; ну и какой авторитет может быть у власти с таким имечком?

Как бы то ни было, в один прекрасный день в зале губернаторского дворца в Сан-Антонио, где шумело очередное заседание Хунты, возник командир гарнизона куренной атаман Неупокой-Карга – двухсаженного роста арап, черный как душа клятвопреступника и с чудовищным сабельным шрамом через вытекший глаз, – и, не сымая папахи, возгласил раскатистым басом церковного певчего: «Караул устал! Давайте-ка, сеньоры, до дому – пора и честь знать. Вот вам Бог, а вот порог!» После чего обвел оцепеневшую ассамблею оценивающим взглядом каннибальского вождя и присовокупил по-русски: «HuntAmi pomeryatsa – nikto ne zhelaet?»; русским сеньоры не владели, но, ориентируясь чисто на интонацию и поясняющий жест, всё поняли верно… А назавтра представители трех цивилизованных индейских народов – навахо, пуэбло и чероки, двух Казачьих Войск – Миссисипского и Аризонского, и семи самоуправляемых городских общин (да-да, те самые 12 звезд на флаге…) провозгласили образование Свободной Конфедерации Техаса; первым президентом Конфедерации стал полковник Альварадо, Незамайко с Хаусхофером – главнокомандующим и начальником штаба, соответственно, столицу перенесли из Сан-Антонио в портовый Новый Гамбург, а государственным языком, «чтоб ни в вашу, ни в нашу», объявили испанский – как язык самой малочисленной из национальных групп.

Впрочем, малочисленной она оставалась недолго: в Мексике вскоре разразилась очередная революция с очередной гражданской войной, и измученный голодом и беззаконием народ повалил в Техас и русскую Калифорнию многими десятками тысяч. Впрочем, это уже совсем другая история…

7

<иконка из Civilization >

Сообщает Scientific Advisor: «О Лидер, наши мудрецы открыли новую технологию из гуманитарной ветки: корпоративное государство!»

Сообщает Domestic Advisor: «О Лидер, нуждаемся ли мы в смене общественного строя? (Выберите из: Деспотия, Военная демократия, Монархия, Олигархическая республика, Теократия, Просвещенный абсолютизм, Военная бюрократия, Корпоративное государство)»

Когда на Атлантическом побережье Североамериканского континента начались известные драматические события и, выражаясь словами литературного классика, «американские колонии, не столько в силу собственных устремлений, сколько в силу закона тяготения, оторвались от Англии», русскую Императрицу (и без того уже изрядно подрастерявшую прогрессистский запал первых лет своего правления) наверняка стали одолевать мрачные предчувствия насчет дальнейшей судьбы Калифорнии. К чести государыни, она не дала воли тем предчувствиям, ни словом, ни жестом не обнаружив подозрений относительно лояльности заморского Протектората. Петроград же, в свой черед, вел себя с утроенной осмотрительностью: он даже независимость Тринадцати колоний официально признал лишь после Российской империи (при том, что негласные связи между Конференцией двенадцати негоциантов и Континентальным конгрессом были весьма тесными и разнообразными – включая масштабную финансовую помощь последнему, а флот Компании активнейшим образом поучаствовал в провозглашенной Екатериной антибританской, по сути, политике «вооруженного нейтралитета» – вот когда по-настоящему пригодилось пожалованное ему право ходить под имперским Андреевским флагом); от выражения же поддержки идеям Американской революции там береглись как от чумы – причем, как не без удивления открыла для себя Императрица, ничуть при этом не лицемеря.

Знаменательный диалог произошел в свое время в Филадельфии между молодым французским аристократом, приехавшим сюда волонтером сражаться за дело Свободы, и неутомимым Никитой Паниным, отвечавшим здесь за те самые, неафишируемые, связи между восставшими британскими колониями и Калифорнией. Волонтер осведомился (видимо, полагая свои вопросы риторическими), отчего даже в русских колониях, вдали от despotisme de Moscou, не возникло и тени той свободы, что одушевляет ныне народ Соединенных Штатов, и не есть ли это печальное и, увы, необратимое следствие le joug de l'esclavage de Tatar[14]

Дипломат встречно поинтересовался – а какие, собственно, есть основания считать жизнь в Калифорнии менее свободной, чем, допустим, в пуританском Коннектикуте с его «Синими законами», карающими тюрьмой за непосещение богослужений и ношение «вызывающе яркой» одежды, не говоря уж о таких смертных грехах, как табакокурение и внебрачные связи? Постойте, но ведь в Калифорнии нет ни основополагающих гражданских свобод – слова, печати, собраний, – ни народовластия, осуществляемого через представительное правление, n'est-ce pas?[15]

Простите великодушно, рассмеялся Панин, но какая вообще связь между всем вами перечисленным – и Свободой? Тут ведь всё было исчерпывающе сформулировано еще стариками-римлянами: «Rara temporum felicitas, ubi quae velis sentire et quae sentias dicere licet»;[16] вот это самое неотъемлемое право человека – «думать, что хочешь, и говорить, что думаешь» – и есть та единственная свобода, ради которой можно идти на баррикады или на эшафот. Всё же прочее – парламентаризм с честными выборами, независимая пресса, et cetera – есть лишь средства обеспечения этого права, не имеющие никакой самостоятельной ценности; и никто никогда еще не показал, кстати, что республиканская форма правления справляется с означенной задачей лучше, чем монархическая… Так вот, с этой – личной – свободой в Калифорнии, смею вас уверить, полный порядок; в отличие от того же Коннектикута.

Но позвольте, воскликнул несколько сбитый с толку волонтер, заметную, если не бОльшую, часть населения Калифорнии составляют крепостные, фактические рабы Компании!.. Они давным-давно уже не рабы, терпеливо объяснил Панин; ну можно ли, в здравом уме, назвать «рабами» вооруженных людей, имеющих местное самоуправление и мировые суды? Название – «крепость»-servage – осталось, да, речь-то идет лишь о пожизненном рабочем контракте! Контракте, который, кстати, можно и расторгнуть – в индивидуальном порядке; только вот расторгать его никто особо не рвется, поскольку Компания учит работников в своих школах, лечит в своих больницах – бесплатно, разумеется, а главное – платит пенсии инвалидам и обеспечение семьям погибших на службе... Главный вопрос-то – не существование института servage как такового, а – может ли крепостной из этого своего статуса при желании выйти? Ответ – да, может (в индивидуальном, повторим, порядке): хоть «вбок» – в золотоискатели-охотники-моряки, хоть «наверх» – в инженеры или купцы, причем первому из этих движений Компания не препятствует, а второму – всячески поспешествует. Ну, что среди нынешних Двенадцати негоциантов есть бывший крепостной, Степан Вилка – это, конечно, случай исключительный, не говорящий вообще ни о чем, кроме его личных талантов; а вот что трое из тех Двенадцати – потомки крепостных, это, извините, уже статистика! Кстати, полюбопытствуйте – много ль потомков serfs (белых, имеется в виду – о цветных и речи нет) среди здешних, демократичнейших, «сливок»?

Помилуй бог, я ничего об этом не знал! – волонтер, вообще-то, был славным парнем, и слушал теперь со всем вниманием, как и столпившиеся вокруг них американцы. То, что вы говорите, вступил в разговор один из них – силою обстоятельств взявшийся таки за оружие пенсильванский квакер – звучит по-своему разумно, хотя и непривычно, но вот вопрос: Компания ваша, как и Ост-Индские, или здешняя Виргинская, создана была, как-никак, для извлечения прибыли. Чего ради вы идете на все эти непроизводительные траты, а главное – как вам дозволяют такое расточительство ваши акционеры?

Ну, первое отличие нашей Компании от, скажем, Виргинской, усмехнулся Панин, в том, что все акционеры наши сами живут не на Пэлл-Мэлл в Лондоне и не на Невском проспекте в Петербурге, а на Никольской набережной в Петрограде. Так что Колония для них – не удачно подвернувшаяся рудная жила, которую надо побыстрее выжать досуха и вложить заработанное в следующую, максимально прибыльную на сейчас, негоцию – хоть в шеффилдскую металлургию, хоть в гвинейскую работорговлю. Это, извольте ли видеть, их дом, который надлежит обустраивать как положено, именно что для личного душевного комфорта: нормальному человеку претит лицезреть из окна своего особняка трущобы и проталкиваться на улицах сквозь толпы калек-попрошаек…

Если же говорить серьезно, всё дело тут – в исходно конфедеративной структуре самой Русско-Американской Компании: она ведь возникла как совместное предприятие нескольких торговых домов, сохраняющих полную самостоятельность. ДомА отчисляют деньги в единый бюджет Компании (и тут не поэкономишь, ибо как раз в соответствии с размерами тех взносов и формируется из представителей разных, соперничающих, корпораций сама Конференция двенадцати негоциантов) – а дальше уже горнозаводчиков Калашниковых не волнуют проблемы торговцев Володихиных и золотопромышленников Лукодьяновых. Точнее сказать, не волнуют, покуда не приходит пора решать, что важнее именно сейчас для процветания Колонии: воздвигнуть ли форт для защиты от тлинкитов калашниковского железоделательного завода на острове Уральском, наладить ли какое ни на есть судоходство по реке Юко с ее лукодьяновскими приисками, или раскошелиться наконец на давний володихинский прожект долгосрочной аренды островка Хун-Кун у южнокитайского побережья под торговую факторию; для этого, собственно, и нужна Конференция.

Так вот, в собственности Конференции находится все недвижимое имущество Компании (кстати, оно не подлежит акционированию ни в каких формах – так что если какой Дом пожелает вдруг свернуть свое дело в Калифорнии, он уйдет с одним лишь собственным оборотным капиталом, без никакой компенсации за оставляемую долю в рудниках, верфях и плантациях Колонии), земля, а также – внимание! – крепостные. И выходит, что крепостные те принадлежат, по меншиковскому завещанию, всем Домам вместе и никому – по отдельности, а потому никакого даже Юрьева дня для перехода от одного хозяина к другому тут сроду не требовалось. Людей же меж тем постоянно не хватает, каждая пара рабочих рук на счету (не говоря уж о мозгах с потребным образованием), причем нет никаких шансов, что недостача эта выправится в сколь-нибудь обозримом будущем: Пацифическое побережье – это вам не Атлантическое, натуральнейший край света, самодумкой сюда ни из Европы, ни из России нипочем не добраться; оттого и отношения хозяина с работником тут – понятно какие… Ситуация, кстати, в чем-то сходная с обезлюдевшей после Великой чумы Европой – оттуда, собственно, и пошли, step by step, все нынешние завоевания податных сословий по части своих прав.

Это всё – почему «эти непроизводительные траты дозволяют наши акционеры»; возвращаясь же к «свободе, одушевляющей ныне народ Соединенных Штатов», – вновь оборотился к несколько уже заскучавшему от тех экономических материй французу Панин, – то свобода в этом понимании для Калифорнии, сейчас по крайней мере, категорически противопоказана, и «наследие татарского ига» тут абсолютно ни при чем.

Вот смотрите: что есть американское общество? – правильно: это союз общин и цехов с древними-предревними традициями самоуправления и корпоративных связей «по горизонтали», и с опытом коллективного противодействия произволу и паразитизму властей; государство же, естественно, рассматривается как «неизбежное зло», которое следует всемерно ограничивать в его возможностях, оставив ему minimum minimorum возможностей вмешиваться в дела своих граждан: дипломатическую и военную защиту внешних границ, ну – почту там, да это, пожалуй, и всё. По идее, такое государство будет компактным и необременительным для общества, в плане людских и финансовых затрат – если сравнивать его с традиционными европейскими… Как бы не так! Чтобы эта конструкция стояла не опрокидываясь, мало расщепить «Власть, отвечающую за всё» на «исполнительную» и «законодательную» половинки – надо выделить еще и реально независимую «судебную власть», предоставив ей право не только решать любые конфликты между гражданами, но и оспаривать действия двух других властей; для обеспечения сменяемости власти (а наследственной она в этих условиях не может быть никак) путем «честных выборов» необходима свобода слова с соответствующими институциями – ну, к примеру «свободная пресса», с ее правом по первому подозрению невозбранно мазать дегтем ворота любого министра или президента; и много чего еще. Если вы сплюсуете в столбик все потребные для этого «людские и финансовые затраты», картина выйдет куда менее радужной. Повторю: это, похоже, будет очень хорошая, но очень-очень дорогая система власти; система, которую сможет себе позволить лишь очень-очень-очень богатая страна – каковой ваши Соединенные Штаты несомненно и станут после неизбежной (поднимаю тост, господа!..) победы вашей Революции.

А теперь перенесемся к нам, на пустынное Пацифическое побережье, где по территории в миллион с лишком квадратных миль (пять площадей Французской метрополии, однако...) размазано тонким слоем стотысячное примерно население (один большой, но нестоличный европейский город). Боюсь, что идея поверстать десятую часть того населения в стряпчие и адвокаты – а меньшим при «правовом государстве» никак не обойдешься – не встретит должного восторга у остальных девяти десятых; и объяснить – на доступном для них уровне – с какой стати они должны, в дополнение к вооруженным силам и администрации, содержать еще и прожорливую ораву законников, без коих все прекрасно обходились до сих пор, я, к примеру, не возьмусь.

Это, впрочем, мелочи. Главное же в том, что огромное большинство населения Колонии – и крепостные, и вольные – являются работниками Компании, выполняющей тут все основные функции государства, и связаны с ней пожизненным (а как правило – и наследственным) контрактом. Соотношение в их доходе натурального продукта, денег как таковых и сложно калькулируемых «социальных гарантий» – для разных категорий работников разное, но принципиальной разницы между крепостным землепашцем и президентом в этом пункте не имеется (последний вряд ли пользуется своим правом на бесплатное лечение – но это уж его личная воля); и доход этот – как его ни подсчитывай – означает вполне человеческое существование для всех. И нечего удивляться, что люди служат Компании не за страх, а за совесть, в точном соответствии с принятой в Японии (вот тоже страна со сходной системой пожизненного, «семейного» контракта!) максимой «Самурай служит не в надежде на будущую награду, а из благодарности за былые благодеяния». Впрочем, за положительными примерами этого рода не обязательно ходить за три моря: именно на таком вот всестороннем патернализме зиждилась уральская торгово-промышленная империя купцов Строгановых – кстати, экономически куда более успешная, чем людоедское предприятие меценатов Демидовых…

Вот, к примеру: Компания (как те Строгановы) регулярно отправляет на учебу в Европу способных юношей из всех сословий; это – один из главных «социальных лифтов» для тех же крепостных. Юноши те иной раз прельщаются европейскими соблазнами и нарушают обязательство вернуться потом домой в Калифорнию. Компании же, испытывающей от таких случаев естественное неудовольствие, в голову не приходит оскорблять своих следующих стипендиатов какими-нибудь дурацкими «клятвами на крови», и уж тем более как-то третировать родственников невозвращенцев – для нее всё это именно «неприятные внутрисемейные истории». Патернализм, как и было сказано…

Именно поэтому безусловное право калифорнийцев «думать, что хочешь и говорить, что думаешь» никоим образом не равнозначно здешней «свободе слова», ибо высказывание личного суждения о глупости или трусости генерала имярек никак не подразумевает права пропагандировать через «свободную прессу» воззрения о пользе скорейшей отмены армии как таковой. Равным образом, наличие в Калифорнии вполне уже развитого местного самоуправления никоим образом не побуждает его членов к мысли о необходимости избирать также и Конференцию двенадцати негоциантов путем всеобщих выборов, по схеме «один человек – один голос». Так что сомнительно, чтоб калифорнийцы «махнули не глядя» все свои нынешние блага и возможности на право сперва избирать себе начальников, а потом упражняться в злословии по их адресу – исключительно чтобы сделать приятное французским Просветителям…

Если же говорить не о том, что нас разъединяет, а о том, что объединяет, то и Конференция двенадцати негоциантов, и Континентальный конгресс, похоже, никогда и ни в каких обстоятельствах не станут использовать свой народ как расходный материал для достижения надчеловеческих, «выдуманных из головы» целей: громоздить людишек в египетские пирамиды Государственного Величия, или швырять их полешками в костер очередной Священной Войны за очередную Истинную Веру. Впрочем, и калифорнийский, и – смею полагать – американский народы просто не потерпят такого с собой обращения; благо свободное ношение оружия и там, и здесь уже не отменить. Вот за это я и предлагаю тост! – завершил свой спич Панин при явном одобрении аудитории.

Впрочем, не всей.

Позже других присоединившийся к обществу джентльмен аскетической наружности без обиняков заявил, что нарисованная здесь эмиссаром царицы Кэтрин (он верно понимает статус «наблюдателя»?..) картина калифорнийской жизни является на треть честной идеализацией, а на остальные две трети – расчетливой пропагандой. Панин, приподняв бровь, осведомился – какие личные наблюдения или факты, почерпнутые из заслуживающих доверия источников, легли в основу столь категоричного утверждения. Аскетический джентльмен фыркнул, что он, дескать, в таковых не нуждается, и что ему вполне достаточно «общих соображений», ибо изложенная графом схема общественного устройства полностью противоречит самОй «человеческой природе»: человек эгоистичен, а любовью к ближнему своему может проникнуться лишь на путях служения Господу – чего в безбожной Калифорнии быть не может по определению. Панин удивленно ответствовал, что да, действительно, религия в Калифорнии является частным делом человека, – но разве не к этому же призывают и Отцы-основатели здешнего государства? Не в этом дело, раздраженно отмахнулся аскетический джентльмен, а в том, что для формирования описанной вами Власти, которая сознательно состригает с подданных меньше шерсти, чем могла бы, потребны не люди, а ангелы – причем с обеих сторон; а где и когда люди реально заботились о чужом благополучии? – приведите хоть один пример! Вам и впрямь хватит одного? – усмехнулся Панин, которому уже изрядно поднадоела та пикировка. Да, сделайте одолжение! Пожалуйста: в постели. I beg your pardon?.. Ну, это очень просто: попробуйте как-нибудь, эксперимента ради, думать об удовольствии не только своем, но и партнерши тож – и результат вас приятно удивит!

Общий хохот собравшихся и свекольный окрас лица оппонента подсказали графу, что пущенная навскидку стрела вонзилась в самый центр мишени: джентльмен оказался известным проповедником, сделавшим себе имя как раз на бичевании «вседозволенности и распутства». Результатом стал появившийся назавтра в Филадельфии запальчиво-велеречивый памфлет, в коем граф аттестовался как «достойный прислужник распутной царицы Кэтрин – Блудницы Вавилонской, укравшей титул Северной Семирамиды, – от блудодейств коей могли бы вспыхнуть со стыда даже невские болота». Государыню сия аттестация изрядно рассмешила; она поделилась ею с Вольтером в очередной своей эпистоле, а тот, в свой черед, вложил ее в уста религиозного ханжи из новой своей пиэсы – нечаянно обессмертив, таким образом, первоисточник...

Важнее, однако, иное: внимательно ознакомившись, по случаю, с популярно изложенными Паниным взглядами Компании на Американскую революцию, государыня в задумчивости поиграла пером над текстом и… не наложила никакой резолюции. Сиречь – решила оставить всё как было.

8

Наставшая вслед за «Бабьим веком» эпоха «Павла и Палычей» породила опасный конфликт интересов: внешнеполитические устремления Колонии (становившейся мало-помалу серьезным игроком на Пацифике) и Метрополии объективно оказались строго противоположными. Собственно, спасало Калифорнию на протяжении всего того времени лишь крайне своеобразное понимание Петербургом своих обязанностей перед собственными подданными…

Как это ни смешно, но за всю эпоху Наполеоновских войн лишь недолговечный затейник Павел вел самую настоящую Realpolitik, отвечающую национальным интересам страны – а не идеологическим фантомам или своекорыстию ее «элиты». Дождавшись, чтоб Франция очнулась от своего революционно-гильотинного умопомешательства, он тут же стал наводить мосты с Первым консулом, твердо следуя фундаментальному правилу международной политики – «дружить через голову»; в данном случае – через голову Коалиции. Ясно, что замаячивший в дыму европейского пожара призрак русско-французского стратегического альянса перепугал до смерти Берлин с Веной (собственно, Наполеоновские войны могли на этом месте закончиться всеобщим миром) и вызвал дикую ярость Лондона. Но если для Петербурга, практически не ведущего собственной морской торговли, наведывающиеся временами в Балтику британские эскадры особой угрозы не представляли, то для Петрограда противостояние России с Владычицей морей в любом варианте ничего хорошего не сулило.

Так что когда петербургский представитель Компании Сергей Евграфов получил, через свою превосходно налаженную агентуру, сведенья о заговоре против Павла, он оказался перед весьма нелегким выбором. С одной стороны, международная политика Императора была очевидно губительной для Колонии, так что отстранение его от власти следовало всячески приветствовать; с другой стороны, Император, как-никак, был для них еще и компаньеро, – а своих Компания не сдавала, никому и никогда… Но пока Евграфов ломал голову над этой дилеммой, заговорщики, вхожие в ближайшее окружение Павла, сделали сильный ход: граф Пален, военный губернатор столицы, известил самодержца о раскрытии им «аглицким золотом унавоженного заговора Компанейских», подкрепив свой навет кой-какими уликами, любезно сфабрикованными по его просьбе британским послом. Евграфов с некоторым даже облегчением рассудил, что заглотнувший ту наживку Император сам выбрал свою судьбу, и, вверив себя Господу, отправился ожидать казни в Алексеевский равелин Петропавловки – где его и догнало известие о скоропостижной кончине Павла вследствие «апоплексического удара табакеркой».

Возведенный на липкий от отцовской крови престол Александр Павлович посулил, как известно, подельникам: «При мне всё будет, как при бабушке» – и всех в итоге надул. Точнее – всех, кроме Компании (которой как раз ничего обещано и не было): тут отношения воистину вернулись к екатерининским временам, а в чем-то даже и к елизаветинским, с тогдашней политикой «Отпусти народ мой». Дабы восстановить status quo и загладить несомненную вину Петербурга перед Петроградом с его спешно освобожденным из камеры смертников посланником, Александр, в виде своеобразной компенсации, санкционировал «Третий исход» – организованную эмиграцию в Америку почти семидесяти тысяч старообрядцев, молокан и иных сектантов (что, впрочем, полностью отвечало его собственным устремлениям по части религиозного очищения Империи); вернувшийся к исполнению своих обязанностей Евграфов получил из рук государя орден Святой Анны, на чем высокие договаривающиеся стороны сочли инцидент исчерпанным.

Государь тем временем со всем пылом молодости примкнул к Holy War Коалиции европейских монархов против Evil Empire богопротивного узурпатора Буонапарте. Сам Евграфов был стопроцентно согласен с мнением прослывшего на том франкофилом канцлера Румянцева, что России-де в той совершенно ее не касающейся войне предстоит просто-напросто «дотировать русской кровью британские ввозные пошлины на апельсины» – однако эгоистическим интересам Колонии именно такой стратегический расклад отвечал наилучшим образом…

С отстраненным любопытством наблюдал Представитель за тем, как Император разоряет, в угоду английским конкурентам, отечественную торговлю и промышленность троекратным ростом налогов для содержания гигантских, ни с чем не сообразных вооруженных сил, раз за разом задирает вовсе не желающую войны с ним великую державу (имеющую первую сухопутную армию и вторую экономику мира) – и успешно доводит-таки дело до французского вторжения. Из многих тогдашних Александровых затей более всего поразили Евграфова военные поселения (причем не столько даже сама идея регламентировать «под барабан» распорядок сельхозработ и показатели деторождения у поселянок, сколько ответ Самодержца на вполне резонные возражения специалистов, в том числе и Аракчеева: «Военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова!») и примененная тем в собственной стране тактика «выжженной земли» (главным результатом которой стала массовая гибель оставленных – на зиму глядя – без крова, пищи и всякого намека на помощь русских крестьян из сожженных при отступлении русской же армией деревень). Да и вообще, брошенные Россией в топку абсолютно ей не нужных Наполеоновских войн 440 тысяч солдатских жизней и 470 миллионов серебряных рублей (что соответствовало рыночной стоимости примерно пяти миллионов крепостных душ – при населении страны в сорок миллионов…) представлялись калифорнийцу явно несообразной платой за Державное Величие (сиречь за право cosaques de Russie продефилировать по Елисейским полям, а tsar de Russie – покрасоваться в президиуме Венского конгресса и Священного Союза); ну а если русские, как он убедился из разговоров, в массе своей находят такую цену вполне приемлемой, и с радостью готовы платить ее снова и снова – что ж, нам тогда лучше и впредь оставаться русскоязычными…

Всемирно-историческая победа та имела и еще одно, явно непредусмотренное Императором следствие. Победоносная русская армия самочинно произвела тогда некий неэквивалентный обмен, а именно: подарив парижанам полезный бренд «бистро», она получила от них взамен, помимо триппера, еще и идеи Просвещения, крайне своеобразно преломившиеся затем в лейб-драгунских мозгах. Поскольку терпеть «крепостное рабство» в своих поместьях стало теперь решительно не комильфо, а умерить хоть чуток собственные аппетиты в видах уменьшения реальной нормы эксплуатации тех пейзан было идеей настолько нелепой, что ее и обсуждать-то не пристало в приличном обществе – в тех коллективных мозгах выбродил удивительный по сочетанию глупости и подлости прожект: освобождение крепостных без земли. Попросту говоря, следовало обратить крестьян (хотя бы и принудительно – в случае непонимания теми своего счастья!..) в лично-свободных безземельных батраков, перед которыми просвещенное дворянство не имело бы отныне вообще никаких социальных обязательств; а то ишь заладили, мужичье сиволапое: «Мы-то барские, а землица-то наша!»… Не столь просвещенное правительство ясно понимало, что такого рода «освобождение» не может возыметь иного результата, кроме расширенного и дополненного переиздания Пугачевщины; ну а поскольку денег на компенсации помещикам и выкуп их земель в разоренной Победоносной Войной российской казне все равно не было (и в обозримом будущем не предвиделось), освобождение крестьян решили вообще отложить – «авось как-нибудь рассосется». В результате просвещенное дворянство плавно перешло к мечтаниям о конституции (для себя), чтоб не сказать – о республиканском правлении (для себя же), а в деятельность полу-, четверть- и совсем уже тайных обществ соответствующей направленности оказалась вовлечена как бы не бОльшая часть столичного общества и, что несопоставимо серьезнее, – Гвардии.

К середине 1825 года Евграфову, отслеживавшему ту «тайную» деятельность через свою агентуру как среди заговорщиков, так и в правительственных кругах, стало ясно, что Александр совершенно утратил контроль над ситуацией. Обладая почти исчерпывающей информацией о заговоре, болезненно-подозрительный и трусоватый монарх сам убедил себя в том, что он имеет дело лишь с надводной частью айсберга, тогда как главную опасность представляют остающиеся неведомыми ему покровители тех поручиков и полковников среди придворных и высшего генералитета; постоянно примеряя на себя судьбу некогда преданного им отца, он отказывался от каких бы то ни было превентивных действий против заговорщиков, панически боясь спровоцировать их высокопоставленных сообщников во Дворце на повтор «Михайловского замка».

Трезво просчитав несколько вариантов победы гвардейского путча (а сразивший монарха паралич воли делал такое развитие событий вполне реальным), Представитель пришел к выводу, что Колонии ни в одном из них ничего хорошего ждать не приходится. По непреложным законам любой Революции всех этих прекраснодушных говорунов должен был вскорости прибрать немногословный радикал-республиканец полковник Пестель, четко и недвусмысленно прописавший в своей программе «Русская правда», в самом начале раздела о Единой-и-Неделимой, необходимость «любой ценой восстановить суверенитет Российского государства над русскими землями в Америке». Вкупе с многими прочими планами полковника по обустройству России, как-то: установление в ней диктатуры Временного Верховного Правления (временного – это, для почину, на десять лет, а дальше видно будет…) со всевластной тайной полицией под многозначительным названием «Государственный приказ благочиния», и учинение Endlösung’а «буйным кавказским народностям» в видах последующей русской колонизации очищенного от них Lebensraum’а – означенное «восстановление суверенитета» наводило на вполне определенные предчувствия относительно судьбы Калифорнии с ее «свободами и законами»…

Дальше тянуть было невозможно, и Представитель предпринял отчаянную попытку убедить своего царственного компаньеро совершить хоть какие-нибудь телодвижения для собственного спасения (и спасения Колонии). Результат, однако, вышел строго обратный: император, похоже, утерял остатки душевного равновесия, стремительно убыл из столицы на юг и при довольно мутных обстоятельствах скоропостижно скончался в Таганроге. Тут же родилась легенда, будто «схоронили-то двойника», а государь-де под чужим именем скрылся в Америку (о чем якобы только и мечтал все предшествующие годы); Евграфов рассудил, что официально опровергать эти слухи глупо – да и незачем: пусть живут.

Даже со способом передачи короны Николаю – минуя законного, но нелюбимого Константина – многоопытный интриган Александр перемудрил, что и привело, через двухнедельное междуцарствие с двумя присягами, к событиям 14 декабря. Истинным символом тех событий, по совести говоря, следует признать не Сенатскую площадь с коченеющим под снегопадом каре из трех полков, поднятых «за императора Константина и жену его, Конституцию», а площадь Дворцовую – по которой слоняется тем часом в одиночестве, безо всякой свиты и охраны, ожидающий подхода запропастившихся куда-то верных частей Николай, вокруг него – жиденькая толпа не слишком почтительных зевак, а в толпе той, в нескольких шагах – декабрист, полковник Александр Буланов с двумя заряженными пистолетами; постоявши так с десяток минут, цареубийца пошел себе мимо, а вечером сам сдался властям. …Так вот, хотя все события того дня изучены историками вдоль и поперек, а действия всех их участников расписаны буквально по минутам, Евграфову упорно продолжают приписывать обращенные к заколебавшемуся было императору слова генерала Толля: «Ваше Величество, либо прикажите очистить площадь картечью, либо отрекитесь от престола!» – что, конечно, полная чушь: не говоря уж о форме обращения (совершенно немыслимой для многоопытного дипломата), не сходится время суток.

Разговор Евграфова с Николаем происходил не в три пополудни (когда, на самом деле, исход уже был вполне ясен, и речь, собственно, шла лишь о цене вопроса), а с утра пораньше – в обстановке «разброда и шатания» и панических реляций о присоединении к мятежу всё новых войск (отказывающихся присягать по второму разу). Его степенство Представитель тогда твердо заверил компаньеро императора, что при любом исходе петербургских событий Колония сохранит верность Его Императорскому Величеству; что если Его Величество сочтет целесообразным временно оставить Петербург, дабы лично возглавить верные ему войска вне столицы – Компания обладает всеми техническими возможностями для такого рода секретной эвакуации; что вплоть до победы над мятежниками все, без изъятья, ресурсы Колонии – и военные, и дипломатические, и финансовые – находятся в полном распоряжении Его Величества и (не приведи, конечно, Господь!..) русского правительства в изгнании… Эвакуацию Николай решительно отверг, за прочее же сдержанно поблагодарил: «Спасибо, братцы! Ценю и не забуду» – и действительно не забыл; у него вообще была отличная память, тогда как неблагодарности в довольно-таки обширном списке отрицательных свойств его характера не заприметил ни один из многочисленных его недругов.

Так что «Николаевская реакция» затронула Компанию единственно в том, что из подцензурной печати полностью исчезли даже те редкие упоминания о Русской Америке, что случались прежде; личным представителем Император сослал в Америку впавшего в немилость Аракчеева – далеко не худший, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, вариант. Так что за перипетиями российской политики Евграфову можно было наблюдать с прежней отстраненностью: к опасным для Петрограда международным авантюрам Николай в ту пору склонен не был, а маниакальное стремление регламентировать всё, на что падает его взор, вплоть до начертания букв на трактирных вывесках, калифорнийцев – слава те, Господи! – впрямую не затрагивало.

Первые тревожные звоночки зазвучали в середине 30-х, когда Самодержец начал всерьез закручивать гайки по старообрядческой части, зачем-то перекрыв при этом любые возможности для эмиграции. Евграфов, сам относившийся к Николаю не без симпатии, резюмировал в своем тогдашнем отчете Компании, что вот, вроде бы и не дурак, и не безответственен, и за народ по-своему радеет – а как командир (и уж тем более глава государства) являет собой величину даже не нулевую, а скорее отрицательную: по любым вопросам у Самодержца уже загодя заготовлено Непогрешимое Мнение, окружающая действительность воспринимается им лишь в той мере, в какой она тому Мнению не противоречит, а попытки подчиненных, сколь угодно верноподданнические, привести первое в соответствие со вторым (да и вообще проявить хоть на копейку инициативы), неуклонно расплющиваются чугунным царёвым: «Не рассуждать!» Ну, а поскольку Самодержец, в довершение ко всему, дьявольски трудолюбив и одушевлен сознанием своей Исторической Миссии, заключал Представитель – добром это всё не кончится; и ведь как в воду глядел!

Как верно заметил позднейший историк – «Император Николай всю жизнь неустанно и ответственно (действительно неустанно и ответственно!) заботился прежде всего о двух вещах: о российских вооруженных силах и о борьбе с революцией, особенно с распространением революционных настроений в образованных небогатых слоях разных сословий. В обеих областях он достиг исключительных, беспрецедентных для России результатов: вооруженные силы впервые за полтора века качественным образом отстали от европейских и стали регулярно проигрывать им полевые сражения, а образованные небогатые слои оказались революционизированы на добрые две трети, а всякую искреннюю и добросовестную лояльность к власти – причем даже не к режиму, а вообще к иерархической государственности как таковой – потеряли практически поголовно».

Второй аспект Колонию занимал не слишком, а вот первый – весьма и весьма, ибо Самодержец к тому же взял за правило изображать собой затычку к каждой заграничной бочке, в коей ему угадывалось революционное брожение. Вот чтО ему, казалось бы, до внутренних проблем Сардинского королевства, которое и на глобусе-то не вдруг отыщешь? – ан нет: «Неутомимый Николай Павлович успел нахамить и тут. Верный своей активной жизненной позиции, он уследил подозрительные карбонарские знакомства (Гарибальди!) принцев Савойского дома. В наказание королю и правительству русский посланник был отозван. Нельзя сказать, чтобы жизнь в Турине от этого остановилась, но претензии Романова на роль всеевропейского управдома, конечно, не были забыты» (конец цитаты). И прерывая в 1848-м петербургский бал патетическим возгласом: «Седлайте коней, господа – в Париже революция!» он ведь ни капельки не иронизировал, вот в чем печаль...

Особой благодарности от коллег-монархов, подвергшихся той интернациональной помощи, он не дождался – скорее наоборот, ну а уж о вполне единодушной ненависти европейских прогрессистов, всё более определявших тамошнее общественное мнение, и говорить не приходится… В общем, Самодержец, «действуя без признаков корыстной выгоды», обеспечил России высокое звание «Жандарма Европы» (так, похоже, и не поняв, что сие – не вполне комплимент…), успешно привел свою державу к полной, невиданной в русской истории, дипломатической изоляции, а там и – вполне предсказуемо – к войне с если не большей, то лучшей (по мощи вооруженных сил) частью мира. (По ходу той войны Россия поставит под ружье аж два с половиной миллиона человек, на шестьдесят миллионов населения – только вот ружье то окажется чищенной кирпичом гладкостволкой, мало чем могущей помочь против нарезных штуцеров англо-французского экспедиционного корпуса, а российский флот – третий в мире по числу судов и пушек, но не имеющий в своем составе ни единого винтового парохода – окажется годен лишь на то, чтоб утопить его в фарватере Севастопольской бухты, дабы затруднить кораблям Союзников подход к городу.)

Гарью отчетливо запахло еще в 1852-м. Нет нужды говорить, что Петрограду участвовать в тех Петербургских затеях, с очевидной перспективой остаться наедине с объединенным флотом Англии и Франции, было – как нож вострый. Самодержец меж тем, загипнотизированный видениями православного креста над Царьградом и Андреевского стяга над Эгеидой, твердой рукою рулил к пропасти, игнорируя любые попытки втолковать ему, что англо-французские гарантии Стамбулу – это не блеф и не ритуал «для приличия», и что в случае русского нападения европейские союзники реально впишутся за османов. А уж когда Николай Павлович не нашел ничего умнее, чем обратиться к Наполеону III, выслужившемуся в императоры из президентов, как к «Государю и Доброму Другу» вместо строжайше предписанного протоколом «Дорогого Брата» (что, в вольном переводе с дипломатического на человеческий, звучало примерно как «Козлина ты позорный и Богомерзкий Узурпатор!») – в Петрограде сочли (ошибочно, кстати), что Самодержец вполне намеренно провоцирует коалицию Морских держав[17] на войну с Россией…

Петербургский представитель Компании запросил срочной конфиденциальной встречи с шефом Третьего Отделения графом Орловым, коего почитал одним из самых дельных и энергичных чиновников Николаевской администрации; умудрившимся к тому же – это при его-то должности! – заслужить от современников отзыв: «Едва ли кому делал зло, не упуская никакого случая делать добро» («дело петрашевцев» пытался спустить на тормозах и замести под коврик всеми силами, сам уже балансируя тут на самой грани должностного преступления, а с переданным под его надзор Чаадаевым и вовсе сдружился).

Представитель, сразу взяв быка за рога, попросил устроить ему аудиенцию с Его Императорским Величеством: дело-то, очевидным образом, идет к большой войне, Петербург умудрился создать против себя коалицию Лондона и Парижа, впервые за последние 130 лет оказавшихся по одну сторону баррикады и даже предавших ради такого случая забвению Веллингтоново «Мы всегда были, есть и, я надеюсь, всегда будем ненавистны Франции!» – так что хотелось бы знать хоть чуть загодя: какое место в военных планах Самодержца отводится Колонии? Граф (на лице которого появилось выражение как при застарелой зубной боли) ответствовал, что Колонии не о чем беспокоиться, ибо Его Величество твердо убежден: всё так и ограничится очередной, девятой по счету, русско-турецкой войной, а христианские державы просто-напросто темнят и блефуют, норовя выторговать себе долю от дележа слама за «Больным человеком Европы».[18]

Мнение Его Величества нам хорошо известно, покачал головой посланник, однако информация, поступающая из европейских представительств Компании, не оставляет сомнений в том, что… – и тут граф, хлопнув ладонью по столу, прервал калифорнийца и обратился к нему с такой вот удивительной речью:

– Ну какого рожна вам, в вашей Калифорнии, надо?! Вот представь: явишься ты пред светлы очи государевы – ничего, что я на «ты»?.. – и начнешь ему те очи открывать на горькую правду. Что информация-де, которую специально доводят до русских дипломатов английские и французские власти, полностью совпадает с той секретной, что добыта вашими шпионами в Париже и Лондоне: да, европейцы воевать с Россией сами не рвутся, но в случае чего вступятся за Турцию без колебаний. Что парижский резидент Третьего Отделения Яков Толстой (тут граф на пару секунд запнулся, будто сглатывая уже легшее на язык ругательство) гонит липу, сообщая в Зимний – через мою голову, кстати! – лишь то, что в том Зимнем желали бы слышать сами; да и чему тут удивляться – он ведь и не разведчик вовсе, а боец идеологического фронта, выдвинулся на даче беллетристических отповедей русофобским инсинуациям всякого рода Де-Кюстинов… Что примерно таким же фигурным цитированием – каждый на своем уровне – занимается всё, почитай, дипломатическое ведомство: зачем огорчать государя? Потом еще, кстати, неплохо бы поговорить о неготовности России к войне с Европой, и о масштабах нашего технического отставания… Ну и догадайся с трех раз, какая будет реакция организма Его Величества на такую передозировку правды? – правильно, судороги! Заорет благим матом: «Молчать, я вас спрашиваю!», да и приведет к общему знаменателю все ваши «свободы и законы», чтоб впредь не умничали и не лезли поперед батьки. Так что мой вам совет, ребята: не будите лихо, пока оно тихо… А война – ну что война? Не впервой, чай, а Господь милостив...

– И что, никаких возможностей?.. – после недолгого молчания уточнил посланник.

– Никаких, – отрезал граф.

Опять помолчали.

– Что ж, спасибо за ясность, – вздохнул калифорниец. – Прискорбно, но, в общем, ожидаемо. Пора нам, стало быть, готовиться к войне – к вашей, черт побери, войне! – да не мешкая… И кстати, граф, раз уж Метрополия втягивает нас в это чужое месилово – неплохо бы вам тоже поучаствовать в оплате банкета, нет?

– В смысле?..

– В смысле – нам понадобятся военные специалисты для совершенствования нашей береговой обороны. Вот список. Через две недели из Амстердама отправляется в Америку рейсовый пароход Компании; они должны отбыть этим рейсом – пусть не все, но большинство. Надеюсь, ваше ведомство, граф, хоть это обеспечить сможет – без здешних фирменных полугодичных согласований? Официальный статус тех офицеров – на ваше усмотрение; на всякий случай, чтоб вам было проще, жалованье им, с сегодняшнего дня и до конца командировки, будет платить Компания – по стандарту Royal Navy: боевые там, пенсия в случае чего – все дела. Подъемные и подорожные, по пять тысяч рублей на ассигнации, уже выписаны – можно получить их в представительстве Компании в любое время суток… Так кАк – можно на вас в этом положиться?

– Вы, кажется, впервые сочли нужным прибегнуть к помощи российских властей при вербовке российских подданных? – усмехнулся граф, протягивая руку за листком.

– Помилуйте! – воскликнул Представитель. – Ну не могли же мы обращаться непосредственно к российским офицерам, через голову их командования! А насчет «впервые» – так точно нет; была тут одна история, правда, еще до меня – в 1847-м, вы-то ее должны помнить!

– Еще б не помнить, – мрачно покривился шеф Третьего отделения. – Как ему там у вас, кстати?

– Замечательно! Калифорнийский климат пошел ему на пользу – бодр и здоров, читает лекции, студенты его обожают. Человек на своем месте, короче. Вам просил кланяться, при случае.

– Спасибо, и ему взаимно…

В 1846-м году профессора Лобачевского в очередной раз переизбрали ректором Казанского университета, который он фактически восстановил из руин после учиненного там Магницким погрома.[19]

Однако вместо казавшегося всем чистой формальностью утверждения в должности, уваровское Министерство народного просвещения безо всяких объяснений лишило создателя неевклидовой геометрии не только ректорства, но и профессорской кафедры, предложив ему взамен мелкую чиновничью должность. Вскоре профессор разорился, дом в Казани и имение жены были проданы за долги, здоровье его пошатнулось – и тут Компания сделала ему то самое «предложение, от которого невозможно отказаться»: возглавить, на свой выбор, либо математический факультет Петроградского университета, либо новообразованный университет в Елизаветинске.

Профессор согласился с превеликой радостью; вот тут-то и обнаружилось, что он по-любому невыездной, а уж в как бы несуществующую в природе Русскую Америку – и подавно. Голубенькие из местного Управления, опухшие от безделья ввиду отсутствия на тыщу верст окрест реальных подрывных элементов, были на седьмом небе от счастья: подняли все доносы на Лобачевского эпохи Магницкого с обвинениями в «отсутствии должной набожности», и… И тут, с самого что ни на есть верху, рявкнули: «А-атставить!! Какого дьявола вам от старика надо?! Пускай сей же час едет в Германию, здоровье поправлять, а там видно будет». Всё-таки граф Орлов свои генеральские звезды и золотое оружие добыл не на тайном фронте, а на самом что ни на есть явном – под Бородином и Лейпцигом, и о том, чтО Отечеству на пользу, а что во вред, судил по собственному разумению, не находя нужды применяться каждодневно к извивам генеральной линии. …А представитель Компании, повстречавшись с ним на следующий день, был краток: «Алексей Федорович, дорогой! Считайте, что Компания вам – не ведомству вашему, а вам лично! – крупно задолжала. И верьте слову: мы вам еще пригодимся, как тот Серый Волк из сказки».

Однако благодарности – благодарностями, а вся история с Лобачевским была именно тем, что называют: «Ложечки-то нашлись, но осадок остался». Так что забирать к себе русских непосредственно из России Компания зареклась – проще, чтоб человек сначала отправился в Европу – на учебу или еще зачем; а поскольку Николай еще в 1834 году издал указ, запрещающий его подданным пребывать за границей более пяти лет кряду, даже этот путь сопряжен был с изрядными сложностями (которые, правда, как и всегда в России, оказались вполне преодолимы – стоит лишь прийти к взаимопониманию с соответствующим столоначальником), и сколь-нибудь массового притока эмигрантов из Метрополии обеспечить не мог. Так что бытующая в российских научных кругах шутка: «Если во время европейской стажировки ты не получил компанейского “предложения, от которого невозможно отказаться”, значит – всё, с наукой надо завязывать (не в коня корм) и уходить в чиновники, ну или в революционеры» – была всё же изрядным преувеличением.

Кстати, «предложение» то всегда имело в основе своей вовсе не «златые горы и реки полные вина» (малоинтересные, как правило, для людей с научно-инженерным устройством мозгов), а – почти неограниченные возможности для работы; для уехавшего недавно в Калифорнию профессора Зинина, блестящего химика-органика, ведущим мотивом были никак не материальные затруднения (как в случае с Лобачевским), а бесплодность многолетних его попыток заинтересовать российских купцов синтетическими красителями на основе открытого им анилина, а российское военное ведомство – принципиально новыми взрывчатыми веществами из нитроглицерина. Компания действовала хватко, но соблюдая приличия: приехавший на двухгодичную стажировку в Германию металлург Павел Обухов был связан на родине шестилетним контрактом, и переговоры о компенсациях между компанейскими и Штабом корпуса горных инженеров тянулись тогда почти полтора года. Впрочем, когда дело касалось иноземцев, Компания такой щепетильности не проявляла: изобретателя электродвигателя Морица Якоби увели у России буквально из-под носа, за полуторную плату – пока в Петербурге согласовывали между инстанциями затребованную тем сумму в пятьдесят тысяч рублей.

…Орлов тем временем глянул на листок с компанейским запросом на военспецов, перевернул его даже – нет ли продолжения на обороте, и ошеломленно воззрился на калифорнийца:

– Не понял… Тут всего полдюжины фамилий…

– Верно. Точным счетом – семеро. И ни одного – чином старше полковника.

Граф лишь головой покрутил в сомнении и погрузился в изучение списка:

– Попов, Андрей Александрович… Это который – не сын Александра Андреевича, управляющего Охтинской верфью?

– Он самый.

– Ладно… Константинов Константин Иванович… Ракетчик?

– Да.

– Так он ведь у нас еще и начальник ракетного производства! Там одной сдачи дел на пару месяцев… Ладно, я подумаю, что можно сделать. Но на этот рейс ему точно не поспеть, разве что на следующий!

– Ну, хоть так…

– Эдуард Тотлебен. Лучший ученик генерала Шильдера, однако… Послушайте, а у вас там губа не дура!

– Ну, как говорится: «Мы не настолько богаты, чтоб позволить себе покупать дешевое». И ей-же богу, граф: если полуторамиллионная российская армия умудрится проиграть грядущую войну, то виной тому станет – ну уж никак не отсутствие в ее рядах этих семерых военных инженеров.

9

Впоследствии обстоятельства отправки британским Адмиралтейством союзного флота к берегам Калифорнии стали предметом разбирательства парламентской комиссии, а действия командиров эскадры – флотского трибунала (оправдавшего, впрочем, всех уцелевших). Комиссия, напротив, констатировала, что отправка эскадры не диктовалась никакой военной необходимостью и даже по замыслу представляла собой лишь дорогостоящую демонстрацию, не имевшую достижимых стратегических целей. В этой связи вспоминают знаменательный диалог между Первым лордом Адмиралтейства Джеймсом Грэхэмом и погибшим в том походе командиром эскадры, контр-адмиралом Дэвидом Прайсом: последний попросил уточнить – за каким, собственно, дьяволом их отправляют в ту Пацифику, и получил честный ответ: «Вообще-то ни за каким. Просто если мы этого не сделаем, нас с вами прикуют, на манер Прометея, к колонне Нельсона, и газетчики будут каждодневно выклевывать нам печень». Именно этому походу великий британский поэт – «певец Империи» – посвятит саркастическое и горькое стихотворение «Урок», заканчивающееся памятными каждому англичанину строчками:

Ошибку, к тому же такую, не превратишь в торжество.

Для провала – сорок мильонов причин, оправданий – ни одного.

Поменьше слов, побольше труда – на этом вопрос закрыт.

Империя получила урок. Империя благодарит!

Отдельным пунктом Комиссия попеняла ведомству Пальмерстона за «совершенно неудовлетворительный уровень разведданных о Русской Америке, что привело к катастрофической недооценке ее военного и промышленного потенциала». В некоторое оправдание британцев следует заметить, что в Петербурге, похоже, о том «военном и промышленном потенциале» имели столь же смутные представления, как и в Лондоне – даром что личный представитель компаньеро Императора в Конференции Негоциантов, в соответствии с требованиями эпохи, доклады свои писал теперь со строго установленной периодичностью и по строгой отчетной форме; беда лишь в том, что всё это теперь шло по линии Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а именно – Третьего ея отделения, так что доклады те, по поступлении в Петербург, неукоснительно получали гриф «Сов.секретно» и отправлялись в архив на Спец.хранение; там их, надо полагать, и обнаружит лет где-нибудь через триста случайный историк (аккурат после победы в России демократической революции, ха-ха…) В любом случае, никто в столице всерьез не ждал, что на Пацифике дела у русских пойдут лучше, чем на Беломорье, где британские фрегаты, так и не обнаружив сколь-нибудь достойных военных целей, поджигали брандскугелями – единственно чтоб потрафить тем лондонским газетчикам и окормляемой ими пастве – рыбацкие халупы и памятники деревянного зодчества XVI века. Ну, разве что гореть Елизаветинск с Новоиркутском будут подольше и поярче полярных захолустий Колы и Кандалакши...

Представителем же императора был в ту пору недавно присланный в Петроград славянофильствующий дипломат, не чуждый такоже и поэтических устремлений – Федор Тютчев; ну, все вероятно помнят его классическое –

Там, где с землёю обгорелой –

Слился, как дым, небесный свод,

Там рядом с чахлой чапарелой

Безумье жалкое живёт!

Понятно, что для человека, видевшего «Русскую географию» как вполне неметафорические «Семь внутренних морей и семь великих рек... От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная... Вот царство русское... и не прейдет вовек» служба в русскоязычной Калифорнии – с ее даже не враждебным, а чисто издевательским отношением к любого рода мечтаниям о Третьем Риме и с устоявшейся привычкой мерить достоинства и недостатки Метрополии самым что ни есть «общим аршином» – сама по себе уже была чем-то вроде сурового монашеского послушания. Однако послушание то отправлялось им с положенным смирением, а обязанности свои перед компаньерос поэт-дипломат исполнял как дОлжно, и даже сверх того.

По ходу исторического заседания Конференции от 12 марта 1853 года Негоцианты, суммировав отчеты европейских представительств Компании и независимые доклады разведслужб всех семи Больших Домов, констатировали неизбежность грядущей войны между Россией и англо-французской коалицией и крайне высокую вероятность того, что Колония, вопреки уверениям Метрополии, окажется втянутой в военные действия и подвергнется нападению Морских держав; соответственно, пора готовиться к обороне, срочно и со всей серьезностью. В рамках введенных тем заседанием «на предвоенный и военный периоды» Особых податей Негоцианты, подавая личный пример всем прочим компаньерос по части затягивания поясов, отказались от большей части причитающихся им дивидендов – ибо хороший командир, в отличие от посредственного, говорит не «Делай, как я велел», а «Делай, как я». Тютчев тогда, на свой страх и риск, поступил так же и с императорской долей прибылей, передав ее в Фонд обороны Колонии (за что удостоился впоследствии от Николая краткой сухой похвалы) и, что куда важнее, согласился с товарищами по Конференции в том, что «Прощение получить легче, чем разрешение» и не стал излагать в своих письмах-отчетах никаких подробностей тех военных приготовлений (которые, благодаря тем умолчаниям, стали известны в Петербурге лишь постфактум).

Более того: представители Императора были, по официальному своему статусу, осведомлены лишь о происходящем на уровне всей Компании, и выходить за эти рамки Тютчев демонстративно избегал – отлично зная при этом, что наиболее важные решения принимаются в Колонии в форме «горизонтальных» соглашений между отдельными Домами. Он, конечно, доложил в Петербург, что долей Фонда обороны, предназначенной на производство и закупки вооружения, станут полновластно распоряжаться металлурги Калашниковы (целовавшие крест на том, что за полтора года сумеют подготовить Калифорнию к современной войне, а нет – так ответят всем имуществом Дома); но вот кому и на что они, в рамках полученного ими «подряда на оборону отечества», раздадут субподряды и как именно организуют тайные закупки в Европе, в обход весьма вероятного эмбарго, он не знал, да и знать не хотел: коммерческая тайна – это святое! Что в устав Компании внесен пункт, утверждающий президента Главнокомандующим всеми вооруженными силами Колонии – с правом управлять теми силами без резолюций Конференции, Петербург был извещен немедленно; а вот что Главнокомандующий, по соглашению между Большими Домами, получил право отдавать прямые приказы главам разведслужб тех Домов (каковые разведслужбы тем самым фактически превращались на время войны в подразделения единой Секретной службы Компании – традиционно сохраняющие, впрочем, полную оперативную автономность) – это всё были смутные и ничем не подтвержденные слухи, которыми и почту-то загружать не стоило. Не особо вникал Тютчев и в деятельность Военно-Промышленной Комиссии при Президенте: да и что, собственно, может смыслить поэт в обуховской литой тигельной стали, зининском флегматизированном нитроглицерине и прочих смертоубийственных технических новшествах?

А ведь именно на эти новшества и делала основную свою ставку Колония: никаких иных шансов в противостоянии с Морскими державами – военным союзом двух ведущих экономик мира – просто не существовало. Так что европейские представительства Компании покупали не торгуясь всё, что продается, а разведслужбы – «тащили всё, что к полу не приколочено»; и, как кисло заметила однажды лондонская «Таймс», «Корабельная артиллерия Святого Николаса не в первый уже раз заставляет отступить кавалерию Святого Георгия»[20] (имея в виду изображенные на золотом калифорнийском клугере корабль и Николая Угодника – покровителя Колонии). Деятельность эта была не только крайне дорогостоящей, но и весьма опасной; при неудачной попытке добыть на оружейном заводе Ланкастера нарезные орудия нового образца разведка Калашниковых раздала несколько килограммов золота и потеряла четверых агентов – безденежных юношей из хороших семей, не ведавших, что творят: за промышленный шпионаж в доброй старой Англии вешали столь же исправно, как и за военный. (Впрочем, что Господь ни делает, всё к лучшему: та модель Ланкастера оказалась вообще неудачной, артиллерию Колонии Калашниковы стали модернизировать по собственным разработкам, дополненным вполне успешно на сей раз скраденными у Армстронга чертежами его казнозарядного орудия; в итоге модель инженера Кокорева вышла столь удачной, что в мексиканской и аргентинской армиях эти пушки потом служили едва ли не до 90-х годов.)

Экономика Колонии работала пока без одышки, но с предельным напряжением сил. В марте 1854-го к его высокостепенству девятому президенту (а теперь еще и Главнокомандующему…) Игорю Васильевичу Северьянову явились железнодорожники Зыряновы и доложили: чугунка от Петрограда до Елизаветинска закончена почти на три недели раньше намеченного (повезло с погодой), так что следует, не теряя темпа, перебрасывать рабочие бригады и инженерный состав на строительство давно вожделеемой Колонией стратегической Пацифико-Атлантической магистрали, тем более что на техасском ее участке, Новый Гамбург – Эль-Пасо, компания Грауфогеля уже работает вовсю, а дом Тарбеевых дотянул свою телеграфную линию на Эль-Пасо аж до реки Колорадо, так что единственное, что сейчас нужно Дому – это внутрикомпанейский беспроцентный кредит на чепуховую сумму в четверть миллиона клугеров, меньше полумиллиона американских долларов… На что последовал немыслимый, не укладывающийся в голову калифорнийского негоцианта ответ: «Прошу простить меня, компаньерос, но денег в казне нету. Ну, вот совсем нету – как Бог свят! Из невоенных проектов Компания сейчас финансирует только тот тарбеевский телеграф – без него нам совсем хана… Так что вы уж как-нибудь того… сами; в Европе кредит сейчас вряд ли кто даст, а вот в Соединенных Штатах – почему нет? На последний край – я могу разрешить вам акционирование дороги, с тем, чтоб потом, как чуток полегчает, выкупить у внешних акционеров блокирующий пакет». Кредит в «Бэнк оф Манхаттан Компани» Зыряновы получили потом без особых проблем, но, выйдя тогда из президентского кабинета, его степенство глава Дома дверью за собой грохнул так, что чуть штукатурка не облетела: «Дооборонялись, однако… От зелененьких фрегатиков…»

К началу 1855-го такие настроения распространились в Колонии весьма широко, причем не столько среди простонародья (несшего основные тяготы милитаризации), сколько среди купечества: сколько ж можно швырять деньги на ветер, видно ведь невооруженным глазом, что Коалиция завязла в зимней крымской грязи по самую ступицу, и ни до какой Калифорнии на краю света им там, в Европе, теперь и дела нет! Северьянову требовалось теперь всё его легендарное красноречие и весь авторитет, чтобы отстаивать перед Негоциантами необходимость продолжения провозглашенной ими в марте 53-го политики «Лучше десять саженей траншеи, чем сажень могилы». Позицию его, удивительным образом, ослаблял достигнутый уже успех: осенью 54-го глава дома Калашниковых Кирилл Киреевский (которого, разумеется, никто не звал иначе, как «Кирибеевич») доложил Главнокомандующему и Конференции: Дом в срок выполнил взятые на себя обязательства, и задача обороны Колонии с моря в первом приближении решена.

За основу Калашниковы взяли разработки французских инженеров Эльзеара-Дезире Лето и Дюпюи де Лома, где главным элементом береговой обороны являются плавучие батареи – только вот батареи они создали никем еще в мире не виданные. Главная заслуга тут принадлежала Павлу Обухову, сумевшему сварить двухслойную железно-стальную броню, необычайно прочную и вязкую: при толщине всего в три дюйма ее невозможно было пробить даже в упор ни тяжелым ядром, ни разрывным снарядом из бомбической пушки Пексана. Андрею Попову осталось «всего лишь» совместить в единое целое эти броневые листы, шесть казнозарядных пушек Кокорева и паровую машину с винтовым движителем – и получить маленькую плавучую крепость, неуязвимую ни для какой тогдашней корабельной артиллерии и способную передвигаться с вполне божеской скоростью четыре узла; единственной реальной опасностью для тяжелых низкобортных «поповок» было волнение – не более трех баллов. Другим перспективным новшеством, уже запущенным в массовое производство, были плавучие мины – безотказное «оружие слабых».

Казалось бы, самое время тут дать роздых экономике, чуток притормозив военную гонку, однако Северьянов умудрился, взамен того, продавить через Конференцию ее форсирование (Тютчев впоследствии, проверяя собственные впечатления, опросил нескольких участников того заседания, и все они говорили нечто вроде: «Да я и сам не понял, как мы приняли то решение – он нас просто обморочил!»; постфактум, кстати, создается отчетливое впечатление, что девятый Президент, как некогда и первый его предтеча, Меншиков – просто-напросто знал всё заранее). Давали себя знать и накопившиеся уже межкорпоративные обиды: Главнокомандующий поддерживал курс Калашниковых на создание принципиально новых видов вооружения, полностью отказавшись, например, от наращивания численности не только парусных, но и паровых фрегатов – на что очень рассчитывали судостроители, и Жихаревы, и Вандервельде; были заложены, правда, четыре скоростных винтовых парохода новейшей конструкции – однако и тут заказ на два их них передали, для быстроты, Бостонским верфям. В ответ же на всемерно поддерживаемые судостроителями претензии шефа Адмиралтейства Егора Альвареса: «Чем воевать-то будем – парусниками? Или торговые пароходы каронадами оборудуем?» Северьянов со всей кротостью вопросил: «Да вы, ваше степенство, никак, собрались дать Грэнд-Флиту генеральное сражение, лоб в лоб? И чтоб вымпелов на дно ушло побольше, да поновее – а то как-то оно несолидно, да?» – и тот не нашелся что возразить.

Во всяком случае, когда на том заседании Главнокомандующий изложил новый план: задача-минимум решена, наши приморские города защищены достаточно надежно, так что теперь мы должны думать не об обороне, а о том, как нанести вражескому флоту решительное поражение – с тем, чтоб иметь потом сильную позицию при заключении мира, Негоцианты на пару минут впали во всеобщее оцепенение. «Игорь Васильевич, опомнитесь, голубчик! – жалобно воззвал старейшина Конференции, представитель дома Лукодьяновых. – Мыслимое ль дело – с британцем на морях ратоборствовать! С нашими-то тремя десятками фрегатов, без единого линкора!..» В наступившем солидарном молчании Северьянов неспешно поворотился всем корпусом к сидевшему чуть поодаль от прочих главе дома Калашниковых:

– А что скажет компаньеро Киреевский?

– Можно рискнуть, компаньеро Главнокомандующий, – осторожно кивнул тот. – Мы бы взялись…

Конечно, тут здорово сыграл психологический эффект: Калашниковы только что предметно показали обществу цену своего купеческого слова – знать, и тут у них что-то припасено, не станет же он по-дурацки блефовать, только что сорвав банк! Ну ладно, послушаем… И по прошествии получасового экскурса в новейшие «технологии двойного назначения» (сколь разнообразны, например, следствия из только что изученного учеником Лобачевского Гаузе локального нарушения закона Бернулли при изменении сечения высокоскоростного газового потока) Негоцианты убедились: сформулированная Президентом задача-максимум крайне сложна, но выполнима, она не требует ничего сверхъестественного, только лишь упорства, отваги, толики удачи – ну, и денег, денег и еще раз денег! Причем деньги те не ухнут, как во всех ранешних войнах человечества, в бездонную, ненавистную любому купцу или крестьянину расшитую галунами прорву, а по-любому станут долговременными инвестициями в технический прогресс и грядущее процветание – так что когда при подведении итогов заседания представитель Лукодьяновых озабоченно покивал: «И всё-таки, всё-таки, компаньерос, план представляется весьма рискованным», это уже говорилось чисто для приличия.

Не следует, впрочем, думать, будто Петроград воспринимал грядущую войну как свершившийся факт – вовсе нет. Все возможные дипломатические усилия для ее предотвращения были честно предприняты, в частности – подтверждены ранее заключенные договора о «взаимной нейтрализации владений» с Гудзоновой и Ост-Индской компаниями (против чего прежде не возражали ни Лондон, ни Петербург). Утверждая принцип «война торговле не помеха», продолжало работать лондонское представительство Компании (основная его деятельность, впрочем, шла теперь по линии той самой объединенной разведслужбы Больших Домов); с разведкой же на территории Франции вполне успешно справлялось амстердамское представительство. Взамен, правда, приходилось терпеть присутствие в Петрограде и Елизаветинске эмиссаров Гудзоновой и Ост-Индской компаний – прискорбно симпатичных и общительных франко-канадца Лемье и англо-индийца Пикеринга; контрразведывательный догляд за этими шустрыми ребятами был возложен на дом Володихиных, имевший колоссальный опыт торговых операций в Китае, Индии, а теперь вот еще и в Японии – каковые операции на Востоке традиционно сопряжены с высоким искусством подкладывать конкуренту то танцовщицу в постель, то отраву в чай.

К концу весны 1855-го сообщения и из Лондона, и из Амстердама обрели полную определенность: война на пороге, Коалиция готовится послать в Пацифику объединенную эскадру. Следует иметь в виду, что с той поры, как телеграфная линия соединила Елизаветинск с Новым Гамбургом (кстати, именно на ней взамен старой техники Морзе впервые использовали завоевавшие затем весь мир буквопечатающие аппараты Якоби), корреспонденция из Европы стала доходить до Колонии за фантастический срок в 17 дней: время нахождения в пути парохода скоростной трансатлантической линии Новый Гамбург – Амстердам; страхуясь от военных форс-мажоров, хозяева линии, корабельщики Абакумовы, продали ее своей собственной подставной компании из штата Нью-Джерси, так что суда их теперь ходили не под компанейским вымпелом, а под звездно-полосатым флагом.

Самое же удивительное в этом раскладе было то, что нападать на фактически сохраняющую нейтралитет Калифорнию никто из Союзников не имел ни малейшего желания. И в Лондоне, и в Париже отлично понимали, что «разыгрывать эту масть со своего захода» – несусветная глупость, ибо успех нападения на хорошо укрепленные прибрежные города Колонии весьма гадателен, а вот естественный ответ за него в виде разорительной крейсерской войны – вполне гарантирован. Ибо для Грэнд-Флита эскадра из трех десятков парусных и паровых фрегатов Компании была не более чем мухой, убиваемой одним хлопком газеты – а вот для британского торгового флота те же фрегаты, рассЫпавшиеся маковым семенем по всей Индо-Пацифике, превращались в нескончаемый ночной кошмар. Это было ясно и правительству Ее Величества, и Адмиралтейству, и уж тем более Сити с компанией Ллойда – но никак не британскому общественному мнению.

Ибо война к тому времени перешла в крайне раздражающую налогоплательщика (и выражающих его настроения парламентариев) позиционную стадию. Эффектная расправа пароходов Коалиции над парусниками русского Черноморского флота, образцовая с точки зрения военного искусства десантная операция под Евпаторией, героические «атака легкой кавалерии» и «тонкая красная линия»[21]– всё это осталось на пожелтелых уже страницах прошлогодних газет. Русские потерпели тогда несколько кряду унизительных поражений в полевых баталиях, но боевой дух их так и не удалось сломить до конца. Осажденный Севастополь, совершенно не укрепленный с суши и считавшийся незащитимым с этого направления, удивительным образом продолжал сражаться, не помышляя о сдаче. После первоначальных успехов осени 54-го Союзники за полгода не сумели продвинуться ни на шаг, потеряв, без видимого результата, более пятидесяти тысяч убитыми и умершими от болезней, а один из ужасных ноябрьских штормов сделал то, что оказалось не под силу Нахимову с Корниловым: застигнутый на рейде союзный флот потерял полсотни кораблей, включая линкоры – как в проигранном вдребезги морском сражении.

Ничуть не веселее дела шли и на прочих театрах военных действий. На Балтике союзная эскадра адмиралов Нейпира и Парсеваля-Дешена, успешно загнав русский флот в укрепленные гавани и очистив от русского гарнизона Аландские острова (стратегически бессмысленные для обеих сторон), попыталась затем высадить еще с пяток десантов (все – неудачно), обстреляла и подожгла зачем-то несколько чухонских деревушек, и, так и не сумев подойти ни к Петербургу, ни к иным крупным портам Российской империи (мешали береговые батареи и впервые примененные русскими минные заграждения), молчаливо признала позицию на доске патовой и, несолоно хлебавши, отбыла восвояси. На Белом море британская эскадра капитана Оманея еще год назад неосмотрительно сожгла всё что горело и утопила всё что плавало, и вновь развлечь публику там было решительно нечем. Что же до Кавказа, то шедшая на тех Unadministered Territories нескончаемая«Война теней» между прикомандированными к Политическому департаменту Ост-Индской компании офицерами Индийской армии и их коллегами из «Топографической службы» русского Генштаба станет неистощимым кладезем сюжетов для журналистов и литераторов – авторов как бульварных авантюрно-шпионских романов, так и серьезной «колониальной прозы» – лишь десятилетия спустя... Так что – методом исключения – к лету 55-го Русская Америка (с прикрываемым ее «зонтиком» Пацифическим побережьем Российской Империи) оказалась единственным местом, где вооруженные силы Коалиции могли бы одержать какие ни на есть победы. Итогом этого и стал достопамятный диалог между Первым лордом Адмиралтейства и контр-адмиралом Прайсом.

Впрочем, у британского Адмиралтейства, равно как и военного ведомства Франции, наличествовал еще один мотив. Послужившее завязкой Крымской войны Синопское сражение стало последним в мировой истории столкновением парусных флотов; дальнейшие события показали, что время парусников безвозвратно ушло. Величественные стопушечные линейные корабли, эти плавучие города с населением под тысячу человек, олицетворявшие собой военно-морскую мощь страны и служившие витриной ее технологического потенциала, обратились вдруг, как по мановению волшебной палочки, в никому не нужную рухлядь. Крайне дорогостоящую при этом рухлядь – ибо их постройка стоила в недавнем прошлом умопомрачительных денег, а содержание продолжало требовать умопомрачительных затрат квалифицированного труда на обучение огромных экипажей, обязанных в совершенстве владеть высоким искусством обращения с парусами (выучить матроса бегать в шторм по вантам – это тебе не вбить шагистику в рекрута-деревенщину...). Конечно, кораблям тем пытались продлить жизнь, устанавливая на них дополнительные паровые машины, но мир переходил на винтовые пароходы с металлическим корпусом столь стремительно, что всякому было ясно: еще год, ну – два, ну, может, – пять, и пиши пропало: всё это великолепие придется списывать вчистую, просто «на дрова»… Вот тут-то военных чиновников Коалиции и осенило: надо собрать парусники – славу и гордость стремительно уходящей эпохи, – которым на европейских театрах военных действий никакого применения точно уже не сыщется, и отправить их на задворки мира, в Пацифику: пускай потрудятся напоследок!

…Европейские представительства Компании имели каждое свою специфику. Как-то уж так «исторически сложилось», что Лондон облюбовали промышленники, вроде Калашниковых и Дегтяревых, а Амстердам – банкиры, Найденовы и Ритмюллеры. Совершенно разный рабочий почерк выработался и у разведслужб тех домов: «калашниковские», к примеру, имели репутацию совершеннейших otmorozoks и регулярно попадали то в газеты, а то и за решетку, тогда как «найденовские» и «ритмюллеровы» умудрялись вообще ничем не напоминать властям стран пребывания о своем существовании: деньги движутся по миру лишь им самим ведомыми путями, и это позволяет шпионить за Францией – из Брюсселя, за Германией – из Роттердама, а за Голландией – из Гамбурга и Лондона. Поэтому в высшей степени символично, что предупреждения о начале войны и сведенья об эскадре Прайса, собранные «англичанами» и «голландцами» совершенно независимо друг от друга, но совпадающие во всех существенных деталях, были доставлены в новогамбургское представительство Компании одним и тем же пароходом. (Шефу тех «голландцев» приписывается, кстати, фраза, повторяемая в разных вариантах специалистами по истории спецслужб: «Если ты умеешь проникать в банковские секреты конкурентов, украсть так называемую “военную тайну” не труднее, чем отобрать конфету у слепого ребенка».)

– Я пригласил вас, компаньерос, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам направляется-таки Эскадра, – обратился Северьянов к впервые собравшемуся по его вызову Комитету обороны: командование армии и флота, шефы калашниковской и володихинской разведслужб (отвечающих за, соответственно, европейское и восточное направления) и главный инженер Калашниковых с отчетом о военном производстве. – Наши «англичане» и «голландцы» писали, что ее отплытие – дело пары недель; соответственно, сейчас она наверняка уже в пути. Официальное объявление нам войны либо последует позже, когда Эскадра, по их расчетам, подойдет уже к нашим берегам, либо его не будет вовсе: они просто заявят, на голубом глазу, что никогда и не рассматривали нас как нечто отдельное от Российской империи.

– Зачем им так мелко жульничать? – удивился кто-то.

– Чтобы оттянуть, елико возможно, начало нами ответной крейсерской войны, чего ж тут неясного! – ответил за Главнокомандующего шеф Адмиралтейства. – По возможности блокировав тем временем для нашего флота выходы из Пацифики: пролив Дрейка, Малаккский пролив с близлежащими Ост-Индийскими водами. Сами же они при случае станут захватывать наши суда, встречные по дороге… Как там, кстати, с моими пароходами – ну, что из Бостона?

– Порядок, – откликнулся Инженер. – По нашим прикидкам, они приближаются к мысу Горн, а может, уже и обогнули. На всякий случай они идут под нейтральным техасским флагом…

– Вернемся к нашим баранам, компаньерос, в смысле – к фрегатам. Итак, союзную эскадру возглавляет контр-адмирал Дэвид Прайс: личность вполне героическая, истинный капитан британского флота, блестяще командовал в боях самыми разными типами кораблей, от плавучей батареи до линейного – только вот опыта руководства флотами и соединениями не имеет вовсе: адмиральский чин ему присвоили два года назад, до того он сидел в резерве, на половинном жалованье. Его «соправитель» – контр-адмирал Огюст Феврье-Депуант, командующий французским флотом в Южных морях; здесь картина зеркальная: неплохо понимает в таких вещах, как логистика или, скажем, организация снабжения, однако все его заслуги (и немалые!) связаны с географическими открытиями и колониальными захватами – при том, что он умудрился ни разу в жизни не поучаствовать в сколь-нибудь крупном морском сражении!.. Короче говоря, компаньерос, командиры Эскадры подобраны исключительно удачно; я имею в виду – для нас.

Теперь о самой эскадре: она впечатляет. Прайс держит флаг на 120-пушечном «Абукире». Есть еще 120-пушечный «Трафальгар» и шесть линкоров помельче – от восьмидесяти до ста пушек, четыре английских и два французских; все они снабжены паровыми машинами. Плюс четырнадцать фрегатов – шесть паровых и восемь парусных. Плюс два новейших цельнометаллических парохода, последний крик французской моды с Брестских верфей – эти меня, признаться, волнуют как бы не больше всего остального. Эскадра имеет на борту, плюс к экипажам, четыре тысячи морских пехотинцев, так что совокупная численность десанта может достигать восьми-девяти тысяч – это реально опасно даже для крупных городов, вроде Елизаветинска или Новоиркутска, потребуется мобилизация ополченцев.

Об их планах. Точка рандеву наших адмиралов – перувианский порт Кальяо. Прайс со всеми английскими кораблями забирает в Бресте французские линкоры, пароходы и морпехов, после чего берет курс на пролив Дрейка. В Кальяо они должны прийти в начале июля; там их наверняка уже будет ждать Депуант со своими фрегатами. Оттуда объединенная эскадра двинется к нам. В каком порядке атаковать наши поселения – это на усмотрение Прайса, однако есть один строго обязательный пункт: они должны захватить нашу береговую базу в архипелаге Елизаветы, Жемчужное – Ост-Индская компания имеет обширные планы на Хавайское королевство; с этого они и начнут… Нуте-с, какие будут мнения?

– Жемчужное – это незащитимая позиция, компаньерос, – покачал головой командующий сухопутными силами Компании дивизионный генерал Ерёмин. – Даже и не думайте…

– Да, ваши пушки, генерал, Жемчужное защитят навряд ли, – усмехнулся Северьянов, – но вот «корабельная артиллерия Николая Угодника», как эту штуку величают наши заклятые друзья из Лондона, – как знать, как знать!..

– Да черт с ним, с тем Жемчужным – как говорится, снявши голову… – подал голос шеф Адмиралтейства Альварес. – Будем живы – восстановим, а нет – так и… Вы лучше думайте – кого они атакуют следующим. Я лично ставлю на Елизаветинск: во-первых, он по топографии самый сложный для обороны с моря, а во-вторых – просто самый южный, самый ближний к ним…

– Пари не принимается, – хмыкнул Главнокомандующий. – Я тоже уверен, что – Елизаветинск. Только «во-первых» и «во-вторых» списке доводов поменял бы местами: я исхожу из того, что адмирал Прайс – прост и прям, как шомпол. Стало быть, там мы и станем его поджидать, на предмет генерального сражения…

10

«Солнце вставало стремительно – как и всегда в тропиках, вылетев ядром со своей закрытой позиции за морским горизонтом по круто-навесной, мортирной траектории. Клубы грязноватых облаков, неотличимые на вид от порохового дыма, скрывали гребень полуразрушенного временем кратера Коолау, самого древнего из хавайских вулканов, обращая его в циклопическую крепость, обороняемую какими-то – ну очень большими батальонами»… Можно было бы еще в той же манере описать и росу на снастях (бом-брам-стакселях, для примера), и рвущих шаблон летучих рыбок, и даже скрип ватерлинии – но ротмистру Расторопшину, получающему сейчас инструктаж в сомнительном заведении у Московской заставы, вся это лирика совершенно ни к чему, так что – не будем напрягать служивого: время дорого.

Итак, на рассвете 2 августа 1855 года эскадра адмирала Прайса, войдя в воды архипелага Елизаветы (который все уже помаленьку начинали именовать, на местный манер, Хавайским), достигла острова Оаху с его прекрасной закрытой гаванью Уаймоми («Жемчужные воды») на южном побережье. Гавань ту император Камеамеа Великий[22] передал в свое время в столетнюю аренду Русско-Американской Компании в благодарность за обширную военную помощь, оказанную ему калифорнийцами в войне за объединение архипелага с королями других островов (в том числе и Оаху). Условия аренды, кстати, были весьма жесткими: калифорнийцы не имели права возводить на хавайской земле никаких оборонительных сооружений и иметь артиллерию – только личное оружие (это при том, что портовый поселок Жемчужное формально проходил по реестрам Компании «береговой базой флота», его обитатели – «гарнизоном», а начальник базы числился флотским офицером в капитан-лейтенантском чине).

Когда эскадра, следующая в кильватерной колонне, приблизилась к узкому, как бутылочное горлышко, входу в гавань, глаза адмирала радостно сверкнули: там, на бронзовом зеркале закрытого рейда Уаймоми, виднелся корабль под поникшим от безветрия желто-зеленым компанейским вымпелом; жадно приникнув к окуляру зрительной трубы, флотоводец убедился, что перед ним, похоже, военный пароход новейшей постройки: «Какой приз, какой великолепный приз! Кажется, джентльмены, наш поход начался с удачи, я вижу в том прекрасное предзнаменование!»

Вот так прям и ляпнул – про «удачу» и «прекрасное предзнаменование»… Ну можно ли, в здравом уме и твердой памяти, произносить такие слова вслух? не держась за сухое дерево – за свою голову, на крайний случай? Ну и – спугнул фарт, старый дурак… а ведь как славно всё начиналось!

Все это вихрем пронеслось в голове Прайса парой минут спустя: калифорниец, как оказалось, давно уже развел пары и, будто насмехаясь над устанавливающимся штилем, выскользнул из гавани под самым носом у так и не успевшей закупорить то «бутылочное горлышко» эскадры. Флагман даже имел некоторые, ненулевые, шансы достать его в момент разворота из своих носовых орудий, но адмиралу хватило хладнокровия скомандовать отбой: опытным глазом оценив его скорость, старый моряк заключил, что она весьма велика, но чинно плетущиеся сейчас замыкающими французские пароходы «Даву» и «Ней» будут всё же чуток пошустрее; на самый-самый чуток шустрее – но за пару-тройку часов они его настигнут наверняка, а световой день, слава тебе, господи, в самом начале, и никаких накладок посреди пустынного океана случится не может. А самое главное, на свежепостроенном калифорнийце, которого он успел разглядеть в зрительную трубу во всех подробностях – сюрприз, сюрприз! – оказывается, не установлено еще артиллерийское вооружение! Так что под пушками «Даву» и «Нея» спустит флаг как миленький и достанется нам в целости и сохранности; обидно, конечно, что сам приз отойдет лягушатникам, ну да не будем жадничать… Ладно, пора уже и делом заняться: русской береговой базой.

…Начальник базы Жемчужное оторвал взор от трех затерявшихся в морском просторе черных пятнышек (одно впереди и два поодаль), достигших уже почти линии горизонта, и удовлетворенно кивнул: пока – тьфу-тьфу-тьфу, через левое плечо! – всё идет точно по плану. Звали его Иоганн Штубендорф, был он из коренных, техасских, немцев, оттого и перекрещиваться в «Ивана» не спешил, а по-русски изъяснялся с сильнейшим акцентом (получше, правда, чем по-испански, но хуже чем на навахо – но это уж от бабушки-скво); сие, впрочем, не создавало для него дополнительного language gap’а с дюжиной вызвавшихся остаться на базе добровольцев – по большей части из традиционно привечаемых Компанией детей компанейских от местных конкубин, с их совершенно уже чудовищным пиджин-русси. На службе у Компании Штубендорф состоял всего третий год, и ему очень по душе был тамошний сквозной, снизу доверху, Kameradschaft – «Мы своих не сдаем – никому и никогда!», так что необходимость простоять энное время под вражескими ядрами, отрабатывая свое как-бы-воинское звание, была им воспринята с полным пониманием: надо – значит надо, эти личный состав берегут, без нужды такое не прикажут.

– Компаньеро лейтенант! – окликнули его справа: рыжий зубоскал Витька Зырянов, подавшийся в Южные моря непутевый племянник железнодорожного магната – этот отказался эвакуироваться, будучи не в силах прервать медовый месяц со своей шоколадной зазнобой из соседнего Уайкики. – Нам ведь, ежели вдруг британцы не убьют, всё одно в хавайскую тюрьму садиться. Вот я и антиресуюсь – выйдет нам за то от Компании надбавка, типа как за «полонное терпение»?

– За что это ты в тюрьму намылился дезертировать, голубь? – прищурился командир. – Ну-ка, давай колись, рыжий!

– Дык вот за это! – и Витька широким жестом обвел три ряда полнопрофильных траншей, аврально вырытых перед посадкой на пароход всем эвакуируемым персоналом базы. – Ага, скажут, – траншеи! А траншея есть что? – правильно, оборонительное сооружение! Ферботен, сталбыть… Ну и – пожалте бриться.

– Траншеи? – удивленно огляделся Штубендорф. – Где вы тут видите траншеи?

– Дык… Я не то чтоб вижу – я в ней стою!

– Ах, это… Ну, какие ж это траншеи. Это – дренажные канавы.

– О как… – подколоть начальство, похоже, не вышло. – А спросят – отчего ж они у вас вдоль склона идут, а не поперек?

– А оттого, что у тех, кто рыл, руки из задницы растут – отчего ж еще?

– Гм-м… А отчего такие глубокие?

– Ну так – заставь дурака богу молиться!.. Еще вопросы есть?

– Никак нет, компаньеро лейтенант!

– Ну и славно. Внимание, Kameraden! – всё, шутки кончились. – Всех прошу ко мне, последний инструктаж!

Всё, конечно, и так было уже говорено-переговорено, но Штубендорф был – слава тебе, Господи! – истинным немцем, а не каким-нибудь – не дай, Господи! – русским, или вообще – прости, Господи! – испанцем: каждый солдат должен не только знать свой манёвр, но и понимать его смысл; плюс – запасные варианты, чтоб не метаться потом под огнем при накладках, особенно ежели командира убьют; плюс – пути отхода, это непременно… Значит, еще раз: медленно и по складам.

От нас сейчас потребуют сдать поселок без боя – возможно, в обмен на почетную капитуляцию с оружием и всеми делами. Когда мы откажемся – они высадят десант. Но! Сразу начинать высадку не решатся – ведь о том, что база эвакуирована, они пока не подозревают, – и поначалу устроят нам бомбардировку. И вот тут у нас, Kameraden, две задачи. Во-первых, изображать, будто нас тут много: всякое там шевеление в траншеях – чтоб там всё-таки не одни эти чучела с палками: дымкИ там, выстрелы; долго так водить их за нос не выйдет – всё-таки день на дворе, но уж сколько сумеем. Во-вторых – мы должны держать флаг: это важно, таков приказ. Плотность огня может быть очень высока, так что флагшток могут сбить; тогда флаг надо будет немедля перенести на дополнительные флагштоки – вон там, или во-он там. Немедля – это в перерывах между залпами, и только по моей команде, ясно?

Вот, собственно, и всё, что от нас требуется, Kameraden: продержаться таким манером с час, ну, может, два. Это будет довольно страшно, но не слишком опасно: достать ядром человека в траншее почти невозможно, а вот если он с перепугу из той траншеи выскочит и побежит – это да, прихлопнут как муху... Реально же всё решит позиция хавайцев – они в любом случае объявятся тут в течение часа, и тогда будет пауза; что они там надумают на своем Королевском совете – нам неведомо, будем уповать на милость Господню (тут лейтенант степенно перекрестился, и все вслед за ним). Ну, а дальше – два варианта. Ежели Господь подует куда надо – на этом месте просто всё и закончится. Ежели наоборот – британцы начнут-таки высадку, и тогда мы немедля отходим в chaparral за поселком, и пробираемся в Хонолулу, в наше Представительство. Раненых уносим с собой, совсем тяжелых, ежели таковые случатся, оставляем британцам: эти, сказывают, военнопленных не едят, а даже и лечат... Если я выбываю – командование примет Виктор, после него – ты, Дмитро. Вопросы есть?

– Может, нам сразу Андреевский поднять, на втором-то флагштоке?

– Нет. Андреевский мы сегодня не поднимаем совсем, только наш «омлет с луком».

– А что так?..

– Это засекреченные сведенья, мичман. Не наших умов дело. Еще вопросы?..

Больше вопросов не было. Тут как раз ближний к берегу линкор пальнул из носовых орудий – чисто чтоб привлечь к себе внимание, – и на воду там спустили шлюпку под белым флагом.

– Ага… – прищурился лейтенант. – Дмитро, голубчик, ну-ка подай мою парадную сбрую – саблю эту дурацкую с портупеей, и треуголку. Верите ли, Kameraden: так ни разу в жизни и не довелось еще их одеть… или надеть? – как по-русски будет правильно, всегда путаю?..

– По-русски будет правильно, – елейным голосом доложил Витька, – как в анекдоте: «Хоть ты, барышня, одевай ту ночнушку, хоть надевай, – а всё равно отымеют!»

– Да, похоже на то…

Парламентеров – британского и французского – они с Витькой повстречали ровно посредине дорожки, ведущей от пирса к конторе с выгоревшим компанейским флагом на фасаде. Условия сдачи оказались даже лучше, чем ожидалось: русским было предложено просто-напросто убираться к чертовой матери – с оружием, с развернутыми знаменами и барабанным боем, – освободив поселок для англо-французского гарнизона, который пробудет там до окончания войны между Коалицией и Российской империей. Начальник базы ответно проинформировал контрагентов, что ни одного русского, насколько ему известно, на Архипелаге не имеется вовсе – есть только русскоязычные калифорнийцы; что во всей истории с арендой хавайской гавани, постройкой тут порта и его нынешней эксплуатацией Российская империя не поучаствовала ни единым мушкетом из своих арсеналов, ни единой подписью своих officials и ни единым рублем из государственной казны, и потому доля ее в здешних имущественных и неимущественных активах составляет строгий ноль; что все те активы находятся в безраздельном владении негосударственной Русско-Американской Компании, и попытка захвата арендуемой ею территории, со всем движимым и недвижимым имуществом, есть вопиющее беззаконие по нормам любой цивилизованной страны, сравнимое лишь с разбоем франко-британских флибустьеров в шестнадцатом веке; и что хотелось бы уточнить, кстати: верно ли Компания понимает, что ее договора с Ост-Индской и Гудзоновой компаниями о «взаимной нейтрализации владений» с этого момента денонсированы?

Парламентеры отвечали, что они офицеры, а не стряпчие, так что во всяких юридических закорючках не разбираются, и их сейчас интересует лишь одно: уйдут ли русские из поселка сами, или их придется принудить к тому силой оружия? Штубендорф лишь головой покачал: он, к сожалению, лишен возможности принять великодушное предложение адмирала. Он, изволите ли видеть, немец, сиречь – человек дисциплины; в Русско-Американской Компании, которой он сейчас имеет честь служить по контракту, портовые сооружения приписаны к Navy (ну, вроде как остров Вознесения был некогда объявлен «HMS – кораблем Его Величества», с тем, чтобы проводить содержание на нем гарнизона по флотской, а не по армейской статье бюджетных расходов); соответственно, на них, чисто формально, распространяются все требования русского морского устава 1720 года – а устав тот категорически запрещает экипажу оставлять корабль, не потерявший плавучести. Так что мы могли бы, без ущерба для чести, оставить свои оборонительные позиции, да! – но только если нам подскажут, как это вот плавсредство (тут лейтенант обвел широким жестом постройки в обрамлении пышной тропической зелени, и даже для убедительности потопал армейским башмаком по черному вулканическому мелкозему дорожки) может дать течь и начать тонуть.

Парламентеры уважительно откозыряли и убыли восвояси (британец даже записал тот диалог в блокнотик, откуда он со временем перекочует на страницы лондонского «Обсервера» как иллюстрация «истинно тевтонской верности долгу»). Последовавшие часа два были предсказано шумны: с кораблей разглядели «окопавшуюся пехоту в количестве приблизительно трех сотен штыков» (это при том, что чучел и шляп в тех траншеях было чуть больше сотни), командующий французской морской пехотой полковник Леклерк патетически воскликнул, что «не поведет своих солдат на убой» и потребовал артподготовки, и… Ну, а поскольку то Жемчужное, по предварительным договоренностям, после войны всё равно должно было отойти лягушатникам, в состав ихней Французской Полинезии, британские канониры, не сговариваясь, решили в той артподготовке «ни в чем себе не отказывать».

По ходу дела кого-то из англичан осенила еще одна идея – подвергнуть поселок и порт ракетному обстрелу. Дело в том, что эскадру Прайса в избытке снабдили снятыми недавно с производства ракетами Конгрива, от которых следовало теперь так или иначе разгружать британские арсеналы. (Ракетное оружие сейчас, после полувекового увлечения им, снимали с вооружения во всех европейских армиях как не оправдавшее надежд; это было весьма обидно, так как дальнобойность последних моделей Конгрива превысила три километра, а русских моделей Константинова – приблизилась к четырем: почти вдвое выше, чем у гладкоствольной артиллерии. Однако крайне малая прицельность оказалась неустранимым дефектом этого оружия, и странного визитера из Азии сейчас активно выпроваживали в отставку.) Было нечто весьма символичное в этом сочетании: последний в истории поход боевых парусных кораблей, вооруженных последними боевыми ракетами – а дальше от всего этого останутся лишь яхты да фейерверки…

Но, как бы то ни было, для залповой стрельбы по площадям – например, зажигательными зарядами по городу – та «бесствольная артиллерия» годилась вполне. Конечно, в Европе использовать столь варварские способы ведения войны было уже как-то не с руки, но вот в колониях – почему бы нет?.. Короче говоря, через небольшое время вся панорама была густо-густо заштрихована дымными следами ракет, а на берегу возник с десяток очагов пожара, которые стали затем сливаться между собой, и пламя охватило бОльшую часть поселка. Команда адмиральского флагмана настолько увлеклась этим аттракционом, что едва не просмотрела поспешающую к нему паровую канонерскую лодку под сине-белым хавайским флагом, несущую на фоке еще и радужный штандарт местного королевского дома.

Отдали швартовы, и на палубу прекратившего стрельбу «Абукира» поднялась престранно выглядящая парочка: высоченный красавец-абориген в безупречно сидящем европейском мундире и парадном головном уборе из птичьих перьев, и насупленный коротышка в цилиндре и при огненно-рыжих бакенбардах.

– Кронпринц Каланихиапу, генерал от артиллерии, – отрекомендовался абориген на превосходном французском. – А это – мистер Сэмюель Симпсон, консул Соединенных Штатов Америки. С кем имеем честь?

Командующий эскадрой отсалютовал. О том, что Хавайское королевство уже почти полвека ведет модернизацию на европейский манер, быструю и довольно успешную, адмирал был наслышан, однако повстречать в этом тропическом лупанарии паровые канонерки и генералов от артиллерии он всё же не ожидал (проклятье, куда смотрит Форин офис и разведслужба Ост-Индской компании?!). Еще меньше ему понравилось присутствие тут американского консула – и скверные предчувствия его ни капельки не обманули.

Кронпринц начал с того, что с ледяной вежливостью попенял командующему за нарушение правил поведения в гостях: если бы тот начал свою хавайскую экспедицию с протокольного визита в правительственные учреждения Королевства в Хонолулу, то не оказался бы в прискорбном неведеньи относительно важных перемен, происшедших в мире за время его похода. Хавайское королевство, изволите ли видеть, объявило недавно о своем Вечном нейтралитете. Гарантами того нейтралитета и хавайской независимости стали Соединенные Штаты Америки, Мексика, Русско-Американская и Нидерландская Ост-Индская компании; соглашение это, кстати, открыто для подписания, и ничто не мешает присоединиться к нему и Французской империи с Соединенным Королевством и Британской Ост-Индской компанией. Суда стран-гарантов получают право захода в хавайские порты, сами же страны обязуются оказать коллективную помощь, вплоть до военной, вооруженным силам Королевства при отражении любой агрессии: ни один иноземный солдат отныне не может ступить на землю Архипелага.

Так что сей прискорбный инцидент (тут принц небрежно кивнул на догорающий поселок) – это еще не casus belli, но уже на самой грани. Поскольку такого безрассудства, как прямое вторжение на хавайскую территорию, вы – хвала Всевышнему! – всё же избегли, наши вооруженные силы не имеют пока формальных оснований вмешиваться в чрезвычайно печалящий нас конфликт между нашими добрыми друзьями – британцами и калифорнийцами… Правда, ваша эскадра умудрилась уже уничтожить американскую собственность на чудовищную сумму (тут он вновь кивнул на пожарище), но эту проблему вам надлежит решать в двустороннем порядке – с консулом Соединенных Штатов, о’кей?

– Какая тут еще американская собственность, семь якорей мне в задницу?! – выпучил глаза адмирал, продемонстрировав, что легендарная британская невозмутимость имеет всё же пределы.

Коротышка в бакенбардах тут же и растолковал ему – какая, причем речь его состояла на две трети из юридического сленга (коим англосаксы умеют описывать окружающий мир не менее виртуозно, чем русские – матом). Опустим детали, оставим суть: Русско-Американская Компания, следуя тропкой, натоптанной уже Трансатлантической пароходной компанией Абакумовых, продала принадлежащие ей портовые сооружения и всё прочее недвижимое имущество Жемчужного некой «Американо-Русской Компании», зарегистрированной в том же, что и у Абакумовых штате Нью-Джерси, славном своими традициями затейливых офшорно-отмывочных бизнес-схем; собственником учрежденной ровно за 48 часов до той продажи АРК является анонимный консорциум – наверняка совпадающий на сто процентов с Советом директоров РАК; продажа несомненно фиктивная, однако всё в рамках закона, а оформлением и юридическим сопровождением сделки занималась сама адвокатская контора «Sullivan & Cromwell» (кто те Салливан и Кромвель, адмирал, конечно, понятия не имел, но по придыханию и воздетому указательному персту консула догадался, что в его, адмиральских, понятиях это должно звучать примерно как «Нельсон & Хорнблауэр»).

В общем, ребята, заключил консул, попали вы тут – конкретно, и хорошо, если только на бабки: уж и не знаю, какую предъяву за этот вот беспредел (кивок в сторону пожарища) выкатит правительство Соединенных Штатов правительству Ее Величества – но крайними по любому выходите вы… Ну вот чтО у вас, у британцев, за понты такие: чуть чего не по вашему – сразу за ствол хвататься? Вели бы себя по понятиям, как говорено: перетерли бы сперва с пацанами, с крышей (кивок в сторону кронпринца) – глядишь, и развели бы углы… Благодарите бога, что реального ущерба Компании вы не нанесли, скорее наоборот – так что особо волну гнать на вас они не станут; по-хорошему – так они вам еще и проставиться б должны…

Адмирал извлек из себя лишь словозаменительное вопросительное междометие. Консул с удовольствием пустился в объяснения. Оказывается, вся недвижимость нью-джерсийской компании АРК была сразу застрахована на умопомрачительную сумму; главная же фишка этой сделки – американские страховщики (явно получившие от АРК инсайдерскую наводку – но ничего ведь теперь уже не докажешь…) успели оперативно перестраховать свои консолидированные риски… в Англии! Так что АРК на этом артобстреле здорово разбогатела, американский страховой бизнес не потерял ни цента – а часть вторая Мерлезонского балета ожидается в доброй старой Англии: ведь выплаты по страховке Жемчужного грозят такие, что это поставит на грань банкротства пару-тройку солидных компаний с репутацией. И тем просто ничего не остается, кроме как в судебном порядке переводить стрелки на Королевский флот: ведь реальным-то виновником происшедшего, как ни крути, являетесь именно вы, адмирал, – ласково припечатал консул, – с вашими поспешными и некомпетентными действиями. И, честно говоря, мало сомнений, что по возвращении в Лондон именно вас и назначат в козлы отпущения – и адмиралтейское начальство, и британское общественное мнение…

11

Паровая канонерка под хавайским флагом осторожно пришвартовалась к изрядно побитому ядрами, но всё же устоявшему пирсу Жемчужного. Один из пассажиров канонерки – высокий, в мундире – ловко спрыгнул на известковые плиты покрытия, не дожидаясь, пока матросы установят трап; второй – низенький, в жилете и цилиндре – предпочел всё же дождаться: опасался, видать, «расплескать чувство собственного достоинства». Бросив прощальный взгляд на вытягивающуюся из гавани эскадру (командующий Прайс сухо известил своего соправителя Депуанта, что не имеет приказа Адмиралтейства открывать военные действия против Хавайского королевства, союзного нынче Соединенным Штатам, так что ежели мсье контр-адмирал желает продолжить операцию по захвату Жемчужного, то действовать ему надлежит сугубо самостоятельно, от лица одной лишь Французской империи; на том всё и кончилось – «впредь до получения новых инструкций»), пассажиры направились к высыпавшим уже им навстречу защитникам базы – чумазым, как черти, но не претерпевшим – слава Всевышнему! – потерь в личном составе.

Со Штубендорфом кронпринц Каланихиапу обменялся крепким рукопожатием, а с Витькой – обнялся как старый кореш: «Здоров, Виктуар!» – «Привет, Коля!»; засим обоим компаньерос был представлен новоприбывший американский консул, мистер Сэмюель Симпсон, – «Можно просто Сэм, рад знакомству, парни, много о вас наслышан!»; переминающийся уже с ноги на ногу смуглый рядовой состав чинно поприветствовал представителей дружественных наций и стремительно убыл в увольнительную, в соседний поселок Уайкики – распускать павлиний хвост перед девками, соря свежевыплаченными боевыми.

– Всё ведь, всё, – дурашливо причитал Витька, сопровождая гостей к чудесно пощаженному ядрами и ракетами плетеному бунгало на морском берегу, – всё, что было нажито непосильным трудом! Причалов – три, конторских зданий – три, амбары – три… действительно ведь три, чтоб мне лопнуть! Сухой док…

– …Три! – подсказал принц.

– Не, три дока – это перебор… Мы же честные бизнесмены, верно, Сэм? Ну, в смысле всего прочего, по списку?

– Да не вопрос! – хмыкнул тот. – Я-то любые ваши предъявы подпишу – бумага, она всё стерпит. Всё равно оплачивать весь этот банкет предстоит королеве Виктории – ну, заложит, на крайняк, свой волшебный чепчик…

– Эй, вы это бросьте! Что еще за три конторы, какие, к дьяволу, три причала?.. – вскинулся было Штубендорф, но осекся, остановленный довольной Витькиной ухмылкой: в этот раз любимое начальство – таки купилось! Вообще-то с чувством юмора у того был полный порядок, просто на темы любви и смерти немец шутить еще может, а вот про сплутовать в отчете – нет, это святое! Ну так – за то ихнюю германскую нацию и ценят нарасхват по всему миру…

– Да, похоже, у вас тут и впрямь сгорело всё... нажитое непосильным трудом, – пробормотал консул, разглядывая вблизи устрашающий пейзаж позади бунгало.

– Ну, всё ж таки не совсем всё: выпивку вот уберегли, – успокоил того начбазы, ловко сервируя на плетеном столике роскошный натюрморт, не посрамивший бы лучшие портовые кабаки от Вальпараисо до Акапулько. – Джин, виски, ром? – льда, к сожалению, предложить не можем: весь растаял в процессе ракетного удара…

Сдвинули стаканы – за знакомство. Витька – балаболка – поведал в красках, что ощутил себя сегодня истинным Нероном, любующимся на подожженный им Рим; да и вообще он, похоже, – Нероново перевоплощение, вот, кто не верит – и развернулся в три четверти на манер бюста, гордо вскинув подбородок в ореоле растрепанной рыжей бороды. (Борода та чуток обгорела справа, пока они на пару с Иоганном, в промежутках между залпами, выколупывали тот чертов второй флаг из тлеющих развалин конторы – от арапов-то проку никакого, – и как он едва не рехнулся от ужаса, юркнув от засвистевших вокруг осколков обратно на свое насиженное местечко в траншее и наткнувшись там на неразорвавшееся 48-фунтовое ядро от бомбического орудия, по немыслимой траектории впечатавшееся, дюйм в дюйм, в место, покинутое им за минуту до того, и разметавшее в железные брызги оставленный им у стенки штуцер; это ведь мне чудо Господь явил, чего ж тут не понять-то?) Принц меж тем, наивно округлив глаза, принялся уточнять: а причем тут Рим, Нерон ведь сжег Москву – ну, в 1812 году, разве нет? Витька успел уже набрать воздуха в легкие для отповеди «всяким там позавчера слезшим с пальмы», когда сообразил: на сей раз купился он сам, стыд головушке… Разлили по второй.

– Вы, чувствуется, давно дружны, джентльмены? – полюбопытствовал Симпсон, последовательно чокаясь с принцем и Витькой.

– Да порядком… Вместе учились в Петроградском университете, на инженерном, только он закончил, а я вот – так и не доучился: завербовался как-то из любопытства в рейс в Южные моря, увидал здешних девушек, ну и всё – пропал для опчества… Ну что, джентльмены – по-моему, самое время выпить за любовь!

За любовь выпили с удвоенным энтузиазмом. Отсюда разговор плавно перешел на многообразные преимущества полинезийских женщин перед европейскими – ну о чем еще поболтать четверым мужикам за стаканом доброго самогона? Принц поведал, что его дедушка, объединитель Архипелага Камеамеа Великий, к христианской вере вообще относился весьма прохладно и миссионеров, в отличие от всемерно привечаемых им европейских военных инструкторов, крайне не любил (есть их он, правда, решительно возбранял – аргументируя для подданных это тем, что они «неприятны на вкус и, возможно, даже ядовиты»), однако царя Соломона искренне числил за исторический образец для подражания – особенно по части его семисот жен и трехсот наложниц; всем ведь известно, что он и объединение Хавайев затеял исключительно затем, чтоб прибрать к рукам… скажем так… гаремы поверженных warlords. Американец слушал открывши рот и, похоже, всему верил; во всяком случае, когда он спросил: «А велик ли ваш собственный гарем, принц?», непохоже было, что он шуткует.

– Гхм-гхм… – едва не поперхнулся ромом кронпринц, генерал от артиллерии и прочая, и прочая. – Вообще-то, Сэм, я православный… по старой вере к тому же. А насчет гарема – любопытная идея, поделюсь сегодня со своей Алёнадмитривна, думаю, ей понравится! Приглашаю вас в четверг на ужин – у нас как раз будет британский консул, запеченный в банановых листьях, – вот вы с ней там как раз и обсудите кандидатуры одалисок…

– Ах, ну да, у вас ведь супруга – русская…

– Калифорнийка, из Новой Сибири. Она тогда как отрезала: «Хоть и люб ты мне, Коля, а за некрещеного я никак не могу, даже и не упрашивай» – ну и вот…

– О!.. А как приняла вас семья леди?

– Ну, как… Как обычно принимают зятя из понаехавших! Представляюсь по всей форме: так, мол, и так – звать Каланихиапу, по здешнему – Коля, царский сын с островов Елизаветы, инженерный факультет Петроградского университета, жить не могу без вашей Алёнадмитривна, так что благословите, батюшка с матушкой, и всё такое. Матушка, Катеринаматвевна – в слёзы: «Это ж в Южные моря, страсть-то какая, они там, сказывают, по сию пору людей едят!» А батюшка, Димитриспиридоныч, на меня и не глядит даже, только пальцем своим корявым, лесорубским, в мою сторону тычет да бороду топорщит: совсем, мол, девка от рук отбилась, вот они – ваши каникулы у столичных тетушек, срам сплошной, и кого нашла себе, нет, кого нашла – мало, что арап, так еще и нехристь, а копни поглубже – так небось и людоед в придачу! Ну что вы такое говорите, батюшка, – урезонивает его Алёнадмитривна (она, между прочим, только снаружи мяконькая, а внутри там – ого-го, орудийная сталь…) – он православный, да и как бы я за нехристя-то, сами-то подумайте! Тут старикан меня впервые заметить соизволил, и спрашивает – брюзгливо эдак, и, чувствуется, с затаенной надеждой: «Правосла-авный, гришь?.. Никонианин, небось?!» Но Алёнадмитривна и тут ему ни единого шанса не оставила: «Да как вы могли такое подумать, батюшка! Он по нашей, по старой вере – сам отец Никодим его и крестил. Ну и чего вам еще от человека надо – справку с печатью, что он людей не ест?»

Тут старикан малость поостыл, и разговор повел в конструктивное русло. Ну ладно, ухмыляется, царство твое нам без интереса, тем более, что там небось пара хижин под тремя пальмами, а лучше скажи-ка ты мне, анжанер, вот что: мы тута водовод затеяли, так нужно перейти ущелье, пролет у фермы двадцать две сажени, матерьял – сосновый кругляк плюс тяжи железные... Короче, выдает он мне задачку на Résistance des Matériaux![23]

Мать честна, Алёнадмитривна-то про отца говорила – «купец, купец», ну я и думал – merchant, купи-продай, а он-то – лесопромышленник, во всякой инженерии сечет с пол-оборота!.. Курс мостостроения нам тогда сам Журавский читал – по приглашению Лобачевского, и про расчеты своего Веребьинского моста излагал во всех деталях, но поди вспомни тАк вот, навскидку – чего там было про касательные напряжения? Но вспомнил, однако, все формулы – благо соображалка у меня как раз на экзаменах-то и включается на полную, – и посчитал в первом приближении, и вроде даже в цифрах не сильно проврался… Дед похмыкал недовольно, но уже, чувствуется, дал трещинку, а тут еще и Алёнадмитривна улучила миг, зашла с фланга, обняла его и расцеловала в обе щеки, ну и – махнул он рукой: «Ин ладно! Накрывай, Матвевна, на стол – знакомиться будем. Как бишь тебя – Коля? Водку-то пьешь?» – «А как же, – отвечаю, – особливо ежели под грибочки! Вот, помню, угощали меня как-то раз такими – рыжиками…» – «Ща сделаем!»

В общем, произвел я тогда на father-in-law вполне благоприятное впечатление. Он даже, как первый штоф осилили, к себе меня звал: «Слушай, на кой тебе то царство под пальмой? Ты же парень с головой, с образованием, за словом в карман не лазишь – значит, с людьми работать сумеешь. Давай к нам в Дом, инженером: через два года ты – начальник участка, через пять – главный инженер, зуб даю! У меня ж на работников нюх…» Пришлось старика расстроить: «Вы же сами-то, Димитриспиридоныч, небось, не у тестя под крылышком карьеру ладили?» Тот только головой покрутил: «Тоже верно…»

Виктуар вон у нас шафером был на свадьбе. А приданого, между прочим, за Алёнадмитривна дали – паровой фрегат с пушками Пексана, во как!

Витька понимающе хмыкнул. Лесопромышленники Евстигнеевы, из семьи которых происходила нынешняя хавайская принцесса (и – тьфу-тьфу-тьфу – будущая королева) были почтенным, чисто семейным (такое до сих пор иногда случается среди новосибирских староверов) Домом; в компанейской иерархии они вряд ли стояли выше третьей дюжины, и снарядить в одиночку паровой фрегат было им, конечно, не под силу. Корабль явно представлял собой неафишируемый дар Компании дружественному Королевству, которое вынуждено было всемерно подчеркивать свой нейтралитет, демонстративно избегая прямых военных союзов с иностранными державами. Всё это, как он понимал, и привело в итоге к подписанию давно продавливаемого кронпринцем договора о Вечном нейтралитете Хавайев – единственно возможного варианта спасения для этой лакомой землицы. Как Коля умудрился протащить того брыкающегося и плюющегося верблюда сквозь игольное ушко Королевского совета – одному Богу ведомо, и Витёк сейчас мысленно аплодировал талантам своего университетского друга.

(Спустя полгода в Уайкики к Витьке подсел в баре невзрачный человек, провяленный и прокопченный тропическим солнцем до полной утери национальной идентичности, и обратился к нему на чистейшем русском без следов акцента: «Кореш-то твой, принц Коля, совсем по беспределу пошел – нешто можно тАк вот британские антиресы чморить… Как думаешь, сколько ему теперь жить осталось: месяц али два – побьемся на бутылку?», шевельнув подбородком на стоящий перед Витькой недопитый вискарь. «Побьемся!» – согласно кивнул тот и, поудобнее перехватив за горлышко четырехгранную баклагу, обрушил ее на голову провяленного – да не на темечко, а поближе к виску, именно чтоб убить гада до смерти. Только вот бутылка свистнула по пустоте, рука Витькина оказалась перенятой в хитрый, дико болезненный захват, а провяленный продолжил, не сменив даже тона:

– Остынь, дурашка, и слушай меня теперь, как пророка Даниила, вещающего истину Господню. Фишка в том, что Компания – наша с тобой, в смысле, Компания – желает как раз, из своих собственных резонов, видеть и впредь твоего Колю живым и невредимым… ты бы, кстати, плеснул мне, для поддержания разговора меж приятелями, а то люди уже оборачиваются… Так вот: есть в стране Индии такая любопытная секта – туги-«душители», почитатели тамошней богини смерти, Кали; убивают эти ребята – во славу своей дьяволицы – много и постоянно, со вкусом и с выдумкой, нищих и раджей. Что туги те будто бы умеют летать по воздуху и проникать в запертое помещение сквозь замочную скважину – сомневаюсь, но про кучу всяких иных ихних умений, для европейца вполне сказочных – свидетельствую со всей ответственностью. И вот последним рейсом к здешнему представителю Ост-Индской компании прибыли из Фансигара двое якобы старых его слуг: ребята из этих самых… Как полагаешь: с чего бы это, и к чему бы это?

– Принц знает? – гулко сглотнул Витька.

– Узнает, когда и если это будет сочтено целесообразным, – отрезал провяленный. – Давненько, что ль, не давал советов мамаше по части варки борща?.. Да и не о принце у нас сейчас речь, а именно о вас, Виктор Сергеевич. Вокруг принца-реформатора – а вы, так уж сложилось, причислены молвой к его друзьям – становится крайне неуютно: высокие деревья, знаете ли, притягивают молнии, и Компания будет весьма огорчена, если одной из них ненароком убьет племянника досточтимого Саввы Алексеича… Убирались бы вы отсюда подобру-поздорову, а, Виктор? Южные моря большие, а на Таити девки, сказывают, еще краше здешних…

– Это за кого ж вы меня считаете, а?.. Ладно, к делу: могу я вам помочь?

– Можете, – тяжело вздохнул провяленный. – Если будете держаться от всего от этого как можно дальше, и не станете путаться под ногами у профессионалов.

– Ну, как знаете. Значит, придется мне – самому. Туги, стало быть…

– Ладно, – вздохнул провяленный еще горше (и с горечью этой, как сообразил позже Виктор, чуток даже переборщил). – Мы подумаем, как вас приспособить к делу – к нашему делу. А про тугов – забудьте и думать: это приказ. Вам такое слово, судя по вашей биографии, не знакомо ни в каком приближении, но если вы дорожите жизнью своего друга (да и своей собственной, между прочим, тоже) – придется выучить. Доступно?

– Вполне.

А через пару дней двоих служителей-индусов из представительства Британской Ост-Индской компании понесло за каким-то чертом прокатиться на каноэ; каноэ перевернулось, а плавать индусы, как выяснилось, не умели вовсе, такая вот печаль. Расследование – во всяком случае, официальное, полицейское – подтвердило: чистый несчастный случай. А Виктор, услыхав об утопленниках, ощутил вдруг тот же ледяной холод в желудке, как когда-то при виде развороченной 48-фунтовым ядром стенки окопа с отпечатком своего штуцера: только сейчас до него дошло как следует, что человек из разведслужбы Компании ни капельки не шутил, и даже не сгущал красок. )

– Мы тут, между прочим, – продолжал тем временем принц, – вполне даже не чужды прогресса: послали намедни в Новотобольск, бабушке с дедушкой, фотографические портреты внуков. Вот ведь до чего современная техника дошла – уму непостижимо!

– Кстати, Сэм, о фотографии, – подал голос молчавший до сих пор Штубендорф, и консул тотчас отставил недопитый стакан, сделавшись сразу очень серьезным. – Вы тут удачно сказали, что «бумага всё стерпит». Так вот, есть такая бумага, которая стерпит не всё: фотографическая. У нас есть фотоизображения поселка, до и после бомбардировки; «после» – это в виде не проявленных пока фотопластинок, но не суть важно… Так вот, если бы вы заверили своей подписью и консульской печатью эти пейзажики – ну, в дополнение к текстовому описанию причиненного ущерба, – это было бы именно то, что надо.

– Любопытно… Я никогда не слыхал, чтоб фотографические изображения принимались судом в качестве доказательства, но, возможно, мы как раз и создадим прецедент! О’кей, джентльмены, я сделаю всё, что в моих силах. Однако вы, надеюсь, не строите себе особых иллюзий: успех такого рода иска будет определяться не столько юридической безупречностью вашей позиции, сколько состоянием отношений между Соединенными Штатами и Великобританией: сейчас они, к счастью для вас, находятся близ точки замерзания, но если они вдруг потеплеют – или, наоборот, накалятся до грани настоящей войны…

– Ну, это-то понятно… Спасибо, Сэм, Компания будет вам весьма обязана.

– А можно тогда задать вам вопрос? Это, конечно, вовсе не мое дело, но… У меня сложилось впечатление, что если бы адмирала вовремя известили, что этот бережок облюбовал для своего гнездовья белоголовый орел,[24] они, скорее всего, воздержались бы от бомбардировки. А вы загнали крысу в угол: Прайсу теперь светит трибунал, и спасти его может только крупный и быстрый успех, победоносная атака на калифорнийские города… Так вот, вопрос: может, этого вы как раз и добивались, а Pearl Bay – лишь пожертвованная в этом гамбите фигура?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, Сэм. Я действительно не знаю, но даже если б и знал…

– Спасибо, Иоганн. Собственно, вы уже и ответили.

12

Когда в бунгало с плетеным столиком дошел черед до традиционного третьего тоста: «За тех, кто в пути, за тех кто не с нами. За тех, кто в море и в сопках, на вахте и на гауптвахте!», и все, не сговариваясь, выпили стоя, лицом к востоку-северо-востоку – куда утром прорвался одинокий «Садко», от франко-британской эскадры уже виднелись на горизонте лишь верхушки мачт. По всем прикидкам Прайса, «Даву» и «Нею» давным-давно пора было возвращаться с плененным калифорнийцем, однако океан вокруг оставался первозданно пуст, и это начало не на шутку его тревожить. А когда марсовый «Абукира» разглядел чуть левее по курсу несколько крохотных точек, оказавшихся, по рассмотрении, переполненными спасательными шлюпками, адмирал понял со всей ясностью: да, похоже, сегодня – не его день…

Французских моряков приняли на борт; капитан «Нея» погиб, однако капитан «Даву» с первыми лейтенантами обоих кораблей были вполне в состоянии отчитаться перед спешно собранным военным советом во главе с Прайсом с Депуантом о своей погоне за калифорнийцем. Офицеры те были храбры и опытны, коллективный отчет их вышел весьма квалифицированным и подробным, и содержал одну лишь неясную деталь: что, собственно, приключилось в час двадцать пополудни двадцатью милями северо-восточнее острова Оаху, и какая сила отправила на дно два новейших военных парохода?

Вплоть до указанной минуты преследование происходило в точном соответствии с планом. Калифорниец уходил на всех парах, но оторваться так и не сумел, и часа через два оказался в пределах досягаемости носовых орудий «Даву». Французы, не открывая огня (ибо артиллерийского вооружения противник точно не имел), методично сокращали дистанцию, и около часа пополудни, зайдя чуть правее и чуть левее преследуемого, дали два согласованных носовых залпа; снаряды с идеальной кучностью легли метрах в двухстах прямо по курсу беглеца, тот немедля сбавил ход и отсемафорил запрос: что означает неспровоцированное нападение на корабль Русско-Американской компании «Садко», не входящий в состав Российского флота? Капитан «Нея» Франсуа Лежандр, не тратя времени, приказал калифорнийцу стопорить машину, спускать флаг и готовиться к приему призовой команды; русские выразили решительный протест, но подчинились. Через четверть часа спустивший желто-зеленый компанейский флаг «Садко» (имперский Андреевский не был им поднят вовсе) с машиной на холостых оборотах был «взят в коробочку» подошедшими на полсотни метров французами, также застопорившими ход. С «Даву» уже спустили шлюпки с призовой командой, и ничто не предвещало нарушения процедуры сдачи, когда русские вдруг сдернули брезент с некоего установленного на палубе оборудования, и…

А вот дальше – непонятно. «Они нас обстреляли, в упор!» – «Чем обстреляли-то?» – «Да не поймешь… Точно не пушки – звуков выстрелов было не слыхать» – «Ну, значит – ракеты?» – «Да нет, вроде и не ракеты… Ракету – ее ведь в полете видать, да и дымный след за ней тянется…» – «Ну а что ж тогда – если ни то и ни другое?!?» – «Не могу знать, ваше превосходительство…»

На обоих французских пароходах произошло по два чудовищной силы взрыва. «Ней» лишился надстроек и большей части орудийной палубы, а «Даву» получил такие повреждения корпуса, что почти сразу начал терять плавучесть. С вновь поднявшего флаг «Садко» просемафорили, что дают экипажам пять минут на то, чтоб перебраться в шлюпки, а затем огонь будет возобновлен – после чего капитан «Даву» Жан Бертье и принявший командование «Неем» первый лейтенант Анри Лебель отдали приказы «оставить корабль»; русские честно дали им время завершить спасательные работы, после чего неизвестным способом произвели на оставленном командой «Нее» еще один, добивший его, взрыв и отбыли в северо-восточном направлении; «Даву» к тому времени затонул сам.

(…Место, кстати, оказалось поистине заколдованным: именно здесь много лет спустя, в совсем другой войне, калифорнийские «поморники» с британскими «корморанами» заклюют до смерти японского флагмана, сверхмощный линкор «Харуна» – как раз за те восемь с половиной минут, на которые он неосмотрительно высунул нос из-под зонтика своей палубной авиации, – и именно эта гирька, как сходится большинство военных историков, и перетянет в итоге драматически колеблющиеся чаши весов Хавайского сражения, а затем и всей Пацифической кампании, на сторону Союзников. )

Военный совет погрузился в тягостное недоуменное молчание.

– Что это было, Бэрримор? – озадаченно обратился Прайс к своему многоопытному по части технических новшеств флаг-адъютанту. – Как полагаете?

– Я полагаю, это могла быть катапульта, сэр. Раз не пушка и не ракета – больше и быть нечему.

– Катапульта?!?

– Ну да: метательная машина, использующая, например, энергию пара – благо на пароходе с этим просто. Такая штука вполне могла бы добросить до корабля противника куда больше взрывчатки, чем помещается в пушечном снаряде – если дистанция не слишком велика, как в нашем случае.

– Ваша идея весьма остроумна, мсье, – покачал головою капитан Бертье, – но даже если бы та катапульта бросала в нас целые бочки пороха, разрушения не были бы столь велики. Sacrebleu![25] – это было похоже на взрыв крюйт-камеры! Таких снарядов просто не бывает…

– Значит, теперь появились, – пожал плечами Бэрримор. – Возможно, русским удалось-таки «приручить» нитроглицерин – как знать?

– Ну, и что нам теперь с этим делать? – вопрос Депуанта прозвучал как слегка завуалированное «Может, вернемся?»

– Ничего особенного, – отрезал Прайс. – Эта штука явно не слишком дальнобойная – иначе они не стали бы затевать такой рискованный спектакль, как сегодня. Значит, нельзя давать русским подходить на дистанцию пистолетного выстрела, только и всего. При нашем подавляющем перевесе в артиллерии – ведь у них нет ничего серьезнее многопушечных фрегатов – это не проблема.

– Не проблема? – прищурился французский командующий. – Даже так?..

– Главное – теперь мы знаем, что такое оружие есть. Эффект внезапности они, по серьезному счету, профукали. Пароходы жалко, конечно – нет слов, но могло быть и хуже.

Засим эскадра продолжила свое движение к Елизаветинску: в Новотобольске и Новоиркутске крайне сложный фарватер, где вполне можно ожидать минных заграждений вроде тех, что русские использовали на Балтике, а Петроград слишком хорошо укреплен самой природой и имеет мощнейшие береговые батареи. Днем 30 августа эскадра вышла к намеченной точке калифорнийского побережья – примерно на полпути между Петроградом и Елизаветинском, и повернула к югу. Ночью с фрегата «Персей» были высажены три взвода стрелков из Девяносто второго батальона специального назначения под командованием лейтенантов Шарпа, Мэлори и Рэй-Ланкастера, имевших задание разрушать во вражеском тылу железнодорожные пути и линии телеграфа, и двое крайне немногословных людей в гражданском, чья задача, имена и звания были вне компетенции адмирала. Высадка прошла успешно, даже без обычных в таких случаях накладок, и десантники ушли в чапараль. Больше о них никто ничего не слышал.

(Точнее сказать – никто о них не слышал, пока не завершились боевые действия; позднее же эти ребята приобрели вполне всеевропейскую известность как «диверсанты Рэй-Ланкастера». Едва лишь было заключено перемирие и представитель Компании Александр Мартьянов вернулся в Лондон из своей полугодичной высылки на континент (его коллеги-эмиссары из Гудзоновой и Ост-Индской компаний, Лемье и Пикеринг, предпочли аналогичной высылке в Новый Гамбург или Мехико добровольный домашний арест в своих петроградских особняках), как правительство Ее Величества получило пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться». Итак: по ходу имевшего место конфликта калифорнийскими вооруженными силами и секретными службами были захвачены в плен британские диверсанты – лейтенант Рэй-Ланкастер с двенадцатью рядовыми и сержантами Девяносто второго батальона спецназначения (лейтенанты Шарп и Мэлори с остальными бойцами погибли) – и арестованы двое шпионов: капитан Мак-Грегор и майор Бонд. Насколько соответствует воинскому кодексу деятельность Рэй-Ланкастера и его людей, направленная на умышленное уничтожение невоенного имущества вне зоны боевых действий – вопрос открытый, «возможны варианты» (это при том, что по калифорнийским законам порча железных дорог и телеграфных линий однозначно карается смертью, вроде как в доброй старой Англии – поджог королевских верфей), но уж Бонд-то с Мак-Грегором за свой шпионаж в военное время на расстрел себе заработали по любым законам и понятиям; тем не менее, калифорнийские власти готовы отпустить всех этих людей домой – если из британских тюрем будут освобождены семеро агентов, отбывающих там, с довоенных еще времен, срока за кражи промышленных секретов.

Но тут нашла коса на камень: правительство Ее Величества заявило, что оно не торгуется с шантажистами и не намерено подрывать основы британского правосудия, отменяя вступившие в законную силу приговоры уголовным преступникам. Вскоре из Петрограда пришел убийственный (в буквальном смысле) ответ: майор Бонд и капитан Мак-Грегор расстреляны (и сей факт подтверждал потрясенный мсье Лемье) – просто чтоб напомнить Лондону, что шпионаж в военное время это не шутки… Если же правительство Ее Величества надеется, что уж с Рэй-Ланкастером-то и его солдатами ничего подобного случиться не может поскольку те находятся под защитой конвенции о военнопленных, то – увы и ах: бойцы Девяносто второго батальона попали в руки союзных Компании диких индейцев, известных своей кровожадностью; Компания, конечно же, готова приложить усилия для их освобождения, но заниматься этим она, конечно же, не обязана – с какой стати?

Дальше история «Чертовой дюжины диверсантов» выплеснулась на страницы газет, причем не только английских. Общественное мнение, как водится, раскололось: одни призывали «сперва спасти англичан от страшной смерти, а всё прочее – там видно будет», другие – требовали «не поступаться принципами». Правительство, хотя и не без колебаний, склонилось ко второму варианту: таки да – «мы не поддадимся на шантаж» и «пусть рухнет мир, но свершится Правосудие». Ситуация очевидным образом зашла в тупик, и тут Мартьянов получил два частных письма.

Одно письмо было от матери лейтенанта Рэй-Ланкастера, урожденной графини Эссекс. Вполне соглашаясь с тем, что Компания вовсе не обязана вызволять англичан из индейского плена, она предлагала лично профинансировать спасательную экспедицию: их семья достаточно влиятельна и богата – что скажет господин посланник о сумме в девяносто тысяч фунтов, перечисленных на счет Компании, или на иной счет по его указанию? Она проводит дни и ночи в молитвах за своего Генри, заклиная Господа не допустить хладнокровного убийства ее единственного сына – совершенно к тому же бессмысленного… Мартьянов почтительно ответил графине, что в ее печальных обстоятельствах действительно лучше положиться непосредственно на Господа, нежели на Святого Георгия с его кавалерией; что он тоже молится вместе с ней, и у него есть отчетливое предчувствие (слово «предчувствие» было подчеркнуто на письме дважды), что всё окончится хорошо; впрочем, тс-с-с! – не следует поминать о таких вещах вслух, ведь удачу так легко спугнуть…

Автором второго письма был герцог Веллингтон, собственной персоной; старый полководец уже почти десять лет как удалился от дел, оставаясь, однако, непререкаемым моральным авторитетом для англичан, великодушно простивших национальному герою его не слишком удачное премьерство. Победитель Наполеона писал, что взяться за перо его побудили причины сугубо личные. Ведь это именно он создал во время Испанской кампании Девяносто второй батальон специального назначения для разведывательных и диверсионных операций во французском тылу во взаимодействии с местными герильерос, и оттого ощущает свою ответственность за случившееся сейчас с бойцами батальона. Сам он находит прекрасным исповедуемый калифорнийцами принцип «Мы своих не сдаем, никому и никогда», и восхищается их решимостью идти до конца в попытке вызволить своих людей из английских тюрем. Однако, как ему сдается, путь этот именно что уже пройден до конца, и дальше следовать той дорогой просто некуда: на Даунинг-стрит[26] все равно уперлись вмертвую и не отступят, считая это «потерей лица», а если те индейцы и в самом деле примутся резать британских пленников, ответственность за эту бойню – как ни крути – всё равно ляжет на Петроград (при том, что сам он отлично понимает, по своему испанскому опыту, всю сложность и деликатность задач по взаимодействию со всякого рода иррегулярными союзными силами). Он не станет комментировать казнь Бонда и Мак-Грегора (хотя кое-что можно бы сказать и тут…), но уж убийство военнопленных, не запятнавших себя какими-либо преступлениями против местного населения – это крайняя подлость, идущая вразрез всем законам, божеским и человеческим. «Мне кажется, – заключал фельдмаршал, – что это тот самый случай, когда честь и рассудок говорят в один голос: вам следует просто освободить этих парней. Я уверен, что это весьма благотворно повлияло бы на британское общественное мнение и, со своей стороны, даю слово сделать всё лично от меня зависящее для облегчения участи ваших шпионов».

Мартьянов в учтивых выражениях поблагодарил полководца, выразил восхищение тем, что тот тоже «не сдает своих людей» и согласился с его оценкой ситуации: в возникшей патовой позиции настоящую силу покажет тот, кто просто уступит; по имеющимся у него сведеньям, эта точка зрения разделяется и многими в руководстве Компании. Что же касается «шпионов», продолжал его степенство, кажется, именно на родине герцога выработана чеканная формула: «Дипломат – это джентльмен, бессовестно лгущий во имя своей Родины». Так что ему как-то не очень понятна принципиальная разница между теми, кто по приказу своей Родины готовит взрыв железнодорожного моста во вражеском тылу, и теми, кто по такому же точно приказу крадет у врага военные чертежи. Видимо, тут есть какой-то нюанс, самоочевидный для аристократа, но совершенно ускользающий от купчишки вроде него…

Как бы то ни было, буквально через несколько дней после означенной переписки прибывший из Нового Гамбурга пароход привез в Амстердам благую весть, отозвавшуюся по всей Европе газетными шапками: «Диверсанты Рэй-Ланкастера вызволены из индейского плена калифорнийскими коммандос! Бойцы Девяносто второго батальона переданы Русско-Американской компанией петроградскому эмиссару Гудзоновой компании Лемье, и будут пользоваться его вынужденным гостеприимством вплоть до подписания мира. Никаких подробностей своего пленения и последующего освобождения они не сообщают – ссылаясь на данное освободителям слово».

А когда королева внезапно (и, разумеется, вне всякой связи с происшедшим!) помиловала семерых калифорнийцев, сидевших в английских тюрьмах, последовал еще один сюрприз. В и без того уже превратившийся в казарму уютный петроградский особнячок гостеприимного по-северному Лемье вселились еще двое постояльцев: так же ожидающие официального подписания мира майор Бонд и капитан Мак-Грегор – живые и невредимые... Позже начальство выразило Лемье крайнее неудовольствие той ролью, что он сыграл в истории с засЫпавшимися нелегалами, но канадец лишь плечами пожал: «Я был поставлен перед очень простым выбором: либо подтвердить, будто видел своими глазами трупы Бонда и Мак-Грегора, либо заполучить эти трупы в натуральном виде. Сообщить же об истинном положении вещей по своим секретным каналам связи я не мог, ибо от выдворения из Петрограда меня перед тем избавили исключительно под “слово британского джентльмена”. Что я сделал не так, сэр?» )

…Утром 31 августа эскадра Прайса, перестроившаяся из походного ордера в кильватерную колонну, появилась на траверзе Елизаветинска. Адмирал понимал, что треклятый «Садко» донес уже весть о начале войны до густо прошитых телеграфною проволокой калифорнийских берегов, так что флот Компании имел кучу времени, чтоб укрыться в неприступном заливе Петра Великого – и на то, чтО сейчас открылось его глазам в Елизаветинской гавани, он и надеяться не смел!

13

Калифорнийский флот (одиннадцать вымпелов, являющие собой, на опытный взгляд британского адмирала, разнородную и довольно-таки бессмысленную сборную солянку) был застигнут в закрытой гавани Дымная в северо-западном углу обращенного на юг залива Сан-Педро. Вход в гавань загораживали три выстроенные в линию нелепого облика посудины, в которых угадывались плавучие батареи; позади той линии находились два парохода (довооруженный уже как надо «Садко» и его брат-близнец) и шесть паровых фрегатов, плюс еще какая-то совсем уж вспомогательная мелочевка. Шансов против союзной эскадры у всего этого добра не было никаких, и Прайс на максимальной скорости повел возглавляемую «Абукиром» кильватерную колонну по диагонали через залив к дальней, восточной, оконечности Дымной, дабы отрезать калифорнийцам пути бегства – одновременно формируя при этом закупоривающую гавань боевую линию, готовую разить врага бортовыми залпами; Депуант с обоими французскими линкорами замыкал линию, имея приказ ни в коем случае не заходить пока в зону досягаемости батарей крепости Форт-Никола, защищающей вход в Дымную с запада.

Ветер благоприятствовал Прайсу, так что к девяти тридцати утра маневр его был уже практически завершен, и лишь тогда калифорнийцы сделали первый свой ответный ход: навстречу колонне из-за края линии плавучих батарей выдвинулись несколько крохотных суденышек, которые, по отсутствию парусного оснащения, были приняты поначалу за спасательные шлюпки. Минуты спустя стало ясно, что это паровые катера, числом с полдюжины, движущиеся с колоссальной скоростью – на глаз, никак не меньше двенадцати узлов. Создатели тех катеров, инженеры Громов и Месснер из Дома Жихаревых, нарекли их «шершнями», что чрезвычайно точно отражает их назначение – атаковать неуязвимым смертоносным роем несопоставимо превосходящего по мощи врага; англичане же станут называть их «орками» – касатками: что ж, на охотничью тактику стаи китов-убийц это походит в не меньшей степени… За считанные минуты преодолев зону эффективного огня носовых орудий адмиральского флагмана – канониры Ее Величества сделали всё, что могли, но попасть ядром в такую цель, да еще и движущуюся рваным зигзагом, было разумеется, не в человеческих силах, – «шершни» подлетели к «Абукиру» на дистанцию пистолетного выстрела и стали вонзать в него свои жала.

На сей раз природа нового калифорнийского оружия была, в общем-то, ясна: ракеты. Небывалые, правда, ракеты – невиданного размера и неслыханной разрушительной мощи. Тактика «шершней» была проста, как грабли: приблизиться к врагу почти вплотную, произвести два пуска, наводясь на цель всем корпусом, и улепетывать – на той же скорости и тем же зигзагом; сейчас «шершни», один за одним, заходили на «Абукир» с носа и затем стреляли ему в левый, обращенный к гавани, борт. Точность попаданий, как всегда у ракетного оружия, оставляла желать лучшего, однако в этот раз дистанция была слишком мала, а мишень – слишком велика: из шести ракет, выпущенных тремя первыми «шершнями», в цель попали четыре, приведя линкор в неремонтопригодное состояние: левый борт его с орудийными палубами практически перестал существовать. Три новых «шершня», проскользнув вдоль того разрушенного борта, атаковали два следующих за «Абукиром» линкора, каждый из которых получил в итоге по два попадания; при этом выяснилось, что катера те, преодолевая зону артиллерийского огня, могут разгоняться – на короткой дистанции, правда – до совершенно уже немыслимых скоростей: шестнадцать-семнадцать узлов! К моменту последних атак англичане, убедившиеся в полной неэффективности ядер, получили приказ «сменить стек на мухобойку» и перешли на картечь; вода вокруг катеров несколько раз вскипала от картечных залпов, но не похоже было, чтоб это причинило им хоть какой-то вред. Отстрелявшись, «шершни» отошли за линию плавучих батарей – заправиться и перезарядиться; весь налет занял какие-то 10-12 минут; остальной калифорнийский флот даже с места не шелохнулся.

Да, так вот оно и было:

Дерево крепче стали,

Море верней земли.

Всё, что вы посчитали,

Мы разочли.

Рыбой через пороги,

Рифмой во тьму времен.

С вами Святой Георгий?

С нами – дракон.

Воздух хрустит, как хворост,

В горле сухой налёт.

Скорость, огонь и скорость.

Залп. Доворот.

В небо летит счастливо

Горькая злая взвесь.

В чёрном котле залива

Всё, что мы есть.

Яростное круженье

Моря, светил, земли.

Следую на сближенье.

Залп. Отошли.

Кинувшиеся было вдогонку за наглыми недомерками паровые фрегаты «Бомбей» и «Корк» достигли линии плавучих батарей, получили по нескольку разрушительных попаданий из нарезных орудий Кокорева, сделали пренеприятнейшее открытие о полной неуязвимости тех лоханок для собственного ответного огня и поспешно отошли. Тяжело раненный Прайс тем временем перенес флаг с безнадежно поврежденного и потерявшего управление «Абукира» на «Трафальгар» и принял разумные, в общем-то, решения: сформировал вторую, параллельную, колонну из фрегатов, выдвинув ее вперед и чуть левее основной – с тем, чтоб те могли обстреливать ракетные катера, атакующие основную колонну, бортовыми картечными залпами: ничего другого просто не оставалось. Тут-то, в момент окончания перестроения, их и застала вторая атака «шершней».

14

Мелкие случайности зачастую оказывают огромное влияние на исход крупных баталий. В данном случае всё решило одно совпадение: на головном фрегате второй линии «Персей» оказалась в качестве морской пехоты сотня стрелков из Девяносто второго батальона спецназначения, а первый «шершень» вел лейтенант Владимир Орельяно – живое воплощение испанской отваги и испанской же недисциплинированности. Заметив адмиральский вымпел над 120-пушечным «Трафальгаром», Орельяно самочинно решил атаковать именно эту цель вместо предписанного ему планом четвертого по порядку в Прайсовой колонне 90-пушечного «Йоркшира» – ну, и рванул к тому флагману напрямки, буквально впритирку со вспомогательной линией фрегатов: «Авось, пронесет!» Скорее всего, так и пронесло бы, не прикажи командир морпехов майор Моран – безо всякого на то приказа! – открыть в угон «шершню» огонь из штуцеров. Сплошного противопульного бронирования кабины на тех ракетных катерах еще не было (его впервые создадут как раз англичане на своих «орках»), фасетки из обуховской кирасной стали вполне сносно защищали экипаж от картечной осыпи спереди, но не смогли спасти его от прицельного винтовочного огня лучших стрелков британского экспедиционного корпуса. Орельяно и оба его матроса-тлинкита были то ли убиты, то ли тяжело ранены – во всяком случае, их «шершень» потерял управление и, утратив ход, свалился в циркуляцию.

Следующий «шершень» тоже отступил от плана, неведомо зачем отстрелявшись вместо линкоров по «Персею», который вскоре и затонул. В итоге до линкорной линии сумел добраться лишь третий и последний из катеров первого звена, добившись одного попадания в «Йоркшир»; «Трафальгар» не пострадал вовсе. На том атака и закончилась, ибо второе звено «шершней» еще только направлялось тем временем к замыкающим колонну линкорам Депуанта. Именно это дало Прайсу (который, что бы там ни говорили позднее про его флотоводческие таланты, был всё же храбрым и опытным капитаном) время сообразить: если русские не совершат больше таких дурацких ошибок, как в этот раз, он менее чем через час останется вовсе без линкоров (как уже остался без пароходов) – и вот тогда-то они и введут в бой свои паровые фрегаты и пароходы с катапультами (или что у них там…), в каковом бою шансов у союзников не будет вообще никаких; и отдал приказ к немедленному отступлению, бросив лишь полузатопленные и оставленные командами «Абукир» с «Персеем».

Прайс умер от раны на следующее утро; принявший командование Депуант наведался еще, порядку для, в Новоиркутск, наткнулся в узостях тамошних фьордов на непроходимые минные заграждения и неуязвимую плавучую батарею (минус еще два фрегата…), потерял в налетевшем шторме все три линкора, что получили повреждения у Елизаветинска, и с некоторым даже облегчением увел остатки «Великой Армады» в Индию. Большинство военных историков отдают дань уважения французскому адмиралу, находя то его решение по-настоящему мудрым: лишь благодаря ему франко-британский поход окончился неудачей – тогда как имел все шансы завершиться полной катастрофой…

Захваченный британцами в качестве трофея «шершень» Орельяно был разобран экспертами Адмиралтейства по винтику и привел их в полный восторг, несколько даже скрасивший им общее впечатление от похода (ну, а единственный орден за тот поход получил капитан фрегата «Пегас» Грегори Рурк, по собственной инициативе обеспечивший весьма сложный перехват того потерявшего управление суденышка). Катер фактически представлял собой мобильную стартовую позицию двух очень крупных ракет (плюс две запасных) – по 50 кило веса, из которых 10 приходилось на полезную нагрузку. В качестве взрывчатки использовался, как и следовало ожидать, флегматизированный сахаром нитроглицерин (Зинин к тому времени запатентовал его уже под названием «флегмит»); как начинка для артиллерийских снарядов флегмит категорически не годился – детонировал еще в стволе, однако для обеспечивающей гораздо более «мягкий» старт ракеты (или, скажем, той же паровой катапульты) он оказался – то, что надо.

Самым, пожалуй, удивительным для экспертов стало профилированное ракетное сопло в виде пары соединенных концами воронок, обеспечивающее сверхзвуковую скорость истечения газовой струи; ракетчику Константинову это позволило резко увеличить размер ракеты и долю в ней полезной нагрузки, а кораблестроителям Громову с Месснером – пристроить к суденышку пару ракетных ускорителей, позволяющих разогнать его на критическом участке атаки до скорости под 20 узлов. Лежащее в основе этой технологии локальное нарушение закона Бернулли для высокоскоростной газовой струи было столь интересно в научном отношении, что эксперты совсем уж было подготовили доклад на эту тему для заседания Королевского общества, когда выяснилось: само явление исчерпывающе описано, со всеми математическими выкладками, в добравшихся наконец до английских библиотек «Ученых записках Петроградского университета» за прошлый год, а «сопло Гаузе» уже запатентовано на Континенте кораблестроительной корпорацией Zhikharev…

В качестве мелкой комической детали: создание английского аналога «шершней», «орков», затормозилось почти на год из-за проблем с топливом. Паровые машины тех катеров работали не на угле (места для кочегара в суденышке, где конструкторы экономили каждый метр пространства, разумеется, не было), а на жидком топливе – на спирту. Адмиралтейство решительно заявило тогда, что сие есть «издевательство над естеством и циничное глумление над флотскими традициями»: ведь непьющего плавсостава для таких катеров, в потребном количестве хотя бы полусотни человек, не сыскать по всей Британской империи – не обращаться же за помощью к тем полоумным Russian starovers? Пришлось ждать, пока машины те адаптируют под дьявольски дорогие и капризные продукты перегонки нефти…

14-прим

<Reload Game 002> Мелкие случайности зачастую оказывают огромное влияние на исход крупных баталий. В данном случае всё решило одно совпадение: на головном фрегате второй линии «Персей» оказалась в качестве морской пехоты сотня стрелков из Девяносто второго батальона спецназначения, а первый «Шершень» вел лейтенант Владимир Орельяно – живое воплощение испанской отваги и испанской же недисциплинированности. Заметив адмиральский вымпел над 120-пушечным «Трафальгаром», Орельяно самочинно решил атаковать именно эту цель вместо предписанного ему планом четвертого по порядку в Прайсовой колонне 90-пушечного «Йоркшира» – ну, и рванул к тому флагману напрямки, буквально впритирку со вспомогательной линией фрегатов: «Авось, пронесет!» Скорее всего, так и пронесло бы, не прикажи командир морпехов майор Моран – безо всякого на то приказа! – открыть в угон «шершню» огонь из штуцеров. Сплошного противопульного бронирования кабины на тех ракетных катерах еще не было (его впервые создадут как раз англичане на своих «орках»), фасетки из обуховской кирасной стали вполне сносно защищали экипаж от картечной осыпи спереди, но не смогли спасти его от прицельного винтовочного огня лучших стрелков британского экспедиционного корпуса. Орельяно, судя по всему, получил смертельное ранение, его матросы-тлинкиты погибли – однако последними отпущенными ему мгновениями он распорядился вполне героически: врубил ракетные ускорители и направил свой катер прямиком в борт вожделенного «Трафальгара». Говорили потом, будто испанская половинка умирающего лейтенанта решила разом расчесться с Владычицей морей за все накопившиеся веками обиды: и за сам тот Трафальгар, и за Армады – первую и вторую (вкупе с двумя тогдашними же унизительнейшими налетами елизаветинских «морских ястребов» на саму Кадисскую гавань), и за кровавые делишки всех ихних Дрейков, Морганов и Бладов…

Что можно сказать точно – некоторое время (минимум полторы минуты) Орельяно оставался жив, и его хватило еще на сумасшедший вираж, которым он обошел столь же героически пытавшийся заслонить собою флагмана фрегат «Пегас». Затем чудовищный брандер на скорости семнадцать узлов врезался в цель; сорок кило флегмита проделали в деревянном борту линкора брешь размером с футбольные ворота – точно на уровне ватерлинии; менее чем через минуту «Трафальгар» дал невыправимый тридцатиградусный крен, а затем – перевернулся и затонул; из 570 членов экипажа и семи сотен находившихся на борту морских пехотинцев спастись удалось считанным единицам; среди погибших был и адмирал Прайс.

Командование перешло к контр-адмиралу Депуанту – и вот это уже стало истинной катастрофой для Союзников, ибо сей почтенный геогрАф и колонизатор, как уже сказано, вообще не имел опыта сколь-нибудь крупных морских сражений. Последовавшая чуть погодя атака «шершней» второго звена на замыкающие колонну французские линкоры привела адмиральский «Роланд» в состояние почти столь же ужасающее, как у «Абукира», а самого адмирала – в полную растерянность, возымевшую результатом панический (а иные дожимают: предательский) приказ – «Отступать немедленно, без сохранения строя»; то есть фактически – «Спасайся кто как может!»

Отступать-то, конечно, было давно пора – но только как раз строжайшим образом сохраняя строй: прикрывая выстроенной уже Прайсом фрегатной линией линкорную. Депуант же фактически бросал на произвол судьбы получившие сильные повреждения головные линкоры (обратившиеся теперь в замыкающие), неспособные уже отбиться в одиночку, без фрегатного прикрытия. Дополнительная деталька (о которой адмирал, возможно, и не задумывался) состояла в том, что большинство фрегатов эскадры были французскими, так что со стороны выходило, будто кинувшийся наутек, в первых рядах, командир-лягушатник решил использовать их как личный эскорт, наплевав на английских comrades-in-arm. Именно так, собственно, и рассудил следующий по рангу за Прайсом среди англичан капитан Фредерик Николсон – принявший на себя командование британской частью эскадры и приказавший всем фрегатам Королевского флота оставаться на месте, защищая двинувшиеся вспять головные линкоры с левого, наиболее пострадавшего от ракет, борта.

Николсон верно разгадал намеренья противника, однако хороших решений «за англичан» в этой партии уже не было. Его маленькая фрегатная группа – поврежденные огнем плавучих батарей «Бомбей» и «Корк» с четырьмя парусниками, – едва лишь выйдя на исходную позицию, была буквально сметена стремительной атакой калифорнийской эскадры под командой вице-адмирала Елагина: шесть паровых фрегатов c двумя новейшими боевыми пароходами. Работа паровых катапульт, прицельно швыряющих на три сотни метров стокилограммовые бомбы с флегмитом, впечатлила экипажи всех трех остававшихся на плаву линкоров настолько, что когда калифорнийцы сумели-таки зайти слева к практически беззащитным с этого направления гигантам, они дружно спустили флаг. Предоставив британцам вести спасательные работы под приглядом неспешно допыхтевших до места боя бронированных «поповок», Елагин ринулся вдогонку за пытающейся скрыться французской половиной эскадры.

Как это ни удивительно, но французы (четыре паровых и четыре парусных фрегата плюс пара изрядно поврежденных, но все же вполне боеспособных, линкоров) даже сейчас сохраняли перевес в артиллерии над калифорнийцами, не могущими более использовать сугубо прибрежные «шершни» и плавучие батареи; пушки Пексана – весьма грозное оружие, так что при внятном командовании и слаженном маневрировании можно было бы продолжить отход, навязывая врагу артиллерийскую дуэль с предельных дистанций и не подпуская его на расстояние смертельного броска из катапульты. Однако, как говаривал герой одного популярного романа о карибских пиратах: «В таких делах количество пушек – не самое главное»; ни о каком «внятном командовании и слаженном маневрировании» уже и речи не шло, и Депуант, убедившись в том, что настигшие их калифорнийцы имеют, плюс к «абсолютному оружию» ближнего боя, еще и заметное превосходство в скорости, приказал фрегатам уходить врассыпную (и два из них действительно спаслись), а поврежденным линкорам – сдаваться; после чего красиво застрелился на мостике. Такие дела.

…Первым телеграфным сообщениям об итогах похода эскадры Прайса в Европе просто не поверили: уж кто-кто, а Королевский флот не может проигрывать сражения с таким разгромным счетом, а главное – всухую; этого не может быть, потому что не может быть никогда! Потом пришло подтверждение от двоих американских корреспондентов, сказочным образом оказавшихся в момент сражения в Елизаветинске: да, всё так и есть, калифорнийский флот полностью уничтожил франко-британский – превосходивший его по числу вымпелов более чем вдвое, а по числу пушек – почти впятеро! Союзники потеряли оба новейших парохода, все восемь линейных кораблей и дюжину фрегатов, паровых и парусных; погибли оба адмирала, командовавшие эскадрой, а общие потери составили 3 тысячи убитыми при 6 тысячах пленных; в качестве трофеев победителям достались 5 линкоров (правда, разбитых в хлам), а также судовая казна французской части эскадры. Калифорнийцы же потерь не понесли, считай, вовсе, ибо победа их достигнута – слушайте, слушайте! – «за счет подавляющего технического превосходства».

Подробный отчет американцев (описывавший не только ужасное и загадочное оружие калифорнийцев, но и, например, образцовую организацию теми медицинской помощи раненым франко-британцам) был перепечатан всеми европейскими газетами и вызвал на Континенте всеобщее увлечение «маленьким свободолюбивым народом, умеющим за себя постоять». Горячими симпатизантами Калифорнии выказали себя, в числе прочих, Виктор Гюго с Александром Дюма: оба литератора скрывались в те дни в Брюсселе от преследований «демократического диктатора» Наполеона III и, ясное дело, рады были насолить его режиму чем только можно – так что глубокомысленные рассуждения парижского официоза о «руке Петрограда», с подозрительной щедростью оплачивающей калифорнийские переиздания «Собора Парижской Богоматери» и «Трех мушкетеров», с легкостью отсекаются бритвой компаньеро Оккама…

Лондон же, понятно, пребывал в трауре и шоке – и дело тут было, разумеется, не в потере полудюжины парусных линейных кораблей предпенсионного возраста, и даже не в спущенном теми линкорами флаге; дело в той самой фразе из американского отчета, о чьем-то там (неважно чьем) «подавляющем техническом превосходстве» – и вот от этого рушились основы мироздания, а твердь Острова под ногами обращалась в нечто хлюпающе-желеобразное… В общем, Елизаветинск отравил гордым бриттам настроение до такой степени, что даже дожатый наконец об ту же пору Севастополь оказался им вроде как и не в радость. А если кто думает, будто неприятности Британской империи на этом закончились – никак нет: всё еще только начиналось…

Что, крейсерская война, «о необходимости которой столько говорили…»? – о, если бы!

15

Нет, правда: а чем сейчас заняты остальные корабли и адмиралы немаленького и вполне современного калифорнийского флота?

Да кто чем… В данный момент, например, эскадра контр-адмирала Александра Максудова – шесть паровых фрегатов с восемью сотнями морпехов на борту, – осторожно поднявшись на 85 миль по реке Хугли, одному из основных рукавов дельты Ганга, как раз достигла Калькутты, столицы британских владений в Индии.

Город был заложен англичанами чуть более полутора веков назад как торговая фактория на месте трех деревушек – Каликата, Сутанута и Говиндпура – и защищающей ту факторию крепости Форт-Уильям. Располагающийся на самом берегу реки и окруженный с суши обширнейшим парком, форт представлял собой восьмиконечную «вобанову звезду»[27] с полуторакилометровым размахом лучей и служил этаким «калькуттским кремлем» – перекочевавшая сюда из Бомбея резиденция генерал-губернатора Индии, административная верхушка Ост-Индской компании, и всё такое прочее. В своих владениях Компания держала под ружьем без малого четверть миллиона человек, в том числе – 86 тысяч в составе Бенгальской армии (белых, правда, из них лишь 12 тысяч), однако в последнее время стало не хватать уже и этого: по сведеньям володихинской разведслужбы, на Субконтиненте, и в особенности на севере его, стало нехорошо, очень нехорошо – более того, ненадежны уже и сами туземные войска Компании… Понятно, что в английском по сути городе Калькутте, где каких-либо бунтов ожидать трудно и есть несокрушимая крепость европейской постройки, держать гарнизон более тысячи человек представлялось явным расточительством. Что же до возможности нападения внешнего врага, то такая запредельная наглость просто не укладывалась ни в одну британскую голову – вроде как двести лет назад не укладывался голландский флот де Ритёра, преспокойно вошедший в Темзу и спаливший там всё, что ниже Лондона.

Калифорнийский фрегатный флот под командованием вице-адмирала Алексея Диего-Гарсия был отправлен в Индийский океан, когда объединившиеся эскадры Прайса и Депуанта покинули Кальяо, не оставив ни у кого ни грамма сомнения: да, это – война… Дабы избежать ненужных встреч, Диего-Гарсия повел корабли не через Малаккский пролив, мимо Сингапура, а через Макасарский и далее на запад, огибая Малайский архипелаг с юга. Миновав Суматру, флот разделился, и Максудов двинулся на север, в Бенгальский залив, достигнув 6 сентября устья Ганга. Здесь его фрегаты подняли красно-белый флаг Ост-Индской компании и прошли по Хугли до Калькутты, не вызвав ни у кого вокруг не то что подозрений, а и простого интереса.

Первоначальный план взятия Форт-Уильяма предполагал массированный десант непосредственно у стен крепости; тем временем фрегаты разносят в пыль флегмитовыми зарядами двое из шести крепостных ворот – обращенные к реке Water Gate и Treasure Gate, находящиеся в зоне досягаемости корабельных паровых катапульт, – после чего начинается штурм с двух направлений. Задача первой волны атакующих, прорвавшихся в крепость через разрушенные ворота – захватить батареи обращенных к реке бастионов, обезопасив свои корабли. Фрегаты тем временем ведут интенсивный обстрел ракетами Константинова (в обеих их модификациях – фугасной и зажигательной) дальнего от реки, северо-восточного сектора форта, где располагаются казармы; по данным разведслужбы, почти две трети гарнизона составляют туземные солдаты-сипаи, которые гарантированно побегут в панике, да еще и сметая по пути сохраняющие боеспособность подразделения. Если задача захвата батарей приречных бастионов к тому времени будет решена – на этом в общем-то всё, аллес: «эндшпиль при лишней фигуре». Если нет – задача осложняется: батареи те придется вышибать корабельной артиллерией, а то и катапультами, ракетная поддержка действий авангарда снизится до минимума; впрочем, к тому времени можно будет уже присоединить к десанту заметную часть экипажей, полуторный перевес у нас будет, так что с Божьей помощью и с ракетами Константинова на переносных станках – как-нибудь уж дожмем британца!

План был вроде бы и неплох, но командующий наземной операцией бригадный генерал Павел Евдокимов, прославившийся в недавнюю Никарагуанскую кампанию хитроумием и какой-то нечеловеческой везучестью, решил вдруг в последний момент его похерить (в смысле – считать запасным вариантом) и, собрав на военный совет своих офицеров-морпехов, огорошил всех очередной своей безумной идеей: «Раз мы всё равно идем под чужим флагом, компаньерос… Я полагаю – уж наглеть, так наглеть!» Офицеры выслушали новый план, подобрали отвалившиеся поначалу челюсти, и высказались (по кругу, начиная с младшего по званию – ибо морпехи это всё же флот, а не какие-нибудь вам сапоги) в том смысле, что да – это настолько глупо, что вполне может сработать!

…Всё шло донельзя буднично. Подошли, встали на рейде, освободив фарватер; чинно обменялись приветствиями со стоящим на якоре корветом Королевского флота. Первый фрегат неспешно пришвартовался к причалу № 2, что под самыми Водными воротами форта, и принялся разгружаться, второй терпеливо ждал своей очереди; тут как раз от соседнего причала № 3 отвалила какая-то шаланда типа джонки, и разгрузка пошла повеселее, в два смычка. Появилась пара портовых чиновников; у армейского офицера, командовавшего разгрузкой, похоже, не оказалось каких-то бумаг, и они поднялись с ним вместе на борт, к капитану – да так там и запропали… Обратите внимание, джентльмены: солдаты, что выгружают на причал оружейные ящики, обращаются с ними так, будто у них там веджвудский фарфор – те еще, чувствуется, лежебоки, только за смертью посылать, да и дисциплина, похоже, ни к черту: вон, уже безо всякой команды покупают у столпившихся вокруг местных ихние фрукты и прочую дрянь!..

Полковник Сеймур, командир гарнизона форта, наблюдал за новоприбывшими из тени распахнутых Водных ворот с нарастающим раздражением. Отрадно, конечно, что его рапорты насчет пополнения возымели, наконец, свое действие (не прошло и полгода…), но ведь он всю дорогу требовал, доказывал, заклинал: дайте англичан, хоть сколько, но – англичан! И вот нате вам: опять прислали ragheads-тюрбанников – что называется «в ассортименте»… Издеваются, не иначе.

– Никакой дисциплины, ни-ка-кой! – с мазохистским наслаждением констатировал командующий, разглядывая приближающуюся роту с видом горничной, обнаружившей в коробке из-под кекса выводок тараканов (можно подумать, будто оружейные ящики, несомые по четверо, избавляют солдата Ее Величества от необходимости равнять строй и шагать в ногу!). – Тюрбанники, что возьмешь… Кстати, что за полк, Арчи? – оборотился он к стоящему оплечь заместителю, майору Рингвуду. – Что-то я не узнаю мундиры – удивительно мерзкий цвет, то ли прелое сено, то ли горчица…

– Я тоже не припоминаю, сэр, – заместитель стоически сохранял вежливую неподвижность лица под ударами накатывающихся от полковника волн застарелого перегара. Разумеется, дельта Ганга – место крайне нездоровое: набор разнообразных лихорадок с то тлеющей, то вспыхивающей холерой, так что стерилизующая ежедневная порция джина тут – дело святое, condicio sine qua non[28], однако недавно прибывший из Метрополии командующий чересчур увлекся именно этой стороной медицинского обеспечения вверенного ему личного состава, а офицерское собрание превратил просто-таки в палату интенсивной терапии. Вот и сегодня, чувствуется, приступил уже к лечебным процедурам с утра пораньше – да еще и на старые дрожжи… – Любопытно: народность тоже тАк вот, на глаз, не опознается, хотя одно могу вам сказать точно: это не тюрбанники, сэр, это – солдаты, вроде гуркхов… Да, и еще: насчет ихней хромающей дисциплины, – тут майор снова покосился на начальство и постарался упаковать свое злорадство так, чтоб наружу ничего особо не вытарчивало. – Если меня не обманывает глаз, манера двигаться выдает в них бойцов специального назначения. А у этих с шагистикой всегда проблемы, ну, вы понимаете, о чем я говорю, сэр!

– О, Господи, только не это! – страдальчески закатил глаза полковник; до чего ж он ненавидел и всю эту публику, не умеющую и не желающую как следует тянуть носок, и высшее начальство, отчего-то регулярно встающее на их сторону: «Оставьте их в покое, сэр – у них другие задачи!» Это просто какой-то заговор против него!..

Направляющийся к ним офицер, между тем, подтверждал наихудшие предчувствия командира гарнизона: даже не соизволил перестроить солдат своей остановившейся тем часом у ворот колонны – скажите, дескать, спасибо, что хоть по стойке смирно их поставил! Полевой мундир с тремя нашивками за ранения вполне позволял ожидать от его хозяина сентенций типа: «Чистить до блеска надо оружие, а пуговицы – если время позволит», а апельсиновой рыжинЫ кудряшки и наглые васильковые зенки (смерть девкам!..) не оставляли сомнений в его национальной принадлежности:

– Майор О’Хара, к вашим услугам, сэр! Второй Тлинкитский – морская пехота, батальон спецназначения.

– Полковник Сеймур, командир гарнизона. Скажите, майор, – полковник являл собою олицетворение оскорбленного аристократизма, – вы, часом, не из сержантов выслужились?

– Так точно, сэр! Моя семья не имела денег купить мне офицерский чин.

– И за какие же заслуги? – цвет лица полковника отчетливо взывал о пиявках или даже об отворяющем кровь ланцете.

– За специальные операции, сэр. Боюсь, вам придется обратиться в канцелярию военного министра – без их разрешения я не могу ответить на ваш вопрос. Мне очень жаль, сэр.

Рингвуд решил уж было вмешаться – а ну как и впрямь любимое начальство хватит удар? – но майор-спецназовец и сам уже перешел к делу:

– Прошу извинить, сэр, но мы не станем долго докучать вам своим присутствием. Мы уйдем почти сразу – нас ждут предгорья, только вот оставим у вас кой-какое оборудование, – (кивок в сторону ящиков), – оно под печатями разведотдела Штаба, так что трогать его руками не следует, пускай просто полежит себе в холодке, о’кей? Вот сведенья о нашей операции – ну, то что вам здесь следует о ней знать, – и с этими словами ирландец вручил полковнику извлеченный из-за обшлага пакет, одновременно небрежно махнув левой рукой своим солдатам, которые вновь («По четверо – разберись!») подняли ящики и неспешно двинулись внутрь крепости.

А в мозгах у Рингвуда внезапно сложился пазл из проскочившего у спецназовца американизма «о’кей», непривычного облика тех смуглых солдат-монголоидов и их странного оружия ближнего боя (не солдатские тесаки, как у англичан, не гуркхские мечи-кукри с заточкой по вогнутой грани лезвия, не сикхские дисковидные метательные ножи-чакра, а небольшие топорики, чье название всплыло вдруг из каких-то непонятных глубин памяти – «томагауки»), и оттого вопрос, уже повисший у него на кончике языка: «Простите, я недослышал – как, еще раз, называется ваш полк?» так и остался незаданным – ввиду абсолютной уже ненужности ответа на него… Пелена усыпляющей обыденности происходящего расползлась в клочья, открыв таившийся под личиной говорливого старичка-попутчика оскал нацелившегося на твое горло волка-оборотня: ведь солдаты – и те, что по-хозяйски затаскивают свою поклажу в крепость, и те, что следом приблизились, с такой же поклажей, на полсотни метров к воротам, и те, что неспешно строятся в колонну по четыре на двух ближних причалах – это солдаты другой Компании, не Ост-Индской; а два десятка индейцев в мундирах цвета хаки, застывших за спиною О’Хары со штуцерами «на караул» – это ни что иное, как расстрельный взвод, который приведет приговор в исполнение в тот же миг, как они с полковником прекратят играть отведенные им роли в этой антрепризе… Майору оставалось до пенсии чуть больше года, девонширскиеяблони в цвету регулярно возникали перед ним уже не то что во снах, а стоит чуточку прикрыть глаза, и умирать не хотелось – нет слов как, но что ж тут поделаешь, коли так карта легла!

Он зажмурился, вздохнув – просто попрощаться («Эх, к сидру-то не поспеть!..»), выхватил револьвер – подать тревогу невидимому для него сейчас взводу сипаев из Седьмого Хайдарабадского полка, что должен нести дежурство на крепостной стене над воротами, а при удаче еще и прихватить с собой на тот свет обведшего их вокруг пальца ирландца, – но чертов Пэдди и тут оказался проворнее: левой рукой мгновенно перехватил его сжимающую оружие кисть, рванул ее на себя, одновременно уходя с линии выстрела разворотом вправо и, с дистанции клинча, довернул корпус в сокрушительном ударе правым локтем по виску – выключил напрочь, чудо, что не убил... Вряд ли кто из дальних зрителей, если таковые и были, сумел вникнуть в смысл этого молниеносного па-де-де – раз уж это не удалось стоявшему в двух шагах полковнику Сеймуру, который таращился сейчас в извлеченный из пакета «приказ», тщетно силясь постичь его смысл; а еще через мгновение спецназовец неведомо как оказался стоящим с ним плечом к плечу – вроде как давая разъяснения по тексту, а на самом деле – уперев в его правый бок револьвер, выдернутый из пальцев Рингвуда:

– Обратите внимание, полковник: дуло как раз на уровне вашей сожранной алкоголем печени, а пуля в печень – это безусловно смертельно и при этом крайне мучительно. Кстати, когда стреляют вот так, совсем в упор – получается очень негромко, никто вокруг и не спохватится. Хотите героически умереть за королеву – вот прямо сейчас?.. Да или нет? – не слышу ответа!

Полковник не хотел…

– Отлично. Мы сейчас вместе пойдем в крепость, мило беседуя – я на полшага позади вас. Револьвер будет у меня в опущенной руке, прикрытый пакетом – дайте-ка его, кстати, сюда. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я при любых раскладах успею вас пристрелить?

Полковник не сомневался.

– Кстати… – (это уже по ту сторону ворот) – Подзовите-ка во-он тот патруль и распорядитесь прибрать майора в лазарет. Упомяните вскользь диагноз – «отравление несвежим джином».

Подозвал и распорядился, упомянув. Поухмылялись.

Нагнали колонну тлинкитов с ящиками (у этих, похоже, нервы отсутствуют как таковые), шагающую по направлению к арсеналу под слегка удивленными взглядами англичан – так что присутствие начальника гарнизона, обсуждающего что-то на ходу с командиром новоприбывших, было весьма кстати. В конце концов, мундиры в калифорнийской армии – так уж исторически сложилось – были английского покроя (это, собственно, и навело Евдокимова на соответствующую мысль), а что цвет непривычный – ну, непривычный…

Достигли арсенала. Здесь уже совсем другой коленкор: охрана – чисто британская (да и странно, если б иначе – в свете повсеместного запаха гари от начавших уже тихонько тлеть национально-религиозных торфяников покоренного Субконтинента), дело свое знает вполне и бдительна – без дураков.

– Сейчас мы с вами двинемся к посту…

– Но Устав караульной службы запрещает приближаться...

– Не оборачиваться! Спокойно идите себе вперед, я рядом… А теперь скажите им что-нибудь.

Полковник молчал. Не от героизма, а от полного мозгового паралича.

– Ну скажите же им хоть что-нибудь, сэр! Ну хотя бы: «Прощайте ребята!»

– Прощайте, ребята!

Дистанция была – больше не сократишь, увы: часовые прокричали уже всё положенное насчет «Стой, кто идет?» – так что О’Хара просто сместился на шаг вправо, оказавшись точно за спиной полковника и, прикрываясь им как щитом, открыл по караулу огонь из двух револьверов, своего и трофейного. Со стрельбой у спецназовца дело обстояло не хуже, чем с рукопашным боем, так что «Прощайте, ребята!» оказалось вполне к месту. Не хуже обращались с оружием и его бойцы-тлинкиты, мгновенно очистившие из «калашниковых» площадь перед арсеналом от двух примерно десятков случившихся на ней англичан, по большей части даже и не вооруженных; не ушел никто. Лишь один из захваченных врасплох караульных успел перед смертью сделать ответный выстрел; пуля та угодила точнехонько в сердце полковника Сеймура, что было сейчас для него (и уж тем более для всего его аристократического семейства) как бы не наилучшим выходом из довольно-таки паскудной ситуации: «погиб в бою» – и дело с концом…

Выстрелы на арсенальной площади немедля отозвались винтовочным залпом у Водных ворот (оставленные там О’Харой два десятка спецназовцев – лучшие снайперы, из тех, что попадают навскидку в подброшенный камень – сняли всех, кто в этот момент маячил на стенах ближних бастионов) и беглым огнем внутри форта (это вторая колонна, под командой майора Злотникова, начала продвижение к главному офису Ост-Индской компании, методично зачищая всех, кто попался на глаза). Пока англичане приходили в себя и пытались разобраться, что к чему – а даже такой дисциплинированной армии, как британская, нужно на это некоторое время, – оба ключевых здания были захвачены: ворота арсенала аккуратно взорвали флегмитом, а вход в офис разворотили напрочь ракетой Константинова, пущенной в упор, метров с двадцати, с переносного станка, который спецназовцы смонтировали за считанные минуты под беспорядочным револьверным огнем из офисных окон (ракеты со станками и составляли содержимое тех загадочных ящиков). Отсутствие пушечной стрельбы ясно говорило о том, что батареи приречных бастионов если еще и не захвачены, то во всяком случае всецело заняты боем с атакующей их с тыла калифорнийской морской пехотой, так что Максудов приступил к ракетному обстрелу форта (по квадратам, не ожидая целеуказания со стен), одновременно начав частичную высадку экипажей – прежде всего канониров для захваченных орудий. Словом, все цели первого этапа штурма, прописанные в первоначальном плане, были вроде как уже достигнуты, и наличествовал уже тот самый «эндшпиль при лишней фигуре» (а то и двух)…

Только вот война – это не совсем шахматы. В шахматах вы не рискуете, например, обнаружить, что у противника на доске вдвое больше фигур, чем было на предыдущем записанном ходу, в том числе – три ладьи… А именно это и случилось в то сентябрьское утро с генералом Евдокимовым: водрузив над главным офисом Ост-Индской компании Андреевский флаг, он вдруг осознал себя тем самым мужиком из сказки, что успешно «поймал медведя». По собственным его словам, «Предпринятый нами захват крепости Форт-Уильям оказалась на поверку не авантюрой, как полагали многие, а – совершенным безумием. И вот как Бог свят: знай я правду о составе тамошнего гарнизона, количественном и качественном, я в тот же миг свернул бы операцию и скомандовал отход – на любой стадии, хоть бы и с самого уже Калькуттского рейда!» – а такое признание постфактум из уст «Генерала-берсерка» дорогого стоит… (Кстати, то прилипшее к Евдокимову прозвище имеет не местное, а импортное происхождение: его пустила в ход, описывая Калькуттское сражение, одна из парижских газет: «Какой чин следует в армии Русской Америки за генерал-майором? – Генерал-берсерк!»)

Евдокимов пишет далее, что когда он осознал – во чтО они вляпались (численность гарнизона оказалась едва ли не вдвое больше, а доля англичан в нем – почти вдвое выше, чем значилось в предвоенной разведсводке), первой пришедшей ему в голову мыслью было: британская разведка просто-напросто заманила их в ловушку, подкинув через службу Володихиных дезу о слабой защищенности Калькутты – после чего добавляет пару-тройку крепких солдатских выражений по адресу компанейских разведслужб… Справедливость требует, однако, признать, что в этих своих претензиях калькуттский герой неправ: разведка Володихиных работала вполне качественно – просто ситуация в Бенгалии менялась слишком быстро (опасность мятежа стремительно росла – откуда и усиление столичного гарнизона), а собранные разведданные – как обычно, увы – доходили до адресата с опозданием.

На принятие решения генералу были отпущены минуты. Можно было, пользуясь ошеломлением противника, немедля уносить ноги – сделав вид, будто тот Андреевский флаг над Калькуттой и есть достигнутая цель похода; при посадке на корабли наверняка начался бы нарастающий бардак с мясорубкой, пришлось бы отрядить невозвратимый заслон, прикрывающий отход основных сил, et cetera – но бОльшую часть десанта, вероятно, все же удалось бы спасти. Или – опять же, пользуясь ошеломлением противника – блефовать: продолжать наступать, не давая британцам ни минуты передышки и не позволяя им осознать толком, насколько, в сущности, слабы атакующие; Евдокимов выбрал второе – и попал в итоге как образец для подражания на страницы сочинений об искусстве войны и в курсы военных академий.

Заметим, что амплуа, в коем Евдокимов фигурирует в тех сочинениях и курсах, вряд ли пришлось бы по вкусу ему самому. Он действительно был атакующий, агрессивный генерал, стремительный в решениях и действиях – но главной, фирменной, чертой боевого почерка этого несравненного мастера маневренной войны была общеизвестная его неприязнь к лобовым атакам. В войсках всем была памятна история времен Никарагуанской кампании, когда некий юный лейтенант проявил инициативу и героически захватил важную высоту, невзирая на собственное ранение и потерю бОльшей части личного состава, и услыхал вместо благодарности: «В следующий раз за такой штурм я вас расстреляю за сараем. Зарубите себе на носу, лейтенант: пехоту нельзя гнать в лоб, без артподдержки, на укрепленные позиции – она от этого портится!» В Калькуттском же сражении генерал, будучи лишен свободы маневра (как в переносном, так и в прямом смысле) принужден был добывать победу именно в непрерывных фронтальных атаках со столь ненавистными ему разменами фигур. Тот умиляющий публику эпизод, когда в критический момент сражения Евдокимов лично водил своих морпехов в штыковые (не получив при этом ни единой царапины – что, впрочем, неудивительно, ведь берсерков не берет железо…) сам он оценивает совершенно иначе: «Не генеральское это дело – в чужих солдат штыком тыкать! Профнепригодность, вообще-то...»

Главные события развернулись вокруг захваченного спецназом здания арсенала. Принявший командование гарнизоном майор Хейтон приказал «отбить арсенал немедля, любой ценой» – и приказ этот, похоже, стал для англичан роковым: начатый второпях, без должной подготовки, безрезультатный штурм, в котором полегло почти две сотни солдат и полтора десятка офицеров, подорвал общий боевой дух настолько, что идти на повторный приступ отказались не только сипаи Компании, но и Йоркширский полк Королевских вооруженных сил. Пытаясь вдохнуть в йоркширцев утраченную отвагу, Хейтон сам пошел в атаку в первых рядах – и был буквально разорван на куски одной из флегмитовых ручных гранат, которыми щедро осыпали врага обороняющиеся. (В ближнем бою гранаты те оказались поистине ужасающим оружием. То же можно сказать и о револьверах – ими у калифорнийцев, в отличие от англичан, был вооружен не только офицерский, но и рядовой состав: пятизарядные «калашниковы» со съемным барабаном и 220-миллиметровым стволом обеспечивали на пятидесятиметровой дистанции небывалую интенсивность огня при вполне приемлемой точности – а бОльшая дальность в уличном бою и не требуется…) Именно в этот момент и последовала отчаянная контратака прорвавшихся на выручку к спецназовцам О’Хары морпехов под командой самогО Евдокимова; не выдержав штыковой, лишившиеся командира британцы дрогнули и начали беспорядочный отход в направлении казарм.

Тщетно пытаясь прикрыть то отступление, возглавивший оборону (да-да, именно – оборону!..) капитан Кроуфорд выложил на стол свой туз-из-рукава: батальон гуркхов. Маленькие неустрашимые горцы пошли вперед со своим кличем «Jai Mahakali, Ayo Gorkhali!» («Слава Великой Кали, гуркхи идут!») – но путь им заступил тлинкитский батальон капитана Риттельмейера. Бог его знает, каким нюхом они почуяли друг друга, но что почуяли – факт. Огнестрельным оружием не воспользовались ни те ни другие (вроде как – неспортивно…), и сразу сошлись в рукопашной. Европейского образца мундиры никого не могли тут ввести в заблуждение: это бой между древними племенами, по правилам вполне палеолитическим, когда войны велись на уничтожение – и никак иначе… Гуркхи полегли там все до единого, не отступив ни на шаг; тлинкитов уцелела горстка – они сейчас громкими криками «Gwi! Gwi!» благодарили за дарованную победу своего божественного прародителя, Ворона Йэла.

Почему-то именно поражение гуркхов в том поединке психологически добило англичан. Плюс к тому – из-за потери арсенала начал уже сказываться вполне реальный недостаток боеприпасов, а продолжающие падать на расположение бриттов ракеты, запускаемые с переносных станков, тоже не добавляли бодрости. Когда же блефующий напропалую Евдокимов бросил в бой последний-распоследний свой резерв (три десятка выклянченных у Максудова морячков, которые, просочившись вдоль крепостной стены, обозначили атаку на дальние от реки, находящиеся в тылу у англичан, ворота Святого Георга), и кто-то там, как водится в таких случаях, в панике заорал «Отрезали!! Окружают!!!», у Кроуфорда вдруг сдали нервы и он отдал вполне абсурдный приказ: идти на прорыв, пробиваясь из крепости – «этой мышеловки» – наружу. Сие и было им успешно исполнено – ибо никому, конечно, и в голову не пришло ему в том препятствовать...

А если кто скажет «бегство с поля боя» – никак нет: это действительно был «прорыв из окружения»! Во всяком случае, британский трибунал, разбиравшийся позже в причинах того калькуттского позорища, конкретно Кроуфорда счел именно дураком, а не трусом или изменником – и, надо думать, имел к тому основания.

16

«Тогда считать мы стали раны» – а посчитать там было чего…

Евдокимов лишь зубами скрипнул, получив сводку: полегла треть десанта – 167 убитых, 312 раненых, почти сотня из них безнадежны; то, что англичане, даже обороняясь, умудрились потерять почти вдвое больше, служило довольно слабым утешением. Ни в одной из прошлых своих операций (и, добавим, ни в одной из будущих) он и близко не допускал такого процента потерь личного состава; если бы ему сейчас сказали, что вот, «По достоверной информации, извлеченной из хрустального шара, в войсках его отныне станут величать исключительно “Калькуттским мясником” » – воспринял бы как должное. Всё-таки партизанские командиры и офицеры коммандос (как он начинал в Никарагуа – таким по сути и остался) органически не способны относиться к своим бойцам как к расходному материалу – и это, при любых их талантах, напрочь закрывает им путь к вершинам военной карьеры…

Генерал находился сейчас в здании арсенала, где на ложе из сдвинутых оружейных ящиков умирал его любимец Шон О’Хара. Удержавший арсенал Второй Тлинкитский понес чудовищные потери (младший комсостав был выбит практически весь), но майор оставался невредим почти до самого конца сражения, когда его нашла-таки пуля английского снайпера – вошла под правую ключицу, вышла из-под лопатки. Ирландец был в сознании и даже пытался шутить («Вы, никак, опять остались без нашивки за ранение, мой генерал? Экая незадача…»), но доктор Вернер в ответ на немой вопрос Евдокимова весьма выразительно показал глазами ввысь. А тут еще объявился сержант-тлинкит Вушкитаан, бесцеремонно влекущий за собой печального человечка в сутане и широкополой шляпе: он, вишь ты, сумел отыскать среди пленных настоящего католического шамана, Патер-Брауна – чтобы тот должным образом проводил великого воина Шона в Страну песчаных холмов; индеец был до того горд своей находкой, что у Евдокимова не хватило духа его выбранить... Генерал саморучно прикрепил к окровавленному мундиру О’Хары «Николу с мечами» – свой собственный, со свежей вмятиной от пули – и осторожно передвинул руку умирающего так, чтобы тот смог сам ощутить под пальцами колкий металл орденской звезды: «Спасибо тебе, Шон! Кабы не ты, нас бы тут точно всех прикопали…» – «Это… хорошая смерть… мой генерал… правильная…»

Всю эту мужественную скорбь вполголоса разом развеял победительно-бестактный майор Злотников – шкафчик семь-на-восемь, помавающий трофейной бутылкой темного стекла: «Глянь, чего я в ихней конторе надыбал, Шон! Ты не гляди, что початая – зато из личных запасов вице-короля Индии, или как его там!» – и, воспользовавшись общим замешательством, склонился над умирающим и дал тому отхлебнуть, снисходительно пояснив: «Единственное, что может спасти смертельно раненого ирландца – это хар-роший глоток вискаря!» Доктор дернулся было вмешаться, но лишь рукой махнул – а, чего там, хуже уже не будет… По прошествии же пары секунд О’Хара с чувством выдохнул: «Божественно!», сделал попытку приподняться на локте и, обведя взглядом скорбящих, постановил: «Вы чего, решили – я так и отчалю, не допивши Это? Не дождетесь!»

Последовала немая сцена. Патер Браун со свойственной ему проницательностью заметил, что его услуги тут, похоже, пока не требуются, и молиться следует не за упокой, а за здравие. Генерал вновь вопросительно глянул на доктора, тот вновь возвел очи горе и глубокомысленно заключил, что «мобилизация сил организма дает иногда удивительные результаты», а вообще всё в руце Господней… «Что-то я в толк не возьму, – раздраженно наморщился Евдокимов, – вы, доктор, что – сан принимать собрались, и тренируетесь?.. А коли нет – так оставьте “руку Господню” профессионалам, – (кивок в сторону патера), – а сами извольте заниматься своим прямым делом! А не стоять перед раненым, разглядывая потолок – вам на том потолке, что ль, Господь пишет послания: безнадежен, нет?»

Тут как раз генерала кликнули наружу по делу, не терпящему отлагательства: среди клерков, захваченных в здании штаб-квартиры Ост-Индской компании, обнаружился Джеймс Рамсей, маркиз Далхаузи – генерал-губернатор Индии, собственной персоной… Маркиз, похоже, надеялся сойти за рядового столоначальника, но был узнан людьми из разведслужбы, потрошащими сейчас тот офис.

– …И как результаты?

– Превзошли самые смелые ожидания, компаньеро командующий! Мы, вообще-то, искали документы Ост-Индской разведки – она у них именуется «Этнологическая экспедиция», – а наткнулись на архивы Компании за много-много лет, в том числе – на ее подлинную, не липовую, бухгалтерию. И понятно, почему хранить такое на Острове им боязно – только здесь, где они сами себе хозяева: я не большой знаток британских законов, но думаю, что по обнародовании этих бумаг за решетку отправилась бы треть Парламента и половина правительства Ее Величества!

– Вы хотите сказать…

– Именно! К будущим переговорам о мире мы получили прикуп с джокером!

– Ладно. А что там с ихним казначейством?

– Порядок. Клерки поначалу не желали говорить, на какой «Сезам» открываются та пещера Али-Бабы; думали уж – придется рвать флегмитом, но тут подоспел капитан Ортега. «Слушайте сюда, ребята, – говорит он и озирает лаймов[29] нехорошим взглядом. – Было у меня два прадедушки. Один служил инквизитором в Севилье, и славился тем, что через пару часов общения с ним даже самый упертый еретик вставал на путь исправления и начинал сотрудничать со следствием, давая признательные показания: что люди ходят на руках и люди ходят на боках. Другой был алькальдом маленького городка на Мэйне;[30] английские пираты, захватив городок, стали поджаривать его над угольями, желая дознаться – где золото? Печаль в том, что золота у них там не было и в помине, но командовавший теми пиратами сэр Генри Морган был человеком недоверчивым, и прадедушке пришлось умереть. И вот теперь оба они нашептывают мне, на два голоса, всякие полезные советы – как именно следует обходиться с английскими собаками… А тут еще вокруг слоняются, принюхиваясь к добыче, наши индейцы – этих хлебом не корми, а дай поставить пленника к столбу пыток; чуть охрана зазевалась, недоглядевши за вами – и скальп уже тю-тю…» В общем, обошлось в итоге без флегмита.

– Это правда, что ль? – ну, насчет ортегиных дедушек...

– Про мэйнского – правда; а про севильского – ну сами подумайте, откуда у инквизитора, при целибате-то, законные дети? Но лаймы вот тоже повелись…

– Да, забавно. Так сколько там в итоге взяли?

– Не знаю, пока не сосчитали.

– То есть как это? – изумился генерал.

– Ну, ясно только, что сумма астрономическая: годовой бюджет средних размеров европейской страны. Мы сразу же, в присутствии тех клерков, всё заперли обратно, опечатали и приставили охрану. С учетом стоящей перед нами задачи…

– Ясно. Стало быть, в первую голову мы должны эвакуировать отсюда те бумаги, затем – казну, а уж с личным составом – как получится… Что ж, маркиз этот нам будет весьма кстати. Давайте-ка его сюда, ко мне!

Генерал-губернатор Индии маркиз Далхаузи смотрелся неважно – чему, впрочем, удивляться не приходилось. Присутствия духа он, однако, не утратил, и начал с того, что пожелал уточнить – чьим, собственно, пленником он является?

– Бригадный генерал Павел Евдокимов, к вашим услугам – вооруженные силы Русско-Американской компании. Впрочем, в данный конкретный момент мы действуем от лица Российской империи, под Андреевским флагом – так что вы пленник русского царя.

– Значит, вы русский…

– О нет, – усмехнулся генерал, – я имею честь быть калифорнийцем!

– А не подскажете ль, с каких это пор Андреевский флаг стал красно-белым –неотличимым от флага Ост-Индской Компании?

– Вполне законная ruse de guerre, военная хитрость; так во всяком случае полагал ваш прославленный адмирал Хорнблауэр, «Гроза Средиземноморья» – при захвате береговых батарей на мысе Креус, для примера. Ну, а поскольку мы у себя привыкли равняться именно на Королевский флот как на образец во всём… И кстати: факт открытия боевых действий против Калифорнии без формального объявления войны делает эти ваши претензии и вовсе смешными, вы не находите?..

Ладно, давайте к делу: в данный момент я обращаюсь к вам не как к подданному Ее Величества, а как к одному из шефов Ост-Индской компании. Мы, разумеется, конфискуем сейчас содержимое вашего Казначейства. Однако вполне возможно, что всё это вернется к вам, как тот хлеб, отпущенный по водам – на определенных условиях, после окончания военных действий и заключения мира. По этой причине я хочу, чтобы вы сдали нам ценности строго по описи, заверив ее своей собственноручной подписью и печатью: чужого нам не надо.

Воцарилось молчание; маркиз в изумлении разглядывал собеседника, тщетно пытаясь сообразить: в чем же тут подвох?

– А что за условия? – осторожно поинтересовался он наконец, обозначая тем самым готовность к «конструктивному диалогу».

– Насколько мне известно, наша Компания намерена после заключения мира добиваться от правительства Ее Величества кое-каких компенсаций за понесенный военный ущерб; ну а деньги вашей Компании будут тут чем-то вроде залога.

– Хорошо, я согласен. Но с одним условием: я выдам вам расписку не на ту сумму, которую вы реально найдете в наших кладовых: на меньшую.

Теперь настал черед Евдокимову держать изумленную паузу:

– Простите, не понял…

– Ну, чего ж тут не понять: разница между фактической и задокументированной суммами (а она, кстати, огромна) поступит в ваше распоряжение. Вы станете одним из богатейших людей мира, генерал – и вы сами, и те, с кем вы сочтете нужным поделиться.

– Вот как?.. – и Евдокимов уставил на маркиза тяжелый, неприязненный взгляд. – Подразумевается, что делиться я должен с вами, и в число богатейших людей мы войдем на пАру?

– Ваше предположение оскорбительно, генерал, – на щеках маркиза проступил нехороший румянец. – А наносить оскорбление человеку, находящегося в вашей власти и лишенному возможности ответить как дОлжно…

– Ну, вы ведь сами нашли возможным сделать мне не менее оскорбительное предложение, разве нет?

Некоторое время собеседники пристально разглядывали друг друга и, похоже оба пришли к определенным выводам.

– Гм… Позвольте мне принести вам свои извинения, генерал.

– Взаимно. Так в чем всё-таки смысл вашего предложения – раз возможность прикарманить и поделить те денежки мы изначально выводим из рассмотрения?

– А вы подумайте сами, – тяжело вздохнул управляющий Ост-Индской компании. – Чай, не маленький…

– А! Кажется, понял… – непродолжительные размышления Евдокимова завершились коротким смешком. – Ваша Компания хранит здесь, в Калькутте, не только свои настоящие бухгалтерские книги, но и свою «черную кассу». И Компании лучше уж, чтоб те неучтенные деньги испарились вовсе, чем объясняться потом с жадными правительственными ревизорами по поводу их происхождения, и вообще своей двойной бухгалтерии… Верно?

Красноречивое молчание было ему ответом…

– Ладно. Вы напишете мне две расписки: в одной будет настоящая сумма – ее не увидит никто, кроме моего командования в Петрограде, в другой – проставите сколько найдете нужным. Такой вариант устроит ваше лондонское начальство?

– Будем надеяться, что устроит… А наша бухгалтерская отчетность?

– Уедет с нами в Петроград, разумеется – вместе с архивом Политического департамента и «Этнологической экспедиции», – (при этих словах по лицу маркиза пробежало нечто вроде судороги). – О дальнейшей судьбе этих документов вам надлежит договариваться с Конференцией двенадцати негоциантов, опять-таки после заключения мира.

– Ясно… А могу я поинтересоваться вашими дальнейшими планами, генерал? Сколь долго вы собираетесь пользоваться нашим гостеприимством?

– О, оккупировать Калькутту и оборонять ее от Бенгальской армии – если вы это имеете в виду – в наши планы совершенно не входит: ваши британские классики, Дрейк с Морганом, учат нас, что главное в профессии пирата – это вовремя смыться… Так что мы задержимся тут ровно настолько, чтобы уничтожить вашу крепость, и немедля отбудем восвояси.

– Уничтожить крепость?! В каком смысле?

– В прямом, – генерал был сама любезность. – У нас вдоволь взрывчатки, а теперь, благодарение Господу, в нашем распоряжении еще и весь ваш замечательный арсенал! Мы выведем из строя все пушки, взорвем все ворота – это непременно, ну а уж сами стены – это насколько хватит пороха…

– Вы шутите? – на генерал-губернатора больно было смотреть.

– Ничуть! Как это ни прискорбно, господин генерал-губернатор, вам предстоит отныне учиться жить тут с «тюрбанниками» без пушек и крепостных стен. Так что глядите, как бы те ребята не устроили вам торжественное празднование столетнего юбилея истории с «Калькуттской черной ямой»...

Вид генерал-губернатора ясно говорил о том, что шуточки на эту тему он находит мягко говоря бестактными. Сто лет назад, в 1756 году, бенгальский наваб Сирадж уд-Даул, возмущенный тем, что Ост-Индская компания возвела в Калькутте укрепления – что прямо запрещалось договором об аренде территории, – взял приступом Форт-Уильям (не нынешнюю «вобанову звезду», а старой еще постройки четырехугольную крепостицу) и предал ужасной смерти сотню сдавшихся в плен английских солдат. На самом деле там не было никаких специфически-восточных жестокостей – просто военнопленных набили, как сельдей в бочку, в крепостную тюрьму «Калькуттская черная яма», и к исходу запредельно жаркой летней ночи многие из них (и в особенности раненые) умерли от теплового удара и невыносимой духоты. Собственно говоря, наваб лишь выдал белым сахибам сдачу той же монетой, какой они сами годами расплачивались с бенгальцами – но счет за такого рода инциденты, как всем известно, победителям и побежденным история выписывает по разным прейскурантам...

– Прошу меня простить, господин генерал, но... Полученный вами приказ именно таков?

– Скорее нет, чем да, – покачал головой Евдокимов. – Конкретные действия – как именно обойтись с городом и крепостью, оставлены на мое усмотрение, в весьма широких пределах.

Тут он несколько лукавил: приказ Главнокомандующего прямо запрещал ему «озлоблять британцев сверх меры» (конец цитаты), и выполнять свою угрозу насчет разрушения укреплений Форт-Уильяма генерал, разумеется, и близко не собирался. Стратегической целью тех рейдов – и их с Максудовым, и Диего-Гарсии – было предметно продемонстрировать Британской империи, что связываться с Калифорнией – это себе дороже, вроде как льву охотиться на скунса или дикобраза: прибытку обрящешь на три копейки, а крови тебе попортить эта мерзопакостная зверушка может – целое ведро... Но тут важно не перегнуть палку: если нанести Империи слишком уж серьезный урон, она просто вынуждена будет начать против Колонии войну на уничтожение – с предсказуемым конечным результатом. Крейсерство или лихой набег с захватом казны частной, вообще-то говоря, британской компании – это одно, а вот полное уничтожение ключевой базы Королевских вооруженных сил в жизненно важном для Империи регионе – нечто совсем иное, не ответить на такую пощечину просто невозможно...

– Могу ли я, в таком случае, как-то убедить вас воздержаться от разрушения Форт-Уильяма? – мысли генерал-губернатора шли в верном направлении.

– Да, можете.

– Слушаю вас внимательнейшим образом.

– Заметная часть гарнизона покинула крепость и занимает сейчас позиции в городе. Скорее всего, они ждут темноты с тем, чтобы попытать счастья в ночном штурме. Могу вас заверить, что никакое счастье им не улыбнется: ночи стоят лунные, а ваш прелестный английский парк размером под тысячу акров напрочь исключает возможность скрытного сосредоточения под стенами (для того его, собственно, и разбивали) – так что это будет та еще мясорубка. К сожалению, командиры тех частей могут рискнуть «смыть позор кровью», наплевав на последствия – для собственных солдат, прежде всего. Мне сдается, что следовало бы удержать их от подобной глупости, пока мы закончим погрузку.

– Боюсь, те командиры вряд ли к кому прислушаются, кроме меня...

– Я, собственно, и предлагаю вам этим заняться. Чем скорее, тем лучше.

Генерал-губернатор недоверчиво воззрился на калифорнийца:

– Вы хотите сказать, что выпустите меня из крепости?..

– С обязательством вернуться – под слово джентльмена. И с напоминанием о том, что первый же выстрел с той стороны аннулирует нашу договоренность, и мы начинаем взрывные работы.

– Да, разумеется. Что еще?

– У меня сейчас на руках около сотни тяжелораненых, которые гарантированно не перенесут транспортировки, что называется – ни при какой погоде. Могу ли я оставить их тут, на попечение ваших врачей? – тех из них, кто выживет, вы можете считать своими военнопленными.

– Не вижу в том проблемы: мы с вами, как-никак, христиане...

– Вот, собственно, и всё.

– Как – всё? – опешил англичанин.

– Так – всё, – развел руками Евдокимов. – И известите руководство вашей Компании, что руководство нашей Компании ожидает начала переговоров. Скажем, в Амстердаме...

– Говорят у вас, в Калифорнии, – хмыкнул маркиз, – для этого есть специальная идиома, что-то вроде «неотвергаемое предложение»...

– Точно.

...Седьмое сентября 1855 года стало поистине черным днем Британской империи. Помимо вышеописанных событий в Калькутте, именно седьмого числа эскадра вице-адмирала Диего-Гарсия объявилась на рейде Бомбея – второй (а исторически – первой) Англо-Индийской столицы и главной базы британского флота в здешних водах; на такую синхронность никто при планировании операции, конечно, не закладывался, но вот – повезло. И уж точно никто не рассчитывал застать в порту бОльшую (и лучшую...) часть Бомбейской флотилии Ост-Индской компании, переименованной недавно актом Парламента в Индийский флот Ее Величества: два паровых и три парусных фрегата с дюжиной вооруженных бригов и шлюпов. Флотилия готовилась к отплытию в Сингапур, дабы «установить контроль над проливами Малайского архипелага и сделать их недоступными для русских рейдеров», так что можно понять чувства ее командующего, коммодора Компании сэра Альфреда Уинслоу, узревшего прямо в родной гавани кильватерную колонну под Андреевским флагом.

Даже не будучи застигнут врасплох, сэр Альфред вряд ли сумел бы оказать калифорнийцам достойное сопротивление. Флот Компании уже сто лет как, со времен Семилетней войны, не сталкивался с противником более серьезным, чем каперы-единоличники, вроде Сюркуфа; единственной же рейдерской эскадрой, забредшей как-то в здешние воды, командовал адмирал Шарль Линуа – удивительный флотоводец, умудрившийся трижды за свою флотскую карьеру сдаться в плен и прославившийся как раз тем, что, имея в своем распоряжении линейный корабль и фрегат с группой сопровождения, был обращен в бегство неохраняемым вовсе торговым караваном «индийцев». Компанейские военные корабли имели экипажи почти впОлтора меньшие, чем в Королевском флоте (да к тому же еще и состоящие преимущественно из индийцев-ласкаров), а артиллерия их вовсе не соответствовала флотским стандартам: прославленная «экономность» Ост-Индских боссов привела к созданию особого типа корабельного орудия, «канонады» – дикого гибрида пушки с каронадой, не унаследовавшего ни дальнобойности первой, ни убойной силы второй, и имевшего одно-единственное достоинство – крайнюю дешевизну. Всё это годилось против дау южноиндийских княжеств и китайских джонок, но никак не против калифорнийской эскадры – дюжины многопушечных фрегатов, паровых и парусных, предводительствуемых двумя новейшими военными пароходами.

Вся флотилия Уинслоу была буквально разнесена в щепки тремя бортовыми залпами калифорнийских фрегатов (до флегмитовых катапульт дело так и не дошло). Засим Диего-Гарсия, обозрев Бомбейскую гавань, кишащую десятками торговых судов и суденышек Ост-Индской компании, в высшей степени к месту процитировал кого-то из сподвижников неукротимого Томаса Ховарда, так же вот ворвавшегося некогда в совершенно не готовую к обороне гавань Кадиса, заставленную едва ли не борт к борту кораблями Второй Армады: «Компаньерос! Ситуация, недостойная артиллериста: тут как ни стреляй – все равно не промахнешься!» Именно так оно и случилось; спустя пару часов адмирал уже уводил свою эскадру в океан – пустив на дно более полусотни торговых судов-«индийцев» со всем содержимым, уничтожив флегмитовыми бомбами и зажигательными ракетами знаменитую Бомбейскую верфь вкупе со всеми портовыми складами Компании и умудрившись при этом почти не понести потерь от огня очнувшегося наконец форта… В общем, расквитаться с Владычицей морей за те несколько финских мыз и поморских деревушек с парой десятков рыбацких баркасов, что доблестно спалили в прошлом году эскадры Оманея и Нейпира, калифорнийцы сумели по первому разряду.

На некоторое время – пока британцы не подтянули в пожарном темпе из метрополии новый линейный флот, на замену уничтоженным эскадрам Прайса и Уинслоу, – Диего-Гарсия с Максудовым оказались полновластными хозяевами Индо-Пацифики, разоряя в свое удовольствие побережье Индии; когда же Империя сумела-таки с грехом пополам обезопасить свои азиатские порты, калифорнийский Нэйви перешел, вполне предсказуемо, к рейдерству на морских коммуникациях – от Сингапура и южного Китая до Адена и мыса Доброй Надежды (использовать частных каперов, не имеющих права на Андреевский флаг, Компания сочла излишним). Отдельной строкой следует помянуть предерзостный набег фрегата «Сивуч» на Норфолк, «каторжный остров» между Австралией и Новой Каледонией, и освобождение отбывавших там пожизненный срок инженеров Гарина и Михайловского из лондонской резидентуры; рейд тот произвел на англичан впечатление столь глубокое, что знаменитую на всю Империю Норфолкскую тюрьму вообще закрыли, переведя заключенных в Порт-Артур на Тасмании… Короче говоря, к концу осени 1855-го Союзники, додавившие сопротивление царских войск в Крыму, захватившие крепость Кинбурн, что замыкает устье Днепра, и развернувшие уже вполне успешные действия против Николаева и Одессы, ощутили себя вдруг, по образному выражению одного из современных историков, «охотником, который, завалив медведя, неосмотрительно присел передохнуть на развалившийся под ним трухлявый пенек с огромным осиным гнездом внутри».

И дело тут было вовсе не в количестве кораблей, захваченных калифорнийцами на тех коммуникациях: «Прямо скажем, для британской торговли “к востоку от Суэца” это было ничтожным процентом. Однако страх перед русскими рейдерами поразил моряков британского торгового флота до неподвижности в портах, а страховые премии лондонского Ллойда поднялись для индийско- и тихо-океанских маршрутов в пять раз против обычного. Воспользовавшиеся этой ситуацией американские и голландские конкуренты быстро стали вытеснять Владычицу морей с рынка восточных фрахтов. Дело дошло до того, что, отчаявшись найти и уничтожить русские корабли, британцы пошли на отправку своих торговых судов в конвоях. Все это требовало непременного присутствия Королевского флота там, где раньше соперники и враги исчезали от одного звука английской речи... Тем более, что за спиной разгромленных береговых батарей Ост-Индской компании была огромная молчаливая страна, впервые после полувековой давности удач французского корсара Сюркуфа увидевшая, что море не принадлежит инглизским сагибам безраздельно» (конец цитаты).

Роль десантников Евдокимова и рейдеров Диего-Гарсия в разжигании вспыхнувшего невдолге «Сипайского мятежа» (он же – «Первая Индийская революция», кому как больше нравится) не стоит, на наш взгляд, преувеличивать – как это делают некоторые русские и английские историки, но не стоит и преуменьшать – как это делают, в массе своей, историки индийские и китайские. Телеграфные провода, разносящие новости, обратились тогда в бикфордовы шнуры, и вскоре базары всей «огромной молчаливой страны» хохотали в голос над ограбленными и униженными сахибами, отпуская им в спину шуточки насчет «Калькуттской казны, подаренной Белому царю» – и, смеем полагать, шуточки те сыграли роль никак не меньшую, чем столь любимая всеми военными историками новая оружейная смазка из смеси говяжьего и свиного жира, смертельно оскорбившая религиозные чувства солдат-сипаев и индуистского, и мусульманского вероисповедания. Понятно и то, что и отвага Евдокимова, и несообразительность ост-индских оружейников в любом случае стали не более чем катализаторами для серьезнейших внутренних процессов: целенаправленное уничтожение Ост-Индской компанией местного ремесленного производства, обрекшее на реальную смерть от голода несколько миллионов бенгальцев (кто их, в сущности, считал?..) почему-то вспоминают куда реже, чем пресловутую смазку...

Как бы то ни было, Субконтинент полыхнул тогда как-то весь и разом (что, заметим, сильно выходило за рамки не только намерений Петрограда, но и его желаний). Британская империя почти на два года ухнула в трясину тяжелейшей и абсолютно бесславной военной кампании, потребовавшей предельного напряжения всех ее ресурсов; неудивительно, что британцам стало вовсе не до Крыма с Николаевом (благодаря чему, собственно, Российская империя по итогам той проигранной вдребезги войны и сумела отделаться легким испугом, уступив лишь устье Дуная и демилитаризовав Аландские острова), и уж тем более не до Калифорнии на краю света.

Заметим, что калифорнийский Нэйви, едва лишь началось Сипайское восстание, немедля прекратил «дергать тигра за усы» и свернул рейдерство на британских коммуникациях, а Русско-Американская компания клятвенно заверила Ост-Индскую, что «оказание военной помощи индийским мятежникам, равно как ведение совместных с ними боевых операций, в планы Конференции негоциантов пока не входит». Формулировка вышла более чем прозрачной, так что призывы лондонских пламенных русофобов, вроде Дэвида Уркварта и генерала Эванса, отнять у «американских русских» хотя бы их базы на Хавайях и в Китае вызывали у самих ост-индцев сильнейшее раздражение; тем более, что Веллингтон (принявший, как мы помним, деятельное участие в истории с «диверсантами Рэй-Ланкастера») со свойственной ему экспрессией высказывался по адресу «крохоборов, готовых ради шестипенсовой выгоды превратить в смертельного врага нашего возможного будущего союзника на Пацифике». «Будущего союзника»? – а почему бы и нет, ведь у Британской империи, как известно, «нет ни вечных друзей, ни вечных врагов, а есть лишь вечные интересы»...

Крайне любопытно, кстати, сложилась судьба тяжелораненых калифорнийцев, оставленных тогда Евдокимовым в Калькуттском госпитале. Английским врачам удалось спасти почти половину из них, а вот побывать в статусе военнопленных они просто не успели: всем им вскоре пришлось, плечом к плечу с британцами, более двух месяцев оборонять Калькутту от осадивших ее мятежников (которые, ясное дело, резали любых белых, не вникая во второстепенные детали их расовой принадлежности). Майор О’Хара оказался волею случая одним из двоих старших по званию в гарнизоне; он сдружился с майором Рингвудом (столь удачно нокаутированным им тогда у Водных ворот), принял под командование сперва роту глубинной разведки, а потом – по выбытии из строя Рингвуда с большей частью британских офицеров – и оборону в целом, сам заработал очередную нашивку за ранение, и был в итоге представлен пробившимся наконец к ним на выручку генералом Гордоном к новоучрежденной британской военной награде – Кресту Виктории. Это доставило ему среди британских comrades-in-arms славу «самого хитроумного ирландца в истории»: получить «два разных ордена за одну и ту же Калькутту» – сперва за ее взятие, от Русской Америки, а потом за ее оборону, от Британской империи – это, согласитесь, высоко...

Помимо британского ордена, лихой майор увез с собою в Петроград и прелестную шотландку Айлин Маклауд, служившую няней в семье губернатора (нашлась-таки наконец работа и для патера Брауна, обвенчавшего их по католическому обряду) – каковое событие повергло офицеров Форт-Уильяма в уныние едва ли не большее, чем имевшая место прежде того потеря крепости. Кроме того, он перед своим отъездом дал свидетельские показания («...Разумеется, с разрешения вашего командования и лишь в той части, в какой вы сами найдете это возможным, сэр») британскому трибуналу, разбиравшемуся с сентябрьским падением Калькутты.

–...Вы спасли мою честь, сэр, – прочувствованно произнес на прощание Рингвуд (трибунал поначалу явно не прочь был назначить в козлы отпущения именно его, дабы выгородить лорда Сеймура). – Вечный ваш должник!

– Майор майора не обидит, – ухмыльнулся ирландец. – А долг можете отдать потом девонширским сидром, а то у нас, в Калифорнии, с этим делом как-то не налажено.

– Договорились!

17

– М-да... – покрутил головой Расторопшин. Уже давно рассвело, но света в комнате почти не прибавилось: затопившая улицы непроглядно-серая петербургская дождевая муть норовила просочиться в комнату прямо сквозь стекло окошка, проступая на нем жирной испариной. И как только люди в этой здешней болотине живут... – Всё точно как вы и говорили, Александр Васильевич: какая там, к дьяволу, Новгородская республика! Это уже выходит какое-то Опоньское царство[31]...

– Угу, – кивнул Командор. – Оно самое. Сказание о Беловодье: чтоб воля, без царя и бояр, и чтоб землицы по сто десятин на каждого... Только не упускайте из виду, Павел Андреевич, одну простую вещь: это их Беловодье, их Опоньское царство – а вовсе не наше. Мы-то с вами присягали вот этой несуразной птичке, – тут он раздраженно щелкнул ногтем по казенному орлу на штофе, – которой и так-то мозгов недодали, да еще и те, что есть, зачем-то разложили на две черепные коробки...

Вот оно значит как… Ротмистр неловко отвел взгляд; обдурили его, выходит, с той вводной – самого главного-то и не сказали...

– Александр Васильевич... ваше превосходительство... Я ведь уже говорил, но могу повторить: я простой, незатейливый боевик. Умею стрелять с двух рук, по-македонски, и разговаривать с пограничными людокрадами на их языке... «на их языке» в обоих смыслах, кстати; умею организовывать покушения и умею их предотвращать. А вот разбираться в грызне бульдогов под ковром – не умею и отродясь не умел, и башку мне те бульдоги откусят напрочь точно раньше, чем выучусь... Да и не желаю я ничего знать про ту грызню! – на кой ляд мне, отставнику, чужие секреты, про особенности мозговой деятельности двуглавых птиц?

– Ну, башку-то вам, положим, уже откусили, – хмыкнул Командор, – так что чего уж теперь... Что ж до «секретов», то засекречено всё это лишь от здешнего обывателя; по всей же прочей Европе – включая царство Польское и великое княжество Финляндское, между прочим – обо всём этом можно свободно прочесть в газетах.

– И что же пишут в тех газетах? в польских, для примера? А то мы там, у себя, одичали-с в окопах…

– Да правду пишут, в общем-то: что имеет место быть тихий мятеж, который обе стороны старательно не называют этим самым словом, надеясь, что «как-нибудь срастется». Дело в том, что Колония – явочным порядком, без публичных деклараций – похерила царский Манифест об освобождении крестьян…

– А зачем?! Ведь у них же там, как я понял, и крепостного права-то, почитай, давным-давно нету?

– Вот именно! Тамошнее «крепостное право» – это фактически наследственная привилегия половины примерно сельского населения, толстенный пакет социальных гарантий от Компании калифорнийским первопоселенцам... Все, у кого было хоть малейшее желание получить «вольную», имели в своем распоряжении век с лишком – и набралось таких за тот век меньше четверти, остальных же в высшей степени устраивает тамошнее патерналистское status quo. И немудрено – система землевладения в Колонии устроена так, что стать собственниками земли (она ведь – индейская) тем крестьянам все равно не светит, и царев Манифест они прочли для себя вполне однозначно: «Ага! Прежде мы были пожизненно-наследственными арендаторами с социальным пакетом, а теперь, сталбыть, окажемся ровно теми же арендаторами, но только без пакета. Ну и – на хрена нам такое счастье?» Так что руководству-то Компании Манифест был как раз вполне в масть, а вот мужикам – наоборот. Что мужики те и высказали Конференции двенадцати негоциантов во вполне недвусмысленных выражениях, типа: «Засуньте себе такую “волю” знаете куда?..» – и высказали вполне солидарно, через свое местное самоуправление. А они ведь, между прочим, мало что при самоуправлении – так еще и все при оружии…

В общем, в Петрограде рассудили, что гнев своих мужиков будет пострашнее гнева чужого Петербурга, и лучше уж оставить всё как было. Ну, а Петербургу на этом месте просто ничего уже не оставалось, кроме как учредить Министерство колоний, дабы «восстановить вертикаль власти» – так, кажется, это дело обозвали… Единственное, чего этим добились – что «Гишпанская клятва» калифорнийцев приказала долго жить, а реальных-то средств воздействия на них как при мудрой матушке Елизавете не было, так и сейчас нету! Так что, если называть вещи своими именами, дело там идет к Петроградскому чаепитию, или чему-то вроде…

– А что, нельзя было предусмотреть для Калифорнии какой-нибудь «особый режим» введения в действие Манифеста? Чтобы не загонять их в угол? – Расторопшин, как и положено человеку военному, политической озабоченностью не страдал, однако в день смерти Николая Павловича он, как и немалое число его боевых товарищей, перекрестился с немалым облегчением, а к реформаторской деятельности Александра Николаевича относился весьма сочувственно; и что ж тут за глупость-то такая, а?

– Тут всё сложнее, и про это в европейских газетах уже не прочтешь… Молодой император крайне ограничен в свободе маневра, а флажок на его часах уже почти падает. Николай Павлович, умирая, ввел его в курс дела: дескать, «Сдаю тебе команду не в полном порядке» – но что всё настолько не в порядке, он понял, лишь заступив на должность…

Нас и нам подобных персон, ротмистр, обычно приводят к мысли, что «дальше так жить нельзя» паровой флот и железнодорожные коммуникации – в смысле их фатального для обороны страны отсутствия, плюс известная шутка: «Это неправда, будто Россия технически отстала от Запада на тридцать лет! На самом деле она отстала навсегда». Иных больше впечатляют бессильная резолюция Николая на деле о постройке Тульского шоссе: «Шоссе нет. Денег нет. И виновных тоже нет», его признание наследнику: «Похоже, у нас в России не воруют только два человека – ты да я», и запальчивые инвективы по адресу коррупционеров в собственном ближнем круге: «Рылеев с сообщниками – те бы так со мной не обошлись!» На самом деле же это – лишь следствия, а в основе всех наших здешних неустроений лежит крестьянский вопрос. Без его решения ничего у нас тут не сдвинется, и Александр, слава богу, уяснил это обстоятельство вполне отчетливо, как «необходимое, но не достаточное условие».

И ведь нельзя сказать, будто Николай Павлович в тот крестьянский вопрос не вникал! Вникал, и выводы делал вполне адекватные: «Сие есть не право крепостное, а бесправие» – это ведь не Герцен в своем «Колоколе» бабахнул, а самолично государь-император; и о своем намерении «вести процесс против крепостного права» объявил едва ли не по восшествии на престол, а уж Секретным комиссиям по подготовке крестьянской реформы все и счет потеряли – как бы не больше дюжины… Но всё как-то более важные дела отвлекали: то Турция с Персией, то Польша с Венгрией, то в Сардинском королевстве кто-то неправ; «Седлайте коней, господа: в Париже революция!» – до мужиков ли тут?..

Ну, и итог: смертность у крепостных росла всю вторую четверть века и к концу ее достигла почти шестидесяти на тысячу, тогда как у свободного населения Империи была – лишь чуть больше среднеевропейских сорока. В 40-х и 50-х годах смертность среди помещичьих крестьян сплошь и рядом превышала рождаемость – прежде такая жуть творилась разве только в военных поселениях. И никакие войны-неурожаи тут ни при чем, ведь среди государственных крестьян, прямо по соседству, ничего похожего не наблюдалось; а «при чем» была – сверхэксплоатация-с!.. Это при том, что Николай и законы принимал специальные, чтоб ту барскую живодерню хоть в какие-то рамки приличия ввести – но что ж тут поделаешь, коли численность дворянства за полвека с небольшим выросла вчетверо, и все кушать хотят, да еще и обзаводиться всякими затейливыми продуктами заграничной промышленной революции... Так что тянуть с реформой было уже некуда – всё, край.

– Сверхэксплоатация – это прям как будто из революционной брошюры, – хмыкнул ротмистр (благо отношения позволяли).

– Это – из государственных статистических отчетов. А если демографическая статистика сама по себе выглядит как революционная брошюра, это, согласитесь, больше говорит о правящем режиме, нежели о революционерах... Заметьте: главная организация тех революционеров именуется «Земля и воля». Так вот, по части «воли» никаких особых возражений от нынешних крепостников не поступало – их вполне устроила бы, к примеру, аграрная программа наших светочей свободы, декабристов: «освобождение» крестьян без земли. Император, по счастью, на это не повелся – и продавил-таки правильный вариант освобождения, с земельным наделом; да, верно – лишь с частью земли, и за грабительский выкуп (так что мужики в массе своей все равно остались недовольны), но добиться большего он не мог никакими силами – ну, разве что возглавить самолично ту «Землю и волю»... Сопротивление реформе и так-то было совершенно бешеное, на всех уровнях – от уездных дворянских собраний до верхушки госаппарата, ту реформу готовившего...

– А это правда, будто в ночь подписания Манифеста император держал прямо у Зимнего катер под парами?

– Правда. И покушений опасался всерьез. И имел для тех опасений все основания... Так вот, по ходу той борьбы «крепостников» с «реформаторами» – назовем их так – и вспомнили вдруг о Русской Америке. Кого-то из реформаторов (вроде бы Милютина) осенила идея: возложить проведение реформы в Америке на самих же крепостников, укомплектовав их лидерами новообразованное Министерство колоний: справятся – молодцы, нет – можно гнать со службы; в любом случае, шаловливые ручонки их на всё обозримое время будут заняты. И если бы Петербургу удалось поставить на своем, Калифорния с «восстановленной вертикалью власти» стала бы для тех ребят неплохим утешительным призом. Как известно, «Революция это прежде всего сто тысяч вакансий» – ну вот и здесь похоже...

– И что – государь тАк вот, безропотно, сдал своих компаньерос?

– Ну, сказывают, будто поначалу он был против, но апологеты идеи поставили вопрос ребром: «Выбирайте, Ваше Величество, что вам нужно: великие Америки или великая Россия?» – и тот согласился разыграть этот «гамбит с жертвой фигуры»… Они ведь у нас вообще любят всяческие «гамбиты» и концепцию «меньшего зла» (которое «меньшим» сплошь и рядом оказывается исключительно для них лично...), да и компаньерос тех сдают уже не в первый раз – при полном, впрочем, ихнем понимании.

…Николай Павлович очень удачно для себя дезертировал тогда в мир иной, откосив от необходимости самолично подписывать капитуляцию в достойно увенчавшей его правление Крымской войне и переведя стрелки на наследника. Принять поставивший точку в военных действиях австрийский ультиматум России от 2 декабря 1855 года выпало уже Александру. Понятно, что у его представителя на Парижском конгрессе, графа Орлова, козырей на руках было – шиш да кумыш, и отстаивать еще и интересы Калифорнии (которая сильно облегчила положение Метрополии, фактически выведя из войны Англию) тому было просто не с чем. Колония опять оказалась предоставлена самой себе – и опять успешно отбилась в одиночку!

Французская эскадра, пришедшая на Хавайи дабы оккупировать базу Русско-Американской компании в Жемчужном, столкнулась с совершенно непредвиденными препятствиями. Оказалось, что многоопытный переговорщик Орлов сделал-таки свой подарок петроградским компаньерос, коим всегда симпатизировал, а именно: крайне хитроумно (при кажущейся простоте) сформулировал соответствующий пункт Парижских соглашений – что Российская империя «не возражает против включения Жемчужного в состав Французской Полинезии» (вместо недвусмысленного «Россия уступает Франции Жемчужное»). Кронпринц Каланихиапу уведомил тогда от лица Хавайского правительства командующего эскадрой вице-адмирала Пьера Боннэ и прибывшего с ней специального представителя Императора барона д’Ариньяка, что «Его Королевское Величество и Королевский совет крайне удивлены тем, что Российская и Французская империи находят возможным распоряжаться судьбой части хавайской территории, даже не ставя о том в известность хавайские власти»; Королевство, как известно, не принимало участия в Парижской конференции, Жемчужное было сдано в столетнюю аренду именно Русско-Американской компании, а вовсе не Российской империи, и никакая передача этой территории третьей стороне тем договором не предусмотрена. Британский же консул в Хонолулу, сэр Рой Харрод, в свой черед, уведомил д’Ариньяка, что Империя и Ост-Индская компания решили-таки присоединиться к договору о Вечном нейтралитете Хавайев, со всеми его протоколами о коллективной защите Архипелага от иноземной агрессии (противоестественный англо-французский союз не пережил спровоцировавшего его Николая); от «поспешных и необдуманных действий» предостерег барона и Сэмюэль Симпсон – от лица Соединенных Штатов, еще одного гаранта хавайского нейтралитета.

Если бы то Жемчужное «плохо лежало», сами по себе все эти демарши вряд ли удержали бы адмирала Боннэ от соблазна захватить порт, следуя вековечному принципу «Beati possidentes – Что взято, то свято», и предоставить потом барону д’Ариньяку тушить дипломатический скандал. Однако калифорнийский консул Сергей Свержин и начбазы кавторанг Штубендорф доходчиво растолковали адмиралу, что тот пункт Парижских соглашений следует понимать так: Российская империя не станет препятствовать французской аннексии Жемчужного (ибо не имеет к тому реальных возможностей), однако она не возбраняет частной Русско-Американской компании защищать свою территорию – собственными силами и на собственный страх и риск. Так вот, Компания – не принимавшая, как и Хавайское королевство, участия в Парижском конгрессе и ничего там не подписывавшая – будет защищать Жемчужное «всеми имеющимися у нее средствами»: хотите еще один Елизаветинск? – вы его получите!

Засим ошеломленным французам были предъявлены два броненосца-«поповки» под желто-зелеными вымпелами, закупорившие «бутылочное горлышко» входа в залив Уаймоми, и вьющиеся вокруг них «шершни», о чьих боевых качествах в Европе были вполне уже наслышаны… Позвольте, но ведь это же всё сугубо прибрежные суденышки?! Ладно «шершни» – эти крохотульки можно перевезти и на других судах, но как, как эти чертовы русские умудрились провести в самый центр Пацифики тяжелые низкобортные броненосцы, категорически не приспособленные к океанской волне?! (Задача и впрямь была нетривиальная. Создатель «поповок» инженер-майор Андрей Попов, додумавшийся тогда пригнать их небронированные корпуса своим ходом, снабдив их помимо штатной паровой машины еще и временным парусом, доставить отдельно броневые листы с пушками Кокорева и смонтировать броненосцы на совершенно, как казалось, неприспособленной для того ремонтной базе Жемчужного, получил за тот монтаж высший военный орден Колонии, «Николу с мечами» – как за выигранное сражение.) Ну, а поскольку Наполеон III успешно предъявил уже своим подданным взятый у русских реванш за дядюшкину Березину и казаков на Монмартре – в виде французского триколора над Малаховым курганом и Boulevard de Sébastopol в Париже, – а Николай ему ответил за козла по полной программе (что, собственно, и было для Императора главными побудительными мотивами влезть в ту «Восточную войну»), рисковать еще одним наступанием на калифорнийские грабли, обостряя при этом до грани войны отношения с Англией и Соединенными Штатами, адмирал с бароном не решились, и эскадра убыла восвояси. Более того, французская дипломатия принялась всячески обхаживать Петроград как возможного союзника в плане антибританской дружбы; к вящему удовлетворению Петрограда, обретавшего на том дополнительную точку опоры и свободу маневра.

– …Короче говоря, – резюмировал Командор, – Калифорния вышла из Крымской войны фактически державой-победительницей; во всяком случае, калифорнийцы предметно показали всему «цивилизованному миру», что их лучше иметь в союзниках, чем во врагах. А авторы той затеи с Министерством колоний просто не представляют себе, до какой степени мы тут для них безразличны, и сколь слабый толчок требуется, чтобы они там задались естественным вопросом: «Для чего Калифорния нужна России, понятно – наше золото; а вот для чего, собственно, Россия нужна Калифорнии?»

– А как в эту картину вписываются странно умершие министры колоний?

– Петроград честно пыталась договориться с Петербургом о том самом «особом порядке» введения у них там Манифеста, что сразу пришел в голову и вам, однако представитель Компании так ни разу и не был принят компаньеро Императором. Из этого они, похоже, заключили, что министерские «работают от себя», а император бессилен их контролировать – и потому демонстративно самоустраняется от любых решений по этой части; но ведь тогда, соответственно, есть шанс добиться изменения курса путем замены персоналий! В середине года в петербургском представительстве объявился сей персонаж, – с этими словами Командор протянул ему плотный конверт, в котором обнаружился небольшой, чуть больше ладони, карандашный набросок на оберточной бумаге: шаржированный портрет сухощавого блондина с невыразительным, чуть асимметричным лицом. – По документам значится Валентином Карловичем Шелленбергом, но, скорее всего, никаких немцев у него в роду и не ночевало. По нашим данным, ни в одном из европейских представительств Компании он прежде не засветился – видимо, агент-нелегал высочайшего класса, причем с Востока, с соответствующими ухватками. Вот как раз после его появления в Петербурге на министров колоний и напал тот мор…

– А что думают на сей счет голубенькие?

– Насколько нам известно, ничего они не думают. В любом случае, делать за генерала Чувырлина его работу мы не станем – это, надеюсь, понятно?

– Так точно!

– И кстати, обращаю ваше внимание, ротмистр, вот на какое обстоятельство: те, кто сейчас убирает тех министров (ну, если всё это – не цепь случайных совпадений), пытаются таким способом приостановить отпадение Калифорнии от России – приостановить с той, с калифорнийской стороны. Впрочем, это уже по разряду столь нелюбимых вами «особенностей мозговой деятельности двуглавых птиц».

– Ясно, – пробормотал Расторопшин, возвращая конверт. – Так я, стало быть, имею шансы познакомиться с этим самым Шелленбергом?

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – сухо усмехнулся Командор. – Очень надеюсь... Ну, вот, собственно, и всё, Павел Андреевич! Больше вам ничего знать не надо, и даже вредно. С сего момента вы – в автономном плавании: попутного ветра и семь футов под килем!

Прощальных объятий, понятно, не последовало – ограничились рукопожатием. Расторопшин хотел было съязвить напоследок насчет «пожатья командоровой десницы», но что-то удержало: «Суеверным становлюсь, однако...» Прикинул – есть ли что-нибудь, за чем следовало бы вернуться в гостиницу; по всему выходило, что нет – револьвер, понятное дело, и так при себе, а зубная щетка будет лишь разрушать образ…

Конец первой части

Часть вторая

Санкт-Петербург – северная Атлантика

(сентябрь-октябрь 1861)

Хомячок Эверсмана(Allocricetulus eversmanni Brandt, 1859) – вид хомяков из отряда Грызуны. Видовое название дано в честь русского натуралиста, зоолога, врача и путешественника – Эдуарда Александровича Эверсмана.

http://ru.wikipedia.org/wiki/Хомячок_Эверсмана

Тем временем Эверсман-младший поступает в Дерптский Университет с целью получить диплом и навыки врача, необходимые, как ему казалось, для путешествия в дальние страны. Однокурсник Эверсмана, будущий химик профессор К. Клаус, оставил любопытные воспоминания о жизни Эверсмана в студенческой среде Дерпта, где он среди сотоварищей-«буршей» быстро завоевал уважение умением фехтовать обеими руками, прекрасными навыками кавалериста и стрельбой без промаха; в дамском обществе он стал известен как «красавец Эверсман».

По-видимому, Эверсман серьезно готовился к будущему путешествию на Восток под видом восточного купца и лекаря. Помимо изучения медицины и закалки тела и духа, он учился рисовать и даже овладел навыками фокусника, считая это умение нелишним на Востоке.

<…>

Зная о горячем желании Эверсмана участвовать в Азиатском путешествии, оренбургский генерал-губернатор Эссен рекомендовал молодого врача-натуралиста организаторам дипломатической миссии Негри. При этом любопытно, что из положительных качеств Эверсмана было отмечено, что «если за какое дело взялся, то никакими препятствиями и затруднениями в преследовании оного не удерживается до конца», а из отрицательных – что он «несколько крутого нрава, не имеет ловкости и гибкости, свойственных светскому человеку» и «несколько занят своими знаниями и умом». <…> Под видом восточного купца и лекаря Эверсман планировал добраться с посольством Негри до Бухары, и далее через Кашгар двинуться в Тибет и Индию, а затем уже оттуда вернуться в Европу; имелся и запасной вариант – из Бухары на восток, северо-восток, в предгорья Тянь-Шаня и через Семипалатинск вернуться в Оренбург.

Соколов В.Е., Шишкин В.С.. «Развитие отечественной териологии в XIX веке». – М., «Наука», 2005

Памятная медаль Лоуренса Аравийского (The Lawrence of Arabia Memorial Medal) введена в 1935 году и присуждается Британским королевским обществом по делам Азии (Royal Society for Asian Affairs) «в знак признания выдающихся заслуг в области разведки, исследований или литературы. [...]

...Для офицеров флота, армии и военно-воздушных сил, исследователей, писателей, администраторов, пионеров торговых путей, археологов и антропологов, в особенности там, где работа сопряжена с личной опасностью».

http://www.rsaa.org.uk/page/awards

Adventurer <иконка Adventurer >

Быстрый слабовооруженный юнит.

Движение: три клетки, независимо от типа местности.

Обзор: две клетки, независимо от типа местности.

Особые свойства: единственный юнит, способный видеть стратегические ресурсы индустриальной эпохи (уголь, нефть, каучук, алюминий, уран) на нейтральной и вражеской территории

Григорий Алексеевич Ветлугин, 28 лет,

член-корреспондент Русского Императорского Географического общества.

18

Общеизвестно, что Архимед открыл свой Закон, погрузившись в ванну, а Лобачевский свою неевклидову геометрию – когда клеил дома обои. Так вот, последнее – неверно: на самом-то деле эти нежданно пересекающиеся как-бы-параллельные прямые и так и остающиеся при своих как-бы-сходящиеся лучи пришли мэтру в голову, когда тот блуждал по питерским улицам-переулкам ошую от Невского, тщетно пытаясь выйти к намеченной цели. Любопытно, что одесную от того же Невского геометрия, похоже, остается вполне традиционной... Впрочем, когда он поделился этой гипотезой с Петей Штакельбергом, питерским своим товарищем по предыдущей, Алтайской, экспедиции, тот немедля отыграл:

– Да ладно! У вас там в Первопрестольной, на ваших Семи холмах, вообще какой-то Третий Риман творится! Ничего никогда не найти, даже с планом на бумажке.

– Ну так мы и вида не строим, будто у нас всё такое честно-прозрачно-линейное!

Он и в самом деле недолюбливал Питер – при том, что некогда пережил с этим городом бурный юношеский роман. Холодная многоопытная красавица, из мимолетного интереса одарившая тебя вниманием – и бесценным экспириенсом; она, кстати, что бы там о ней не болтали, совершенно неспособна на измену – не надо только самочинно вписывать карандашиком новые пункты в контракт о временном совместном просыпании в одной постели.

...Город и вправду был исполнен всех мыслимых достоинств, кроме одного-единственного: он не был Убежищем для путника, да и никогда для того не предназначался. Дело тут, похоже, чисто в ландшафте – в Студеной Реке, пронизывающей своими рукавами каждую клеточку Города и безмолвно вымывающей из него тепло, будто кальций из костей... О да, разумеется, всё это крайне субъективно! Но никуда не денешься – все люди делятся на «питерских» и «москвичей» (вне зависимости от места своего рождения и проживания), в точности как на поклонников Бетховена и Моцарта, собачников и кошатников, преферансистов и игроков в покер.

Кстати, человек, поджидающий его сейчас в штаб-квартире Географического общества в Демидовом переулке, ошую от Невского, и был как раз таким «москвичом» из коренных питерцев. Оттого-то, видать, он и принимаем повсеместно всеми как свой – хоть столичными сановниками из сфер, хоть военными из «Топографической службы», хоть университетской публикой; равно как экспедиционными казаками, кержаками по таежным заимкам, золотоискателями из беглых и золотопромышленниками с темным прошлым – чему он сам неоднократно бывал свидетелем.

– Здравствуйте, Гриша! Душевно рад вас видеть. Живым.

– А уж я-то как рад, Максим Максимович – и не пересказать!

Обнялись, не слишком даже церемонно.

– Что, прямо с поезда?

– Почти. Не удержался вот – заглянул по дороге в Зоомузей. Был принят на высшем уровне, самим Федор Федорычем!

– А-а, это насчет той вашей подземной мыши?

– Полёвка, Максим Максимович, не мышь, а именно полёвка – это всё ж таки совсем другое семейство!.. А так да: чисто подземная зверушка – на поверхность практически не выходит, с хорошими адаптациями под рытье. Живет на альпийских лугах, ниже субальпики, похоже, не спускается вовсе. А уж чего стоило ее добыть…

– Ну и – новый для науки вид?

– Подымай выше: новый род! Новый монотипический род млекопитающего, в Европе!.. ну, почти в Европе – как вам такое?

– И зоомузейские, стало быть, подтверждают?..

– Так точно. Всё таки одно дело предположения скромного полевого натуралиста Гриши Ветлугина, и совсем другое – заключение ведущего нашего териолога Федора Федоровича Брандта. Как говорится, «почувствуйте разницу»!

– Описание сами будете готовить?

– Зачем? Все материалы передал Зоомузею, Брандт и опишет, без лишней суеты, когда закончит обработку сибирских сборов Миддендорфа. Он, кстати, и название для рода уже придумал – «прометеева полевка», Prometheomys : ну, Кавказ ведь, эндемик тамошних высокогорий...

– А вид, надо полагать, назовут Prometheomys vetlugini,в соответствии с доброй традицией? – рассмеялся Максим Максимович.

– Я вас умоляю!.. По нашим гербариям и энтомологическим сборам с Алтая столько всего понаописали, что имя мое и так уже черта с два соскребешь с зоологических и ботанических скрижалей. Довольно дешевый способ снискать себе бессмертие, согласитесь – зато гарантированно безотказный: это ведь теорЕи и гипофЕзы приходят и уходят, а вот названия-патронимы в честь коллектора или авторство в полном видовом названии – это навсегда, не вырубишь топором... ну, по крайней мере, покуда существует линнеевская бинарная номенклатура как основа биологии в ее современном виде.

...Слушайте, я ведь всё жду, чтоб вы наконец взмолились: «Ну хватит уже, хватит!» – ведь признайтесь: вам всё это представляется, со стороны, дурацкой детской игрой, да?

– Игрой – да, дурацкой – вовсе нет, – медленно покачал головою тот. – Я, со стороны, как раз нахожу всё это в высшей степени серьезным. Знаете, Гриша, один очень умный англичанин, сделавший много как никто для построения Британской империи, как-то заметил: «Нет в мире вещи более серьезной, чем игра». Так вот, есть куча причин, по которым они – по факту – строят свою Империю успешнее нас, но эта, как мне сдается, основная... А есть ли на свете более утонченная игра, чем отстроить такую иерархию ценностей, где новый род полевки реально котировался бы выше не нанесенного на карты высокогорного озера (у вас ведь, помнится, и такое бывало?..), не говоря уж о такой приземленной прозе жизни, как сведенья о новых рудных залежах и о проходимости перевалов для горных пушек... Нечто сродни элитарному искусству, верно?

– Да уж, – хмыкнул Ветлугин. – Эксперименты Берлиоза с «La damnation de Faust»[32] предсказуемо прошли мимо сердца широкой публики; публике той подавай «Фауста» Гуно с балетным дивертисментом – чтоб «Да-да, нет-нет, а что сверх того, то от лукавого»... Кстати, у нас в России и в Германии Берлиоз оказался принят куда лучше, чем дома – с чего бы это? Ну, в рамках этих ваших построений об Играх и Империях?..

Посмеялись.

О деле, по которому его с такой срочностью пригласили из Москвы, не дав даже толком закончить отчет об экспедиции, пока не было сказано ни слова; странно. Похоже, смекнул он тогда, получил продолжение тот авантюрный квест с англичанами и немирными горцами – чистый Фенимор Купер ведь, только вот, к сожалению, с вполне реальными покойниками; история та нехороша была – с какой стороны ни глянь, да и осложнила к тому же, на ровном месте, и без того непростые отношения Императорского Географического общества с Топографической службой Генштаба... И – не угадал.

– Послушайте, Гриша... Григорий Алексеевич... Я понимаю, что вы только-только отерли с чела пот после ваших кавказских приключений, но... Географическое Общество, в моем лице, вполне официально просит вас возглавить новую экспедицию. Это очень срочно. Очень.

– А что вдруг за пожар?

– Как это ни печально, но – действительно, пожар: возглавить ту экспедицию должен был Вильневич... Собственно, вся рутинная работа по подготовке была им уже завершена.

– Понятно... – пробормотал Ветлугин.

– Вы, кажется, были дружны?

– Да.

Помолчали, перекрестившись.

– А что за экспедиция? Я ни о чем таком от Сергея не слыхал...

– Неудивительно. Ее готовили – ну, не то, чтоб в обстановке секретности, но стараясь не привлекать лишнего внимания. Как, собственно, и всё у нас, что затрагивает Русскую Америку...

– Русская Америка? – Ветлугинская бровь шевельнулась в недоумении. – Насколько мне известно, они там вообще чужих не любят, а уж по части закрытости именно от россиян Калифорния даст сто очков вперед Японии...

– Истинно так: калифорнийские Негоцианты по этой части будут покруче Сёгунов. Но тут подвернулся уникальный расклад: у Калифорнии возникли проблемы по части демаркации границы с Соединенными Штатами и Техасской Конфедерацией, и все стороны согласились на посредничество Русского географического общества. Если вы помните, в свое время Никита Панин при заключении договора с Гудзоновой компанией предложил сделать попросту: естественная граница владений – по Скалистым горам, по основному водоразделу, пацифический бассейн наш, а атлантический и арктический – ваши. Сами понимаете, в середине восемнадцатого века те линии на карте являли собою чистую абстракцию, да и нынче ситуация по этой части поменялась не сильно – но, как говорится, «порядок быть должон». Итак, восточная граница Калифорнии привязана к основному водоразделу континента... Вы улавливаете мысль, Григорий Алексеевич?

– Большой Бассейн? – выдохнул Ветлугин, глядя на собеседника умильными глазами спаниеля, услыхавшего слова «сахарная косточка».

– И-мен-но! – давайте зачетку. Циклопическая система бессточных межгорных котловин на западе Американского континента, о существовании которой во времена Панина никто из географов и не подозревал; четверть миллиона (по предварительным прикидкам) квадратных миль, чья принадлежность никак теми договорами не регламентирована – это ведь и не Пацифика, и не Атлантика! Карты территории по сию пору отсутствуют – да и откуда бы, постоянного белого населения в тех полупустынях с солеными озерами – строгий ноль, а вот золота с серебром – напротив, в избытке. Так что – топографическая съемка, этнографические исследования (изделие компаньеро Калашникова тут вам в помощь...), ну а для души – тушканчики, в ассортименте. Как вам такое предложение?

– Нету в Новом Свете тушканчиков – вместо них там кенгуровые прыгуны, диподомисы, – но не суть... О черт, Максим Максимович! В Калифорнии это, кажется, называют «предложение, от которого невозможно отказаться»?

– Взаимно рад, что оно пришлось вам по вкусу, Гриша. Сдается мне, что такой случай выпадает единожды в жизни...

– Да уж... Выдвигаться, как я понял, надо будет – «вчера»?

– Правильно поняли. Кирпичников введет вас в курс дела – по финансам, и вообще. С ним работать вам, кажется, не доводилось?

– Нет, но Сергей его, помнится, очень хвалил – как отличного коллектора. Так теперь его, стало быть, унаследовал я – вместе с сережиной экспедицией?

– Да, вроде как крепостную душу вместе с имением... Ну, а в Новом Гамбурге к вам присоединятся тамошние участники: калифорниец, техасец и американец – в паритете. Действуйте, Григорий Алексеевич. Да, и есть одна просьба, со стороны: включите, пожалуйста, в состав экспедиции этого вашего кавказского знакомца – он ведь, кажется, топограф? Похоже, ему срочно потребовалось сменить климат…

– Это вы о ротмистре Расторопшине? – процедил Ветлугин сквозь внезапное окаменение скул; ну вот вам и предложение расплатиться за должок… – Нет. Этому не бывать. Так и доложИте этим вашим ходатаям, со стороны.

– А что не так? – теперь шевельнулась уже Максим-Максимычева бровь. – Что-то личное? Или газеты – равно как ваш официальный отчет – опустили нечто важное в истории с вашим героическим освобождением?

– Долго объяснять. Но хватит и того, что я не желаю иметь у себя в экспедиции голубенького. Или не хватит?..

– О да: «мундиры голубые и ты, им преданный народ»; это, конечно, серьезный мотив, что и говорить… Послушайте, Гриша – вопрос на засыпку: когда, по-вашему, появились секретные службы как социальный институт? Не у нас тут, а вообще?

– Н-ну… Елизаветинский госсекретарь Уолсингем, во всей силе и славе и его… Частные разведслужбы венецианских и генуэзских торговых домов… Как-то так.

– Ошибаетесь. Секретные службы появились в тот самый миг, когда вождь племени озаботился двумя вечными проблемами: что замышляют соседи, и что на самом деле думают о нем соплеменники. Так вот, смею вас уверить: ваш ротмистр – как раз по части соседних племен, и к политическому сыску он никакого отношения сроду не имел, я знаю это абсолютно точно. Если вы это имели в виду.

– Не только это, и даже не столько это, – качнул головой Ветлугин. – Начальник экспедиции – это как капитан корабля: он может быть сколь угодно экстравагантен на берегу – но не в море, когда он отвечает за жизнь судна и экипажа. Так вот, я не желаю иметь в своей команде человека, у которого есть свои собственные задачи; может, они и совпадают с моими, до поры до времени – а ну как не совпадут? как он себя поведет? Это как у азиатских караванщиков; помните этот их замечательный обычай – при переходах по пустыне вся вода находится у караван-баши, и никто, под страхом смерти, не может иметь отдельного запаса: чтобы не было соблазна в случае напряга играть в свои собственные игры – мы или спасаемся все вместе, или не спасется никто. Ну и – зачем мне в караване человек с заведомо отдельной водой?

– Убедительно излагаете, Григорий Алексеевич. Стало быть, «Nothing personal, just business»? А то мне почудилось…

– Да нет… Лично-то он мне как раз вполне симпатичен – как человек долга. А что он как-то раз убил в моем присутствии нескольких людей, которых я числил своими друзьями – так он, похоже, и впрямь был уверен, что я нуждаюсь в помощи, в такой вот помощи. Мы с ним… э-ээ… видим ту ситуацию в несколько разных ракурсах, и тут уж «его слово против моего», а покойники навряд ли выступят с разъяснениями… Просто я ни на грамм не сомневаюсь: случись чего – и этот ваш спец по соседним племенам грохнет всю нашу команду точно так же, как тех парней, влезших на свою беду в ту историю с охотой за экспедицией Фиц-Джеральда. Грохнет ради выполнения поставленной перед ним задачи. Как человек долга... А я, знаете ли, предпочитаю отдавать дань мощи и грации пантеры, когда меня от нее отделяет решетка либо непереходимое ущелье.

– А, ясно. Ну, тогда для вас – некоторая информация к размышлению. Примо: ротмистр нынче уже не в Службе – вышвырнут без выслуги и пенсии, как это у нас умеют; эрго – никаких приказов он более ни от кого не получает, ныне, присно и во веки вечные. Секундо: вышвырнули его именно за ту историю с вашим спасением; следует ли слово «спасение» ставить в кавычки – судить не берусь, тут и вправду «его слово против вашего», но что никакого приказа он в тот раз не выполнял, а действовал как раз по личной инициативе – совершенно определенно. Ну и – терцио, – и тут Максим Максимович залепил в лоб так, как он это умел: мягонько и сокрушающее. – Газеты могут излагать ту историю сколь угодно восторженно, но, вообще-то говоря, вы оба в тот раз нарушили служебный долг: вы поставили под угрозу срыва работу всей экспедиции, полезши лично спасать британских коллег – without politics, а ротмистр в итоге полез спасать вас. И, поскольку вы – два сапога пара, у вас перед ним имеются некоторые моральные обязательства; ну, мне так сдается…

– Неожиданный поворот темы. Прямо скажем, – пробормотал Ветлугин. – Но если он теперь для Службы – никто и звать никак, почему они за него просят?

– Как я понимаю, сослуживцы не видят в действиях ротмистра моральных изъянов и считают его жертвой несчастных обстоятельств – а может и интриг начальства; ну и, в силу элементарной корпоративной солидарности, решили напоследок позаботиться об его трудоустройстве – и лучше бы где-нибудь за границами Империи… К тому, как он умеет обращаться с теодолитом и с «калашниковым» у вас, как я понимаю, претензий нет?

– Особенно с «калашниковым»: это было впечатляюще, что и говорить… А уж насколько сей носитель эполет непрост – вот вам история.

Я как-то раз заметил ему, что он-де «напрасно прикидывается Скалозубом» – ему это совершенно не идет. Он лишь пожал плечами и поинтересовался – а что я, собственно, имею против Скалозуба? вот для начала – как я его себе представляю, просто по тексту пьесы? Ну, как! – озадаченно откликаюсь я: солдафон не первой молодости, «созвездие маневров и мазурки», что вытягивается во фрунт перед любым чиновным ничтожеством... На что Павел Андреевич тут же реконструировал для меня боевую биографию Скалозуба – государев человек Грибоедов-то, оказывается, прописал ее со множеством точных и понятных военному деталей. Что в словах «Засели мы в траншею», применительно к 3 августа в Силезскую кампанию 1813-го, нет решительно ничего уморительного, и Георгий второй степени, что «на шею», за такое – в самый раз; что все полки, где тот служил – по их номерам – егерские: это про «созвездие маневров и мазурки»; что как раз Сорок пятым егерским Ермолов в ту пору имел обыкновение затыкать все дыры в кавказских Линиях, и оттого сентенция «Довольно счастлив я в товарищах моих...» – это привычный могильный цинизм фронтовика, а вовсе не откровения простодушного карьериста; ну, и так далее.

Итак, перед нами – «метящий в генералы» тридцатипятилетний примерно полковник специальных войск, добывший серебряное шитье на эполеты не где-нибудь, а на Кавказе: сделать столь стремительную карьеру можно лишь там, где, по вышеозначенным причинам, «вакансии как раз открыты»... «А теперь возьмите пьесу, Григорий Алексеевич, – предлагает мне ротмистр, – и просто перечитайте все реплики полковника, подряд, твердо исходя из того, что с мозговыми извилинами в той голове – точно лучше, чем в среднем по больнице»... И ведь – действительно так! Все эти «пожар способствовал ей много к украшенью» и «фельдфебеля в Вольтеры» – это же откровенное, в глаза, зубоскальство-скалозубство над тем столичным бомондом – и сановным, и фрондерствующим. И кстати – он ведь там, по факту, сумел заткнуть саму княгиню Марью Алексевну!.. Вот такое любопытное вышло у нас литературоведенье от разведслужбы...

Ладно, Максим Максимович, быть посему: Париж стоит мессы, а Большой Бассейн – Расторопшина. Давайте сюда этого вашего шпиона-без-выслуги!

– Обождите, не так всё просто. Его еще надо вытащить из одной скверной истории…

– Та-ак… Поскольку я сижу, я вот сейчас специально привстану – и сяду по новой. Как прикажете сие понимать?

– Ну, как… Получивши приказ об отставке, ушел в штопор со всякими пьяными офицерскими непотребствами. У Московской заставы – если вам это что-то говорит…

– Говорит. Продолжайте.

– Короче, слово за слово – сцепился там с сутенером; тот – за кастет, ну и заработал сложный перелом руки и черепно-мозговую травму. Вмиг понабежали сутенеровы дружки – застава ведь…

– Покалечили?

– Он – их.

– Во как… Ну, как говорится – святое дело и бог благословит.

– Бог-то может и благословил, но полиции, опекающей те заведения, он не указ: вмиг возбудили дело…

– Превышение пределов необходимой обороны?

– Оно самое: у нас ведь тут всё же не Кавказ, согласитесь... Но это еще только присказка. В участок, куда его доставили, немедля заявились голубенькие и забрали его к себе, на Гороховую.

– Та-а-ак – еще протяжнее откликнулся Ветлугин, и повторять пантомиму «так и сел» уже не стал.

– Есть, правда, и хорошая новость: дело о превышении закрыто не начавшись. Полицейских известили, что они обознались и никакого Расторопшина у Московской заставы в глаза видали, да и вообще лучше б им эту фамилию забыть навсегда. Те взяли под козырек.

– А что ему шьют голубенькие? Не шпионаж в пользу немирных кланов, я надеюсь?

– Никаких официальных обвинений пока не предъявлено.

– Информация – из Топографической службы?

– А вы как думаете?

– Ладно. Так чего они от нас-то хотят – если сами его безропотно сдали?

– Они хотят, чтоб мы просто проявили к нему интерес. Обратились с запросом – так, мол, и так, по нашим сведеньям, участник Американской экспедиции Императорского Географического общества имярек задержан Третьим Отделением и содержится под стражей без предъявления обвинения. Между тем, это незаменимый специалист, экспедиция отбывает со дня на день, а без него нам в той Калифорнии – ну просто никак, так что нельзя ли побыстрей разобраться с этим досадным недоразумением… – ну и всё такое.

– А смысл?

– Смысл в том, что для Топографической службы он теперь, как вы верно изволили заметить, никто и звать никак, и лезть в дело своего бывшего сотрудника напрямую, под собственным флагом, они не могут категорически. А вот как бы намекнуть голубеньким, что парень-то по прежнему в деле, под глубоким прикрытием – это может и сработать…

– Да, пожалуй... А кстати: может, он и впрямь в деле, и работает под глубоким прикрытием?

Посмеялись невесело. Конспирология всегда смешна.

– Знаете, Гриша, я ведь не давал Службе никаких формальных обещаний. Можем просто развести руками – «Ну, вот не смогли». Связываться с Гороховой – это по любому себе дороже, я вас понимаю. Плюньте – и дело с концом.

– Ладно, – Ветлугин тяжело поднялся из кресла и двинулся к дверям, бросив через плечо: – Счастливо вам тут. Я поехал.

– Куда?

– На Гороховую, куда ж еще: он же теперь вроде как мой человек… Его точно не перевели еще в тюрьму?

19

– Располагайтесь, коллега, – оперативник Третьего Отделения, атлетически сложенный блондин с прозрачными остзейскими глазами, кивнул Расторопшину на грубо сколоченный табурет в углу пустой комнаты с облупленными обоями и небольшим оконцем, забранным фундаментальной кованой решеткой. Мешок с головы сняли, наручники – нет; решетка на окне явно неказенного вида, антиквариат какой-то; если встроенный компас не врет, привезли его куда-то в район доков, в рабочие районы вокруг Лесного порта и Галерной верфи. На официальный арест не похоже, совсем; это может быть и к лучшем, и к худшему – к гораздо худшему… – У нас тут по-спартански, но чаю предложить могу. Хотя вам сейчас, надо думать, предпочтительнее рассол?

– Ну, не без того... – в жизни ротмистра это был не первый допрос; выгадывать время балагурством – штука рискованная, но… – Удачное местечко подыскали для конспиративной квартиры, ничего не скажешь.

– Главное – соседи нелюбопытные. И подвал тут хороший. В смысле звукоизоляции.

– Ну да. Дыба там, испанские сапоги...

– Да какие уж нынче испанские сапоги, Павел Андреич, – хохотнул тот, – одно бездушное электричество! Это вам там у себя, à la frontière,[33] можно – «старыми казачьими способами», а нам приходится соблюдать по этой части некоторые приличия: а ну, как вас всё же выпускать придется, или, не дай бог, на открытый судебный процесс выводить?

– Да уж, нонеча не то, что давеча… – сдержанно посочувствовал Расторопшин. – Кстати, верно ли я понимаю свое положение: не арестован и не задержан, а – kidnapped?

– Господь с вами, ну какие у нас могут быть похищения людей?! Мы, слава богу, не в Америке и не на вашем любимом Кавказе… Вас, собственно, тут вообще нету – так, один лишь обман зрения. Докладываю: когда вас везли из Московской полицейской части на Гороховую, вы вдруг решили продолжить свои пьяные художества: ткнули пальцем в глаз сопровождающего жандарма, вышибли ногой дверцу кареты и соскочили на полном ходу. А вот дальше – разночтения: то ли вы скрылись в проходных дворах, и сейчас вас активно и безуспешно ищут по всему городу, то ли вы выпрыгнули крайне неудачно, получив при падении травмы, несовместимые с жизнью...

– Да, это бывает, – понимающе кивнул ротмистр («…С чего бы это проброшено слово «Америка»? Случайность, фигура речи?..»). – У вас тут, надо полагать, и тропка уже натоптана до доков? Ну, чтоб с телом потом без особой возни – если всё пойдет по первому варианту?

– О! – (ему показалось даже, будто в глазах цвета балтийского ненастья мелькнуло на миг искреннее уважение.) – Отлично определяетесь на местности, чувствуется военный топограф! Да и вообще – родная Контора слила вас вчистую, а вы дЕржитесь молодцом, по-самурайски.

– Я вот чего недопонимаю в этой истории – может вы проясните: в каком качестве меня препровождали на Гороховую? Чисто официально, я имею в виду: арестованный, задержанный? подозреваемый, свидетель? а, может, эксперт?..

– Про «официально» я, признаться, не в курсе – ну, да чего-нибудь потом придумают. А неофициально, по делу... Вы ведь, Павел Андреич, и сами, небось, догадываетесь – по какого рода составам практикуют такого рода следственные действия?

– Да кроме шпионажа в военное время и госизмены в форме заговора ничего и в голову не лезет…

– Точно! Ну, еще терроризм – но это, пожалуй, не ваш случай... Так кАк насчет чаю?

– Да, сделайте одолжение. Покрепче, если можно, и без сахара.

– Лимон?

– Нет, благодарю вас.

– Сейчас распоряжусь. Чувствуйте себя как дома.

Щелкнул замок. Ротмистр расслабленно оперся спиной о стену позади табурета и еще раз изучил комнату из-под сонно-приопущенных век; убедился, что оконное стекло меж двумя решетками (на предмет вскрытия вен) вполне в досягаемости при рывке с его места – раньше чем набегут из-за двери и невзирая на наручники, – так что всё к тому, что пока просто берут на пушку… Позиция на доске, однако, не прояснялась ничуть.

Голубенькие, выходит, вполне в курсе того, что он из себя представляет – и раз уж они решились жестко тронуть коллегу (пусть даже и опально-отставного), родная Служба, похоже, и в самом деле слила его по полной; и хорошо, если только слила – а ну как еще и специально подставила: «Nothing personal, just business»?.. Поскольку «шпионаж в военное время» отпадает по определению, методом исключения получаем – госизмену; бог ты мой, неужто затащило-таки меня, мальчишечку, за рукав в те треклятые шестерни, вращаемые «мозговой деятельностью двуглавых птиц»?

И Командор мне тут не защитник по-любому – похоже, посуленное им давеча «я не я, и кобыла не моя» началось здесь и сейчас. Карт же для осмысленной самостоятельной игры у меня на руках просто никаких – ибо ключевые фрагменты той мозаики, что шеф собирает сейчас в сферах, мне всё равно неведомы. И не остается при таком раскладе мне, сердешному, ничего, окромя глухой несознанки; с вполне себе реальной перспективой прогуляться по маршруту «подвал – доки». Ну, сталбыть, так уж карта легла…

Итак, моя задача сейчас – восстановить в памяти по минутам (а где и по секундам) все события, начавшиеся с ночного стука в дверь моего нумера: что я могу отрицать с полным на то основанием, а где придется валять ваньку по схеме «был пьян, ничего не помню».

– Чай, ваше благородие. Ничего, что из кружки? – мрачный рыжеусый детина (по внешности и ухваткам – классический унтер) был вполне вежлив и обходителен.

– Твоя собственная, небось? – кружка была видавшая виды, солдатская. Судя по обстановке, отметил про себя ротмистр, они тут на казарменном положении; да и вообще, похоже, пользуются этой берлогой не настолько часто, чтоб обставлять ее мебелью, не то что чайными сервизами. – Спасибо, брат, – степенно кивнул он и, внимательно приглядясь к хитрой самодельной оплетке ручки, промурлыкал вдруг себе под нос:

Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы егеря,

Славно, братцы егеря, рать любимая царя!

Рыжеусый мигнул озадачено и тут же непроизвольно подтянулся: сигнал распознан! Ну что, орел или решка?

– Сдается мне, что мы встречались, служивый. Терская линия?

– Никак нет, Кубанская!

Дьявол, таки решка... Ну, еще разок, наугад:

– Да, верно. Таманский карабинерский, бывший Семнадцатый егерский? – (повышаем ставку: тут уже один к трем, увы...).

– Так точно, ваше благородие! Ну и память у вас!.. – (Уф-фф!..) – Но вот я вас что-то не припоминаю...

– Было бы скверно, если б и ты мог меня опознать вот так, сходу, – хмыкнул Расторопшин. – Мы ведь работаем за аванпостами...

– О! – тут бывый егерь вытянулся во фрунт так, будто дело было на императорском смотру. – А?.. – наручники на разведчике теперь настоятельно взывали к объяснениям.

– А ты просто считай, что мы на манёврах. Ты – за оранжевых, я – за синих. Условия максимально приближенные к боевым. Действуй!

– Так точно! – просветлел лицом рыжеусый.

– Ну, зови начальство. Или веди к нему – как тут у вас нынче принято?

...Спасибо тебе за науку, дервиш. Видишь, я готов: расслаблен, как палец на курке за миг до выстрела, абсолютно спокоен и готов к самым скверным неожиданностям – за которыми, надо думать, дело не станет. А чуть погодя, возможно, понадобится и преподанное тобой искусство «заклинать боль»...

– Я, кажется, забыл представиться: майор... ну, скажем, Иванов, – (что ж, самая фамилия для немца...) – Надеюсь, вы ясно понимаете, господин Расторопшин: в прежние времена вы могли... да не то, что могли, а обязаны были послать меня куда подальше и хранить гордое молчание – со всеми вашими вопросами, дескать, ступайте к моему начальству! – но теперь вы такой отмазки лишены. Ну, а ответственность за ложные показания тут – сами догадываетесь какая.

– Зачем сразу начинать с угроз, господин майор? Я теперь тихий законопослушный отставник, и отвечать на вопросы органов правопорядка – мой долг верноподданного. В тех границах, разумеется, где они не затрагивают доверенные мне по прежней службе государственные секреты.

– Эти границы теперь буду определять я, с моим ведомством!

– Посмотрим, как это у вас получится, – хмыкнул Расторопшин и со всей небрежностью, что можно себе позволить сидя на табурете, закинул ногу на ногу. – Сдается, что нынешний мой «безначальственный» статус ваше положение скорее осложняет, нежели облегчает. Я ведь теперь классический «забытый часовой», которому осталось опираться лишь на свои собственные представления об офицерской чести и служебном долге.

– Боюсь, вы недопонимаете нынешнее свое положение, господин Расторопшин. Единственная для вас возможность выйти отсюда своими ногами – дать исчерпывающие ответы на все заданные вам вопросы.

– Напротив, господин майор: я понимаю нынешнее свое положение очень и очень хорошо. И единственное мое спасение – единственное, понимаете? – это как раз ни на шаг не отступать от некогда полученных инструкций Службы, без малейших попыток угадать, которые из них признаны в новых обстоятельствах устаревшими и утратившими силу.

– Спешу вас успокоить: засекреченные детали закордонных операций вашей Службы нам совершенно не интересны. А интересуют нас, как вы наверняка уже догадались, сугубо здешние события – связанные с гибелью министра колоний.

– Министра колоний? – ротмистр выглядел озадаченным, но не более того. – Вы должно быть шутите? Я ведь тогда находился на Кавказе, конкретно... дай бог памяти... в средней части Дарьяльского ущелья! Доскакать оттуда до Петербурга, невидимкой спихнуть министра с Исаакиевской балюстрады и вернуться обратно так, чтоб никто из сослуживцев не спохватился – это, знаете ли, надо быть объездчиком чертей на манер того кузнеца у Гоголя, а я такими талантами не обладаю...

– Речь не о тогдашнем министре, а о нынешнем.

– Как, и он тоже?! Ну, с Исаакия?..

– Нет, он погиб при других обстоятельствах. А вы, как я понимаю, впервые об этом слышите?

– Разумеется! Вечером двенадцатого министр, насколько мне известно, был жив, дальше – так уж случилось – я общался исключительно с кабатчиками, девками и сутенерами, а их всех не больно-то интересуют перестановки в правительстве...

– Что ж, тогда давайте по порядку. Когда и как вы узнали о своей отставке?

– Приказ был доставлен вестовым, прямо в гостиницу. Рано утром тринадцатого.

– А вот щетинкинский привратник утверждает, будто вы покинули гостиницу еще затемно, и никакие посетители перед тем к вам в номер не поднимались.

«Тревога! Боевая тревога!!» В гостинице он – по правилам Службы – квартировал под именем пехотного штабс-капитана Попова, с соответствующими документами прикрытия. То, с какой быстротой коллеги вышли на Щетинкина, ясно говорит о внимании, которого нежданно-негаданно удостоилась его скромная персона...

– По всей видимости,– пожал плечами ротмистр, – привратник самовольно отлучился с поста, как раз в момент появления курьера, а потом побоялся признаться в собственном упущении.

– Да, такое могло случиться, – легко согласился немец. – Так когда вам доставили приказ?

– Боюсь, я не поглядел на часы...

– Что, ни разу?

– Сперва был спросонья, а потом в таком раздрызге, что... Ну, сами понимаете, господин майор...

– О да, конечно, – сочувственно покивал тот. – Сообщение об отставке без выслуги – это довольно яркая новость, тут сложно сохранить внимание к окружающим мелочам… Кстати, о мелочах: а во что он был одет – ну, тот вестовой?

– В форму, естественно!

– Я понимаю, что не в пижаму. В какую форму – в пехотную, в кавалерийскую? Или, может, в морскую?

Ну, раз уж посланец Командора счел нужным невидимкой проскользнуть мимо привратника (возможно даже, открыв отмычкой черный ход), то голубеньким знать о нем какие-либо подробности и вовсе ни к чему…

– Гм… Вот ведь черт – не помню! В коридоре было совсем темно…

– Темно?! То есть дело происходило не ранним утром, а скорее ночью?

О дьявол!.. хотя… есть!!

– Никак нет. Там свет с улицы: в Измайловской части хорошо работают газовые фонари, а как раз ближе к утру их гасят.

– Хорошо, проверим. Кстати, этот ваш вестовой…

– «Мой»? С какой это стати он мой?

– Ну, вашего ведомства. Бывшего вашего ведомства… Вы ознакомились с приказом прямо при нем?

– Нет, зачем? – (ну да, признай, что зажигал полный свет, чтоб разглядеть буковки – и вопрос о мундире вернется, как хлеб, отпущенный по водам). – Черкнул не глядя свою подпись на конверте, вскрыл его, забрал послание, вернул конверт с печатями вестовому, тот козырнул и отбыл: приказ не совсекретный, уничтожению сразу по прочтении, в присутствии курьера, не подлежал... Слушайте, вы меня что – проверяете на знание правил обращения со служебной почтой?

– И это – тоже. Скажите, а если бы кто-то из руководства Топографической службы решил, невзирая на вашу отставку, вызвать вас на конспиративную встречу – мог бы он передать свое сообщение через такого курьера?

– Господин майор, – (вот теперь уже настало время взвешивать не то что каждое слово, но каждую запятую-интонацию…), – на такого рода «если бы» мои казачкИ имеют обыкновение отвечать сентенцией: «Если б у бабушки был хер, так она была бы дедушкой!» Я могу поручиться словом офицера – ибо уволен всё-таки с мундиром, – что во врученном мне пакете не было никаких бумаг, кроме приказа, и что на словах курьер тоже ничего мне не передавал, – (умница Командор: и это он предусмотрел, со своей запиской...). – Этого, надеюсь, довольно?

– Пока да, – неожиданно отступил немец. – И что было дальше?

– Дальше… – мрачно набычился ротмистр. – Ну, накатил, понятное дело… И почему-то захотелось побыть… не одному… ну, сами понимаете…

– Понимаю, чего уж тут не понять… А револьвер с собой зачем прихватили – застрелиться?

Ротмистр долго-предолго разглядывал собеседника в упор, и наконец изронил:

– Да мало ли что… Кавказская привычка.

– Ладно, принимается. Куда вы двинулись потом?

– А черт его вспомнит… Начал, кажется, в карточном клубе «Телеграф» – он чуть наискосок от Щетинкина…

– Верно, в «Телеграфе». Дальше вы двинулись вдоль Московского проспекта по направлению к Московской заставе, будто бы специально отмечаясь в каждом работавшем в этот час заведении – в бильярдных, карточных клубах: от заведения до заведения, короткими перебежками. И знаете – иному могло бы даже примерещиться, будто перед ним не отчаявшийся человек, предметно помышляющий о пуле в лоб, а разведчик, проверяющийся перед контактом… Кстати, любопытно: вы везде заказывали выпивку, но никто не помнит, чтоб вы пили.

– В смысле?!? Что, вот так прямо и говорят: «Заказал штоф, а потом тайком вылил его в фикус»?

– Нет, такого, конечно, не говорят – еще б не хватало! Просто как вы делали заказы, помнят все, а как пили – никто. Почему-то.

– Да потому что ответы, небось, получены путем наводящих вопросов!

– И это могло быть, согласен… Итак, когда вы добрались до бильярдной «Триумф», внутри вас должно было уже плескаться водки – где-то под полтора полуштофа. А вы заказали еще пару! Прям как чувствовали, что вам предстоит там долгое общение… Не припоминаете, с кем?

Да-а, это у нас уже не «Боевая тревога», а – «Вторая пробоина ниже ватерлинии, сэр, помпы не справляются»…

– Да где ж тут вспомнить – сами же говорите: полтора штофа!..

– Не помните, стало быть... На вопрос – когда и где вы в последний раз встречались с полковником Суровцевым, вы, полагаю, отвечать откажетесь наотрез?

– Правильно полагаете. «Местопребывание и перемещения начальствующего состава Топографической службы Генштаба составляют предмет военной и государственной тайны», параграф 3. Так что – запрашивайте Службу, в официальном порядке.

– Да уже запросили. И ответ получили – боюсь только, ответ тот вам не понравится… Господин Расторопшин! Приходится констатировать, что вы упорно уклоняетесь от сотрудничества со следствием. Речь, между тем, идет о госизмене, а по ходу дела там замаячили еще и терроризмом со шпионажем – так что шутки кончились, и продолжать разговор нам, похоже, придется в другом месте...

И еще, – тут голос немца стал вкрадчиво-бархатным. – Гибель министра расследует целая бригада; мне же, в рамках того расследования, поручен некий сопутствующий эпизод. А именно – произошедшее утром тринадцатого убийство генерального штаба полковника Александра Васильевича Суровцева, известного в определенных кругах как Командор. И должен вам заметить, господин Расторопшин, что ваше залихватское вранье о событиях того утра уже само по себе превращает вас в подозреваемого номер один… Ну так как – не желаете ли, в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, пересмотреть свои давешние показания?

20

«Ну, вот теперь тебе точно конец настал!» – как удовлетворенно констатировал внутренний голос из классического анекдота, обращаясь к своему выполнившему всю цепь предшествующих рекомендаций хозяину... Должную невозмутимость ротмистр сохранить сумел, но стоило это ему такого внутреннего напряжения, что темный, контражурный, силуэт немца на фоне зарешеченного оконца на пару мгновений перекрасился шиворот-навыворот, как фотографический негатив.

...Как же так, как вы позволили им себя убить, Александр Васильевич? Самый умный и самый осторожный человек из всех, кого я знал... Ведь и praemonitus был, и praemunitus – а ничего не помогло: ни вошедшее у нас в поговорку Командорово чутье на опасность, ни опыт (два десятка лет полевой работы в закордонной разведке), ни серебряные пули... А нам-то, простым-незатейливым боевикам – что теперь делать? делать-то чего?..

– Ну, раз уж я теперь «подозреваемый номер один», – (язык между тем, оказывается, делал свое дело, не запрашивая директивы от мозгов), – может, мне позволено будет узнать, как погиб Суровцев?

– О, разумеется. Более того: поскольку вы все равно выйдете отсюда живым лишь полностью очистившись от подозрений, есть смысл приоткрыть вам часть общей картины...

Со слов майора выходило, что когда и как Командор прибыл в Петербург, и чем он тут был занят до ночи с двенадцатого на тринадцатое, в точности пока не выяснено. Более того, из предельно уклончивых ответов Генштаба и Службы создается впечатление, что те и сами оказались не в курсе последних перемещений полковника и полагали, будто он по-прежнему пребывает в Варшаве, налаживая работу тамошней резидентуры.

–...Как бы то ни было, на месте гибели министра колоний, в его доме на Морской, Суровцев умудрился оказаться раньше нас...

– Я, с вашего позволения, сформулировал бы чуть иначе: это вы умудрились оказаться там позже него – тут, знаете ли, бывают важны нюансы... – (тут у немца отчетливо дернулась щека: попадание!) – Кстати: следует ли мне, по-вашему, знать какие-либо подробности убийства министра?

– Вам следует знать лишь то, что преступление было тщательно замаскировано под несчастный случай. А главное – что Суровцев первым осмотрел место происшествия, и есть основания полагать, что он забрал (или уничтожил) важные улики.

– А какого рода основания? Точно ль те «улики» были? Может, вы просто подгоняете факты под свою гипотезу о «преступлении», а там – и вправду «несчастный случай», и ничего кроме...

– А вот это уже не ваше дело!

О-па! «Дети хлопнули в ладоши: папа в козыря попал»…

– Как скажете, – смиренно пожал плечами ротмистр. – Ну а я-то чего в это время делал? Стоял на стреме, покуда Суровцев там крал оружие-документы и затирал кровавые отпечатки?..

– Нет, именно в это время вы еще находились в гостинице. В этом пункте ваше алиби подтверждено.

С вами, господин ротмистр, другое непонятно. Вот смотрите: около полуночи полковник обозначает свое присутствие в городе, объявившись на месте преступления – демонстративно, под своим именем. Затем он появляется в штаб-квартире Топографической службы – опять-таки, вполне открыто – и отдает там ряд распоряжений, кажущихся, на первый взгляд, никак не связанными с событиями той ночи. В числе прочего он истребует на руки приказ о вашей отставке – подписанный и доставленный в Службу тем вечером. После их следы теряются – и полковника, и, как ни странно, приказа. Служба категорически открещивается: Суровцев, дескать, работал от себя, в одиночку, тогда как по вашей версии приказ вам доставил в гостиницу не Командор, а третье лицо – некий вестовой, которого никто кроме вас не видал. Ну и – кому из вас верить, а?

Идем далее. Мы с достаточной полнотой восстановили ваши с Командором перемещения по городу тем утром. Есть место, где пути ваши пересеклись: бильярдная «Триумф». Карты на стол: у нас нет – пока! – прямых доказательств вашего контакта, но вполне хватит и того, что вы оба провели там более получаса. Поверить в такие совпадения невозможно, поэтому – два варианта: либо у вас была назначена там встреча, либо вы его выслеживали и успешно выследили-таки; ну, либо – он вас... Какой вариант вам нравится больше?

– Мне нравится тот вариант, что никакого Суровцева в «Триумфе» я в глаза не видал – если я в том «Триумфе» вообще бывал…. Ну, или – он так изменил внешность, что я не узнал его в гриме. А что, по вашей версии, мы делали потом?

– Ваши, господин ротмистр, следы после «Триумфа» теряются – к несчастью для вас. Суровцев же, напротив, попался вскоре в поле зрения «наружки»: мы просто методично обшаривали город в режиме чрезвычайного розыска, его визит в «Триумф» же восстановили позже, «обратным назадом». С того момента он находился под непрерывным, весьма плотным наблюдением. Наблюдение он, похоже, в свой черед обнаружил без труда, после чего, покружив пару часов по улицам, отправился на Охтинскую верфь. Это – военный объект, так что он-то по своим генштабовским документам миновал охрану без проблем, а вот наших оперативников она тормознула: другое ведомство…

Впрочем, в тот момент никто, по словам майора, особо не встревожился: периметр вокруг Командора был надежно перекрыт; предусмотрели даже тот вариант, что он попытается уйти из-под наблюдения водой – в оцеплении был задействован паровой катер. Но вот того, что полковник воспользуется недостроенным «шершнем» – который, по ходовой по крайней мере части, оказался вполне годным – не ожидал никто… «Шершень», как ему и следовало, от полицейского катера ушел как от стоячего – правда, недалеко ушел: по прошествии нескольких минут на нем взорвался то ли паровой котел (официальная версия), то ли полпуда флегмита (оценка экспертов Третьего Отделения). Во всяком случае, взрыв посреди Невы был такой, что от суденышка с Командором, как выразился майор, «не осталось даже копоти». Такие дела.

– …Вот вам и искомая версия, Павел Андреевич. Ваша Служба сперва влезла по самые уши в историю с покушениями на министров колоний – видимо, затеяв какую-то многоходовую агентурно-оперативную игру с калифорнийскими секретными службами, – а когда дело кончилось двойным терактом, они запаниковали и кинулись срочно зачищать концы, ликвидируя причастных к той игре. Вас же элементарно подставили: сначала вывели на встречу с Командором в «Триумфе» (или имитировали ту встречу – не суть важно), а потом лишили алиби на последующие часы. И отмазать вас теперь можем только мы – восстановив по кусочкам то ваше алиби; в обмен на всё, что вы реально знаете по этому делу. Итак?..

...А ведь смахивает на правду, отрешенно подумал он. И алиби на после-«Триумфа» у меня действительно нет – да и откуда б ему взяться, если я как раз в это время по заданию шефа распихивал по тайникам наличность из его секретного фонда?.. С одной, правда, поправочкой: Командор подставить меня не мог; вот не мог – и точка. На том стою.

Или вот еще отличная версия, кстати: Командор вообще всё это затеял за-ради покражи тех секретных казенных денег; я же был у него на подхвате, а потом осмотрелся-принюхался, да и грохнул подельника – чтоб концы в воду, – денежки те прибрал и теперь вот намылился с ними в Америку... Интересно, сколько им понадобится, чтоб до такого додуматься? или – уже?..

Мне нужна пауза, понял он, немец – неглупый парень, и в режиме блица он меня дожмет, безвариантно. Паузу – отдышаться и раскинуть мозгами по новой, паузу – любой ценой! Ну что – идем ва-банк?

– Мое алиби, господин майор – это рыжая барышня Сонечка с Московской заставы; как сказали бы в Одессе – «это что-то особенного»! Кабак в точности не вспомню, но приметы ее таковы...

Засим ротмистр перешел к смачному описанию тактико-технических характеристик объекта: что там с линейными промерами и обводами корпуса, как работают все механизмы в верхней позиции (не нотной) и как в третьей (не хореографической)...

– Вы предлагаете мне, в поисках вашей пассии, перепробовать всех рыжих девок на Московской заставе? – холодно откликнулся немец.

– Да, у тебя это навряд ли выйдет, – развязно ухмыльнулся Расторопшин, мазнув нарочито томным взглядом по атлетической фигуре майора. – У тебя ведь ориентация – под цвет мундира, мой сладенький?

Прием, конечно, запрещенный – и оттого эффективный. Судя по незамутненной ярости, полыхнувшей в сумрачных остзейских глазах, с ориентацией там всё как раз было в высшей степени традиционно – и неудивительно, что немец повелся и потерял над собой контроль недопустимым для профессионала образом… Дальше всё было делом техники: некоторе время Расторопшин расчетливо поливал своего визави кинжальным огнем матерных казачьих скороговорок (а у казачков, надобно заметить, и с гомофобией, и с острословием дело поставлено отлично), пользуясь полнейшей его беспомощностью перед теми оскорблениями (вызвать на дуэль? Кого – арестанта? кому – чисто виртуальному «майору Иванову»?..). Где-то через минуту произошло ожидаемое: майор дернулся с места, и кулак его со всего маху врезался в челюсть Расторопшина; удар вышел не акцентированный, бестолковый, так что мастеру рукопашного боя не составило бы труда уклониться или прикрыться – даже и сидя, и со скованными руками, – однако ротмистр предпочел подставиться по полной и полететь кувырком со своего табурета.

Дальше всё вышло даже лучше, чем ожидалось (карта пошла, тьфу-тьфу!). На пороге как раз нарисовались двое нижних чинов – рыжеусый и еще один, квадратненький крепыш с косым пробором, – привлеченных шумом и явно пребывающих в изрядном недоумении. Расторопшин, картинно скорчившись на полу, сплюнул кровь (надо же, и зубы, похоже, уцелели!..) и с ёрнической укоризной обратился к осознавшему уже свой фатальный прокол майору, кивнув в сторону нижних чинов: «Ва-аше благородие, не надо б так, при мальчонках-то!»

– Ма-алчать!! – усугубил немец, шагнув к нему со сжатыми кулаками.

– Черта с два я стану молчать! Имейте в виду, парни, – продолжил ротмистр, адресуясь теперь в основном к рыжеусому, – ваш старший группы только что, у вас на глазах, спорол капитальнейший косяк; потому что допрос третьей степени – это было бы по правилам, а вот самочинное рукоприкладство по личным мотивам – никак нет. Его благородие, похоже, несколько заигрались, так что – требую посредника, и это мое право! Желаю доложить по команде, что на такое садо-мазо я не подписывался, и дальше с этим дознавателем я работать не стану – вот убейте, а не стану!! А вам, майор, я не завидую: нарушены разом 17-й и 22-й параграфы Инструкции – вы запоминайте цифры для рапорта, парни: «17» и «22», – так что теперь снимут аксельбанты-то да и сошлют в полицию, раздавать зуботычины карманникам!..

…Ну вот, я выиграл-таки паузу – зацепился в последний миг за краешек обледенелого карниза. Попробуем-ка теперь сложить заново весь этот пасьянс из морской формы (неужто адмиралтейские тоже вступили в игру? – у них же сроду не было собственных оперативных подразделений, одни аналитики...), серебряных пуль и полупуда флегмита...

Кстати, о серебряных пулях: знать бы еще, все ли патроны Командор изъял тогда с места преступления (и тогда это действительно смахивает на затирание следов – ну, тут ему видней), или лишь «отщипнул образчик» для собственного, параллельного расследования гибели министра...

И кстати, о параллельном расследовании: к кому он выходил тогда для разговора в коридор «Триумфа» – к «вестовому» или к кому-то третьему? сверялся ли он перед этим с часами? – кажется, да… Почему голубенькие не сумели строго установить факт нашего контакта более или менее понятно – «Триумф» наверняка хитрый кабак Службы, и персонал явно умеет держать язык за зубами, – но зачем тогда тамошние вообще нас «вспомнили»?..

И кстати, о «Триумфе»: а в чем еще мне пришлось идти на прямое, проверяемое вранье? – да пожалуй что и ни в чем! Как это ни удивительно, но расклад, похоже, таков, что мой сверхдырявый мизер оказывается – с их захода – неловленым! Ну, с поправкой на то, что на Командора мы теперь можем со спокойной совестью валить, как на мертвого...

И кстати – о мертвых: а успел ли вообще Командор до своей гибели ввести меня в операцию? а если даже и успел – не считаюсь ли я теперь для своих, побывав в руках коллег, спалившимся до угольков по причине возможной своей перевербовки?..

И кстати – о своих. Вот еще небезынтересно: кто всё-таки подложил тот флегмит – чужие или свои? ибо если последнее, то следующий на очереди – я, и самое безопасное для меня сейчас место – как раз здесь, в гостях у голубеньких… Только вот получить то, неведомо чье, предложение о путешествии в Америку – если на мне все же не поставили жирный андреевский крест, и оно таки воспоследует – здесь будет весьма затруднительно. Эрго, надо б отсюда выбираться, да поскорее – при том, что вариант с побегом и уходом на нелегал (вполне, думается, осуществимый) для меня, по той же причине, категорически закрыт…

Чуть погодя в полуподвальную каморку с зарешеченным оконцем и голым топчаном, куда его заточили после инцидента, заглянул рыжеусый. Помимо жбана ледяной воды с чистой тряпицей (подлечиться) и шинелки (укрыться), тот принес еще растрепанную книжку без обложки (развлечься) и, безмолвно отдав честь, убыл. Расторопшин, вполне оценивший это проявление кавказской солидарности, полистал из интереса засаленные страницы и расхохотался беззвучным смехом: книга оказалась переводным любовным романом «Физиология женатого человека» Поль де Кока;[34] вот, значит, чем убивают время на дежурствах головорезы из соседней Конторы…

21

Столь чаемая им пауза меж тем странно затянулась – ей шел уже четвертый день. Коллеги, похоже, потеряли к нему всякий интерес – столь же внезапно, как и обрели; по всему выходило, что расследование их либо зашло в полный тупик, либо резко поменяло направление. Впрочем, выпускать его на волю никто и не думал – даже от наручников-то не освободили.

Кормежка здешняя, кстати, при всей ее скудности и однообразии, оставляла впечатление именно армейской, а не арестантской: копченая солонина со ржаными солдатскими сухарями, плюс чай. «А как бы насчет щец горяченьких похлебать, а?» – закинул он удочку на второй день, но рыжеусый лишь руками развел: «Никак невозможно: мы на том же сухпае сидим, что и вы», а потом, чуток помявшись, предложил: «Хотите чарку хлебного, ваше благородие – чисто для сугреву?» Водки ротмистру не хотелось совершенно, но отказываться тут было бы неправильно.

«На том же сухпае сидят», сталбыть... Что бы это значило, а?.. Захватившая его команда голубеньких (рыжеусый унтер, похоже, остался у них за старшего – офицер-немец после того первого допроса как сгинул) явно имеет жесткую инструкцию: прикинуться ветошью и, вплоть до особого распоряжения, носу из дому не высовывать. Ну а на то, что всё это затянется не на один день, никто тогда, в смысле припасов, не заложился – вот и кукуют теперь ребята в питерском городском доме будто на блокированной горцами заставе... Откуда вывод: расследование, что ведет «майор Иванов» со своей командой, столь же неофициально (чтоб не сказать – незаконно), как и его собственная миссия, и шифруются те прежде всего от своих – не говоря уж о полиции. Каковое обстоятельство, кстати, делает его личные перспективы «выйти отсюда своими ногами» вовсе уж туманными...

Случай проверить эти свои умозаключения представился Расторопшину тем же вечером, причем завязкой ко всему дальнейшему послужила как раз специфика тамошнего рациона. Известное дело: человек-то – он всё вытерпит, а вот животинка...

– Ваше благородие, разрешите обратиться! – принесший «ужин» рыжеусый явно ощущал себя не в своей тарелке. – Вы в собаках чего-нибудь понимаете? Чем их кормить, в смысле?

– От собаки зависит, – пожал плечами ротмистр, откладывая на угол своего топчана сочинение французского бытописателя (второе уже по счету, кстати). – Вообще-то собака ест всё, что и человек, но охотничья и сторожевая, к примеру, – это, брат, две большие разницы. Но ты как-то очень уж издаля заходишь, конспиратор!

– А это правда, что им копченое нельзя? Что от этого у них нюх пропадает?

– Ну, на некоторое время – да. Потом восстанавливается.

– Вот ведь холера... Правильно, стало быть, парень говорит: нельзя ей солонины...

– А у вас ничего кроме, – понимающе кивнул Расторопшин. – А на одних сухарях не протянешь, да и те уже на исходе?

– Ну, вроде того...

О! Стало быть, кроме меня тут содержат еще и псину, и о ней, похоже, заботятся поболее, чем обо мне...

– Вообще-то если собаке не прямо завтра-послезавтра работать по следу – переживет и копчености. Уж всяко лучше, чем морить ее голодом.

– Тут ведь вот какое дело... Парень говорит, будто собака его помнит сейчас запах следов одного... ну, неважно чей... и будет держать его в памяти еще пару-тройку дней – всего с неделю, стало быть. А вот ежели ей, даже на время, перебить нюх едой с отдушкой – черта с два она потом тот запах отличит от других.

– Собака, помнящая «запах следов» неделю?.. – недоверчиво наморщился ротмистр.

– Это особенная собака, ваше благородие, редкая заграничная порода. Называется по какому-то тамошнему святому...

– Не иначе как – гончая святого Губерта, бладхаунд?

– Точно! Она самая!

Ничего себе...

– Да вы, ребята, с жиру беситесь, как я погляжу! Это какие ж нынче бюджеты у вашей Конторы, если у вас ищейками – бладхаунды? Это, конечно, не тебе упрек, служивый...

– Так она и не наша вовсе, ваше благородие! Парень с собакой – особо важный охраняемый свидетель. Господин полковник даже пошутил, что свидетель-то как раз собака, а парень – уж так, за компанию.

Вот это любопытно: «майор Иванов»-то, оказывается, в полковничьем чине...

– Ладно, служивый, – хмыкнул ротмистр, заметив, что его собеседник продолжает чуть заметно переминаться с ноги на ногу, – давай, говори уже! Выкладывай свой совсем-совсем уже неофициальный вопрос. Чем могу – помогу.

– Ваше благородие… Нам на инструктаже говорили, будто вы много чего секретного знаете-умеете… Так эта… – тут рыжеусый наконец взял себя в руки посредством принятия стойки «смирно» и отчеканил: – Разрешите вопрос! Как по-вашему, оборотни – бывают?

«Оборотни?? – вмиг засосало у него под ложечкой. – Не иначе как коллеги раскопали что-то новенькое по части тех изъятых Командором серебряных пуль... Нет, но как издаля зашел, рыжая шельма!..» Ему понадобилась добрая пара секунд, чтоб осознать: э, нет, тут вовсе не игра, рыжеусый-то, похоже, и в самом деле крайне встревожен, чтоб не сказать – напуган, а напугать такого вот егеря-кавказца куда как непросто…

– Давай-ка так, сержант: мне, для начала, нужна нормальная вводная. Чтоб тебе было попроще со всякими неразглашениями – я начну сам, а ты меня поправишь. Если захочешь. Идет?

– Идет.

– Ваша здешняя команда уже пару дней как – или даже три? – не имеет никаких новых инструкций из штаб-квартиры, и вообще курьеров оттуда; что не повод для паники, но… Пес, между тем, сегодня ближе к вечеру стал вести себя странно. Вы заподозрили – с подачи его хозяина, – что в доме, кроме нас, есть кто-то еще… – тут Расторопшин на миг замолк, ибо в голове его встали точнехонько на свои места недостающие кусочки мозаики: «министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях» и «вызвал в Петербург – срочно, телеграфом – двоих слуг: дядьку-ординарца и опытнейшего ловчего»; так вот откуда тут бладхаунд! – При этом как-то само собою прозвучало слово «оборотень». Обыск помещений результата не дал, но подозрений ваших не развеял; вы отправили наружу связного с сигналом тревоги – но тот как в воду канул. Похоже?..

– Но как вы?.. Ладно… Да, всё так.

– Собаку при обыске использовали?

– Никак нет! Обоих свидетелей… ну, в смысле – свидетеля и собаку… немедля изолировали, оперативник с оружием наизготовку при них безотлучно.

– Молодец, сержант, соображаешь! …Ну, что я тебе могу сказать? – ничего хорошего, если честно. Никаких людей-оборотней, перекидывающихся в волка, разумеется, не бывает. А вот восточные секты тайных убийц, умеющих такое, что нам тут и не снилось – очень даже есть. Похоже, сейчас кто-то из этих людей-теней разгуливает по дому – и кабы не собака, вы бы так никогда и не узнали, что он тут побывал… И рискну предположить, что он пришел как раз за свидетелями; если так, вы пока действовали безошибочно. Но одна хорошая новость всё же есть: если бы он собирался убить еще и вас, вы давно уже были бы покойниками.

– А как тогда насчет вас, ваше благородие?

– В смысле?..

– С нами – понятно, а вот вас этот самый… человек-тень… убить бы сумел?

– Ну, тут хотя бы «возможны варианты»... – после краткого раздумья поднял глаза на собеседника ротмистр. – Так что если хочешь продлить ту цепочку верных оперативных решений – сними-ка, взаправду, с меня наручники и отправь наверх. Под слово офицера. Сержант?..

Рыжеусый не отвечал. Он, казалось, погрузился в столь глубокую задумчивость (решенье-то серьезней некуда!..), что голова его свесилась на грудь; затем колени его подломились, и он лишь каким-то чудом устоял на ногах, привалясь к дверному косяку. Все движения его сделались вдруг как у смертельно пьяного… Да нет, какое, к дьяволу, «пьян» – он отравлен! Дозу, видать, получил давно, но мужик здоровенный, держался-держался и – вещество подействовало не врастяжку, а вот так, скачком…

Егерь, между тем, более или менее восстановил контроль над своими движениями и теперь, судя по выражению лица, мучительно вспоминал: как же я сюда попал-то? и что это за человек в наручниках? Зрачки его то съеживались в маковое зернышко, то расширялись во всю радужку, а по лбу и вискам катился обильный пот. Потом в глазах его, устремленных на Расторопшина, мелькнула уже, вроде бы, тень узнавания – как вдруг они наполнились до краев непередаваемым ужасом. «Эй, сержант, очнись!» – встревожено окликнул он, но тот отшатнулся от него так, что буквально вплющился спиной в стену каморки, а рука его дернулась за пазуху тем движением, которое ни с чем не перепутаешь…

Думать тут было некогда, и тело всё сделало само – рванулось из своего «положения сидя» снизу вверх, найдя голове самое верное для той ситуации применение: врезаться со всего ходу в подбородок рыжеусого. Соударение вышло таким, что в глазах Расторопшина полыхнули разом все фейерверки императорских тезоименитств, едва не ослепив его самого до черноты настоящего беспамятства; а вот рыжеусый оказался столь крепок на удар, что дальше knock-down’а там дело не пошло, и для требуемого knock-out пришлось еще добавить егерю по маковке рукоятью револьвера, выдернутого из его ослабевших на миг пальцев. Бил ротмистр «аккуратно, но сильно» – с полного замаха сцепленными руками, будто дрова рубя; ну примерно как супруга дает наркоз посредством сковороды или песта своему благоверному, надумавшему охотиться с топором за шмыгающими меж домашней утвари чертиками…

Первым делом, присевши на корточки, ощупал пульс; порядок – слабый, но ровный, будто спит. Невероятной мощи мужик, хоть по виду и не скажешь; не только женщины, стало быть, есть в русских селениях… Но чем же его угостили-то, а? В веществах ротмистр, по долгу службы, чуток разбирался, но ничего со схожей симптоматикой припомнить не мог; впрочем, в тропиках, и в особенности в Новом Свете, сейчас столько всякого понаоткрывали, что и гадать бесполезно. Да, кстати! – а как насчет тех министров?..

…Шум в полуподвале ничьего внимания наверху, похоже, не привлек; с полминуты ротмистр вслушивался в тишину дома, застыв сбоку от дверного проема с «калашниковым» наизготовку, и нашел ту тишину странно нежилой. Помимо ключа от наручников (слава те, Господи!), он обнаружил в карманах рыжеусого удостоверение на имя Александра Шебеко, вахмистра Отдельного корпуса жандармов (вот и познакомились...), и свой собственный бумажник, опечатанный сургучными двуглавиями Третьего отделения; каковые печати он бестрепетно ободрал, дабы обревизовать содержимое, и с облегчением убедился: всё на месте, включая и некую рваную десятирублевку. Патронов – сверх тех пяти, что в барабане – не отыскалось, увы. Еще раз окинул взором каморку, задержавшись на миг на опрокинутой кружке в луже пролитого чая (вот ведь Бог пронес, а?..), и привернул фитиль – чуток привыкнуть глазами к темноте, что поджидает за дверью.

Сколько их там? Вряд ли больше двоих (ибо минус один связной), но там ведь еще и человек-тень, и свидетель со своей собакой – черт бы ее унес… Боюсь, вступать с коллегами в переговоры сейчас несколько несвоевременно – пребывая в подобной ажитации, люди вообще склонны спешить с открытием огня на поражение, а уж если они там еще и под веществами, как мой вахмистр…

И, будто спеша подтвердить эти его предчувствия, где-то наверху ахнул револьверный выстрел, разнесся леденящий душу вопль – и тотчас же еще два выстрела кряду.

…М-да, осталось лишь надеяться, что насчет крайнего нелюбопытства здешних соседей «майор Иванов» тогда не соврал. Ну а нам, стало быть, самое время лепить колобок – и поспешать на выручку к коллегам, пропади они пропадом…

22

Первого коллегу – знакомого уже крепыша с косым пробором – ротмистр обнаружил у подножья лестницы, ведущей на второй этаж, и поза лежащего ему крайне не понравилась. Нитевидный пульс, однако, наличествовал; ни ран, ни иных внешних повреждений при поверхностном осмотре не обнаружилось; в рапорте, мрачно отметил он про себя, следовало бы, порядку для, отметить еще и отсутствие следов укуса на шее… На лестнице кисло воняло порохом, а в барабане оброненного на ступеньки «калашникова» было – минус три; хозяйственно прибрав тот барабан с двумя остатними патронами, он прикинул вероятное направление стрельбы и заключил, что если жандарм целился во что-то реальное (а не в свои кошмары), то оно должно было бы находиться наверху…

О!! – стреляют! Ну, точно: второй этаж, налево. Там, где у них общая столовая, или как ее называют в старых купеческих домах, вроде этого…

…Он чуть было не опоздал, но чуть-чуть, как известно, не считается. Дверь, из-за которой донеслось собачье рычание, оборвавшееся вдруг совершенно человеческим криком боли, была приотворена, и колобок подсказал ему не застревать на пороге (где наилучший, казалось бы, сектор обстрела), а врываться прямиком внутрь, понизу – длинным мягким кувырком. Миг спустя он был уже почти посредине обширного помещения – на ногах, выйдя из того кувырка будто отскочивший от пола каучуковый мячик, и тут же начав двигаться в подобии танца, сбивающем врагу прицел.

Колобок, вроде бы, не подвел: рискованно оставленный им в тылу оперативник (что занимал ранее позицию у двери) покоился навзничь и угрозы пока не представлял; худенький подросток (хозяин собаки, надо думать) оцепенело застыл у дальней стены с чайником в одной руке и миской сухарей в другой (размачивал как раз для своей псины?..) – полный ступор у парня, ну и слава богу: метаться по комнате не станет и под пулю ненароком не подвернется; крупный черно-подпалый гончак с тяжелой мордой простерся на полу, и всех признаков жизни там оставалось – еле слышное поскуливание. Центром же композиции был миниатюрный человек в темной мешкообразной одежде и с закрывающей лицо повязкой: черный конь, методично сеющий смерть среди бестолково сгрудившихся в углу доски и лишь мешающих друг дружке белых пешек…

Черный человек, собиравшийся уже, похоже, двигаться ко второму выходу из столовой, в противоположном ее торце, мгновенно принял боевую стойку – с каким-то невиданным вариантом «раскачки маятника», и ротмистр, сходу оценив класс противника, уразумел со всей непреложностью: в рукопашном бою с таким шансов у него – ноль целых, хрен десятых, и если ему хоть чего-то светит, так только с нынешней, десяти-примерно-метровой, дистанции, ибо всё-таки хитрые восточные штучки – восточными штучками, а сорок пятый калибр есть сорок пятый калибр. И немедля произвел два выстрела по нижним конечностям противника – без малейшего, впрочем успеха: слишком тот быстр…

Да и по части дальней дистанции у того, как немедля выяснилось, всё было в полном порядке – он понял это, сходу пропустив метательную звездочку-сюрикен, а пропустил он ее потому, что сюрикены те пришли сразу стайкой на троих (люди так метать не могут!..), и уклониться от всех разом не смог помочь даже колобок, и хорошо хоть удар пришелся вскользь – полутора дюймами выше правой брови, боли особой не было, кожу вот только рассекло чуть не до темечка, так, что кровища ливанула как из крантика, залепляя правый – правый, с-сука, прицельный!! – глаз, и даже утереть ее не было ни четверти, ни осьмушки мига, а черный тем часом с шахматной беспощадностью сманеврировал вправо, состворившись с парнишкой у стены, чем вышиб последний его козырь, и тогда он, поняв, что для него-то всё кончено, заорал что есть мочи: «Тикай, парень, тикай!!! Задняя дверь!» Ну и кто бы мог рассчитывать, что очнувшийся от того вопля парнишка, вместо чтоб кинуться наутек, запустит своим дурацким чайником в загривок черного? – но вот ведь…

Знающие люди утверждают, будто люди-тени в момент выполнения задания делаются нечувствительны к боли; ну, коли так – это, наверное, был какой-то неправильный, левый человек-тень, ибо на кипяток за шиворотом он среагировал вполне себе общечеловечески. Суть в том, что движения его, хоть и ненадолго, но сделались – предсказуемыми; Расторопшину же осталось лишь заключить отрезок той исчисляемой траектории в треугольник из трех одновременно выпущенных пуль – хрена ли тут уже экономить, последний-распоследний шанс… – и полюбоваться, как черного опрокидывает навзничь, отбросив перед тем вправо-назад на добрую сажень: уж хоть тут-то европейская цивилизация девятнадцатого века, в лице 45-го калибра, себя не посрамила!

Впрочем, вскочил обратно на ноги черный довольно резво (хотя и без прежнего изящества в движениях: всё-таки попало ему довольно крепко), а послать в ответ сюрикен умудрился перед тем еще лежа – едва-едва не застав ротмистра врасплох: тот как раз принялся перезаряжать револьвер и, понятное дело, потерял на миг из поля зрения поверженного вроде бы врага. Соблазн добить тень-подранка врукопашную был велик, но осторожность взяла верх: ну его к богу в рай, нарвешься еще на какую-нибудь отравленную колючку... Так что когда оприходованный им внизу съемный барабан «калашникова» встал, наконец, со щелчком на место, черный как раз выскальзывал за вторую дверь; дьявол! – теперь ведь придется скрадывать его в лабиринте темных переходов, открывающих бездну возможностей для засады...

Делать, однако, было нечего, и, бросив парнишке через плечо: «Револьвер прибери – где-то на полу должен быть», он устремился в погоню. Погоня та, впрочем, оказалась весьма непродолжительной и безрезультатной: внизу прощально стукнула входная дверь, а цепочка кровяных капель на полу вела его к той двери наикратчайшим путем, безо всяких хитростей и подвохов. Облегченно задвинув засов, он обследовал следы крови на косяке и заключил, что левое плечо тени, похоже, разворочено так, что мало никому не покажется. И вряд ли тот, с таким ранением, сможет сколь-нибудь продолжительное время караулить снаружи – ему бы сейчас дай бог доползти до своей норы; да и пусть его уползает! – я, вообще-то, не подряжался ловить восточных суперубийц заместо генерала Чувырлина с его конторой... Кстати, о ранах: неплохо бы мне уже заняться и собственной тож, да и вообще раскинуть мозгами насчет дальнейшего – пока коллеги не вернулись к исполнению служебных обязанностей.

…В столовой наверху мало что поменялось. Парнишка застыл на коленях подле умирающей собаки и беззвучно плакал. Годков ему, пожалуй, тринадцать-четырнадцать, худенький-большеглазый – северный типаж... симпатичный, кстати, парнишка, и смелый... ёлкин пень!! – да это уж не девчонка ли?!

Впрочем, вся эта чепуха тут же откочевала куда-то на дальнюю периферию его сознания, ибо парнишка (девчонка?..) уже наводил (наводила?..) на вошедшего извлеченный из-за пазухи револьвер; советы старших, стало быть, мимо ушей не пропускает, а оружие держит вполне грамотно – двумя руками, да и курок, что характерно, вполне себе взведен...

Медлить тут – с его-то расхристанным видом и залитой кровью разбойничьей рожей – было опасно, и он, плавно-плавно выпустив свой «калашников» из опущенной (по счастью) руки на пол, поднял открытые ладони на уровень плеч:

– Павел Андреевич Расторопшин, к вашим услугам. Генерального штаба ротмистр, военная разведка. С кем имею честь?

Ствол опустился.

– Саша... Александр Лукашевич, ваше благородие. Из крестьян Витебской губернии.

«Кто ж тебя, крестьянского сына, так с оружием обращаться выучил, а? Понятно, что ловчие со всякими лесовиками – народ особый, не чета деревенским “грибам с глазами”, но ты даже и для тех слишком уж востёр, да и речь больно правильная...» – подумал он, а вслух сказал внушительно:

– Благодарю за четкие и грамотные действия при отражении внезапного нападения противника. Ну и от себя лично: спасибо, брат! Жизнь ты мне спас, вообще-то – своим чайничком.

Парнишка зарделся, что твой маков цвет. Ч-черт... или все-таки... Александр, Александра... Ладно, это всё потом.

– А скажи-ка мне, Саша: крови не боишься?

– В каком смысле?

– Да в самом что ни на есть прямом: с перевязкой мне пособишь? Не замутит?

– Все в порядке, Павел Андреевич. Что надо делать?

23

– Звать-то ее как? – поинтересовался Расторопшин, едва не ляпнув «звали»: вроде и крови-то натекло немного, а... Что ж ты там лишнего унюхала-углядела, бедолага?

– Флора.

– О! Барин-то твой, знать, был ботаник...

– Он не барин мне: наши отродясь в крепости не были! А служим графам лет двести уж, почитай.

– Достойно, ничего не скажешь... Так, а ну-ка подержи, во-от так! ага... вот оно – выходное отверстие!

...Ну, что тебе сказать, Саша: не живут с такими ранениями.

– Но он же к ней даже и не подходил! И не стрелял...

– Именно что стрелял. Это такая дальневосточная штуковина, вроде маленького арбалета. Прячется в широком рукаве, кидает на полтора десятка метров стальную спицу; прицельность, конечно, похуже, чем у пистолета, но зато бесшумно. Прошла навылет...

– Когда... сколько ей осталось?

– Раз не померла сразу – часы. А сколько точно – иди знай, – пожал плечами ротмистр.

– Так я останусь тогда. Ну, не могу я ее бросить, вот так. Я ведь за нее отвечаю, и вообще... А вы уходИте, Павел Андреевич, правда – вам же и спокойней.

«Ты идиот, парень! Идиот, потому что покойник, а покойник потому что идиот! То, что на затоптанном полу сейчас умирает твоя собака, а не ты сам – это чей-то дурацкий, необъяснимый недосмотр. Который поправят в самое ближайшее время – к гадалке не ходи. Если на конспиративную квартиру, строжайше засекреченную даже от своих, заявляется ликвидатор экстра-класса – это означает либо прямое предательство на уровне “выше некуда”, либо что на этом самом уровне “выше некуда” принято политическое решение: “свидетелям лучше бы перестать быть”...

Только вот черта с два я позволю тебе безропотно помереть “для государственной пользы” – здешней или чужой. Во-первых, ты теперь мой свидетель: единственный, кто точно разглядел человека-тень и сможет подтвердить, что нитевидный пульс здешних коллег – не моих рук дело. А во-вторых, я тебе крупно задолжал, за тот чайник – а я всегда плачУ свои долги».

Вслух же он произнес, понятно, иное – мягко и убеждающе:

– Саша, нам надо уходить отсюда, как можно быстрее. Давай так: мы доставим твою Флору к врачу, настоящему – вдруг операция поможет? Шанс невелик, она может умереть хоть там, хоть по дороге – но тут-то ловить-то нечего, совсем! Согласен?

– Да! Спасибо вам, Павел Андреевич!

«Бог ты мой, во что я ввязываюсь... Нас будут выслеживать... ой, да кто только не будет, и все сплошь грамотные ребята – а нам что делать? Прикинуться бродячей труппой “АтасЪ” в составе ангелоподобного подростка, мужика с перевязанной башкой и крупной собаки в неходячем состоянии?.. Это ведь даже «мечтой сыщика» не назовешь – настоящий сыщик от такой розыскной ориентировки просто оскорбится! Хотя... стоп… а если…»

– Так. Быстренько принеси мне сюда какого-нибудь тряпья и одеяло – ну, где вы там спали. И шинель... хотя нет: за шинелью – я сам... И давай-ка, брат, в темпе марша: счет на минуты пошел, я не шучу!

...А погода на улице, между тем, стояла просто идеальная, лучше и мечтать не о чем: истинно-петербургский холодный обложной дождь, хлещущий со всех сторон разом и подымающийся от раскисшей земли грязноватым туманом, неотличимым на вид от быстро густеющих сумерек. Слева доносило запах гниющей воды от речных заводей, так что они двинулись направо по абсолютно вымершим улицам слободки: согбенная нищенка – в уродливом пальто из перекроенной солдатской шинели и сбившемся на лицо платке, с завернутым в сто слоев одеяла ребенком на руках – и чумазый босоногий попрошайка с котомкой («А не податься ль нам в натурщики к этим, как их – к “передвижникам”? Неплохое прикрытие, кстати! Картина маслом: “Мальчики с собакой”, ага...»); дождевая вода превратила те улочки в сплошные ручейки, так что присыпАть следы от ищеек растертым табаком или перцем не было никакой нужды.

Отойдя версты на полторы (если вычесть дорожные загогулины) и успешно – то есть не привлекши ничьего внимания – миновав пару кабаков со штатно скандалящими окрест них пьяными, ротмистр углядел на обочине полусгоревший лабаз, продрался туда сквозь мокрые, как губка заросли лебеды и объявил привал: псина все руки ему уже отмотала, даром что вела себя всё это время идеально тихо. Осмотрев же раненого бойца, он лишь головой покачал: всё, дальше тащить на руках никак не выйдет – и без того уже растрясли так, что мама дорогая, повязка опять от крови мокнет...

– Саша! Мне сейчас придется уйти, на некоторое время. На час, а то и на два. Никуда отсюда не уходи, ни при каких обстоятельствах. Ты меня понял? – ни при каких!

– Да, Павел Андреевич, я понял.

– Можешь звать меня «дядя Паша», если так привычнее, – хмыкнул Расторопшин. Вот ведь, и вопросов лишних не задает – золото, а не парень!..

– Спасибо, дядя Паша! – чинно откликнулся тот.

– Кто тебя, кстати, обращению с револьвером учил? Если не секрет?..

– Дядя Гриша. Настоящий дядя, в смысле – он мне заместо отца. Он при графе ординарцем состоял, когда черкеса воевали – ну и без ноги с Кавказа вернулся.

Ясно. Кавказская школа, стало быть...

– Тогда держи, – с этими словами он протянул пареньку извлеченный из-за пазухи «калашников»; тот принял оружие спокойно и серьезно, по-взрослому. – Прячь его лучше в котомку, чтоб снаружи не видать было. Первое правило обращения с револьвером – какое?

– Дядя Гриша учил так: надо, чтоб ствол сделался твоим шестым пальцем.

– Верно, молодец! Но только это всё-таки – второе правило. А первое звучит так: «Без нужды не вынимай, а вынул – стреляй». Понял, о чем я?..

– Да, про это дядя Гриша тоже говорил: что запрОсто так оружием размахивать – последнее дело...

– Ну что ж, парень, не скучай тут! Перекуси пока – там сухари есть, а главное: «Не спи – замерзнешь!»

– Спасибо, Павел Андреевич. И вам там – доброй охоты!

Дождь тем временем чуток поредел, и в облюбованном ими углу с лишь немного обгоревшими досками настила почти не капало. Колотун, однако, начинался нешуточный – в мокрой-то одёже; пока шагаешь-то – сам себя греешь, а так вот, в неподвижности... Он примостился, со всей осторожностью, рядом с Флорой – какое ни на есть, а тепло, – и тихо-тихо шептал, глотая слезы: «Флора, хорошая моя, не умирай, пожалуйста!.. Потерпи чуть-чуть, сейчас будет доктор, он вылечит!..» Он отлично понимал, что никакого доктора им не будет, и Флора – она ведь такая умная! – тоже, конечно, всё понимала, но исправно делала вид, что верит: лизнула пару раз его руку, будто говоря: «Да-да, мне уже лучше! Я поправлюсь, вот увидишь!»

У Павла Андреевича-то, конечно же, и в мыслях нету сюда возвращаться, и Саша ничуть его за то не винил. Людей из военной разведки дядя Гриша в своих рассказах о Кавказе поминал всегда с исключительным решпектом, и решпект тот – в устах умного, наблюдательного и крайне язвительного ветерана – дорогого стоил... А у господина ротмистра из самого – прикинь! – Генерального Штаба, что сражается один на один с оборотнями и тайными убийцами, есть, конечно, дела и поважнее, чем возиться с чьей-то умирающей собакой; дела срочные и секретные – как и всегда у них там, судя по дядиным рассказам.

А сидеть тут неотлучно он наверняка велел Саше затем, чтоб тот – сдуру или с испугу – не увязался за ним следом как брошенный щенок, и не влез ненароком, на свою же голову, в те самые «срочные и секретные» дела... Самым правильным сейчас было бы отправиться за помощью самому, но даже если он сумеет отыскать в незнакомом городе особняк его светлости по запомненному слову «Морская», уж обратной-то дороги к этим развалинам ему нипочем не найти. Значит, надо просто оставаться тут с умирающей Флорой до конца, молясь о чуде – ведь бывают же чудеса, правда? Господи, ну что тебе стоит?..

...Он не то, чтоб задремал – просто провалился на миг в какое-то мучительное забытье с неостановимой холодной дрожью, – но пробуждение разом вернуло его в непередаваемый ужас Того Дома. Уже совсем смерклось, и со стороны улицы к нему быстро и абсолютно бесшумно приближалась высокая черная фигура в плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Пришелец медленно поводил головой из стороны в сторону, будто бы принюхиваясь, и он, замороженный страхом до полной неподвижности, ощутил вдруг себя подранком, над которым уже делает стойку легавая. А это действительно была стойка: фигура в капюшоне безошибочно приблизилась метров на пять, медленно-медленно опустилась на корточки, и...

– Саня, ты как там?.. Уфф-фуу... Вот говорил ведь тебе, неслуху: «Не спи – замерзнешь!» А если б это не я был, а кто похуже, а?!

24

Он хоть и чуть-чуть, но пошмыгал носом в объятьях Павла Андреевича.

– Всё в порядке, Саша, всё идет как надо, скоро будем на месте... А ты отличный напарник – ни капельки не шучу, вот те крест! На-ка вот поешь, пока не остыли, – с этими словами ротмистр извлек откуда-то из недр своего балахона пару горячих – горячих, боже ты мой! – пирожков с ливером, а сам присел осмотреть-перепаковать Флору.

На темной совершенно безлюдной улице (дождь заморосил по новой), чуть правее развалин, поджидала извозчичья пролетка.

– Полезай внутрь, и собаку у меня прими. Уложи рядом с собой на сиденье и следи, чтоб не сползла по пути, – скомандовал Расторопшин и, внимательно оглядясь вокруг (хвала Господу, по-прежнему никого), ловко взгромоздился на козлы. Только тут Саша сообразил, что одет тот в не в плащ, а в форменный долгополый кучерский кафтан.

– А где же извозчик?

– Я за него, – хмыкнул ротмистр, вполне профессионально щелкнув вожжами.

– Нет, правда?

– Правда. Он разрешил нам покататься.

– Вы... – Саша будто со стороны услыхал, как осел от ужаса его голос. – Вы... его?..

– Ну, не без того... Через пару часов мужик очнется на лавочке перед питейным заведением, и обнаружит шишку над правым ухом и «катеньку» в кармане – это примерно четырехмесячный его заработок; к тому времени оставленную пролетку наверняка уже найдут на другом конце города. Думаю, он сочтет, по размышлении, что шишку ту поставил ему лично Никола Угодник... Постой-ка... – и тут разведчик, обернувшись, воззрился на спутника в неподдельном изумлении. – А ты чего подумал?..

– Я?.. Н-ну, так...

– О-хо-хонюшки... Саша, про нашего брата, конечно, болтают всякое – но чтоб тАк вот, походя, лишить жизни мирного обывателя в столице собственной страны... Тут даже не о законах божеских и человеческих речь, а всего лишь о профессиональном кодексе: так не делают – уж поверь! Служба у нас, конечно... специальная, да... но мы всё-таки русские офицеры, а не душегубы Ваньки-Каина! Вот с коллегами – это да, всяко у нас случается; да и то – есть всё же рамки... Гм... обычно – есть, скажем так...

– А я тогда кто, Павел Андреевич? – тихо поинтересовался парнишка. – «Мирный обыватель», или как?.. Я просто – чтоб ясность была...

М-да, под дых вопрос...

– Для меня лично ты – гражданский, угодивший ненароком в зону активных боевых действий; которого я, именно что как русский офицер, обязан взять под свою защиту и эвакуировать… куда подальше. А вот кое-кто, похоже, рассудил, что раз уж тебя угораздило «оказаться в неправильное время в неправильном месте», так ты теперь полноправный участник Игры – со всеми отсюда вытекающими; а по своей ли воле ты сел за этот карточный стол – для них без разницы.

«Только вот – как нам дальше с тобой быть, парень? Не на уровне разговоров, а чисто практически?..» Вариантов тут, собственно, просматривалось три.

Можно было зайти в один известный ему (лишь по названию, правда) трактир на Лиговке, поинтересоваться состоянием здоровья несуществующего в природе Аполлинария Кузьмича, расплатиться столь удачно обретенной им вновь рваной десятирублевкой – и в ту же минуту пришел бы в бесшумное движение невидимый ничьему постороннему взгляду отлаженный механизм Службы, и парень (со всеми своими свидетельскими показаниями – небезынтересными, глядишь, для Кого Следует), глазом не успев моргнуть, оказался бы, по эстафете, где-нибудь, к примеру, в австрийской Галиции, с новым именем и документами. Однако поскольку происхождение флегмита, разнесшего катер Командора, остается пока непроясненным (да и служебная принадлежность человека-тени, вообще-то говоря, тоже дает пищу для размышлений с неочевидными выводами) – парень вместо той Галиции запросто может упокоиться на дне одной из невских проток. Эрго – этот вариант, самый простой и естественный, для нас закрыт; по крайней мере пока, до выяснения.

Организовать парню эвакуацию можно и по-иному. Любой разведчик, как его учили, обязан иметь неизвестную никому, даже в собственной службе, «заначку на последний край»: загодя проработанный во всех деталях резервный вариант отхода, который тебе может пригодиться лишь единожды в жизни (а дай Бог – чтоб вовсе никогда). Такую «заначку» следует иметь везде, даже в собственной столице (а наставлявший его некогда в делах службы Командор так прямо и говорил: «Особенно в собственной столице!») – и у него она, разумеется, тоже наличествовала. Проблема тут – именно в принципиальной одноразовости той «заначки» при ее неделимости...

Ну и, наконец, – экспромты. Ротмистр участвовал во множестве рискованных операций, сплошь и рядом относясь к утвержденным в далеком Петербурге планам «творчески» (попросту говоря – как к черновикам и эскизам, в лучшем случае) – и его везучесть можно было нынче числить за твердо установленный эмпирический факт; что, собственно, и легло в основу их «особых отношений» с Командором. Однако вправе ли он играть во вполне привычную ему самому «калифорнийскую рулетку» не только на собственную голову, но и на голову своего малолетнего спутника?

– Спасибо, дядя Паша, – прервал тот невеселые его размышления. – За ясность.

– Да не за что... племянник.

– Зря вы тогда сказали, будто я для вас – вроде как напарник. Я ведь и впрямь поверил...

– Ишь ты! – покрутил головой Расторопшин. – Боевой… Ты мне лучше вот чего скажи: как ты вообще во всю эту историю влез? У графа вашего что – никого повзрослей не нашлось?

– Да это всё дядя Гриша… Граф телеграфическое письмо прислал, ему лично, в собственные руки: так, мол, и так, приезжайте ни часу не медля, вдвоем с дядей Захаром – это ловчий наш, – и непременно Флору с собой прихватите. А дядя Захар как раз в лихоманке слег – жар страшенный, до беспамятства. Тут дядя Гриша мне и говорит: вот, говорит, солдат, твой случай: взводный посреди боя выбыл, заменить некем – так принимай взвод сам, на правах старослужащего, поскольку, говорит, лучше когда плохо командуют, чем когда вовсе никак. У нас, говорит, на Кавказе, многие таким вот манером в унтера вышли, а иные потом и вовсе в офицеры. Ты который год у Захара в подручных ходишь? – третий! С Флорой как раз работал? – с Флорой! Ну так и – вперед! Дарма, что ль, граф тебя всегда отличал, в учебу тогда отдать велел, и вообще?..

– Уважали вы, стало быть, вашего графа, – кивнул ротмистр, не забывая выбирать дорогу: вокруг пошли уже городские дома.

– Знамо дело! Правильный он был человек… И дядя Гриша всегда его хвалил – настоящий, говорил, был отец-командир, очень о личном составе заботился.

Расторопшин вновь понимающе кивнул, не ответив. Самого графа ротмистр на Кавказе уже не застал, но отдаленные последствия деятельности его превосходительства по умиротворению Приморской Черкесии («Нет аула – нет и проблемы», как шутили в штабах…) пришлось разгребать именно их Службе… Впрочем, об этом Саше знать совершенно незачем.

...А он, выходит, опять задремал, угревшись; пролетка стояла в настоящем городском переулке между многоэтажными домами, справа доносился шум большой улицы, а Павел Андреевич слез уже с козел:

– Подъем, напарник! Мы почти на месте, но сейчас будет работа. Готов?

– Да, Павел Андреевич. Так точно!

– Слушай меня внимательно. Сейчас ты возьмешь на руки Флору – тяжеловато для тебя, но деться некуда – и пойдешь вот в этот двор. Он проходной, но перегорожен дощатым забором; четвертая справа доска держится на одном гвозде, верхнем; как пролезете, непременно верни доску в прежнее положение! Дальше начинаешь двигаться вдоль правой стены, до того места, где она делает колено направо...

Заставив юного напарника дословно повторить инструкцию – дважды, ротмистр удовлетворенно кивнул, вернулся на козлы и укатил: следовало избавиться от пролетки, оставив ее невдалеке от ближайшей биржи извозчиков. Саша же нырнул в непроглядную темень проходного двора и через положенное время, двигаясь почти ощупью, уперся в мокрые доски забора: ура! Отсчитал нужную доску, попытался ее сдвинуть, как было велено, и со страхом убедился, что та приколочена на совесть; сам он перебраться через тот забор, наверное, сумел бы, но о том, чтоб перетащить Флору нечего было и думать... Надеясь, что просто обсчитался, еще раз прошелся по доскам, теперь уже строго на ощупь, начиная от стены: да, вот она, четвертая по счету, доска как все другие; слова же «четвертая справа», повторенные дважды, он перепутать никак не мог.

Объяснение могло быть только одно: забор недавно починили; ведь так, небось, и стоял годами – но именно сейчас кому-то стало невтерпеж! В тихом отчаянии (время прохождения маршрута было рассчитано для него Павлом Андреевичем почти по минутам) он принялся пробовать все доски подряд – а вдруг?.. – и спустя небольшое время обнаружил-таки ее, совсем не на том месте; оказавшись же по ту сторону забора, он разобрался, что разночтения в счете приключились благодаря выступу стены, за который прячутся заподлицо крайние три доски. До условленного места на другом конце хитрого лабиринта проходных дворов он добрался уже безо всяких накладок и почти в срок – застав там Павла Андреевича уже колдующим над запертой наружной дверью черного хода.

– Всё – штатно? – отрывисто осведомился ротмистр, не отрываясь от работы.

– Так точно! – Саша запнулся на секунду – стоит ли сообщать о доске, и решил не загружать память Павла Андреевича такой ерундой: нашел ведь в итоге, и ладно.

– А доску как нашел?

– А! Так это была проверка?

– Какая, к дьяволу, проверка!? – придушенным шепотом, и оттого еще страшнее, рявкнул стремительно обернувшийся Расторопшин; мгновенно, впрочем взявший себя в руки. – Саша, раз уж ты сейчас у меня вроде в учениках, как у твоего дяди Захара, запомни: будучи на операции, ты обязан немедля докладывать старшему группы о любом отступлении от плана, о любой мелочи; а то, что проход нашелся в неуговоренном месте – вовсе не мелочь. Сейчас это была моя промашка: не успел когда-то прозвонить маршрут с обоих концов и учесть при инструктаже тот выступ – ты понял, да? – но вообще-то это признаки того, что маршрут под контролем противника, и весьма вероятна засада. Учти на будущее, напарник...

Тут как раз замок щелкнул, открыв перед ними лестницу, на удивление чистую для черной; чувствовалось, что тут обитают солидные люди. Поспешающий через две ступеньки Павел Андреевич с Флорой на руках, избавившийся – вместе с пролеткой – и от кучерского кафтана с капюшоном, и вернувшийся в давешнее свое обличье нищенки, смотрелся тут, мягко говоря, невместно.

Однако отворивший им дверь в квартиру (на три коротких звонка) вальяжный барин в домашнем халате, похоже, не только не был шокирован, но даже и особого удивления не выказал:

– О-о! Привет бойцам тайного фронта! – пророкотал он, заключая ротмистра в объятия. – Ну-ка, покажись, Паша... У тебя там как – и вправду башка разбита, или это такая маскировка? Проходите, джентльмены, у меня тут попросту, по-холостяцки...

– Рад тебя видеть, Алекс – не то слово!

– Слова – потом. Давай-ка скидавай свои конспиративные лохмотья и дуй в смотровую: чувствую уже, что шить там придется всерьез, через край... Вас, молодой человек, это, кстати, тоже касается – в смысле лохмотьев. Можете сразу в ванну...

– Постой, старина, я потерплю – не горит. У нас тут на руках еще раненый, совсем тяжелый, – и с этими словами Расторопшин отступил на лестницу, за оставленной там Флорой.

Присевший на корточки доктор лишь присвистнул:

– Да вы что, ребята! Я всё-таки не ветеринар, что я понимаю в собачьей анатомии?

– Зато ты отлично понимаешь в проникающих ранениях и в неотложных полостных операциях в полевых условиях! Терять-то, похоже, уже нечего, так что...

– Ладно. Любопытное ранение... это, часом, не рапира? Как ее угораздило?

– А вот этого тебе лучше не знать.

– Понял. А про время?..

– Около трех часов назад. ...Думаешь, опоздали уже?

– Трудно сказать. Парень-то – кто у нас будет?

– Мой человек. Звать его... ну, пусть будет Сашей.

– Да я сейчас не о том. Он – хозяин собаки?

– Можно считать, что так.

– Ладно. Саша, подойди, пожалуйста. Ты как – крови не боишься?

Второй раз за последние часы ему пришлось отвечать на этот, не самый частый в обиходе, вопрос.

– Отлично. Значит, будешь мне ассистировать. А то очень не хотелось бы, чтоб пациент успел прокусить мне руку – покуда не подействовал хлороформ... Ну, что шансов у нас почти никаких – это ты, надеюсь, понимаешь и сам?

– Да. Так точно, ваше благородие.

– Тогда – за работу.

25

Ну, вроде как всё... Отходящая от наркоза Флора («Надо же! никак не ожидал, что выживет, если честно…») пристроена на ближайшее время под опеку доктора, голова зашита и перевязана, и принят уже общеукрепляющий стакан джина (водки англофил Алекс дома не держал принципиально). Бойцам не-тайного фронта было бы самое время повспоминать минувшие дни, устроившись в уютных креслах у камина, тайного же – увы…

– А теперь слушай сюда, старина… old fellow, – промолвил он, отставляя тарелку (веджвудский фарфор) из-под наспех проглоченного ужина. – То, во что я тебя сейчас втянул – очень опасно…

– Опаснее, чем тогда, под Дзау-Джикау и в Ахалкале? – ухмыльнулся доктор.

– Ты будешь смеяться, но – да, опаснее. Намного. Поверь, если б не… э-э… твой холостяцкий нынешний статус… я бы к тебе не пришел.

– Понял. Слушаю тебя внимательнейшим образом. Подписка о неразглашении на вечные времена?

– На этот раз – прямо наоборот.

– Сдаюсь! В смысле – перестал понимать…

– Нас, с напарником и собакой, могут искать… довольно неожиданные службы и персоны. Полиция и голубенькие – это полбеды, этим можешь говорить что хочешь, благо официально мы – не в розыске. Но если, упаси Господь, по нашим следам придут другие – а ты их почувствуешь сразу, – выложи им всю правду про наш визит и отдай собаку. Немедля. И не вздумай тут изображать из себя Муция Сцеволу! Поскольку ты толком ничего о нас не знаешь, есть надежда, что они… не станут прибегать к крайним мерам.

– А что Служба?..

– В данном случае – числи ее просто за одно из подразделений полиции.

– Вот даже как… Ну, тогда тебе, пожалуй, следует знать об одном привходящем обстоятельстве. Саша, – окликнул он паренька, сосредоточенно уминавшего добавку. – Не в службу, а в дружбу: сходи-ка на кухню, последи там за чайником. И тарелку прихвати – а то остынет!..

– Ну так вот, Паша. Голубенькие могут появиться тут в любой момент, по делам, никак не связанным с вашим государственно-секретным псом. Мне, видишь ли, пришлось недавно… с неделю примерно как… оказать срочную медицинскую помощь одному человеку… ну, в тех же примерно обстоятельствах, что и тебе – только ранение там было не в пример серьезнее. Обширный опыт полостных операций в полевых условиях, как ты верно заметил…

– Ёлкин пень, Алекс… – только и сумел вымолвить он, прикинув даты. – Дела твоей полоумной сестренки, да?

Доктор лишь красноречиво развел руками – в том смысле, что родню не выбирают, а кровь – не водица:

– Нынче, Паша, мировым общественным мнением овладела гуманистическая идея о «нейтральности медперсонала». Может, ты там у себя замолвишь словечко, чтоб ее распространили и на тайные войны тож?

– Это не моя война, Алекс, а генерала Чувырлина – так что мой голос тут лишний... Знаешь, совершенно не представляю, как себя вести, повстречав Анну на улице.

– Ну, она-то точно тебя попотчует гремучим студнем, при первой возможности. Как сатрапа режима, ха-ха!

– А чего – ха-ха. Сатрап и есть: присягал…

– Да ладно, брось ты, – ротмистру на миг показалось, будто доктор пытается отыскать на столе, взглядом и рукой, несуществующую баклажку водки – чтоб, значит, развести по кружкам. – Сражаться с врагами страны и сажать противников режима – есть разница? По мне – так очень даже есть!

Вот, для примера, – внезапно рассмеялся он, – не далее как вчера приходил к нам в Университет твой коллега, из Топографической службы. Желал получить неофициальную консультацию: как изготовить в домашних условиях – ты только послушай! – серебряные пули…

«Вот это номер!..» – ахнул про себя ротмистр, и с видимой досадой бросил:

– Совсем молодежь квалификацию потеряла: легенду уже сочинить ленятся… Долговязый такой, застенчивый парень студенческой внешности?

– А вот и нет! Серьезный мужик, за тридцать, из остзейских немцев; представился «майором Петровым» – ну, нешто мы не понимаем!

– Ну и как консультация?

– По первому разряду! Растолковали ему и про гальванотехнику, и про реакцию серебряного зеркала. Потом спросили, шутки ради, не требуется ли ему филолог – рассказать про легенды об оборотнях; оказалось – да, очень кстати! Ну, отвели его к филологам – немало подивившись, конечно, широте интересов нашей разведки… Но я тебе к чему это всё рассказывать стал? К тому, что будь он не из ваших, а из голубеньких – черта с два ему бы на вопрос «Который час?» ответили, какие там профессиональные консультации. Репутация-с!..

Да уж, репутация… Страшная сила и страшная штука. Это чистая правда: задумай «майор Иванов-Петров» заявиться в ту университетскую среду в истинном своем, лазоревом, обличье, ему на вопрос «Который час?» может еще и ответили бы, сквозь зубы, но уж на вопрос «Как мне найти NN?» – точно послали бы в другую сторону, а сами кинулись бы со всех ног предупредить того NN: «Тебя жандармы ищут!!» А ведь голубенький майор-полковник в данном конкретном случае ловит именно что «врагов страны», а не «противников режима», причем, судя по ряду признаков, делает это поперек собственного начальства, и рискует при этом уже не карьерой, а – рассудительной своей немецкой головой… Трагично – откуда ни глянь.

– Спасибо, Алекс. Задолжал я тебе в очередной раз, неоплатно.

– Да, было бы забавно свести суммарный баланс наших с тобой «неоплатных долгов» друг дружке, ей-богу!.. Ладно, сдается, что вон тот костюм тебе подойдет в самый раз: будешь у нас «как денди лондонский одет», ха-ха! Под размер напарника твоего у меня вряд ли что сыщется, извини… Кстати, пора б мне его сменить на кухне – последить за чайником, ха-ха. Как соберетесь уходить – свистните: я выйду с вами через черный ход, со своим ключом.

Критически оглядев обмундирование напарника, явившегося с кухни протирая украдкой сонные глаза, ротмистр остался крайне недоволен. Извлеченный из котомки давешнего босоногого попрошайки наряд – тот самый, что был на парнишке в Том Доме, и в котором, надо полагать, коллеги забрали его из особняка на Морской, или откуда там (…а кстати – откуда? это важно! впрочем, это всё – потом…) – так вот, наряд тот был настолько «нестоличным», насколько это вообще возможно, и тянул просто-таки на особую примету. Денег (из выпотрошенной им по пути Командоровой захоронки, одной из трех) у них было более чем достаточно, но наследить ночной покупкой новой одежды было боязно, а тратить на такое переодевание еще один контакт – жалко.

– Пройдись-ка по комнате, до окна… повернись… еще разок… Эх, черт – хорошо ведь, но слишком уж лежит на поверхности!..

– О чем вы, Павел Андреевич?

– Из тебя вышла бы изумительная девчонка! Но им, к сожалению, это тоже наверняка придет в голову: слишком очевидно…

– Ну спасибо вам, дядя Паша! – надулся парнишка.

– Да не за что, племянник! Такая уж у тебя конституция.

– Что – у меня?

– Ну, телосложение, манера двигаться… стой-стой-стой! – оперативное решение, как водится, пришло к нему внезапно, как раз при взгляде на алексов аглицкий костюм.

– Так! Есть укрытие, где мы будем в безопасности, практически в полной. Но есть и загвоздка: там очень не любят посторонних, и если в нас распознают чужаков – это может для нас плохо кончиться... совсем плохо. Идти туда надо непременно вдвоем, чтоб каждый сыграл свою роль. Если ты готов, можем рискнуть.

– Под вашим командованием, Павел Андреевич – да куда угодно! Это какой-нибудь воровской притон?

– Притон, да. Но не воровской…

Засим ротмистр прочел трехминутную примерно лекцию, вполне академическую по стилю изложения, которую можно было бы озаглавить так: «О нетрадиционных сексуальных отношениях и их социальной роли в привилегированных слоях русского общества середины XIX века». Парнишка сидел пунцовый – хоть прикуривай, а по окончании лекции еле выдавил дрожащими губами:

– Вы… вы… хотите… чтоб… я?..

– Ты чего, напарник, – встречно вытаращился на него ротмистр, – с дуба, что ль, рухнул?! Или как это называют в вашей, Витебской, губернии?

– Простите, Павел Андреевич, – жалобно заморгал тот, – но даже изобразить собой такую… такое… ну, не выйдет у меня, правда…

– Ты, как раз, главное – не вздумай там чего-нибудь изображать: угробишь нас обоих – на раз! Будь самим собой – как вот сейчас. Именно таким ты мне там и нужен. За нитью разговора даже и следить не пробуй. А главное – держи рот на замке, что бы вокруг ни творилось. Ты мне веришь?

– Да, дядя Паша.

– Тогда всё у нас с тобой станцуется, племянник!

26

На пАру, возникшую будто из ниоткуда посреди погруженного в полумрак клуба «Эфиальт», трудно было не обратить внимания: прелестный эфеб в пейзанском наряде, способный заставить любое сердце биться учащенно, и брутальный мачо в безупречном английском костюме и котелке, при виде которого застенчивый вздох: «О-о…» исторгался из груди как бы сам собой… Прекрасные незнакомцы, переживавшие, похоже, даже еще не медовый месяц, а лишь романтическое преддверие его, были поглощены друг другом настолько, что не нашли даже нужным представиться обществу по клубной традиции. Мачо небрежным движением поманил к себе и так уже поспешавшего к ним распорядителя, весьма встревоженного нарушением этикета, и опередил его вопрос своим:

– Perhaps at least here, with my most charming hosts, I might be able to speak my own language, what? It so happens that my French is nonexistent and my Russian shamefully limited. Dear me, I forgot to introduce myself. I’m Captain FitzGerald, Archibald FitzGerald of Valencia FitzGeralds, Bengal Army, staff. At your service. I am on secondment to the local Embassy.[35]

– Indeed, a lack of French could create a problem while travelling through Russia.[36] – сочувственно склонил голову распорядитель.

– Well, I have Turkish, Armenian, Georgian and Farsi to back on, plus a couple of North-Caucasian patois. What do you think, will Farsi do the trick?[37]

– I beg your pardon, sir, – почтительно осведомился кто-то из зрителей, – but it is said that it is the Bengal Army staff that directs British intelligence work throughout the Middle and Far East. Is that true?[38]

– До меня тоже доходили такие слухи, – с потешной серьезностью кивнул мачо, – но сам я никогда не встречал живого британского агента. А вы, сэр?

– Да причем тут британские агенты? – повысил голос распорядитель. – Как вы вообще сюда попали, сэр?

– Через дверь, разумеется! Или вид моего костюма наводит вас на подозрение, будто я воспользовался каминной трубой?

Прошелестели смешки: в густеющем кружке, прислушивающемся к разговору, языком Шекспира и Мильтона явно владел не только знаток истории британских разведслужб.

– Впрочем, я, кажется, понимаю – что вы имеете в виду. Там, на входе, нас встретили двое мускулистых джентльменов, и сейчас оба они, кажется, нуждаются в медицинской помощи.

– Нуждаются в медицинской помощи? – растерянно переспросил распорядитель.

– Я пытался объясниться с ними, но они, кажется, не говорят ни по-английски, ни даже на фарси… Возникло недопонимание, оно породило агрессию… А вы ведь не думаете, что британский офицер, да еще из штаба Бенгальской армии, позволит хватать себя… как это – za grudki? я верно воспроизвел эту идиому?

На этом месте глаза многих зрителей, как ни странно, засветились явной симпатией, граничащей у иных с подлинным обожанием. Распорядитель же отчетливо почувствовал, что теряет почву под ногами:

– Простите, сэр, но я вынужден поставить вопрос ребром: как вы вообще попали в клуб, и кто ваши рекомендатели?

– Ах, это… Мне рекомендовал это место, снабдив его самыми замечательными референциями, мой лондонский сердечный друг – сэр Генри Болдуин.

– Сэр Генри Болдуин?! – на лице распорядителя появилось такое выражение, будто ему одновременно влили в рот стакан неразведенного лимонного сока, а с обратного конца – полведра скипидара. И было отчего…

Сэр Генри был аристократическим отпрыском из тех, в чьем гербе явно недостает изображения серпа с молотом и девиза: «Коси и забивай!» Он настолько бравировал своей нетрадиционной ориентацией, что семейство наконец собралось с духом, нажало на нужные рычаги и пристроило оболтуса на дипломатическую службу, надеясь схоронить семейный позор где-нибудь подальше от метрополии – лучше всего заморозив его в русских снегах. Это невинное кумовство довольно дорого обошлось дипломатическим ведомствам обоих стран. В Петербурге сэр Генри окончательно сорвался с резьбы, стал завсегдатаем мест, где дипломату великой державы не следует бывать ни под каким видом, и перешел с гашиша на новомодный кокаин, а с эфебов – на совсем уж малолетних малолеточек, щедро присыпая всё это сверху мягким (пока…) садо-мазо… Ну и достукался: соблазн оказался слишком велик, и Третье отделение устроило дипломату подставу, используя средства как традиционные (малолетнюю проститутку, завопившую в нужный момент: «Помогите!!! Насилуют!..»), так и самоновейшие (фотографическую технику). Завербованный сэр вынес из посольства охапку предназначенных к уничтожению секретных бумаг (оказавшихся на поверку ничего не стоящей чепухой), пришел в состояние полной уже невменяемости по причине еженощно снившейся ему процедуры повешенья собственной персоны в Ньюгейтской тюрьме, в отчаянии признался во всем отцам-командирам и был срочно эвакуирован в Лондон.

Скандалище грянул – до небес. Вербовка дипломатов – это вообще игра на грани фола, а уж тем более с такими живописными подробностями. Инициаторов провальной операции сослали мелкими полицейскими чиновниками в глубочайшую провинцию, а Топографическая служба получила приятную возможность поупражняться в остроумии на предмет перверсивного поведения конкурирующей Конторы, порождаемого, как учат классики, ее сексуальной несостоятельностью, и продираться сквозь те заросли цветущей и колосящейся похабени стало вскоре решительно невозможно…

Англичане меж тем и сами оказались перед сложной дилеммой: признавать ли факт, и если да, то в каких пределах. Черту под сомнениями, однако, подвел тогдашний шеф дипломатического ведомства, выдавший чеканную формулировку: «Он, конечно, пидор во всех смыслах – но он наш пидор!» История, соответственно, была объявлена чудовищной провокацией русских секретных служб, вознамерившихся таким способом замарать белоснежные ризы британской дипломатии, а сэр Генри нежданно-негаданно получил индульгенцию и на все предшествующие свои похождения тож – ибо любые напоминания о них теперь относились на счет «руки Петербурга». Оправившись от пережитого страха и сочтя себя в полной безопасности, сэр задумал (и частично осуществил) страшную месть: опубликовал мемуар «Петербург с изнанки», в коем детальнейшим образом и с большим знанием дела расписал развлечения российской элиты. Пером он владел неплохо, а кокаин, как выяснилось, ничуть не притупил его память на имена и даты, так что книжка имела все шансы выбиться в бестселлеры. По счастью, русское дипломатическое ведомство нашло-таки способ надавить ненавязчиво на британских коллег, так что в сочинении сэра Генри обнаружили внезапно разглашение кучи государственных тайн и спешно изъяли уже отпечатанный тираж.

Расторопшин в свое время прочел мемуар из чисто, можно сказать, этнографического интереса, никак не думая, что информация та когда-нибудь ему пригодится. А вот поди ж ты…

– Простите, капитан, но сэр Генри Болдуин занесен в наш черный список. Я требую, чтобы вы немедля покинули территорию клуба.

– А мы не уйдем! – спокойно отозвался Расторопшин, приобняв побледневшего Сашу. – Нам, собственно, некуда…

– Вы вынуждаете нас прибегнуть к крайним мерам, – пожал плечами распорядитель и, не скрываясь, сделал знак двум парам мордоворотов (копии тех, что со входа), бесшумно возникшим по обоим концам зала.

– Стойте! – властно воздетая рука Расторопшина магическим образом сформировала центр неподвижной композиции. – Мы уже вошли в этот храм, коснулись алтаря и пользуемся теперь правом быть хотя бы выслушанными. И я был бы крайне обязан вам, сэр, – обернулся он к знатоку истории спецслужб, чьи познания в английском были вполне уже сертифицированы, – если бы вы довели до собрания суть моих предложений, по-русски. Прошу вас как джентльмен джентльмена.

– Почту за честь, сэр!

Перевод оказался заметно красочнее оригинала. Прекрасный юноша, нежный и чистый, расцветший подобно крокусу в проталине русских снегов. Негодяй-лендлорд, вознамерившийся сорвать тот цветок силой. Проезжавший по делам службы британский офицер, не смогший чинно отвести глаза в сторону от творящейся мерзости. Бегство вдвоем. Безумная ярость лендлорда, поклявшегося настигнуть беглецов, пользуясь своими связями в полицейском ведомстве, и отдать эфеба на поругание всей шайке своих телохранителей…

– Суть моего предложения проста, джентльмены. Сэр Генри рассказывал мне, что в клубе порой практикуются игры на серьезную ставку – серьезней некуда. Вот такую игру я вам и предлагаю. Я ставлю свою голову – в обмен на право убежища для моего юного друга. У вас тут, я вижу, есть четверо kazaki – и я готов биться с ними со всеми, на ваших условиях. Рукопашный бой – хоть бокс по правилам Лондонского призового ринга, хоть дзюдзюцу, дуэль на ножах, на револьверах, «калифорнийская рулетка» – выбор за вами, джентльмены! В случае моей победы мы становимся членами клуба, при поражении – вы дадите убежище мальчику. Я знаю – вы достаточно влиятельные люди, чтобы избавить от преследования полиции и настоящего преступника, а он всего лишь беглец, не причинивший никому зла… Что скажете, джентльмены? – и он обвел взором застывший зал, улыбаясь волчьей улыбкой – той самой, какой, наверное, елизаветинские «морские ястребы» улыбались втрое, вчетверо, вшестеро превосходящим их числом испанцам.

– А если с четверыми сразу? – негромко спросил не вмешивавшийся ранее в разговор седеющий джентльмен, простота наряда которого ясно говорила о том, что он тут из самых главных.

– Идет! – без раздумья откликнулся он. – Но тогда выбор оружия – за мной. И я выбираю русские армейские револьверы – пятизарядный «калаш», сорок пятый калибр.

– Браво! – сдвинул ладоши седеющий, и в тот же миг зал взорвался аплодисментами. Хлопали все – ну, кроме телохранителей, на лицах которых, впрочем, читалось явственное облегчение. Откуда-то сам собою возник поднос, уставленный стаканами вискаря: «“Гленморандж”, сэр, двадцатилетний!»

– Господа! – стакан седеющего вычертил в воздухе необыкновенного изящества траекторию. – Я полагаю, что предмет нашего тоста ни у кого не вызывает сомнений. За любовь, господа!

– За любовь! – с чувством отозвался Расторопшин, едва не ляпнув на радостях «For our ladies fair!»

27

– Ну вот, можешь уже открыть рот, напарник! – устроившийся в кресле ротмистр озирал апартамент, обставленный с неброской роскошью. – Ты отлично сработал, кстати, просто безупречно: благодарность перед строем от лица командования.

– Разве я что-нибудь делал? Стоял и молчал...

– Да! Но кАк стоял, и кАк молчал! Они же были влюблены в тебя все, поголовно! Я к концу если чего и опасался, так того, что кто-нибудь них воспылает к тебе такой страстью, что пожелает устроить мне летальный исход, как счастливому сопернику... Черт побери, да стоило тебе лишь пожелать, и твоя судьба была бы устроена наилучшим образом, на годы вперед! И кстати – еще не поздно…

– Не надо так шутить, Павел Андреевич. Пожалуйста.

– А я вовсе не шучу. Если бы ты только знал, сколько карьер – и государственных, а уж в особенности артистических – начались в этом заведении!.. Ладно, бог с ними со всеми. Я правильно понял, что ты грамоте разумеешь?

– Разумею.

– Описать то, что случилось вечером в том доме сумеешь? В форме рапорта?

– А как пишется рапорт, дядя Паша?

– Очень просто. Пишешь только о том, что видел своими глазами, а о своих мыслях по поводу – нет. Точно и кратко – предложениями не более семи слов.

– Я буду стараться. Только у меня с чистописанием не очень... Дядя Паша, а почему вы думаете, что нас тут не будут искать?

– Потому, что влезши сюда для розыска, можно попутно отыскать на свою… шею таких неприятностей, что мало не покажется: здешние обитатели могут карьеры не только устраивать, но и ломать. И потом – здешнее общество очень скрытно, и не имеет привычки судачить с представителями внешнего мира о том, что происходит в этих стенах... Мы получили крайне важную передышку, но расслабляться нельзя никак. Давай-ка, напарник, начнем с начала: что произошло в ту ночь в особняке графа, во всех подробностях. Знаю: у тебя от этого рассказа уже, небось, мозоль на языке, но вдруг да и выскочит какая-нибудь забытая мелочь – так иногда бывает. Должна же быть какая-то реальная причина для того, что Флору пытались убить, верно?

Не то, чтоб он реально рассчитывал найти золотую рыбку в неводе, наверняка уже дотошно проверенном «майором Ивановым» – но чем черт не шутит... Увы, никаких перспективных зацепок в рассказе парнишки так и не обнаружилось; как, в общем-то, и следовало ожидать.

Очевидно было, что министр воспринял угрозу своей жизни вполне всерьез, но за официальной охраной обратиться не пожелал. Оно и понятно: «Имею достоверные сведенья, что за мной охотится оборотень» в устах министра в просвещенном девятнадцатом веке прозвучало бы как прошение об отставке по причине душевного нездоровья... При этом он сохранил закваску боевого офицера в достаточной мере, чтоб удалить от себя всех, кто мог ненароком «угодить под разлет осколков»: не только отправил в имение жену и сына с невесткой (к крайнему неудовольствию последних), но и полностью очистил особняк от слуг, переведя их, на несколько дней, во флигель во дворе. Во флигель же он определил на постой и Сашу, оставшись на ночь в самОм особняке с дядей Гришей и Флорой.

В полночь все слуги уже спали, а Саша – как чувствовал – бодрствовал за книжкой. Крик графа был ужасен, и тут же завыла собака. Пока очумелые спросонья слуги продирали глаза, Саша уже выскочил во двор. Было время полнолуния, но небо затянуло наглухо и начинало уже накрапывать, а газовый фонарь на фасаде почему-то не горел – так что темень стояла непроглядная, и то, что никого в том дворе он не разглядел, мало о чем говорит. И парадная, и черная двери были заперты (как позже выяснилось – изнутри на ключ), и Саше пришлось лезть в дом через кухонное окно на первом этаже, выбив стекло. Свет был зажжен во всех без исключения помещениях особняка. Графа он нашел на втором этаже, в кабинете – тот лежал на ковре подле горящего камина; лицо его было страшно искажено, а в руке – левой – зажат револьвер (хотя граф левшой не был); окно почему-то было распахнуто настежь.

– Насчет револьвера – это ты сам заметил, или услыхал от кого?

– Нет, сам.

– Молодец. Продолжай.

Собака все это время продолжала тихонечко подвывать, но на глаза не показывалась; как и дядя Гриша. Оба они обнаружились на другом конце второго этажа, в гостиной. Ординарец-телохранитель спал в кресле непробудным сном, с заряженным револьвером на коленях, а взятая на поводок Флора была привязана к ножке стола и казалась очень напуганной (а напугать бладхаунда весьма непросто). Поскольку в доме уже появились остальные слуги, вошедшие через отомкнутую им парадную дверь, Саша поспешил обследовать помещения, не спуская собаки с поводка. В кабинете (тело графа уже унесли в спальню) собака вновь завыла и принялась царапать раму окна (затворенного к тому времени кем-то из слуг). Поскольку за врачом уже послали, а добудиться дядю Гришу так и не сумели, Саша оказался предоставлен самому себе и вышел, сопровождаемый Флорой, во двор – изучить особняк снаружи. На подъездной дорожке собака опять пришла в сильнейшее беспокойство – в точности как в кабинете, тогда как по всему прочему периметру (в том числе и под тем окном) оставалась невозмутимой. Тогда, заподозрив, что в особняке каким-то образом побывали чужие, имеющие отношение к смерти графа и к странной сонливости дяди Гриши, он решил проверить эту догадку; Флора сразу же взяла след и...

– Значит, ты решил пойти по следу «оборотня» сам, никому даже о том не сказавшись?

– Так ведь некогда было, Павел Андреевич, да и не у кого! У дяди Гриши не спросишь, прочие – городские, в охоте ничего не смыслят, а тут как раз дождь начал накрапывать, и следу тому жить оставалось с четверть часа, а то и меньше...

– Ну, а если б ты его, неровен час, и взаправду настиг – уж оборотня там, не оборотня, но по любому – убийцу? Сказочку про мужика, что «медведя поймал», помнишь?

– Да мне поначалу как-то вообще ни о чем не думалось, кроме как – вот, след сейчас смоет, и всё... Ну и – Флора ведь со мной была, с ней не так страшно... А вот вы сами, дядя Паша, на моем месте – как бы поступили, если честно?

– Эхм-м... Ладно, продолжай, – махнул рукой ротмистр. Да уж, случая своего «рядовой Лукашевич» не упустил, и тем «принятым под команду взводом» распоряжался пока – на загляденье. Ладно, посмотрим, как там дальше...

На улице перед домом тем часом остановились, почти одновременно, две пролетки. Из одной выбрался доктор Клюге, а из другой – человек в мундире (в котором ротмистр по Сашиному описанию без труда узнал Командора); перекинувшись парой слов, они вместе прошли в дом. Собака же, уверенно взяв след, привела его к прямиком дверям расположенного поблизости, примерно в паре сотен метров, карточного клуба «Бристоль». В то аристократическое заведение парнишку, разумеется, и на порог бы не пустили, но по счастью (или – на беду?..) к клубу как раз подъехала компания из троих офицеров, и среди них – жандармский полковник.

Саша бестрепетно обратился к жандарму, представившись «ловчим графа» (что, в общем, не сильно противоречило действительности). Полковник выслушал сбивчивые объяснения мальчика весьма внимательно, похвалил его за приметливость и смекалку, и тут же послал одного из своих приятелей-офицеров за распорядителем клуба; через несколько минут тот появился на крыльце, весьма раздраженный и недовольный. Жандарм, однако, напомнил вскользь о средневековом британском «законе бладхаунда» (в соответствии с ним всякий, кто пытался воспрепятствовать идущей по следу преступника ищейке-бладхаунду войти в свой дом, автоматически переходил в категорию подозреваемых или соучастников) и убедил распорядителя пустить «собаку с сопровождающим» в помещение клуба – неофициально, без полиции и огласки. В результате Флора вполне уверенно «опознала» одного из посетителей...

–...И знаете, Павел Андреевич, что мне показалось? – что он ни капли не удивился, увидав Флору! А самое странное – он при этом не был ни испуган, ни растерян, а вроде как даже обрадовался... Ой! – в рапорте ничего такого писать нельзя, верно?

– Почему нельзя? «Испуган», «обрадован» – это, в данном случае, твои наблюдения; достаточно ли они точны – это вопрос отдельный. Всё отлично, продолжай в том же духе.

Засим Саша покинул клуб: дело сделано, дальнейшее вроде как уже не его забота. Однако несколькими минутами спустя его окликнул вышедший следом за ним на крыльцо, под начавшийся дождь, давешний полковник; вид жандарм имел смущенный, чтоб не сказать – ошарашенный.

– Твоя собака ошиблась, парень! Этот человек никуда не выходил из клуба... какое там из клуба – за последний час он ни разу не отошел от карточного стола: именно он вел запись последней партии, и я только что видел эту запись своими глазами!

– Но... но ведь бладхаунды не ошибаются!

– Да, считается, что так. В английских и американских судах такое вот «опознание» бладхаундом принимается как доказательство наравне со свидетельскими показаниями людей. Но «показания» собаки не могут всё же перевесить единодушное свидетельство двух десятков персон с безупречной репутацией, точно не имевших возможности сговориться. Сам же опознанный – дипломат, и никто не позволит даже задержать его для объяснений, не то, что арестовать... А теперь уже и следа-то, небось, никакого не осталось, – с этими словами он кивнул ввысь, на дождящее небо. – Так что – забудь! Это была ошибка, понял?

Тут как раз подоспел запыхавшийся полицейский нижний чин, сходу принявшийся орать: «Это ты, что ль – Лукашевич?! Какого дьявола ты тут прохлаждаешься, ы-ы? Кто тебе позволил покидать место происшествия, ы-ы? В Сибирь захотел? – так у нас с этим делом быстро! Бегом – марш, а то их благородия там твоей светлости уже заждались, бульбаш недоделанный!»

– Постой-ка, служивый – окликнули сбоку. Тот оглянулся, чертыхнувшись, разглядел знаки различия окликающего и вытянулся во фрунт. – С парнишкой всё в порядке. А я, пожалуй, пройдусь с вами: кажется, у меня есть кой-какие сведенья, что следует знать вашему начальству...

В особняке было уже яблоку не упасть: обычная полиция, жандармы, какие-то чиновники в штатском. Об обстановке на месте происшествия Сашу расспрашивали со всей дотошностью (причем вопросы, насколько мог судить Расторопшин, задавали вполне дельные: не заметил ли он на подоконнике в кабинете капель дождевой воды, каким узлом был завязан поводок собаки, etc ), однако его рассказ о визите в «Бристоль» никого, похоже, не заинтересовал. Дядя Гриша к тому времени еще не очнулся (а назавтра – ничего про ту ночь уже не помнил, совсем).

–...А с утра, чуть свет, за мной приехал жандарм – из тех, что были ночью в особняке, но только теперь он был в штатском. Велел быстренько собраться, взять Флору, и ехать с ним; сказал, мол, «до завтра» – ну, я еды для Флоры так и захватил, изругал себя потом последними словами. Вот там уже меня про «Бристоль» расспросили во всех деталях: не заметил ли я дождевых капель на одежде того дипломата или мокрых следов на паркете в прихожей, и всё такое... Ну, вот и всё, Павел Андреевич.

Усадив Сашу писать рапорт о визите человека-тени на конспиративную квартиру коллег (спохватился лишь через пару минут, проверил – на чем пишут в этих апартаментах; да нет, бумага самая обычная, «верже», никаких особых примет...), ротмистр погрузился в размышления.

Итак, нам требуется – снять с крючка парнишку, который, со своей не в меру умной собакой, заметил (неведомо для самого себя) нечто, могущее нарушить планы сильных мира сего. Для этого надо то самое нечто вычислить и предать огласке – тогда ликвидация парня станет делом бессмысленным и вредным. Стандартная, вообще-то, задача для книжной detective story...

Исходя из постановки задачи, мы смело можем выбросить из головы особенности тактики и боевой подготовки людей-теней (равно как их служебную принадлежность), ТТХ применяемых ими веществ и прочие детали организации покушений: ничему этому парень заведомо свидетелем не был и разгласить ничего не может при всем желании. То же самое относится и к политической подоплеке покушений: никакой внятной информации на сей предмет у нас нет, да и взяться ей неоткуда – а значит и нечего забивать себе всем этим голову... Разумеется, анализировать в отдельности от всего прочего один лишь эпизод покушения номер два (от картины безлюдного особняка до клуба «Бристоль») – это вроде как искать потерянный ключ исключительно под фонарем; но ведь если в темноте, вне светового круга, шарить все равно заведомо бесполезно, то может это и не столь уж дурацкий образ действий?..

Классики учат нас: «Чем нелепее и грубее кажется вам какая-нибудь деталь, тем больше внимания она заслуживает. Те обстоятельства, которые на первый взгляд лишь усложняют дело, чаще всего приводят вас к разгадке». Ну, коли так, шансы наши необычайно высоки – ибо картина преступления состоит из тех нелепостей едва ли не целиком... Прежде всего, это невероятная, дикая переусложненность обоих покушений: министры не имели постоянной охраны, и профессионал такого класса, как человек-тень мог бы устранить их с легкостью необыкновенной. При этом ничего не стоило обставить обе смерти так, чтоб никому и в голову не пришло усомниться в естественных причинах (мало ли, к примеру, редких медленно действующих ядов?) – это если бы целью была просто «замена персоналий», как выразился тогда Командор. И наоборот: если уж целью было устрашение, то следовало позаботиться о ярких живописных деталях убийства (какая-нибудь там отравленная стрела в окно кабинета, или тот же мини-арбалет посреди торжественной церемонии), чтоб поразить воображение публики. Но ведь нет ни того ни другого, и с точки зрения рациональных целей обе те смерти – это «вообще ни о чём»! А единственное, что, как кажется, роднит эти покушения – жертвы, похоже, были загодя осведомлены о кое-каких деталях предстоящего и, в некотором смысле добровольно, поучаствовали в тех спектаклях; отличный сюжет для романа о хитроумном убийце-маниаке, но профессионалы так не работают никогда, ни при каких обстоятельствах!

У меня нет оснований не доверять наблюдению Саши, что тот дипломат в клубе ничуть не встревожился при виде Флоры, а даже, пожалуй, и обрадовался. Верно ли парнишка разобрался в тех эмоциях, были ли они спонтанными или имитированы – вопрос отдельный; важно лишь, что появление ищейки не застало калифорнийца врасплох, и он был к нему готов. Почему же тогда ликвидатор начал именно с собаки, а не с мальчика? Более того: я не могу исключить – просто по расстановке фигур, – что в момент моего появления на сцене человек-тень действительно уходил, и мальчик в списке его целей в тот раз вообще не значился...

А ведь «майор Иванов»-то так и предупреждал своих оперативников: «свидетель – именно собака, а парень уж так, за компанию»! Дьявол, но откуда он знал?! – значит, это я что-то упускаю? И причем тут серебряные пули, за которыми он самолично, против всех правил, заявился в Университет? Или – его на самом-то деле интересовали как раз легенды об оборотнях?..

– Павел Андреевич, а как надо писать – «оборачивался» или «обращался»? – окликнул его парнишка, нахмуренно грызя кончик ручки.

– В каком смысле?

– Ну, я сказать хочу, что «волком тот человек не оборачивался»... или не «обращался»? – хотя и двигался как-то очень уж быстро, не по-человечески, так что взглядом не уследить...

– Постой-ка, постой! – вдруг подался вперед ротмистр. – А почему обязательно – волком?

– Ну, а кем же еще? Медведем?

– Нет: человеком! Может оборотень обернуться другим человеком – как говорят знающие люди в твоих местах?

– Нет... – от одной этой мысли, бог его знает почему, у Саши пробежал холодок меж лопаток. – Нет, не слыхал про такое... Да и зачем?

– Верно, незачем! – рассмеялся вдруг Расторопшин. – Совершенно незачем... Как гласит женская мудрость: «Хер на хер менять – только время терять»!

– Что-что?

– Ничего, не бери в голову. И пиши как пишется, не заморачиваясь всяким правописанием: там разберутся…

К тому времени, как Саша закончил свой рапорт, ротмистр тоже исписал и исчертил какими-то схемами несколько листков.

– Слушай сюда, напарник. Ты смертельно устал и хочешь спать, но надо напрячься и кое-что заучить наизусть. Я сейчас уйду, а ты останешься тут и будешь ждать от меня весточки…

– Вы… вы меня оставите одного?.. Здесь?!

– Да. В этом весь смысл. Ты напарник мне – или младенец, которому нужна нянька?

– Так точно, напарник.

– Тогда слушай и запоминай. Каждый из нас будет делать свою работу. Я сейчас пойду встречаться с довольно опасными людьми. Если всё пройдет как задумано, завтра утром я либо вернусь за тобой сам, либо пришлю тебе сюда новую, подробную инструкцию. Если же от меня не будет никаких вестей… ну, скажем, до девяти утра… это значит, что всё плохо – совсем, и больше мы с тобой не увидимся. Тогда – уноси отсюда ноги, немедленно!

На этих листках нарисовано и написано, куда и как тебе идти, и какие слова говорить тем, кто тебя там встретит. Прочти это несколько раз, запомни каждое слово – бумажки я после сожгу. Тебя переправят за границу и спрячут там; через полгодика вернешься – думаю, этого хватит. Оттуда ты пошлешь почтой вот это мое донесение, плюс свой рапорт – копию того, что ты мне только что отдал – вот по этому адресу, записанному здесь на полях; дату на рапорте поставишь сегодняшнюю.

Это и есть твоя работа, напарник: позаботиться об этих бумагах. Они – моя страховка: их существование, возможно, спасет мне жизнь там, куда я направляюсь, и – уж точно – сделает небесполезной мою смерть. Не подведешь?

– Я всё сделаю как надо, дядя Паша.

– Тебе понадобятся деньги – и там, и здесь: люди с того адреса «за спасибо» не работают. Вот, держи, – и ротмистр выложил на стол пачку «катенек» в надорванной банковской упаковке, отлистав себе сверху пяток. – Запри дверь, если постучит серый волк – не открывай... На-ка вот, на случай серого волка, – и на скатерть рядом с «катеньками» лег «калашников».

– Не надо, дядя Паша: вам там нужней будет!

– Там, брат, из «калаша» всё равно не отстреляешься. Даже и застрелиться-то не дадут…

…Сгорающие в пепельнице бумаги почему-то наводили на мысль о каких-то скифско-варяжских языческих ритуалах «на удачу».

– Не ходить бы вам, дядя Паша…

– Служба, – пожал плечами ротмистр, не отрываясь от зеркала: поправлял котелок так, чтоб повязка не виднелась. – Всё у нас будет в порядке, напарник!

28

Народу в помещении клуба в этот ночной час даже прибавилось; представившись кое-кому из новоприбывших – «Фиц-Джеральд, Арчибальд Фиц-Джеральд!» – Расторопшин переговорил наедине с распорядителем, ставшим теперь крайне предупредительным.

– К сожалению, я вынужден оставить до утра ваш гостеприимный кров. Надеюсь, в мое отсутствие моего юного друга никто не потревожит?

– Ни в коем случае, сэр!

– У меня к вам просьба, личного характера. Мальчику следует одеться... постоличнее, скажем так. Не могли бы вы сделать заказ прямо сейчас? Полностью полагаюсь на ваш вкус.

Веер из «катенек» перекочевал в карман распорядителя.

– Этого слишком много, сэр!

– Пустое!.. Да, и вот еще что. Мальчик очень напуган...

– Еще бы, сэр! Пережить такое...

– Чтобы ему было спокойнее, я велел ему запереться на ключ и никого не впускать в апартамент...

– Как вам будет угодно, сэр.

– Кроме того, я оставил ему револьвер, для вящего спокойствия. Как ни странно, мальчик умеет с ним обращаться...

– О Боже! – распорядитель, чувствуется, проклял самыми страшными проклятиями тот миг, когда экстравагантная парочка переступила порог «Эфиальта».

– Вы должны его понять. Мальчика ищут, а негодяй-лендлорд хвастается своими связями в полицейском ведомстве и, возможно, действительно подключит к поискам столичную полицию. Ставя себя на место преследователя: я, пожалуй, обвинил бы мальчика в краже; но только не денег – это прозвучало бы совсем уж неправдоподобно, – а чего-нибудь, могущего помочь при бегстве: раритетное оружие, лошадь, ну или там, скажем, собака редкой породы... Тогда искать можно именно пропажу – по приметам, а мальчика как бы попутно... Надеюсь, такие розыски не пройдут мимо вашего внимания?

– Никак нет, сэр, – деревянным голосом откликнулся распорядитель («Боже, во что я ввязываюсь?..»)

– И еще. Как вы, безусловно, догадались, мальчик мне чрезвычайно дорог. Дорог настолько, что потеря его наверняка помутит мой рассудок. А люди в таком состоянии зачастую творят ужасные вещи, совершенно не заботясь о последствиях... ну, вы понимаете, о чем я говорю.

– Я уверен, всё будет в порядке, сэр, – вытянулся распорядитель; достаточно было хоть разок встретиться взглядом с Азиатским Гостем, чтобы уразуметь: в его разбойном приграничье приняты совсем иные расценки на человеческую жизнь – хоть чужую, хоть свою, – нежели в европейских столицах. – Вы с вашим юным другом в полной безопасности, уверяю вас!

Направляясь уже к выходу, был почтительнейше остановлен группкой персон, озабоченных Судьбами России (даже тут без этого – никак…): что думает Иностранный Гость о перспективах Этой Страны стать хоть когда-нибудь хоть сколько-нибудь Цивилизованным Государством? и не служит ли главной помехой тому беспросветная темнота податных сословий, навсегда отравленных Азиатским Рабством и оттого вечно чающих Русского Бунта, Бессмысленного-и-Беспощадного?

– По моим наблюдениям, господа, – с приличествующей случаю снисходительностью улыбнулся ротмистр, – главная проблема вашей страны – не в низших классах, а как раз в высших. Знаете, что отличает, по моим наблюдениям, британского джентльмена от российского дворянина? Британец при необходимости сперва стреляет, а потом уже рефлексирует, а русский сперва рефлексирует – а потом так и не стреляет… Всего доброго, господа, честь имею!

– Дела службы? – продемонстрировал проницательность один из резко погрузившихся в задумчивость собеседников. – Бенгальского Штаба?

– Если я скажу, что меня ждет дама, вы ведь всё равно не поверите, не так ли? Всего доброго джентльмены, до встречи! – и засим продолжил движение к выходу, провожаемый высказанной вполголоса и уже по-русски сентенцией: «Вот ведь, господа! Всего лишь обер-офицер шпионского ведомства – а сколько достоинства, какая глубина и независимость суждений! Вот это Держава, я понимаю – не то, что у нас…»

Кстати, подумалось вдруг ему, насчет «меня ждет дама»: это ведь могло бы оказаться и чистой правдой! Он вполне предметно обдумывал возможность контакта с «Валькирией революции» и ее карбонариями, но по здравому размышлению идею ту отверг. Риск убиту быть, даже невыслушанным – крайне велик, а прикуп, что он может получить из того общения, внятной игры все равно не обеспечивает, и к задуманному им блефу мало чего добавляет. Всё равно, решает сейчас всё – время: он пока опережает всех на полшага, но с окончанием ночи эта его карета обратится в тыкву… Ладно хоть вывести из игры Сашу ему, похоже, удалось: парень проникся важностью задания (при том, что врученные ему бумаги – в общем-то чепуха, «блеф внутри блефа»), а ускользнуть успеет по любому; одной головной болью меньше.

…Всё с самого начала пошло иначе, чем он ожидал; не то, чтоб хуже – просто не так, совсем. Он, к примеру, был готов к пространным объяснениям с охраной особняка (начиная с самОй необходимости будить его могущественного хозяина в пятом часу утра), но в ответ на его представление: «Расторопшин Павел Андреевич, Генерального штаба ротмистр, в отставке» последовало лишь лаконичное и тем еще более сбивающее с толку: «Пожалуйте, господин Расторопшин. Вас ожидают». Общупали, правда, бесцеремонно и со всей дотошностью – два покушения, как-никак.

Хозяин особняка, встретивший ротмистра на пороге гостиной и коротким кивком скомандовавший заходить, явно был поднят с постели не сию минуту, а свирепое выражение на его бульдожьей физиономии с тяжелыми носогубными складками было вполне штатным и не относилось, похоже, к конкретному визитеру.

Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, шеф столичного политического сыска Петр Иванович Чувырлин поднялся из низов, можно даже сказать – из самых низов. Смутьянам, злопыхающим в своих брошюрках, будто, дескать, в Российской империи плохо обстоит с социальными лифтами, надо бы почаще предъявлять генерала живьем – как наглядное опровержение этих ихних инсинуаций: там, где надо, лифты те работают так, как надо. Или как раз – где не надо, но это уж как поглядеть… Кроме того, Чувырлин являл собою не слишком частый в российской практике случай профессионала на своем месте и солдата, нашарившего-таки на дне своего ранца маршальский жезл: службу он когда-то начинал «на земле», сыщиком в Сенной части.

В гостиной у жарко горящего камина (хозяин, стало быть, встал давным-давно, а может и не ложился вовсе) отогревались двое, в промокших от дождя жандармских мундирах; на столике – три пустые кофейные чашки и початая бутылка коньяка. Жандармы разом обернулись к вошедшему, и Расторопшин понял, что погиб, безвариантно – узнав в правом из них своего знакомца Иванова-Петрова. Весь план его строился на том, что «майор Иванов» работает не от Конторы, а от себя; если же полковниковы экзерсисы санкционированы (хоть и негласно) с самого верху, то торговать с генералом ему попросту нечем. Можно, конечно, допустить, что полковник, затеявший собственную Игру, только что узнал о погроме на своей конспиративной квартире и в ужасе примчался сюда к отцу-командиру – каяться; вряд ли, однако, означенный отец-командир станет распивать среди ночи кофеи (да еще и с коньячком) с подчиненным, допустившим такой эпический провал: угробил в итоге той самочинной Игры всю опергруппу, в полном составе, и растерял всех подследственных и охраняемых свидетелей...

– Ну что, господин Расторопшин – будем оформлять ваш визит как явку с повинной? – усмехнулся генерал, жестом предлагая ему венское полукресло у столика.

– Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, – покачал головой ротмистр, – что мой визит лучше бы не оформлять вообще никак. При любом его исходе.

– Рад, что вы это ясно понимаете – насчет «любых исходов», – до чего же пошлый литературный штамп: «Глаза его обратились в пару револьверных дул», но что поделаешь, коли это правда...– Мы вас внимательно слушаем.

«Мы», стало быть...

29

– Примите мои поздравления, ваше превосходительство! – начал ротмистр, как двинув пешку е2-е4: открытый дебют.

– Поздравления – с чем?

– С успехами вашего расследования, разумеется! Мой добрый знакомец майор Иванов получил за эти дни, как я вижу, полковничьи погоны.

– Ах, это!.. Ну, в вашем ведомстве тоже случаются довольно внезапные продвижения по службе. Вот был армейский штабс-капитан Попов – и вдруг генерального штаба ротмистр Расторопшин, через два чина разом. Правда, в отставке – но насчет последнего есть некоторые сомнения.

– Сомнения? Ну, тогда вам известно больше моего...

– Это моя профессия, ротмистр: знать о людях больше, чем они сами, – мгновенная пантомима с глазами-дулами повторилась. – Впрочем, мы отвлеклись, а время дорого. Что случилось в том доме? где мальчик и собака? – ваша версия.

– А нельзя ли мне для начала выслушать официальную?

– Пожалуйста. Вы совершили побег с конспиративной квартиры, перебив всех, кто там находился. Детали уточняются.

– Мальчишку и собаку я, стало быть, тоже убил? и съел?

– Господь с вами, ротмистр, – а съедать-то было зачем? Там река, вроде, под боком...

– Кстати, а в каком качестве я пребывал на той конспиративной квартире, и как туда попал? В рамках официальной версии, я имею в виду.

– Ну, думаю, наше ведомство как-нибудь решит этот вопрос. С прокуратурой и бывшим вашим ведомством, я имею в виду, – небрежно отмахнулся генерал. – Ладно, господин Расторопшин: наши сотрудники живы, но привести их в сознание не удается, и мы не имеем пока сколь-нибудь внятных версий происшедшего. Так что у вас и впрямь есть неплохой товар для торговли с нами, но товар этот весьма скоропортящийся – я бы, на вашем месте, приступил уже к делу!

Да, судя по отменной вежливости генерала и полному отсутствию попыток перевести разговор в принятую модальность: «Здесь вопросы задаем мы!», дела у коллег обстояли неважно...

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Всё началось с того, что принесший мне ужин сотрудник ни с того ни с сего вознамерился меня застрелить, из табельного револьвера. Мне удалось его обезоружить и оглушить. Судя по особенностям поведения, а также по реакции зрачков, тот не контролировал свои поступки: видимо, находился под воздействием наркотиков. На верхнем этаже дома тем временем начались крики и стрельба. Я заключил, что дом подвергся нападению, вероятная цель которого – ликвидация свидетелей, в том числе и моей персоны. Вооружившись револьвером оглушенного, я поспешил на выручку к вашим людям. Оба обнаруженных мною оперативника пребывали уже к тому времени в бессознательном состоянии; ранений и ушибов я при визуальном осмотре не заметил. Что же до происшедшего дальше, в столовой, то вам, полагаю, лучше ознакомиться сначала со свидетельством Александра Лукашевича: вот, извольте, – и с этими словами он почтительно протянул генералу Сашин рапорт.

Вышло эффектно. Генерал аж крякнул, после чего коротким кивком подозвал стоявшего в некотором отдалении «майора Иванова» («Это его почерк?» – «Так точно, ваше превосходительство. Во всяком случае, очень похож») и погрузился в чтение. Интересно, как он поступит с бумагой дальше – бросит в камин? При трех свидетелях (даже если один из них – считай, покойник) – вряд ли...

– М-да-а... – протянул генерал, аккуратно сложив рапорт и пряча его в карман. – Этот ваш Лукашевич – ему бы авантюрные романы писать, право-слово! Богатое воображение, да и стиль неплох – для своего возраста. Неведомо откуда взявшийся в доме убийца с нечеловеческими способностями, надо же...

– Смею вас уверить, ваше превосходительство: перед вами именно отчет. Написано почти идеально – ну, для своего возраста, как вы верно заметили. Если вас интересуют подробности, не упомянутые парнишкой: я ведь стрелял по человеку-тени на поражение, без дураков – меньше чем с десяти метров. Высадил полный барабан, но зацепить его сумел лишь последним выстрелом – это при том, что в подброшенное яблоко я попадаю четыре из пяти стабильно. Дорожку кровяных капель от столовой к выходу из дому ваши люди, надо думать, зафиксировали?

– Разумеется, зафиксировали. А почему я должен считать, что та кровь накапала не из вашей головы, разбитой в схватке с нашими оперативниками?

– Потому, что характер моего ранения это исключает. Вот, поглядите, ваше превосходительство, – тут ротмистр с небрежностью фокусника извлек из-под бинтов повязки полуторадюймовую стальную пластинку в форме индийского «вращающегося креста»-свасти и, не обращая внимания на мгновенно появившиеся в руках жандармов револьверы (бдительность на высоте, молодцы...), почтительно протянул ее генералу. – Голову мне рассекли именно этой штуковиной – приобщите ее к рапорту Лукашевича, пожалуйста. Вам знакомо такое метательное оружие?

– Знакомо, – задумчиво кивнул тот. – Вот уже два... нет – два с половиной часа как знакомо: мы нашли пару таких «штуковин» застрявшими в штукатурке столовой... Вы хотите сказать, что наши оперативники, даже если у них поехала крыша от веществ, этим экзотическим оружием все равно не владеют, да и взять им его неоткуда?

– Совершенно верно, ваше превосходительство!

– Что ж, звучит довольно убедительно, не могу не признать... И кое-что даже ваши слова подтверждает. Поручик, – обернулся он к одному из своих безмолвных подчиненных, – покажите господину Расторопшину стрелу. Я так понимаю – собаку ранили именно этим?

– Да, похоже, – согласился ротмистр, осторожно, за концы, приняв из рук жандарма зловещего вида трехгранную стальную спицу, сплошь покрытую засохшей уже кровью. – При беглом осмотре места я ее не нашел. Где она оказалась?

– Вонзилась в доски пола под очень малым углом, возле самого плинтуса; разглядеть было действительно трудновато... Ладно, ротмистр – как говаривал в таких случаях первый мой наставник по сыскной части, Папаша Мельников: «Мелочи сходятся, а верить следует именно мелочам». Считайте, что обвинения по этой части с вас сняты. Предпринятая вами по собственному почину эвакуация свидетелей с места происшествия, в связи с неясностью обстановки, была верным оперативным решением. Кстати, где сейчас мальчик?

Ну вот, разминка окончена. Секунданты – аут, гонг!

– Этого я не могу вам сказать: механизм эвакуации за границу уже запущен, а поскольку со мной тут, у вас, может приключиться всякое, подробности маршрута мне неведомы. Скорее всего, парень уже тю-тю…

– Вы в своем уме, ротмистр? – голос генерала был тих и участлив. – Вы хоть отдаленно понимаете – во что влезаете и под какие статьи идете? Вы и ваше ведомство?

– Ну, ведомство мое – бывшее! – тут вообще ни сном, ни духом,– улыбка ротмистра была легка и безмятежна. – Что ж до меня, ваше превосходительство, то я и так уже во всё это влез по самую маковку – безо всякого своего желания и согласия, и теперь мне – обратного хода нет, только вперед!

И если я не отменю приказа, мальчишка пришлет сюда из-за границы довольно неприятные документы, так что ликвидировать меня или законопачивать пожизненно в шлиссельбургскую одиночку уже бессмысленно. А вот если мы сейчас сговоримся, я готов поделиться кое-какими соображениями об убийстве министра колоний, которое вы сейчас расследуете. И если эти мои соображения помогут делу, вы прекратите подверстывать меня к убийству Командора – во что вы и сами наверняка не верите ни на грош. Такая вот «сделка с правосудием»; идет?

– Никакого «дела об убийстве министра колоний» нет, господин Расторопшин. Смерть была признана естественной.

– Да, и это было политическим решением сверху. Но вы, тем не менее, продолжили расследование – неофициально и секретно. И визит человека-тени ясно говорит о том, что вы «ведете огонь в верном направлении».

– А вы-то за каким дьяволом влезаете в эту кашу, ротмистр? – ворчливо откликнулся генерал после довольно продолжительного молчания.

– Чтобы избавиться от преследования по абсурдному обвинению. И еще: мне – как, похоже, и вам – не нравится, когда в столице моей страны иностранные агенты невозбранно убивают министров; вас это удивляет?

– Нет, нисколько. Продолжайте.

– В качестве вводной, ваше превосходительство: Лукашевич подробно рассказал мне о случившемся в особняке министра и в клубе «Бристоль». Поскольку официальной подписки о неразглашении он не давал, нарушения закона в том не было.

– Господи, а это-то вам зачем понадобилось? – с какой-то уже безнадежностью вздохнул генерал.

– Чтоб понять – чего он углядел со своей собакой такого, что их решили убрать. Для нападения на охраняемую конспиративную квартиру тайной полиции надо иметь очень серьезный мотив, не так ли?

– Да я не о том! Вы хоть понимаете, к какого уровня государственным тайнам походя прикоснулись? Профессионал – а ведете себя как младенец: увидал красивый гриб, красный в белую крапинку – и сразу в рот…

– Ну, священный принцип «меньше знаешь – крепче спишь» работает не всегда и не везде: в нынешнем моем положении, знаете ли, можно уснуть до того крепко, что не проснешься вовсе…

Так вот, будем исходить из предположения, что за гибелью обоих министров колоний стоят службы Калифорнии; какие именно (их там много), что за политические цели они преследуют и как сие сопрягается с российской политикой – это всё не наших умов дело. Важно же то, что в деле возник человек-тень – суперубийца, могущий такое, что обычному человеку и не снилось. Человек-тень вполне мог бы ликвидировать обоих министров так, чтобы смерти эти выглядели вполне естественными – никто бы и не спохватился; или, напротив, сделать их демонстративно-ужасными – чтоб вокруг только и разговоров о том было. Но нет, однако, ни того, ни другого. Вместо этого он устраивает два невероятных по драматизму спектакля, и в обоих – открытый финал: смерти те могут трактоваться как угодно. Вопрос: к чему такие сложности? Или, уточняя: кто истинный адресат этих зашифрованных посланий, кто зритель тех спектаклей?

– Вы имеете в виду: власть или публика?

– Совершенно верно, ваше превосходительство! Я не знаю никаких подробностей первого покушения, но то, что случилось на Морской – это какой-то праздник оккультной чертовщины, о котором увлеченно судачили бы хоть в кабаках у Московской заставы, хоть в салонах на Невском. Причем чертовщины, чрезвычайно опасной для общественных умонастроений – объяснять сие надо ли?

– Мне – нет. Продолжайте.

– Ничего этого, как мы видим, нет. Все эти живописные подробности поведения оборотней в городской черте, плюс полная неспособность властей и полиции бороться с оными, достоянием широкой публики так и не стали. Эрго, адресат посланий – именно власть, которую, помимо всего прочего, шантажируют возможностью крайне неприятного общественного резонанса; делают это умно – позволяя шантажируемому сохранить лицо... Как вам такая гипотеза, ваше превосходительство – на уровне общих соображений?

– Гипотеза, может, и любопытная, – равнодушно пожал плечами генерал, – но я пока решительно не вижу, чем это может нам помочь в расследовании конкретного происшествия на Морской. Надеюсь, это не всё, что вы собрались нам предложить на обмен?

О! «На обмен...»

– Конечно же нет! Я, собственно, как раз и перехожу к Морской и «Бристолю» – но рассмотреть происшедшее предлагаю именно под этим углом зрения: преступник не заметал след, а, напротив того, всячески привлекал к нему внимание. Подчеркиваю: не фабриковал ложный след, а преподносил вам на блюдечке истинный!

– Любопытно... Продолжайте.

– Все эти сказки насчет «оборотней» понадобились лишь для того, чтобы привлечь на место предстоящих событий собаку – которая четко «опознала» бы как посетителя особняка человека, имеющего на это время железное, в упор из пушки непрошибаемое, алиби. На фоне всей прочей чертовщины, из которой скроено это дело, человек, могущий находиться в двух местах сразу, смотрится не настолько фантастично, чтоб расследование могло просто отмахнуться от сего факта.

И вот вдруг, после стольких трудов, собаку, – которая сейчас, по факту, является их свидетелем! – решают ликвидировать; наплевав на огромный риск (конспиративная квартира охраняется приличного уровня профессионалами) и явно засветив свои источники в вашем ведомстве. Значит, с опознанием в «Бристоле» что-то не так, сильно не так… Кстати, тот человек из «Бристоля» – он известен вашему ведомству?

– Его зовут Валентин Карлович Шелленберг, у нас на него ничего нет. То есть – вообще ничего, сколько ни искали. Человек без прошлого.

– Вот оно как… – пробормотал ротмистр. – А к нашим обращались?

Генерал красноречиво развел руками.

– Кстати, ротмистр: налет на конспиративную квартиру неплохо вписывается в вашу схему и сам по себе. Он ведь столь же демонстративен, как и предшествующие акции, столь же знаковый – такого профессионального унижения наше ведомство не испытывало на моей памяти ни разу, и столь же неведом при этом для широкой публики – выставлять напоказ это наше унижение никто, похоже, не собирается...

– Именно так, ваше превосходительство. С одной лишь поправкой: демонстрация в этот раз не планировалась вовсе. Ваши просто пробудились бы поутру, имея на руках загадочно умерших – либо бесследно исчезнувших – свидетелей, и объяснялись бы потом до умопомрачения с внутренним расследованием о своих забавах с веществами. И кабы не случился там ваш покорный слуга – именно так бы оно и вышло... Так что цель на этот раз была, похоже, несколько иная.

– Любопытно... – задумчиво повторил генерал. – И что же из всего этого следует практически?

«Практически из этого следует, например, что я сейчас пошел на “установление несанкционированных горизонтальных связей с чужой спецслужбой” (каковое от вербовки отделяет весьма зыбкая грань) и намерен причинить крупные неприятности организаторам охоты на министров колоний, не имея представления ни о политических целях той охоты, ни об отношении к ней собственной Службы (судя по репликам Александра Васильевича – сложном-неоднозначном, скажем так...) – и всё это ради задания, которое, после смерти Командора, не факт что остается в силе...»

– Практически из этого следует, ваше превосходительство, что у вас – лично у вас! – есть шанс прервать эту чреду загадочных смертей: если и не схватить виновных, то по крайней мере вынудить их свернуть операцию. Ну и показать предметно тем «оборотням», что гордыня – смертный грех, а в этом городе все таки еще мы хозяева… Для этого вам надо довести до сведения этого самого, как бишь его – Шелленберг, да? – сообщение из трех слов, буквально – непременно продублировав его при этом главе ихнего калифорнийского Представительства: они там всё поймут.

«А самое практическое следствие, кстати – что мы по любому выводим из игры Сашу, но такими сантиментами мы грузить его превосходительство не станем...»

– Хотите проверить, как действует на оборотней заклинание из трех слов? Ну-ну...

– Слов-то три, но заклинаний, собственно, два: «Собака выжила» и «Близнецы»; будучи произнесены в паре – должны сработать.

– Бог ты мой, ротмистр! – лицо генерала отразило последовательно богатую гамму чувств, но остановился он в итоге на брезгливом раздражении. – Так занимательно начали, и так скверно закончили... Сочиняли детективный роман, но не совладали с развязкой и вызвали Deus ex machina – обратив всё в пошлую мелодраму. Близнецы – ну да, конечно, куда ж без них... Причем не иначе, как одного из них похитили в детстве индейцы, но потом они признали друг дружку по родимому пятну на причинном месте, в форме золотого клугера... Нет, вы и вправду думаете, будто мы тут не прорабатывали версию о людях, имеющих необычайное сходство – ну или которым, по крайней мере, такое сходство придали? И не изучили на сей предмет все связи калифорнийского представительства – так, как мы это умеем?

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство: всё наоборот. Близнецы те вовсе друг на дружку не похожи – в чем и суть. Во всяком случае, на наш, человеческий, взгляд.

– С этого места пожалуйста поподробнее.

– Мы с вами распознаём людей в основном по виду, а собаки – по запаху. Так вот, собаки не способны различать наших близнецов точно так же, как и мы: запахи полностью совпадают, хотя внешность может и различаться. А имитировать различие, как вы понимаете, куда проще, чем сходство...

– Это действительно так? В смысле – насчет собак и близнецов?

– Так говорит мальчишка, а он смыслит в собаках больше нас всех вместе взятых. Только он не сделал вывода – а я сделал.

– Профессиональные убийцы экстра-класса, работающие в паре и могущие доверять друг другу безоговорочно. Красиво... – задумчиво кивнул генерал и неспешно обернулся к подчиненным. – Ну как, вы уже всё поняли, полковник?

– Мищенко!? – ошеломленно выдохнул «майор Иванов», и по чуть заметному непроизвольному движению, сделанному им в направлении двери – «хватательный рефлекс», – Расторопшин безошибочно определил: прямое попадание! – Разрешите, ваше превосходительство?..

– Да не дергайтесь вы уже, – раздраженно бросил тот. – Он наверняка уже либо на том свете, либо за пределами территориальных вод. Благодарите вон ротмистра – с его «четырьмя из пяти в подброшенное яблоко»... Кстати: собака действительно выжила, или это блеф?

– Ну, по крайней мере часа четыре назад точно была живехонька, с неплохими шансами на выздоровление.

– Могу ли я ее забрать?

– Забрать – не можете, а вот получить из моих рук – почему ж нет? Я, знаете ли, привык следить за точностью формулировок.

– Да, это я уже заметил. Вы крайне редко идете на прямое вранье, предпочитая... э-ээ... формулировки.

– Вы обвиняете меня во лжи, ваше превосходительство?

– Обвиняю?! Господь с вами, ротмистр – мы ж с вами не графья, подыскивающие, от нечем заняться, повод для дуэли, а профессионалы, ведущие параллельные расследования; обмениваясь дозированной правдой и дезинформацией. Вот скажите – за каким дьяволом вы всё это время скрывали от нас своё задание: отправиться в Америку? Знай мы об этом – вы вообще не попали бы на помол в эти жернова!

Удар был слишком внезапен и сокрушителен, так что наилучшим решением тут было – даже и не пытаться играть в невозмутимость, а честно вытаращиться на собеседника в неподдельном изумлении.

– Вы, ваше превосходительство, воистину «знаете о людях больше, чем они сами»... – (формулировку, полцарства за формулировку!) – Я вот к примеру и знать не знал, что согласился уже ехать куда-то в Америку, готов в том поклясться! – (ладно, для сельской местности сойдет...) – А в каком качестве я решил туда отправиться, если не секрет? или к этой информации у меня нет допуска?

– В качестве члена Американской экспедиции Императорского географического общества. Ну, так по крайней мере утверждает ее начальник – ваш кавказский знакомец Ветлугин...

– Ах, Ветлугин... – протянул ротмистр, матерно помянув про себя Службу вообще и покойного Командора в особенности. – Я и не предполагал, что это – всерьез, вот те крест!

– Мы вот тоже не предполагали, что это – всерьез. Третьего дня этот фрукт заявляется к нам на Гороховую и нагло требует «освободить незаменимого участника Американской экспедиции». Ему говорят правду – «никакого Расторопшина у нас тут нету, ордера на арест человека с такой фамилией никто не выписывал», а тот в ответ – «А, так это еще и не законный арест, а похищение!» В общем, мы и глазом не успели моргнуть, как этот ваш естЕство-, блядь, -испытатель связался по телеграфу со своими корешами из Королевского общества в Лондоне – и вот вам здрасьте, во вчерашней «Таймс» заметочка, на видном месте: «Героический русский офицер Растопчин, участвовавший недавно в спасении британской научной экспедиции от кавказских разбойников, пропал в Петербурге, предположительно – похищен или убит царской тайной полицией». Так что вы у нас теперь – звезда прессы, хе-хе...

– Мать-перемать... – только и смог вымолвить «героический русский офицер Растопчин»; вот теперь-то уж точно – всё, сгорел дотла. А ведь так удачно всё шло... – Да, верю: он еще там, на Кавказе, показался мне человеком абсолютно без тормозов...

– Ну и как я теперь могу вас выпустить, а? Подскажите, ротмистр!..

– Ну, что вам сказать… Только то, что с этого конца полный набор неприятностей мы с вами всё равно уже поимели; а вот если я, в довершение ко всему, не окажусь утром на свободе и не остановлю тот часовой механизм…

– Да, я помню про эту вашу «страховку». Неясно только, чем и кому могут реально навредить ваши рапорта с техническими деталями покушений – речь ведь об этом?

– О нет, не навредить – наоборот! Помочь тем, кто захочет присвоить себе эти шедевры.

– Не понял… – разом отяжелевшим голосом откликнулся генерал.

– Бросьте, ваше превосходительство: всё вы отлично поняли! – (чего уж теперь политесы-то разводить…) – Если террористы из «Земли и воли» объявят себя авторами этих великолепно задуманных и исполненных покушений, поставивших власти в полный тупик – с раскрытием, для достоверности, некоторой толики «технических деталей» – общественный резонанс будет такой, что мало не покажется никому.

– Да, это сильный ход, – признал после непродолжительного размышления жандарм. – Хотел было поинтересоваться – как вы, собственно, надеетесь выйти на контакт с террористами, не впутывая в это дело свою Службу, но вспомнил о ваших странных отношениях с Анной Александрович…

– Помилуйте, что ж странного вы находите в такого рода отношениях между бравым офицером и красивой женщиной? – сумел рассмеяться Расторопшин, ощущая внезапную и острую потребность хорошенько глотнуть из бутылки на столике – а потом проломить той бутылкой череп собеседнику… – В любом случае, это – дело прошлое, плюсквамперфект.

– Дело прошлое, но старая любовь не ржавеет, верно? Вы, чувствуется, слишком долго просидели в своем приграничье, ротмистр, а тем временем у нас тут, в столицах, сменились правила игры; и – видит Бог! – ту смену правил затеяла не наша сторона... Так что не удивляйтесь, если вашей бывшей подруге, «Валькирии революции», в случае чего не станут предоставлять трибуну открытого судебного процесса, а вместо того просто застрелят при аресте – получив за то официальное взыскание и неофициальное поощрение.

– Вы правы, ваше превосходительство: мне крайне не нравятся эти новые правила, со всех сторон не нравятся. Понимать ли это как намек, что мне следует принять предложение Ветлугина и убираться отсюда к чертовой матери – куда там, в Америку, да?..

Генерал уже открыл было рот для ответа, но тут на пороге гостиной возник новый визитер – в гражданском, но с выправкой. Вид визитер имел похоронный, а взгляд его, брошенный на ротмистра и тут же отдернутый прочь, ясно говорил о том, что принесенные новости касаются именно его персоны, и новости эти скверные… Чувырлин, похоже, пришел к тем же выводам, поскольку, двинувшись встречь гонцу, бросил своим через плечо: «Держите его на мушке!»; что и было теми незамедлительно исполнено.

Тихий разговор за дверьми затянулся минуты на три; засим генерал воротился, сопровождаемый понурым гонцом, и теперь во взоре его, устремленном на Расторопшина, можно было при желании прочесть даже что-то вроде человеческого сочувствия.

– У меня для вас плохие новости, ротмистр – хуже не бывает. Ваш кавказский друг только что похоронил вас окончательно – и как разведчика, и как… ну, вы поняли.

– А какие-нибудь подробности можно?

– Можно. Вам теперь – всё можно…

– Спасибо за ясность.

– Не за что, коллега… Так вот, ваш геогрАф заявился по известному вам адресу с патрульным городовым – он, дескать, ищет пропавшего человека, предположительно похищенного преступниками с целью выкупа; дал вот, среди прочего, газетное объявление о награде за информацию, и только что получил срочное письмо с этим адресом; судя по ряду деталей, автор письма – не шутник и не псих. Патрульный оказался молодой и ретивый, а район – рабочий, где вломиться в дом с обыском можно не заморачивась всякими ордерами. Он просто позвонил в дверь, а работавшие как раз в прихожей криминалисты, позабыв инструкции, открыли безо всякого пароля-отзыва – они, вишь ты, как раз ожидали гонца, отправленного за пирожками в соседний трактир… Ну, и что должен был подумать тот городовой, увидав на полу той прихожей кровавый след и людей, что его «изучают»? – правильно! Парень оказался не промах (надо б, кстати, перетащить его к нам, на оперативную работу): тут же предъявил ствол и скомандовал как положено: «Лицом к стене – руки на затылок – стреляю без предупреждения!» Ну, а те остолопы не нашли ничего умней, чем назваться и показать свои удостоверения…

– Полные кранты…

– Не-е, это еще – не полные!.. Это всё еще можно было бы, с грехом пополам, замести под коврик, но только вот на месте событий оказался английский репортер – ну, так уж вот совпало... Так что ждем-с завтра продолжения тех таймсовских повествований о злоключениях «героического офицера Растопчина, от царской тайной полиции умученного». И ведь придется теперь, Павел Андреевич, соответствовать: как говорится, ничего личного...

– Ну да, расследование-то засекреченное, от собственного начальства прежде всего – а тут живой свидетель, да еще и профессионал из конкурирующего ведомства... – степенно покивал Расторопшин и вдруг зашелся в издевательском хохоте, аж до смахиваемых запястьем слезинок.

– Вы находите ситуацию смешной, ротмистр? – искренне, похоже, изумился генерал.

– Да чего уж тут смешного, ваше превосходительство... Просто мне представилась в чуть ином свете та кавказская история с освобождением Ветлугина. Я тогда, извольте ли видеть, оказал ему срочную помощь – совершенно его не спросясь и чисто по собственному разумению – и вот теперь этот наш геогрАф возвращает мне тот должок с процентами. Нет, воистину – ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным!

Откуда-то из-за спины расплывался уже волнами тошно-сладкий запах откупоренного хлороформа; все мысли его были на диво спокойны, двигаясь внутри черепа с неспешностью вуалехвостых золотых рыбок в стеклянном шаре: «Можно б, конечно, напоследок дернуться и запачкать кровью с мозгами генеральский паркет – но чего ради?.. Да и оружия всё равно нету – Век Валгаллы не видать!..»; сбоку меж тем обсуждали деловые вопросы:

–...Вы, надеюсь, не в ковер его завертывать собрались?

И лишь в самый последний миг он отловил непоправимую свою ошибку, ту единственную, что имела сейчас значение: «Я же не сказал им там, как зовут маль...»

30

Ветлугин аж щекой дернул, процедив «Однако...»: ротмистрова лёжка на постоялом дворе, хозяин которого откликнулся нынче поутру на его объявление, смотрелась предосудительно даже по меркам Московской заставы. Ладно там перекатывающиеся под ногами порожние водочные бутылки и неснятые башмаки поверх одеяла, но «калашников», валяющийся прямо на замусоренном полу в полутора вершках от бессильно свесившейся с койки руки Расторопшина, – это уже по любому чересчур… Настолько чересчур, что как-то невольно начинаешь примечать и иные странности: ну, например, неодинаковые этикетки на тех бутылках – это что ж, тот еще и дегустации тут устраивал, выбирая водку повкуснее?..

Он покосился на постную хорьковую мордочку застывшего у притолоки хозяина и понял, что не верит ни единому его слову: больно уж ко времени тот заявился со своим известием, будто пропавший отставной офицер («...десять рублей вознаграждения за подтвердившиеся сведенья, двадцать пять – за самого человека») четвертый уже, почитай, день как беспросветно квасит в его заведении: «Забрали б вы его уже, а, барин? Заплатил-то он за постой не скупясь и вперед – грех жаловаться, да только к нему, того и гляди, чертенята навяжутся в собутыльники, а он человек горячий, южный – чуть чего, сразу за ливарьверт... Прислуга уж в нумере прибираться отказывается – боязно!»

...Он и объявление-то дал тогда в газеты с тем лишь, чтоб легализовать (как выразился Максим Максимыч) возможные будущие наводки от Топографической службы, а ни на какой «самотек» и близко не рассчитывал. Давешней ночью в его номер деликатно постучали и, как он примерно и ожидал, подсунули под дверь неподписанный конверт с посланием, склеенным из газетных вырезок: разыскиваемый им военный топограф пребывает под стражей в купеческом особняке у Лесного порта (адрес прилагался), периодически используемом Третьим отделением как секретная тюрьма для террористов – для спецобработки оных с последующей их ликвидацией. Нагляделся он в той тюрьме, надо полагать, такого, что выпустить его на волю теперь всё равно нельзя, при всём желании. Однако поскольку всё творящееся в особняке абсолютно противозаконно, грамотно организованный публичный скандал может вынудить жандармское начальство пойти на попятный: голубеньким придется прятать концы в воду, укрыв своего секретного арестанта от официального российского правосудия в весьма кстати подвернувшейся Америке.

Послание явно составляли второпях: слова вырезАли из газет (судя по шрифтам, минимум из двух разных) целиком и склеивали, не сильно заботясь о падежах-спряжениях – так что текст в итоге производил впечатление писанного малограмотным иностранцем: «Моя твоя мало понимай»; впрочем, именно такого впечатления автор, возможно, и добивался. Исходило послание, надо полагать, от Топографической службы – хотя могло быть и ровно наоборот: из сАмого что ни на есть Третьего отделения. Мотивы у последних опять-таки могли быть самые разнообразные: начиная от желания кого-то из голубеньких подложить свинью сослуживцам, занятым в несанкционированном расследовании, и кончая тайным бунтом внутри самогО жандармского ведомства против народившейся там практики «исчезновений» революционеров – как тяжкого преступления против правосудия, несмываемо позорящего страну и ее верховную власть. А может, писано и не теми, и не этими, а вообще «Землей и волей» – иди знай... Важно тут лишь то, что его – в любом варианте – норовят использовать в этой игре как пешку; пешкам, конечно, случается стать проходными, но роль ферзя-бис привлекала его ничуть не больше – ибо это вообще не его Игра.

В его Игре хватало одиночных горных маршрутов со смертельными номерами вроде скальных работ на сыпухе и сложного общения с местными, живущими грабежом караванов и работорговлей, но вот «спецобработок» и «ликвидаций» (о коих поминают вскользь как о чем-то общеизвестном и общепринятом) в ней точно не предусматривалось; равно как и самОй необходимости соваться под руку к Третьему отделению, сцепившемуся в жестком клинче с Топографической службой. Однако путь к отступлению он себе начисто отрезал еще тогда, в кабинете Максим Максимыча, вслух объявив Расторопшина «своим человеком»: слово не воробей, джентльмены, слово не воробей... Это при том, что сам ротмистр, кстати, никакой «вассальной присяги» ему не приносил, и... И тут он решительно сказал себе «стоп» («Как там говаривал мсье Талейран – “Не доверяйте первым порывам, ибо они почти всегда добрые”?..»), спустился на нижний этаж гостиницы и, еще секунду поколебавшись (всё-таки ночь-полночь на дворе...), осторожно постучал в нумер семь. Открыли ему почти сразу.

– Greetings, Gregory! – хозяин, питерский корреспондент «Таймс», был в халате, но, похоже, еще не ложился. – Urgent news?[39]

– I beg your pardon, Jeremy, if I am too literal with your request «wake me up at any time, day or night, if anything new comes up on Rostoropshin’s disappearance». Here, take a glance: I just received this letter and I think it should be dealt with immediately. Should I translate this for you?[40]

– Well, I suspect, I am quite capable of deciphering a set of printed Russian of this level of sophistication,[41] – усмехнулся англичанин, подтвердив возникшее уже у Ветлугина подозрение, что тот владеет языком страны пребывания куда лучше, чем показывает это на людях.

– Вот сукины дети!.. – резюмировал тот по прочтении, возвращая письмо: судя по выражению лица, шуткой оно ему точно не показалось. – Вы хотите, чтоб я утром отправил это телеграфом в редакцию?

– Я хочу, чтоб вы сопровождали меня при визите по этому адресу. Прямо сейчас. Если не боитесь.

– Ну, для меня-то это работа, Грегори. А для вас?..

– Считайте, что – хобби; я правильно употребил этот ваш британский термин?

– Ну да, ну да: «калифорнийская рулетка» и прочие тайны загадочной русской души... Вы ведь фаталист – как все русские?

– Я не вполне типичный фаталист, Джереми. Человеческие возможности, понятное дело, ничтожны на фоне действующих в мире сём Высших Сил. Но поскольку силы те, в общем случае, разнонаправленны, их результирующая может в иные моменты оказаться до смешного сопоставимой с нашими силенками; вот тут-то и надо действовать не мешкая, а в прочее время – не дергаться попусту. Заповедь вашего Королевского флота: «Главное качество истинного адмирала – в должный момент не делать ничего» – как раз об этом... Так вот, мое чутье подсказывает, что именно сейчас и следует дернуться. Составите мне компанию?

– Безусловно. Вы вооружены?

– Нет. А что, следовало бы?

– Напротив: мы лишь дали бы тамошней охране прекрасный повод пристрелить нас, объявив постфактум «сообщниками террористов». Да еще и «английскими шпионами».

...Кончилось всё пшиком: хотя родившийся по пути экспромт с обращением к патрульному сработал «на отлично», а дом, похоже, действительно использовали для секретного содержания арестантов (уж творились ли там поминаемые в письме ужасы – бог весть), никакого Расторопшина там не обнаружилось. Сама же обстановка в доме, вкупе с полнейшей растерянностью тамошних голубеньких, наводила на мысль о недавнем нападении, причем вполне успешном – уж не тех ли, кто прислал ему письмо-приманку?

Впрочем, ему-то какое дело до всех этих шпионско-террористических игрищ? У него – горячка последних предэкспедиционных дней, «пожар в борделе»: паспорта-накладные, патроны-палатки, внезапно выбывший коллектор (дифтерия – это ж надо!..) и необходимость быть нынче, в час пополудни, у калифорнийского посла (тьфу, как там его официально – Представитель?..) дабы получить подорожные, причем лично, и всем «офицерским составом» экспедиции (включая и внесенного уже во все списки Расторопшина, пропади он пропадом!..) – и это при никем не отменяемой необходимости проштудировать новую литературу по фауне, флоре и геологии совершенно незнакомого ему доселе региона, Пацифической Америки! – а он тем временем занимается хрен знает чем, изображая из себя детектива-любителя... В гостиницу он вернулся на последнем градусе ярости, твердо положив для себя: если до означенного часа пополудни Расторопшин так или иначе не обозначится на горизонте (пусть в Топографической службе оторвут наконец задницы от кресел!..) – предоставить ротмистра его собственной судьбе, разведя руками по Максим-Максимычевой индульгенции: «Ну, не смогли!..»

Ну и был разбужен с утра пораньше мутным человечишкой, представившимся хозяином постоялого двора у Московской заставы и желавшим получить свои законные двадцать пять рублей: он, вишь ты, узнал – по описанию – в одном из своих постояльцев, записавшемся как «штабс-капитан Попов», этого самого, как его... ну, Растаможкина! Ветлугин, чертыхнушвись, решил всё же съездить поглядеть, просто для очистки совести – ну и вот...

– Четвертый день он тут у вас, стало быть?

– Точно так, ваше благородие!

– А можно глянуть в регистрационную книгу – как он записался?

Этот невинная просьба явно пришлась хозяину не по вкусу.

– А зачем вам, барин? Говорю же, штабс-капитаном Поповым оне записались!

– А затем, что я хочу убедиться – тот ли это человек, кого я ищу.

– Как это – тот ли человек? – хозяин явно растерялся – что, собственно, и требовалось. – Так вы, выходит, с ним незнакомы?

– Лично – незнаком, а вот почерк как раз знаю. Так как насчет книги?..

Ну, давай, подумал он, придумай-ка с ходу что-нибудь правдоподобное. Он уже не сомневался, что запись та окажется последней по счету – если она вообще имеется в наличии.

– Дык, эта... Книгу как раз нынче в участок забрали. Ищут кого, видать – может и вашего. Я оттого и вспомнил про объявление. Дай, думаю, проверю...

– А багаж какой-нибудь у него с собой имеется?

– Вон весь его багаж – на полу рядом с койкой валяется. Я ж говорю: прислуга в нумер зайти боится!

– Ну ладно, – махнул он рукой, разряжая обстановку: загонять хозяина в угол, прямо уличая во лжи, в его планы не входило. – Проспится – сам за себя скажет, верно?

– Истинно так! Куды ж он денется-то?

– И что – это он всё в одиночку осилил?..– и Ветлугин озадачено кивнул на россыпь водочных бутылок.

– Дык! Мы и сами удивляемся – куды в него столько влазит! Вроде и ростом-то невелик, а вот...

– Картина ясная... – (чего уж тут неясного: по всему заведению, небось, стеклотару собирали…) – И что, за все эти дни он из нумера – так и не ногой?

– Да было дело разок, как раз нынешней ночью, – тут хозяин понизил голос, опасливо косясь на бесчувственного постояльца. – Где-то к полуночи спустился вниз – пойду, дескать, прогуляться, воздухом подышать; одет во всё шикарное-заграничное, и держится прямо-твердо – будто и не пил все это время вовсе, вот ведь что удивительно! А вернулся уже по свету – оттого и с полицией разминулся. Костюм – в лоскуты, а сам белый как штукатурка... И ну – сразу продолжать, полуштоф в один присест опростал, чуть не залпом...

«Вот зачем ты мне всё это рассказываешь, а? – закипающее раздражение Ветлугина начинало уже переплескиваться через края котелка. – Кто тебя за язык тянул? Стоп: правда, что ли, тут порохом попахивает?..»

Откинул барабан поднятого с полу «калашникова» и убедился: так и есть – минус два. Судя по запаху, стреляли несколько часов назад. «Однако!..» – ошеломленно повторил он про себя, полуобернувшись к словоохотливому хозяину, и...

И вот тут-то его и осенило: в нумере сильно и отчетливо пахло водкой, но не было запаха водочного перегара, то есть ни малейших следов – будто запойный ротмистр наш все эти четыре дня и не дышал вовсе. Ну, точно: смочил, небось, подушку, не скупясь... или – ему смочили?

И очень, между прочим, вовремя он зафиксировал для себя эти свои наблюдения – ибо как раз в этот миг все те запахи были напрочь стерты-перебиты новым: ротмистр дернулся, резко свесился с койки, и его вытошнило прямо на пол. Черт! – значит всё же... нет, сыграть так невозможно...

– Полтинничек к счету, – меланхолично возвел очи горе хозяин.

– Ветлугин, это вы, что ли? – голос ротмистра был севшим и хриплым, но дикция – вполне четкой. – Который час?

– Полдесятого. На всякий случай: утро, четверг, семнадцатое, – странно, Ветлугин был почти уверен, что первым вопросом того будет: «Где я?»

– О дьявол!.. Давно я здесь?

– Говорят – четвертый день.

– Ясно… Где мы, кстати?

– Кстати или не кстати – но у Московской заставы.

– У Московской заставы? – тут Расторопшин издал серию звуков, долженствующих, видимо, изображать смех. – Воистину, «пес возвращается на блевотину свою»…

– Спасибо, любезный, – ветлугинская двадцатипятирублевка перекочевала в карман хозяина, – это, похоже и вправду тот самый человек, что мне нужен. Оставь-ка нас, а дверь пускай побудет нараспашку: чтоб проветривалось.

Ротмистр тем временем предпринял попытку встать, но неудачно: что-то совсем у него разладилось с координацией… А ведь это не алкоголь, нет! – больше всего смахивает на отходняк после глубокого хлороформного наркоза…

– Господин ротмистр! – начал он казенным голосом.

– В отставке, заметьте…

– Да, я в курсе. Как у вас состояние – в смысле «здравого ума и твердой памяти»?

– Вроде бы всё при мне.

– Отлично. Тогда я имею честь сделать вам официальное предложение: отправиться с экспедицией Географического общества в Русскую Америку. Под моим началом. Не скрою: это вовсе не моя инициатива, я лишь выполняю неофициальную просьбу вашей Службы к нашему Обществу. Сегодня в час пополудни мы с вами должны быть в представительстве Русско-Американской компании, получить официальные проездные документы: таков порядок. Если вы готовы присоединиться к экспедиции – извольте за оставшееся время привести себя в должный вид. Нет – значит, нет.

И скажу честно, Павел Андреевич: при вашем отказе усердствовать в уговорах я не намерен. Меня, извольте ли видеть, убедили, будто вы нынче в отставке и вне игры; но поскольку я сам все эти дни занимался вашими розысками – у меня появились в том изрядные сомнения. Я в курсе того, что утром тринадцатого вы были то ли арестованы, то ли похищены голубенькими. В то, что вы четыре дня пропьянствовали в этих нумерах, я не верю ни на грош; подозреваю, что вас доставили сюда лишь нынче под утро – инсценировку готовили второпях и с накладками. И предупреждаю сразу: если вы поступите-таки под мое начало, вам придется дать мне соответствующие объяснения… в понятных границах – чужие государственные тайны мне ни к чему. В общем, решайте.

– Вам сейчас очень пошло бы, Григорий Алексеевич, приставить мне ко лбу этот свой револьвер. Для пущей убедительности.

– Вообще-то револьвер не мой, а ваш, – фыркнул Ветлугин, протягивая оружие хозяину.

– Мой?! С чего вы взяли?

– Во всяком случае, он лежал на полу рядом с койкой – так, будто выпал из вашей руки.

– Вот, значит, как… – пробормотал ротмистр; он повертел оружие в руках и, в очевидном затруднении, протянул его обратно. – Послушайте, Ветлугин: гляньте-ка, что у него за номер… а то у меня в глазах все плывет.

Плывет, значит… зрительная аккомодация нарушена... ну точно – хлороформ.

– Номер 43-22.

– Надо же… и впрямь мой… а в барабане, стало быть – минус два…

– И револьвер при этом явно выложили так, чтоб он никак не мог пройти мимо моего внимания… Итак, я жду ваших объяснений, Павел Андреевич. Вашу Службу и наше Общество связывают довольно сложные отношения, но слово офицера всегда было словом офицера, и до прямого вранья и подстав дело, вроде бы, прежде не доходило.

Служба могла бы честно попросить нас обеспечить прикрытие своему человеку – это нормально, «все леди делают это». Но они вместо того предпочли утверждать, будто вы – отставник без выслуги, и просто нуждаетесь в помощи. Слово не воробей, господин ротмистр – а ни на что иное я не подписывался!

Извините, но я отвечаю за экспедицию точно так же, как вы за свои операции, и иметь под началом действующего шпиона в мои нынешние планы не входит. В калифорнийском посольстве мне предстоит поклясться на Библии, что я не собираюсь вести подрывной или разведывательной деятельности против Колонии – это у них стандартная процедура. Ну, и как я буду на этом месте выглядеть – вместе с представляемым мною Императорским Географическим обществом? и, между прочим, – с представляемой мною Россией?

– Я вас понимаю, Григорий Алексеевич: ситуация складывается недопустимая. Я готов дать вам все необходимые объяснения – но чуть погодя, ладно? Сейчас же мне надо успеть на одну встречу, неотложно…

– С вашим шефом – получить новые инструкции, да?

– Нет. С мальчишкой, который может наделать глупостей. Которые крайне дорого обойдутся множеству людей. Если хотите – поедем вместе, поговорим по дороге.

– Да, думаю, так будет надежнее: а то вас, неровен час, опять кто-нибудь похитит. И «калашников» лучше пусть поживет у меня: сохраннее будет…

31

– Можно, я подытожу, Павел Андреевич? – пролетка, в которой они с ротмистром прикатили на место предполагаемой встречи на Литейном, застыла у тротуара; вид на нужный им доходный дом, невзирая на довольно густую толпу, открывался отличный. – Итак, вы и в самом деле отправлены в отставку без выслуги; виной тому – ну, самым первым звеном в той цепочке несчастливых совпадений – оказалась моя персона, чего уж там... В Америку вас направила не Служба, а лично один из ее руководителей, действовавший, как вы выразились, «не от Конторы, а от себя». Никаких конкретных заданий вы при этом получить не успели – речь шла лишь о «легализации» на будущее, не более того. Тот единственный человек, бывший в курсе вашей миссии (если ее можно назвать таковой), погиб в результате то ли несчастного случая, то ли теракта. Вы же были арестованы и содержались в секретной тюрьме Третьего отделения именно в рамках расследования того инцидента. О деталях этого расследования вы говорить отказываетесь, но заверяете словом офицера, что к вашей американской миссии все эти «Петербургские тайны» отношения не имеют; ну, слову офицера мы привыкли верить – принимается. То, что вас выпустили и водворили – в бессознательном состоянии – на тот постоялый двор, свидетельствует: голубенькие убедились в вашей непричастности к делу об убийстве и потеряли к вам интерес. Я ничего существенного не упустил?

– Да вроде бы нет.

– Это всё – о прошлом; меня же более интересует будущее. Итак, вопрос «на засыпку»: если вам до окончания срока нашей экспедиции передадут приказ от бывшей вашей Службы, или лично от кого-то из ее шефов, неважно – ваши действия, Павел Андреевич?

– Прежде всего, я поставлю о том в известность свое непосредственное начальство – сиречь вас, Григорий Алексеевич. Не о содержании приказа, разумеется, а о факте его получения. И, вместе с вами, подумаю над тем, как бы не подставить остальных спутников.

– Вы меня успокоили, Павел Андреевич, – усмехнулся Ветлугин. – Скажу честно: если бы вы заявили, будто и не собираетесь выполнять такой приказ, ибо «в отставке» – мы расстались бы тотчас. А так – да: дезертирство, пропажа без вести – мало ли чего случается в дальних экспедициях...

– Именно так... О, вот и он! Похвально точен. Я подойду к нему один, Григорий Алексеевич, а вас попрошу оставаться на месте: парнишка напуган, и при этом вооружен – опасное сочетание.

Сцена вышла прелюбопытная, совершенно театральная. Из проулка, со стороны моста, появился миловидный подросток, которого Ветлугин определил для себя как «юного аристократа». Заметив в толпе движущегося ему навстречу Расторопшина, тот расцвел в улыбке и убыстрил было шаги – и вдруг всё пошло наперекосяк, Ветлугин почувствовал это кожей. По мере приближения ротмистра лицо подростка приобретало всё более замкнутое и холодное выражение (что, похоже, давалось ему непросто); на попытку заговорить с ним «юный аристократ» отреагировал лишь безмолвным воздыманием брови – «Qu'est-ce que c'est?»[42]– и, буквально пройдя сквозь несостоявшегося собеседника, укатил с ветерком на кстати подвернувшемся извозчике; Расторопшин же так и остался стоять в остолбенении на краю тротуара.

– Что, не заладился разговор?

– Да уж... – пробормотал ротмистр, тяжело взбираясь обратно в пролетку. – Шустрый парнишка, своего не упустит...

– В смысле – «причинить неприятности множеству людей»?

– Наоборот. Надеюсь, что уж по этой части все теперь могут быть спокойны, – от ротмистровой ухмылки пробирал озноб. – Ошибся в человеке, бывает... Детская болезнь умопомешательства от первого прикосновения к крупным деньгам...

– Ёлки-палки! – вскинулся Ветлугин. – Хорошо, что напомнили.

– Напомнил? О чем?

– О детских болезнях, черт бы их подрал! Коллектор у меня позавчера выбыл – дифтерия, представляете? Через три дня отплытие – где человека найти? А я здесь с вами бог знает чем занимаюсь...

Тут сидевший по левую руку ротмистр чуть подался вперед, удивленно высматривая нечто на тротуаре за его спиной. Он хотел было обернуться – и тут в пролетке объявился третий пассажир, вспрыгнувший на подножку и молниеносно втиснувшийся на сиденье справа от него: давешний «юный аристократ» с переброшенным через руку макинтошем.

– Не двигаться! – объявил он страшным шепотом. – Под плащом – револьвер, стреляю без предупреждения. Командуйте, дядя Паша!

– Ну и племяннички у вас, Павел Андреич, – рассмеялся Ветлугин, оборачиваясь к ротмистру – и осекся от выражения лица соседа: бог ты мой, неужто они это всерьез? Вот так вот, посреди людной улицы?..

– Бога ради, не шевелитесь, Григорий Алексеич! У него ведь там и впрямь «калашников», и курок взводить мальчик не забывает... Саша, приказ действительно отменен – нештатным порядком, да; а Григорий Алексеевич – наш человек, он как раз меня страхует на случай покушения или похищения. Получается у него, правда, не очень – во всяком случае, хуже, чем у тебя... Кстати, джентльмены: кто как, а я есть хочу – помираю, так что предлагаю беседу нашу продолжить во-он в том трактире. Калифорнийское представительство тут неподалеку, а до часу дня еще уйма времени.

–...Имей в виду, напарник: вот он, твой случай, – кивнул он в сторону Ветлугина, приняв из рук Саши запечатанный конверт, надорванную пачку «катенек» и револьвер; на столе с довольно чистой скатертью появились тем временем заказанные ими блюда – гречневая каша с молоком для Саши, эскалоп для Ветлугина и тушеная капуста с пивом для него самого. – Унтерские лычки ты, считай, уже заработал, а теперь имеешь шанс на производство в офицерский чин. Если сумеешь убедить в своей полезности сего досточтимого члена Императорского географического общества – начальника Американской экспедиции.

– Вы о чем, ротмистр?

– Ну, вам же нужен в экспедицию коллектор, срочно. Позвольте рекомендовать вам Александра Лукашевича, с которым мы побывали на пару в довольно опасных переделках. Парень сообразителен, смел и инициативен, при этом – ответственен и дисциплинирован: о лучшем балансе качеств я лично и не мечтал бы, верьте слову!

– Что «сообразителен, смел и инициативен» – это я и сам вижу, – проворчал Ветлугин. – Нет, Павел Андреич, увольте: одного героя «roman de cape et d'épée»[43] на экспедицию нам достаточно, более чем.

– Парень совершенно не по этому делу, Григорий Алексеич: мое ведомство можно уличить во многих грехах, в том числе и смертных – но уж никак не в эксплуатации детского труда. Нас с ним свел случай в том самом особняке, посещенном вами нынешней ночью...

– Так... – со звяком о тарелку отложил вилку Ветлугин. – Час от часу не легче... Значит, парень – в розыске? террор, пропаганда?..

– Вы драматизируете, Григорий Алексеевич, – усмехнулся уголком рта ротмистр. – Нет, он всего лишь свидетель. Просто иной раз свидетелю лучше побыть подальше от властей... и вообще от Петербурга. А еще лучше – за границей. На некоторое время...

– А что он умеет? Ну, помимо чтения книжек Капитана Майн Рида?

– Он, вообще-то, лесовик – из потомственных ловчих. Собаки, лошади, оружие, следы... шкуры и черепа – это уж прямо по вашей части. Граф ихний ему благоволил, так что грамоте он тоже учен. Перспектив же на продолжение семейной традиции у парня никаких, поскольку старый граф днями помре, а наследник охоту и все с ней связанное ненавидит лютой ненавистью, и неоднократно сулился извести самый дух ее...

– Вот как? И откуда ж ты, прелестное дитя?

– Из Витебской губернии, ваше благородие!

– Любопытно. Если судить по костюму, жизненный уровень пейзан Витебской губернии возрос за последнее время неимоверно...

– Парень выполнял прошлой ночью и нынешним утром весьма рискованное задание, Григорий Алексеевич, и то, что сейчас на нем – это, в некотором роде, казенная спецодежда.

– А как же насчет «эксплуатации детского труда», Павел Андреич?

– Расклад таков, что все прочие варианты – еще опаснее. Для мальчика, я имею в виду. И ему действительно лучше уехать с нами, поверьте.

– Верю, отчего ж не поверить. И потом, я ведь фаталист, в некотором роде – а не распознать во всех этих совпадениях перст судьбы решительно невозможно... Александр, вы поняли о чем речь? Экспедиция в Америку, в Русскую Америку; я – по рекомендации господина ротмистра – предлагаю вам место нашего выбывшего коллектора; отплытие через три дня, так что времени на раздумья не отпущено. Жалованье – поначалу половинное, дальше будет видно; кормежка и экипировка – за счет экспедиции. Да или нет?

– Да, конечно да! Я... я не подведу, вот увидите!

– Есть у вас, Александр, обязательства, с какими нельзя развязаться за отпущенные нам три дня – семейные, или по прежней службе?

– Семейных – точно нет: мать схоронили в прошлую зиму, а дядя Гриша всегда мне говорил: «Уезжай в город, покуда семейством не обзавелся – чем здесь, у нас, мохом обрастать». А насчет молодого графа – всё точно, как Павел Андреевич говорил...

Тут как раз подошел половой с испрошенной Ветлугиным газетой, и тот, извинившись перед сотрапезниками, погрузился в изучение нужного ему раздела объявлений. По прошествии пары минут он, однако, принялся вдруг отлистывать желтоватые газетные страницы назад, явно пытаясь отыскать нечто мимолетно привлекшее его внимание; вскоре поиски его увенчались успехом, и он негромко окликнул ротмистра:

– Павел Андреевич, по-моему это по вашей части. Вот, слушайте: «Крысы революционного подполья пожирают друг дружку! Сегодня утром на съемной даче в Озерках были обнаружены два трупа. В одном из них была опознана Анна Александрович – атаманша террористического крыла “Земли и Воли”, которую наша безмозглая молодежь величала “Валькирией революции”, во втором – еще один революционер, Александр Железняков, также числившийся во всеимперском розыске. Оба революционера были убиты прошлой ночью выстрелами в голову, предположительно из револьвера сорок пятого калибра. Представитель Третьего отделения заявил, что, по их сведеньям, Железняков и Александрович состояли в интимных отношениях, а убийство, по всей видимости, совершено на почве ревности одним из предыдущих любовников “Валькирии революции” – имя им легион; каковой любовник, по его словам, весьма удачно сэкономил российской казне цену двух пеньковых веревок...» – ну, дальше там ничего конкретного.

Между прочим, не будь я свидетелем вашего утреннего состояния – там, на постоялом дворе, – и не знай при этом, как воздействует на человека хлороформ – вполне мог бы повестись на эту подставу. Тем более, что хозяин был весьма расположен посудачить о вашей якобы ночной отлучке. В любом случае от «калашникова» номер 43-22 следует избавиться как можно скорее – даже если он вам дорог как память... Павел Андреевич, очнитесь!

С ротмистром и в самом деле было нехорошо, совсем. Он выглядел абсолютно спокойным, даже безмятежным, взор его проходил сквозь Ветлугина как поземка сквозь парковую решетку – пальцы же его тем временем, будучи, видать, оставлены хозяином без присмотра, принялись непринужденно обламывать зубцы металлической вилки, будто обрывая лепестки гадальной ромашки: «любит – не любит». По прошествии нескольких секунд он вернулся в свою телесную оболочку и произнес придушенным голосом:

– За каким... за каким дьяволом тебя понесло ночью в тот особняк?.. Если б не ты, не твое шило в заднице...

– Господин ротмистр?.. – опешил Ветлугин.

– Виноват... – очнулся наконец тот, по настоящему. – Сорвался. Примите мои искренние извинения, Григорий Алексеевич: вы, конечно же, хотели как лучше...

– Да пустое всё это! Возьмите себя в руки, ротмистр – ну, подставили, ну, дело серьезное, да. Проблема наша с вами вполне практического свойства – и уж вы-то всяко лучше меня соображаете в заметании следов...

Наступившее молчание прервал вдруг – тихо-тихо, почти шепотом – Саша, о котором оба они как-то подзабыли:

– Павел Андреевич! дядя Паша! Вы... вы ведь ее любили, да? По-настоящему?..

32

–...Скромненько у них тут. Скорее «чистенько, но бедненько», нежели «бедненько, но чистенько»...

Интерьеры петербургского представительства Русско-Американской Компании, которое публика начинала уже именовать – сперва в шутку, а потом и не очень – «калифорнийским посольством», и впрямь не впечатляли. То есть на самом-то деле впечатляли – но в несколько ином смысле. В подчеркнутой аскетичности салатового особнячка на Фонтанке многим лицам, осведомленным о финансовых возможностях его владельцев и их роли в наполнении казны Российской империи (едва ли не пятая часть ее поступлений), начала в последнее время мерещиться едва ли не политическая демонстрация – чего в действительности, конечно же, и в помине не было, но…

Кабинет Представителя – читай: посла, – куда сейчас пригласили Ветлугина с Расторопшиным, ничуть не выпадал из общего стиля: вдоль стен – шкафы, набитые книгами (насколько мог разглядеть со своего места Ветлугин – своды законов и сочинения по юриспруденции и финансам на нескольких языках), массивный стол со множеством выдвижных ящиков и полдюжины гамбсовских стульев; в красном углу – старинная икона (новгородская школа, Николай Чудотворец, естественно), на стене против окна – небольшое батальное полотно с новосибирскими ополченцами, отбивающими тлинкитский набег под водительством облаченного в индейские меха Никиты Панина (прикрывающее, надо полагать, встроенный сейф).

– Присаживайтесь, господа, прошу вас, – сделал приглашающий жест сухощавый блондин, чье невыразительное, чуть асимметричное лицо хранило невыводимые следы тропического загара. – Его степенство Представитель будет буквально с минуты на минуту. Я – советник Представительства Валентин Карлович Шелленберг. У нас возник к вам ряд вопросов, господа. Если позволите.

– А что, мы можем и не позволить? – рассмеялся Ветлугин

– Туше! – рассмеялся в ответ советник. – Разумеется, не можете. Дело в том, что ваш спутник, ротмистр Расторопшин, – возможно, не тот человек, за кого он себя выдает. Если это так, мы не можем позволить ему въезд в Русскую Америку.

– Я вас не понимаю, господин советник... Человек, сидящий сейчас рядом со мной – это тот самый Павел Андреевич Расторопшин, с которым я имел честь познакомиться во время прошлой моей, Кавказской, экспедиции.

– Речь не об этом, господин член-корреспондент. Ваш спутник, по вашей аттестации – отставной офицер Топографической службы, сиречь военной разведки. Якобы.

– Вы сомневаетесь, что офицер – отставной?..

– Мы сомневаемся, что разведка – военная.

– Как это понимать?

– Очень просто. Похоже на то, что ваш спутник – голубенький: он работает на Третье отделение, а Топографическая служба – лишь прикрытие. Работа у него... довольно специфическая. Вот, не далее как этой ночью: сперва его тайно вызывают к шефу Петербургского политического сыска генералу Чувырлину, прямо в его особняк – а потом, поутру, в Озерках находят двоих застреленных активистов «Земли и воли», парня и девушку. Простите за прямоту, Григорий Алексеевич, но – за каким дьяволом вам нужен в экспедиции этот упырь, штатный ликвидатор из Третьего отделения? Кого вы там, у нас, собрались ликвидировать?

– Господин советник, – тяжело уронил Ветлугин, бросив мимолетный взгляд на Расторопшина, который безмятежно изучал завиток потолочной лепнины и явно не собирался приходить ему на помощь, – спасибо, конечно, за ваши предостережения, я принял их к сведенью. Но в моей экспедиции я решаю, кто голубенький, а кто нет, ясно?!

– Кстати, о голубизне, – продолжил Шелленберг, ничуть не обескураженный этим афронтом. – Возможно, вам будет небезынтересно... Нынче ночью произошло еще одно любопытное событие: в Петербурге объявился некий Арчибальд Фиц-Джеральд, капитан штаба Бенгальской армии – вы, возможно, помните эту фамилию по вашим кавказским приключениям. Интересно, что здешний Фиц-Джеральд, если верить описаниям его внешности, оказался совершенно непохожим на того, которого мне доводилось знавать на Востоке – а вот на ротмистра Расторопшина он, напротив того, смахивал весьма и весьма. А самое любопытное, что он объявился не где-нибудь, а в «Эфиальте» – закрытом клубе для содомитов из высшего общества. Имея при себе прелестного мальчика, разбившего сердца многих членов клуба...

Нет, это ж надо – с какого конца зашли, а?!

– Так вот почему... – простонал он с надрывом, сделавшим бы честь любому провинциальному трагику, – вот почему ты охладел ко мне, Паша!.. Понимаю: я слишком стар для тебя!..

– Нет-нет, Гриша! – мгновенно принял подачу молодчина-ротмистр. – Это совсем не то, что ты подумал, клянусь! Я тебе всё объясню!..

– Негодяй! – всхлипнул Ветлугин. – Противный... Убирайся прочь! нет, постой!.. Спасибо вам, господин советник: вы сорвали пелену с моих глаз! – Шелленберг, как отметил он с удовлетворением, слегка изменился в лице – что для этого чемпиона покера, похоже, соответствовало «отвисшей челюсти». – Вот, значит, что ты удумал: сплавить меня за океан, а самому остаться здесь, развратничать с малолетками!..

– Простите нам эту безобразную семейную сцену, господин советник! – обворожительно улыбнулся Расторопшин.

– Пожалуйста-пожалуйста, ни в чем себе не отказывайте, – замороженным голосом откликнулся тот; всё он, конечно, уже понял, – но не станешь же орать: «Прекратите этот балаган, я ведь отлично знаю, что вы не...» Первоначальный сценарий разлетелся вдребезги, а домашней заготовки на такое развитие событий у него припасено не было...

Тут дверь распахнулась (как отчего-то показалось Ветлугину, неожиданно для самого советника), и в кабинет валкой моряцкой походкой вошел его хозяин.

– Прошу простить за опоздание, компаньерос... господа. Господин Ветлугин? господин Расторопшин? – послу перевалило за семьдесят, но рукопожатие его было мощным и стремительным; «Аз есмь Следователь добрый!» – тихо, но отчетливо пробормотал ротмистр. – Наслышан, наслышан о ваших кавказских приключениях! Так теперь вы, значит, собрались к нам, и непременно à deux?[44] А то вон компаньеро советник было засомневался...

– Так точно, ваше превосходительство, непременно à deux! Жить теперь друг без дружки не можем! Да вот хоть у советника и спросите.

– Угу. Не могут... – кисло подтвердил тот.

– Вот видите, компаньеро Шелленберг: Kameradschaft – это серьезно, в высшей степени... Итак, господин член-корреспондент, рад вам сообщить: все ваши бумаги подписаны. От имени Конференции двенадцати негоциантов желаю вам счастливого пути и всяческих успехов в вашей работе. Вашей экспедиции надлежит по прибытии в Новый Гамбург получить в тамошнем представительстве Компании оригиналы подорожных документов категории «А»: они позволят вам в случае нужды требовать любой помощи от любых гражданских и военных властей Колонии – не «просить», а именно «требовать». ОценИте, господин член-корреспондент: вы будете первыми... э-э... не-калифорнийцами, получившими подорожную этой категории.

– Русское Императорское географическое общество выражает вам глубочайшую признательность, ваше степенство. Искренне надеемся, что то белое пятно на карте Североамериканского континента будет нами закрашено с практической пользой для Колонии.

– Конференция двенадцати негоциантов придает огромное значение результатам вашей экспедиции, господин член-корреспондент, – улыбка посла была столь задушевной, что грядущий подвох почуял бы даже Емеля-Простофиля. – Неудивительно, что враждебные Колонии силы тоже стали проявлять к вам повышенный интерес. Впрочем, Географическое общество, несомненно, получило уже эти предостережения по своим каналам – так что ваше решение прикомандировать к экспедиции ротмистра Расторопшина с его... неоднозначным, скажем так, послужным списком следует признать совершенно правильным. Мы же, со своей стороны, тоже будем вас охранять – так, как мы это умеем. Советник Шелленберг отправится из Петербурга вместе с вами – отныне он головой отвечает за вашу безопасность. Господин Расторопшин, компаньеро Шелленберг, – надеюсь, вы сработаетесь: профессионалам without politics это проще, чем кому бы то ни было.

Профессионалы without politics осуществили процедуру чопорного рукопожатия. Глядя на несколько застывшую улыбку компаньеро, трудно было отделаться от ощущения, что оглашенный приказ стал для того изрядной неожиданностью; Расторопшин же взирал на посла с не вполне понятным Ветлугину восхищением… Чувствовалось, что трое остальных участников собранного тут квартета информированы о ситуации несопоставимо лучше него – видящего лишь надводную часть айсберга, и делиться с ним тем сакральным знанием никто не намерен. А может, оно и к лучшему, а?.. Кенгуровые прыгуны – диподомисы, гришь...

...Когда они, откланявшись, выбрались на крыльцо салатового особнячка под квёлое, как с похмелья, петербургское солнышко, он все же справился у так и не проронившего ни слова ротмистра:

– Я, конечно, мало чего смыслю в ремесле разведчика, но то, что творится тут с тобой – это как-то неправильно...

– Ты даже представить себе не можешь, до какой степени всё идет неправильно.

– Даже и подставляют тебя как-то уж очень топорно – что те, что эти: там – двойное убийство, тут – «Эфиальт», хех!.. А эти ихние предостережения – что сей сон значит?

– По-моему, нам вполне ясно дали понять, что ликвидируют нас лишь после того, как мы сделаем свою работу, – философски пожал плечами ротмистр; помолчал немного и добавил с легким раздражением: – И не стОит так таращить глаза на их трубу.

– А что такое? Ну да, рановато они, похоже, топить начали...

– Они не топят: они бумаги жгут. Это такая народная примета: если в посольстве жгут бумаги – дело к войне.

33

– Ладно. Ботаника – вполне удовлетворительно; зачтено. А как у нас там по части картографии? – с приличествующей строгостью справился Ветлугин, бросив мимолетный взгляд на сплошь залитое дождем стекло иллюминатора, за которым скорее угадывались, чем виднелись пологие океанские валы: самая погодка для учебы! Как гласит мудрость Королевского флота: «Не занятый делом матрос опасен, как отвязавшаяся пушка в шторм» – и к юным коллекторам это относится ровно в той же мере.

– Всё в порядке, Григорий Алексеевич! – Саша вновь чинно раскрыл свою тетрадь в клеточку и отрапортовал: – Утром сдал вчерашнюю углоначертательную съемку местности – закартировал верхнюю палубу с надстройками, даже с шагом горизонталей почти не сбился. Павел Андреевич сказал: «Годно, зачёт».

– Молодец!

– А можно вопрос?

– Давай.

– Вы вчера в кают-компании, когда вспоминали с Павлом Андреевичем всякие свои приключения, говорили про какой-то азиатский ветер, очень опасный…

– Ты имеешь в виду – ибэ?..

– Да, точно! Так вы сказали, что «от ибэ люди замерзают, а снег тает». Это как?..

– Зимний ветер тот не морозный, а лишь чуть прохладный – но силу имеет ураганную: пронизывает до костей и выдувает напрочь всё тепло из-под одежды. Человек, строго говоря, не замерзает в ледышку – как в нашу метель, а коченеет…

– Вроде как в ледяной воде?

– Именно. Там, где ибэ дует постоянно – в Джунгарских воротах, к примеру – люди жить не могут, совсем.

– Понятно. А вот еще: когда зашла речь о коллектировании насекомых, вы сказали Павлу Андреевичу, что-де «карманы, набитые мертвыми жуками, могут иной раз спасти человеку жизнь», тот ответил – «Да, точно!», и вы оба рассмеялись; а это что за история, если она не секретная?

– Да нет, какие там секреты! Дело было в Дагестане, году… кажется, в 1838-ом или в 39-ом. Виктор Иванович Мочульский – он в ту пору служил офицером Топографической службы Генерального штаба – отправился на разведку в Богосские горы; англичане называют такие места «Unadministered Territories» – там правят вожди немирных горских кланов, не признающие над собой ничьей власти. В сопровождающие он взял себе двоих джарских лезгин: старого абрека, много лет сражавшегося с русскими и славившегося по обе стороны границы храбростью и верностью данному слову, и мусульманского законоучителя-улема, известного своим красноречием. Джарцы должны были странствовать по горской территории как посредники-переговорщики, выясняющие у местных вождей условия обмена или выкупа русских пленников – это обычная для тех мест практика; русский офицер же – отпустивший бороду и переодетый в лезгинское старье – состоял при них как слабоумный глухонемой слуга (местными языками тот владел, но не в совершенстве); головами своими заплатили бы, в случае разоблачения, все трое – на равных...

«Легенда прикрытия», как это дело именуют в бывшем ведомстве Павла Андреевича, была вполне надежной, но в большом немирном ауле Мококо они допустили промах, едва не стоивший им жизни. Кто-то из горцев рассмотрел вблизи Мочульского – пока тот, в соответствии со своей ролью, кемарил прямо на земле у коновязи в ожидании своих отлучившихся спутников – и поинтересовался: не грузинской ли работы его башлык? Разведчик не сразу почуял подвох, точно зная, что одежда его – из вполне подлинного горского сукна; востроглазый абориген, однако, приметил, что шов башлыка выведен шелковой нитью, тогда как в горах всё шьется шерстью – и этого оказалось достаточно…

По счастью, тщательно обыскать схваченного Мочульского горцы догадались сильно не сразу, и в том доме, куда его поначалу определили под стражу, он исхитрился сжечь в кухонном очаге самые опасные улики – свой карандаш и кроки[45] маршрута на листках блокнота : они точно стали бы для него смертным приговором. Спутники его, между тем, со всей горячностью отрицали обвинения, и со всем красноречием требовали вернуть своего глухонемого слугу; а оба они были людьми весьма авторитетными... Собравшиеся в кружок горцы принялись тем временем обсуждать, с глубоким знанием дела, как они будут сдирать кожу с русского шпиона, внимательнейшим образом наблюдая – не переменится ли тот в лице, и внезапно вскрикивая у него над ухом – не вздрогнет ли? Но – нет: счастливо сумел пройти все те проверки, сохранив полную невозмутимость.

И вот тут горцы решили-таки обшарить его карманы со всем тщанием. А Виктор Иванович, надобно заметить, уже тогда был подвержен страсти к коллекционированию жуков, собирая их везде и всюду, даже в самых не располагающих к тому обстоятельствах… Короче говоря, обнаружив в тех карманах целые залежи дохлых жужелиц из родов Carabus и Procerus, горцы отступились от него, махнув рукой: ну да, действительно глухонемой и действительно слабоумный! Так что всё у них там закончилось хорошо.

Кстати – жужелицы те попали, в конце концов, в коллекцию московского Зоомузея. И не знаю уж, как там для российской разведслужбы, но для российской энтомологии путешествие то было – точно небесполезным…

– Так вы с Павлом Андреевичем… – тут Саша глянул на него как-то совсем уж снизу вверх. – Вы его знали – этого разведчика-энтомолога?

– Да, разумеется. Я – как энтомолога, а Павел Андреевич – как разведчика.

...Насчет Сашиного участия в экспедиции они с Расторопшиным поначалу изрядно разошлись во мнениях. Ветлугин заявил, что коли ротмистр прав в своих прогнозах, и всё это начинает пахнуть «калифорнийской рулеткой» в самом точном и строгом смысле, то он не может впутывать в такое дело мальчишку. Ротмистр возразил: «мальчик уже большой», и вполне способен решать за себя сам. В конце концов Ветлугин махнул рукой, вызвал Сашу и дал тому честную дополнительную вводную: риск оказался заметно выше, чем предполагалось поначалу – ты как?.. С легко предсказуемым результатом.

Ничуть не повлияло на Сашин выбор и то, что покойный граф, как нежданно-негаданно выяснилось при оглашении завещания, назначил ему небольшое, но вполне достойное денежное содержание – «в видах получения приличного образования». «С чего это вдруг?» – «С того, что у парнишки весьма характерная форма бровей и губ, и вообще центральный треугольник. Можно было, вообще-то, и раньше догадаться...» – «А-а...»

Шелленберг, если и узнал Сашу при посадке, то вида не подал; а вот Флора компаньеро советника, похоже, точно узнала – да еще как (хотя, как был уверен Расторопшин, опознание сие было ошибочным: простреленное плечо человека-тени зажить за такое время не могло – ну никак). Бладхаунд, к слову сказать, достался им даром: молодой граф-охотоненавистник наотрез отказался оплачивать крупный счет за лечение Флоры, выставленный ему (по ротмистрову наущению) Алексом, и заявил со смехом, что пускай, дескать, собаку ту забирает кто захочет...

–... Прости, Саша... Ты что-то сказал?

– Я спросил: если мы на сегодня с учебой закончили, можно я к Валентину Карловичу пойду? Павел Андреевич велел всякий раз вам докладываться.

– А-а! В испанском практикуешься? Хорошее дело.

– Не! Он мне сегодня обещал показать, как с сюрикенами обращаться!

Конец второй части

Часть третья

Новый Гамбург и иные точки Северо-Американского

континента, а также омывающих его вод

(октябрь 1861)

Гарнизонная служба, мало что есть волнительней,

Пересохшее небо по горло стоит в колодце,

Рядовой по фамилии Шоу[46] отказывается от увольнительной,

Говорит, всё равно на границе завтра начнется.

Елена Михайлик

На правом берегу [реки Огайо] главной целью белых, живущих плодами своих трудов, стало материальное благосостояние. Родные края дают им широчайший простор для применения способностей, их энергия всегда находит себе цель, а их страсть к обогащению выходит за пределы обычного человеческого корыстолюбия…

Американцы, живущие на левом берегу Огайо, равно презирают как работу, так и всякое дело, для успеха которого она необходима. Они живут в праздности и достатке и обладают вкусами ничего не делающих людей. Деньги не имеют для них большой цены, они не столько стремятся к богатству, сколько к веселью и удовольствию и тратят на них энергию, которой их соседи находят другое применение. Они страстно любят охоту и войну, умеют обращаться с оружием, им нравятся физические упражнения, требующие большой силы ловкости. С юных лет они привыкли рисковать своей жизнью в поединках.

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»

Свинцом и сталью подтвержден, закон Сибири скор:

Не смейте котиков стрелять у русских Командор!

Киплинг

Jesuit missionary <иконка Jesuit missionary>

Невооруженный религиозный юнит.

Может основывать миссии, обращающие (случайным образом) сухопутные юниты варваров/индейцев/пиратов в радиусе 6 клеток в рабочие юниты собственной цивилизации.

Особые свойства: вероятность обращения на 1/3 выше, чем у обычного миссионера, а обращенные могут становиться не только рабочими (лесорубами, рудокопами, сельхозрабочими), но и техниками (золотоискателями, фабричными рабочими, городскими строителями).

Стоимость подготовки: 210 единиц благодати (против 140 единиц для обычного миссионера).

Отец Игнасио, 29 лет, глава миссии «Рио-де-Оро».

Assassin <иконка Assassin>

Невидимый слабовооруженный юнит.

Движение: две клетки по непересеченной местности.

Обзор: две клетки независимо от типа местности.

Особые свойства: видим только для прочих невидимых юнитов средневековой и индустриальной эпох (spy, assassin, ninja, secret agent, federal agent)

Филипп Петрович Ривера, 28 лет, ликвидатор-контрактник на службе Русско-Американской компании.

34

– ¿Me permite usted entrar, padre?[47]

Отец Игнасио, молодой префект крохотной иезуитской миссии «Рио-де-Оро» на крайнем западе Самоуправляемой территории народа пуэбло в составе Техасской конфедерации, у самой ее границы с землями Аризонского казачьего войска, чуть вздрогнув, поднял глаза от заполняемой им бухгалтерской книги; он являл тут собой все три власти в одном лице, отправляя при этом никем не отменяемые обязанности пастыря, так что нужда в нем могла возникнуть у кого угодно и по самым неожиданным поводам. Всю паству свою (от индейцев-овцеводов из дальних поселений в предгорьях хребта Корковадо до некоторого количества набожных bandidos из забредающих на Территорию шаек) он помнил в лицо профессионально; но нет – человек, что возник на пороге, будто бы бесшумно сгустившись из стеклистого марева над раскаленным двором миссии, был ему определенно незнаком. Одет тот был по-индейски, смуглое бесстрастное лицо его в самом деле выдавало некоторую примесь индейской крови – однако видавший виды «калаш» в открытой кобуре, чувствовалось, давным-давно уже сделался для пришельца чем-то вроде части тела, и это сразу отличало его от смирных богобоязненных пуэбло.

– Входи, сын мой. Что привело тебя под наш кров?

– Мне надо исповедаться, святой отец.

Грехи, отпускаемые в здешних местах отцом Игнасио, были довольно однообразны.

– Ты кого-то застрелил, сын мой? – укоризненно вопросил иезуит, расправляя на шее извлеченную из шкафчика с облачениями полотняную столу.

– Да, святой отец. Восьмерых.

Ого...

– Долгонько же ты не ходил к исповеди – года два, больше? Это немалый грех, сын мой!

– Я регулярно исповедуюсь и причащаюсь, святой отец! – оскорбился пришелец. – А с этими восьмерыми я разобрался только что, на рассвете – в полудюжине миль к востоку, у трех гранитных останцев над ручьем. Банда Кремальеры – если вам это что-нибудь говорит.

Еще бы не говорило...

– Месть?..

– Нет, святой отец, это просто моя работа. Business, как говорят на Востоке, у янки.

Охотник за головами, стало быть – экстра-класса…

– И ты раскаиваешься в содеянном, сын мой?

– Да не особенно, святой отец: всё-таки это были очень скверные люди. Ну, грабишь ты поезда, ну, застрелишь кого иной раз при сопротивлении – это дело житейское. Но зачем же развешивать пассажиров и железнодорожников на телеграфных столбах – просто так, из озорства? Пассажиры от этого нервничают, железнодорожная компания несет убытки...

Отец Игнасио задумчиво поиграл концами столы: не следует ли ему вот прямо сейчас же разоблачиться, прервав отправление таинства? Никакой исповедью происходящее, как он уже сообразил, не являлось: калифорнийский ликвидатор просто ставил в известность префекта, как представителя местных властей, о результатах своей работы. Однако формально он теперь связан тайной исповеди, и не сможет даже заявить протест – как представитель тех самых властей – на незаконную полицейскую операцию на индейской территории; ловко придумано!.. Да и не было у него, по совести говоря, особого желания протестовать: отморозки Кремальеры своей бессмысленной жестокостью и вправду давно достали всех по обе стороны границы, а официально послать сюда по их следам отряд коммандос было невозможно… Ладно: что Господь ни делает – всё к лучшему; впрочем, приличия есть приличия.

– Не суди, да не судим будешь, сын мой! – назидательно вознес перст иезуит. – Ибо сказано в Писании: «Мне отмщение, и аз воздам!»

– Так ведь сужу не я, а Компания, святой отец, – пожал плечами пришелец. – А я лишь добываю хлеб в поте лица своего, как заповедано тем же Писанием...

– Убивать за деньги – это, вообще-то, нехорошо. Не по-божески…

– Да неужели? – хмыкнул тот. – Когда я служил в армии, мне приходилось убивать за солдатское жалованье, полтора клугера в месяц… ну, полтора-то выходило с боевыми у нас, в коммандос – сапоги получали клугер… а люди, кого я убивал, были виноваты лишь в том, что носили форму другого покроя. А теперь я добываю душегубов, которых и людьми-то назвать сложно – ну и платят поболее. И что же тут неправильного, святой отец?

– Если оставить в стороне зубоскальство, сын мой, то «неправильное» тут именно сказанное тобой: «Их и людьми-то назвать сложно». Не тебе и не мне, грешному, судить – кто человек, а кто нет.

– Я бы на вашем месте поостерегся разыгрывать эту масть со своего захода, святой отец, – усмехнулся пришелец. – Со «своего» – это с иезуитского. Ведь ваша доктрина отрицает – на минуточку!.. – то, что «Нет власти кроме как от Бога». Непосредственно от Бога у вас – только власть Папы, власть же государей проистекает из воли народа и подлежит контролю того народа – ну, и Папы, как последней инстанции при «конфликте интересов». А коли государь не выполняет своих обязанностей перед вверенным ему Господом народом, так он и не государь вовсе, а – «тиран», и противиться его законам, вплоть до прямого тираноубийства, есть благое дело перед лицом Господа нашего... Согласитесь, святой отец: на фоне благословения революций с цареубийствами «охота за головами» смотрятся довольно невинно.

– Вы слишком уж упрощаете, сын мой, – как-то незаметно для себя перейдя на «вы» покачал головой Игнасио, – а ведь «дьявол прячется в деталях»... Могу я узнать: кто излагал вам – в столь… оригинальном, скажем так… виде – учение братьев Марианы и Суареса?[48]

– Мой когдатошний командир – коммандо-лейтенант Акома. Он был довольно образованным парнем, хотя и из простых; собственно, ваши его и учили. Он даже вроде подумывал принять сан, но погиб в 55-м, под Калькуттой; такие дела... Очень сожалею, святой отец, что пришлось ввести вас в заблуждение, но мне вовсе не с руки объясняться напрямую с вышестоящими властями Территории по поводу... инцидента... у трех останцев. Если вы дадите мне четыре часа отсрочки – я как раз успею добраться до чугунки и перехватить в Туско сегодняшний поезд на Запад. Тогда больше мы не встретимся, обещаю – к вящему вашему удовольствию, верно?

– Ну, тогда вам и в самом деле следует поспешать! – кивнул иезуит. – А мой отчет наверх уйдет отсюда не ранее завтрашнего утра – послушник-посыльный куда-то запропастился, такое дело... Кстати, при случае я охотно дал бы вам разъяснения по части учения Франсиско Суареса и проистекающей из него концепции «прав человека».

– Пути Господни неисповедимы, святой отец: может, и свидимся когда... Храни вас Бог – вы, похоже, хороший человек.

Сказал – и исчез, будто опять растворился в полуденном мареве. Игнасио, выйдя следом во двор миссии, успел разглядеть из-под руки лишь круп коня, исчезающий в клубившемся позади миссии чапарале. Вот, значит, как они выглядят – ангелы смерти... Прикинув в уме время (не допустил ли он ошибки, оборвав на полуслове теологический диспут? – как-то не слишком естественно это вышло для сеятеля слова Божьего, да...), префект подошел к колодцу и принялся разматывать цепь, закрепив на конце ее вместо ведра кожаную лямку, наскоро смастеренную им из упряжи: следовало поторапливаться.

...Извлеченный на свет божий из колодезной тьмы выглядел неважно – ну а как еще может выглядеть человек, проведя пару часов в студеной воде? Сейчас, впрочем, он перестал уже клацать зубами – растертый водкой снаружи и получивший двойную согревательную дозу вовнутрь, – и выслушивал последние напутствия.

– Покаяние должно быть деятельным, сын мой. Братья в Пуэрто-Касадо помогут тебе не оступиться на этом новом пути; среди них там есть всякие – в том числе и... со сложным прошлым. Мои индейцы проводят тебя до Корковадо: отсидишься у них там пару недель, пока шум не стихнет. Железная дорога для тебя, как ты понимаешь, закрыта довольно надолго, но центральные власти вряд ли станут разыскивать тебя специально.

– А – этот?.. – спасенный боязливо кивнул куда-то в пространство. Молоденький парнишка, почти мальчик, с веснушчатой крестьянской физиономией; бог знает, каким ветром занесло его в ту банду. – Он… он точно был там один, падре? Я к тому, что тогда он – оборотень, а то и похуже: люди такого не могут, точно вам говорю!

– Этот сейчас скачет отсюда во весь опор на юго-запад: уж оборотень он там или кто, но ему необходимо перехватить поезд в Туско и побыстрее убраться с Территории... Впрочем, раз уж мой послушник с твоей лошадью вернется лишь ближе к вечеру, рекомендую тебе все же сидеть тут тихо-тихо, и не отсвечивать во дворе.

– Вы – хороший человек, падре! – с чувством вымолвил юный Кудеяр.

– Да, мне уже недавно докладывали, – хмыкнул префект.

– Повстречайся вы мне раньше – может, вся жизнь моя пошла бы по-другому...

– Никогда не поздно, как видишь. А что как раз из раскаявшихся грешников выходят наикрутейшие праведники – общеизвестно.

– Я хочу отблагодарить вас, падре!

– Благодари лучше Господа нашего, сын мой. В Пуэрто-Касадо у тебя будет для того куча возможностей.

– Вы не поняли, падре. Благодарность моя состоит в том, что я убью вас сейчас быстро и безболезненно, – появившийся неведомо откуда в руке веснушчатого «калаш» никак не наводил на мысли о шутке. – Если вы, конечно, не станете ерепениться и быстренько откроете ваш денежный ящик. Ну и прочее – документы там, оружие... А если нет – придется для начала прострелить вам коленки, ну и еще много чего можно придумать... Не ожидали, падре?

– Ожидал, конечно. Разве я смахиваю на дурачка, сын мой? – иезуит был совершенно спокоен, а если и побледнел, то бледность ту никак не разглядеть было под оливковым загаром. – А ты как думал – дьявол, которому ты служил прежде, вот так вот и отпустит тебя на все четыре стороны, по первому твоему рапорту об отставке? Нет, брат! – это он тебе напоминает, что в контракте твоем было записано: «За вход – доллар, а за выход – два». Но мы – я с моими братьями – как раз и даем тебе сейчас те искомые два доллара: чтоб ты мог выплатить неустойку и послать прежнего хозяина куда подальше. Не как милостыню их даем – заметь! – а в долг: отработаешь, на благо Господа нашего. И не покаянными молитвами, а творя в миру реальное добро – с нашей помощью.

– Красиво излагаете, падре – я прям заслушался! А ежели от небес поближе к земле?

– А поближе к земле – ну вот чего ты собрался на этом поиметь? Всем, что надо для бегства, я тебя и так снабжу. Спрятать тебя надежнее, чем мы, все равно не сумеет никто. Наличности мы в миссиях не держим – зачем? А пополнить свой послужной список еще и убийством иезуитского префекта – это ж надо совсем мозгов не иметь: найдем, мы ведь и это умеем – слыхал, поди... Оно тебе надо?

– Оно конечно... – ствол «калаша» вроде как чуть дрогнул вниз. – Но я – такая уж карта привалила – числюсь сейчас в покойниках, ну и пускай оно, пожалуй, так и остается. Кроме вас, падре, никто меня не видал... даже послушник ваш, хотя индейцы – по-любому не в счет. Так что...

– Да если б я хотел тебя сдать – что мне стоило мигнуть тому?

– Верно. Но – а ну как всё же передумаете? Я же вот – передумал! – ствол вернулся в прежнее положение.

А ведь, похоже, и вправду – шмальнет-таки, дурашка... Глупость какая... «Господи, прости ему, грешному, ибо не ведает, что творит...»

Сотворяя молитву, отец Игнасио чуть прикрыл глаза; когда же он вновь приподнял веки, ему помстилось, будто черный силуэт бандита на фоне полыхающего неземным уже светом дверного проема начал вдруг распадаться на части – что за притча?.. Мгновение спустя иезуит сообразил, что силуэтов-то – два: один стоит на прежнем месте, а второй осыпается к его ногам, и всё это происходит в каком-то невозможном, противоестественном беззвучии.

– Простите, святой отец, – смиренно поклонился ликвидатор, – но стрелять я не решился: боялся зацепить вас – если бы прошла навылет.

Он опустился на корточки и, деловито обтерев нож-наваху об одежду убитого, рывком перевернул того – рассмотреть лицо.

– Ну вот и девятый: Плюшевый Вилли. Редкостная сволочь, даже и на том ихнем фоне... Да вы, впрочем, и сами всё видели, святой отец!

– Вы... – удивительно, но страх – настоящий, перехватывающий горло – он ощутил лишь сейчас, когда всё уже, вроде бы, позади. – Вы – с самого начала знали?

– Разумеется. Даже если б я не умел считать до девяти – вы как-то больно уж беспомощно слили тот диспут. Хотя даже я сам на те свои наезды ответить бы сумел.

– И... вы использовали меня как приманку?

– А что мне оставалось? – развел руками ликвидатор. – Ведь вы же ни при каких обстоятельствах не дали бы мне обшарить миссию, верно?

– Это – да.

– Ну – вот. А скажите, святой отец, – в глазах «ангела смерти» мелькнуло вдруг вполне человеческое любопытство, – знай вы заранее, как оно у вас с ним обернется – всё равно бы его не сдали? Если честно?

– Всё равно не сдал бы.

– Верю! Вы воистину хороший человек, святой отец. Правильный… Только вот в людях разбираетесь хреново, а уж для иезуита – в особенности.

– Что же до «учения братьев Марианы и Суареса», – обернулся он напоследок, уже от порога, – то я, в общем, в курсе того, как Суарес обосновывал признание «народа как целого» источником права. И как он отправил в нокаут влезшего с ним в публичную полемику Якова I Английского, пытавшегося дискутировать с ним с позиции «Божественного права королей». И как потом папская комиссия нашла невозможным осудить ту идею о «народе как источнике права», поскольку она непротиворечиво проистекает из постулата о свободе воли; и как Папе пришлось, констатировав «теологический пат», наложить запрет на обсуждение этого вопроса как такового… Но тема безусловно интересная, да!

…Дальнейший путь его лежал, разумеется, вовсе не на юго-запад, к полустанку Туско на Транс-Амере, а почти строго на восток: от железной дороги (с сопутствующим ей телеграфом) некоторое время следовало держаться подальше – береженого бог бережет. Через трое суток скачки по раскаленной полупустыне, где компанию ему составляли лишь миражи, кондоры и гремучие змеи, перед ним открылась долина Рио-Гранде с ее галерейными лесами из техасского ореха и уютно расположившимся посреди них пограничным Эль-Пасо. Здесь он расседлал и отпустил на волю запаленную лошадь (не светиться же на дюжине долларов от ее продажи…), упрятал револьвер под пончо, понезаметнее (что было нарушением закона: скрытое ношение оружия в Техасе дозволялось лишь полицейским) и вступил в город пешим порядком, смешавшись с толпой съезжающихся на субботний базар пуэбло и навахо.

Отправив по некоему адресу в Елизаветинске условленную телеграмму, в которой фигурировало слово «девятнадцать», он получил затем в окошечке почты адресованное ему письмо до востребования. Расшифрованное им (при помощи текста Библии – двузначной нумерации стихов в Книге Есфирь) сообщение содержало одну необычную деталь – столь необычную, что он даже перепроверил, нет ли ошибки. Нет, всё верно: ему предписано срочно отправляться в Новый Гамбург и поступить там в распоряжение резидента Секретной службы Компании; не службы Дома Зыряновых – «железнодорожников», чьей зоной ответственности был Новый Гамбург (и на кого он работал в Рио-де-Оро), – а именно Компании.

Такое объединение Служб могло означать лишь одно: Колония всерьез готовится к серьезной войне.

35

– В каком полку служили? – сумрачно осведомился Виктор Зырянов, товарищ контролера поставок по трансатлантическим контрактам (именно так именовалась официально его должность в новогамбургском представительстве Компании); мог бы, впрочем, и не спрашивать – очень уж характерной была внешность новоприбывших, которых он сразу окрестил для себя «Двое из ларца».

– Второй Тлинкитский, компаньеро! – доложился тот, что выглядел чуть постарше, «Петр Петрович» – вытянувшись и только что не откозыряв, на радость толкущимся вокруг портовым зевакам. Ну, так и есть…

– Морские коммандос?..

– Так точно, компаньеро!

«Прикомандированные, век бы их не видеть…»

– Расслабьтесь, ребята, – вздохнул он, – и постарайтесь изобразить что-нибудь более раскованное и естественное, чем стойку «вольно». Давайте-ка пройдемся – только, по возможности, не в ногу…

Отыскали тихий закуток между пакгаузами и устроились на каких-то ящиках, конспиративно разложив вокруг себя заляпанные лиловыми печатями накладные. По должности своей Зырянов постоянно мотался между портом и железнодорожным узлом, общаясь с десятками людей – ну а пара прилично одетых «лиц коренной национальности» в здешнем «плавильном котле» смотрелась вполне органично. Слежки он, трижды проверившись, не обнаружил; что же до циклопических размеров нигритяна, который вольготно дрых уже тут неподалеку, в теньке пакгауза, прикрывшись с лица драной соломенной шляпой, то заподозрить в этом грузчике-амбальном агента местной контрразведки или одной из пребывающих в состоянии горячей войны американских резидентур, федералов-янки и конфедератов-дикси, – это уже отдавало бы чистой паранойей… Тем не менее, разговор они повели вполголоса и склонившись к бумагам так, чтоб и по губам ничего не прочесть.

– В секретных операциях участвовать доводилось?

– Так точно, компаньеро.

– Двойкой работаете давно?

– Давно, компаньеро.

Да уж, недержанием речи ребята не страдают... Попробую-ка я их расшевелить.

– Что конкретно умеете? Ну, помимо рукопашного боя, снятия часовых и прочего диверсантского ширпотреба?..

– Взрывотехника, – отрекомендовался «Петр Петрович». – Адские машинки любых типов, взрывчатка и зажигательные смеси из подручных средств и всё такое.

– Проникновение на охраняемые объекты, – вторил ему «Иван Иванович» и несколько туманно пояснил: – Восточные техники...

Ой-ё!.. Да ведь парни-то – высшая лига, ошеломленно сообразил Виктор, как же это я так... Полезно б еще знать – кто из них в действительности старший группы...

– О’кей, – с деланой небрежностью кивнул он. – А что там у вас с прикрытием?

– У нас мексиканские паспорта, компаньеро – хорошие паспорта. А прибыли мы с Кубы, для организации тут филиала экспортно-импортной компании «Диего Горталес» из Гаваны.

– Правда, что ль, с Кубы?

– Так точно, компаньеро.

– Тогда уж – не «компаньеро», а «сеньор». Привыкайте…

– Si, señor!

– Значит, так. За оформлением регистрации своего «филиала» обратитесь к атторнею Анри Бюффону из адвокатской конторы «Бриссак и Лагранж» – это на Вайнгартен-6, у железнодорожного вокзала; он там единственный белый среди мулатов и квартеронов, узнаете сразу. Передадите ему привет от «Папаши Бельграно», и он сведет вас с парой-тройкой коррупционеров в местной таможне и портовой полиции. На завязывание тех контактов вам понадобятся деньги; полутысячи долларов, по здешним расценкам, должно хватить с лихвой, но на всякий случай вот вам семь сотен, двадцатками – держите!

«Ага! Разговаривает “Петр Петрович”, а деньги-то принял – “Иван Иваныч”... Вот этой иерархии из индейца не вышибешь никакой спецподготовкой…»

– Что от вас требуется: от вашей фирмы должен исходить отчетливый запашок контрабанды – каковой запашок, собственно, и обеспечит вам общение с этим прохиндеем, Бюффоном. Пока – это всё... Вопрос, Петр Петрович?..

– Так точно, сеньор! Уточните задачу: мы работаем приманкой?

– Никак нет: это – именно маскировка. Чем больше тот «запашок криминала» будет привлекать внимание полиции, тем сильнее он будет отбивать нюх ищейкам из контрразведки: клиентура у этих ведомств слишком уж разная… А использовать вас в текущей оперативной работе я все равно не планирую. Ваша задача – сразу уйти в глубокую спячку и ждать; как понадобитесь – позову.

Дисциплинированное молчание «Двоих из ларца» явственно сгустилось меж тем в немую укоризну. Что ж, резонно: «каждый солдат должен понимать свой маневр», а уж диверсант-то и подавно…

– Даю вводную, компаньерос. Покуда Никарагуанский канал не будет толком достроен, две трети внешней торговли Компании так и останутся завязанными на Новый Гамбург; соответственно, сохранение его в нынешнем статусе нейтрального открытого порта – это вопрос жизни и смерти для экономики Колонии. Техас, наш всегдашний исторический союзник, сразу же – слава тебе, господи! – объявил о своем нейтралитете в войне Севера и Юга. Техасское правительство демонстрирует чудеса эквилибристики в деле сохранения того нейтралитета – пойдя даже на демонстративную демилитаризацию Нового Гамбурга, а янки и дикси – чудеса изобретательности в попытках втянуть-таки Техас в конфликт на своей стороне.

Чуть назад: конфедераты, как быстро выяснилось, были совершенно не готовы к войне – у них практически нет ни военного флота, ни оружейных фабрик. А с той поры, как северяне установили морскую блокаду побережья, и в особенности – Нового Орлеана, положение южан сделалось совсем отчаянным: теперь оружие, закупаемое ими за границей – а никакого другого считай что и нет – можно доставлять только через Техас; железную дорогу Новый Гамбург – Новый Орлеан – Батон-Руж величают теперь на Юге «Дорогой жизни», ни больше ни меньше. Северяне тем часом перешли к ультиматумам, требуя запретить оружейный транзит через техасскую территорию; южане же, в свой черед, пригрозили Техасу интервенцией в случае «нарушения священного принципа свободы торговли». И янки, и дикси имеют в Новом Гамбурге обширные резидентуры, ведущие между собой самую настоящую войну вокруг тех транспортов с оружием – счет убитых и исчезнувших перевалил уже на третью дюжину.

Понятное дело, что и техасцы, и мы стараемся держаться подальше от этой чужой разборки – только вот не всегда выходит. С месяц назад янки подрядили, за сотню магазинных винтовок Генри, здоровенный клан немирных команчей напасть под Эль-Пасо на наш поезд, что вез в Новый Гамбург крупный заказ с Калашниковских оружейных заводов – новые пулеметы-шестистволки Максимова и Штольцевы малокалиберные скоростреляющие пушки с механизированной перезарядкой. Там всё могло обернуться крайне скверно, но так уж свезло, что пару пулеметов из той партии погрузили второпях не размонтированными – прямо с заводских испытаний, да и боезапас оказался под рукой – а не запертым в несгораемых ящиках на другом конце эшелона, как вечно случается при внезапных нападениях... В общем, испытали тогда те «Максимки» сразу и в боевых условиях тож – как говорится, «чтоб уж два раза не вставать»; вышло – на отличненько, Артиллерийское управление конфедератов впечатлилось до того, что немедля заказало Калашниковым еще полста штук, вперед иных прочих заказов...

Предвосхищаю ваши вопросы, компаньерос: ликвидирован ли уже отдавший тот приказ отморозок – шеф резидентуры северян майор Флетчер, – и если нет, то почему? и не затем ли, чтоб исправить это упущение, присланы сюда вы? Отвечаю сразу: Флетчер жив, и ни единый волосок с его головы упасть не должен – до поры до времени, разумеется.

Всем вокруг ясно, что нейтралитет Техаса доживает последние недели, а то и дни. Вопрос лишь в том, у кого первого сдадут нервы: северяне ли установят полную морскую блокаду Нового Гамбурга, или южане начнут интервенцию под предлогом «взятия под военную охрану “Дороги жизни”»? Нам же в любом варианте придется вписаться за Техас – и на этом месте враг того агрессора автоматически становится нашим союзником. Так что не исключено, что нам вскоре предстоит, вместе с майором Флетчером, охотиться за людьми его южного коллеги, майора Гренджерфорда; либо наоборот – тут уж как карта ляжет. И вот именно тогда – не раньше! – мне понадобятся… взрывотехники и специалисты по проникновению в охраняемые помещения.

«Взрывотехники... и специалисты по проникновению в охраняемые помещения... Господи, помилуй!.. Если они и вправду те, о ком я сейчас подумал...»

– Скажите-ка мне, ребята, – вкрадчиво поинтересовался он, – а откуда вы прибыли на Кубу? Уточняю вопрос: не из Канады ли, часом?

– Мы не имеем права, компаньеро... – начал было Иван Иваныч.

– До позапрошлой недели – да, не имели; а я не имел права спрашивать. Но теперь – всё по-новому! – и с этими словами резидент Секретной службы Компании ткнул пальцем в строчки одной из разложенных вокруг них «накладных». – Детали самОй вашей предыдущей операции мне знать ни к чему, но вот то, как вы оттуда уходили, и что у вас висит на хвосте – это теперь прямиком по моей части. Итак?..

– Так точно, компаньеро: из Канады.

– А в Канаду – из Бостона? Работали там на Дом Володихиных?

– Так вы... знали?..

– Нет – я просто сложил два с двумя… И кстати, – прищурился Зырянов, – коли уж речь зашла: почем нынче оценены ваши головы?

– Двадцать тысяч долларов, компаньеро, – отвечал Иван Иваныч и, как бы даже оправдываясь, уточнил: – За обе вместе.

«Т-твою-то мать... – только и смог беззвучно выдохнуть резидент. – Они там, в своем Петрограде, что – совсем рехнулись?! Ведь этих парней сейчас наверняка ищет вся контора Пинкертона – они, можно считать, с головы до ног обвешаны колокольчиками, обмазаны фосфором и облиты креозотом! Их же надо немедля выводить из операции и класть на сохранение – иначе они мне тут всю сеть засветят, к чертовой матери! Или… И на этом мысль останавливается…»

36

Одним из типичных примеров жульнического «фигурного цитирования» заслуженно числят «общеизвестное» утверждение классика: «Причины любой войны, если чуть присмотреться, экономические» – изящно обрываемое, едва ли не всегда, на слове «но»: «…но ход той войны к экономике уже никак не сводится». Однако Дом Володихиных будто нарочно взялся продемонстрировать миру обеими своими войнами – хоть давней, с воинственными племенами тлинкитов, хоть совсем свежей, с бостонской торговой империей Ларсенов, – примеры того, как можно и в самом деле обойтись одной лишь первой половинкой той формулы, ставя реальные военные действия в строгие рамки чисто экономической целесообразности.

Староверы Володихины – один из семи Больших домов Колониии и влиятельнейшие члены Конференции двенадцати негоциантов с самого ее основания – поднялись в свое время на добыче морской выдры с морским котиком и на торговле теми мехами в Китае и Японии, и с той поры неизменно сохраняли, при всех прочих своих, весьма успешных, операциях в Южных морях и на Востоке, благодарную (а в чем-то, возможно, даже и суеверную) приверженность к принесшему им некогда удачу промыслу морского зверя. Их китобойные и котиколовные флотилии поделили нынче между собой всю Северную Пацифику (оказавшуюся на поверку вовсе не такой уж и бескрайней), а берега островов Меншикова украсились десятками уже «морских ранчо», где пятисаженные, удивительные в своей беззащитности и доверчивости существа – морские коровы, чудом уцелевшие когда-то лишь на двух оконечных, необитаемых, островках архипелага, неустанно перерабатывали бескрайние заросли ламинарии в тонны нежнейшего, потрясающих гастрономических достоинств, мяса. Попутно выяснилось, что именно на освобождаемых морскими коровами от водорослей участках мелководья начинается взрывной рост численности морских ежей и крабов – которые, в свой черед, служат основной пищей для морской выдры с ее бесценным мехом: симбиоз, нежданно-негаданно обернувшийся для устроителей «морских ранчо» как бы не главным источником дохода!

А ведь когда-то именно хищнический промысел морской выдры вверг Володихиных (а с ними – и всю Колонию) в «Тридцатилетнюю войну» с племенами тлинкитов. Быстро «сняв сливки» на островах Меншикова и южном побережье Новой Сибири, промышленники обратили тогда жадные взоры на лежащие к югу скалистые острова и фьорды Тлинкитского архипелага. Мало того, что они принялись, никого не спросясь, хозяйничать в тех водах, будто в собственном амбаре – так они еще понавезли с собой целые зверобойные бригады из завербованных (а частью и – чего уж греха таить! – закабаленных) алеутов с островов Меншикова – исконных врагов местных индейцев. В итоге полыхнуло так, что мало не показалось никому, а когда в Новотобольске в полной мере осознали разницу между боевыми возможностями старых их знакомцев алеутов и немирных тлинкитов (именно тогда и снискавших прозвище «индейские викинги») – отыгрывать задний ход было уже поздно.

В художественной литературе войну ту принято нынче изображать в образе либо романтическом (кстати, удостоившаяся внимания Майн Рида история любви тлинкитской «принцессы», прекрасной меднокожей Яни, и индейского пленника Алеши Володихина имела место в реальности – один из их внуков сейчас возглавляет кафедру антропологии и этнографии в Петроградском университете), либо героико-авантюрном.

В действительности, однако, мЕста для романтики там было крайне мало: кровавые набеги на прибрежные поселения Колонии сменялись еще более кровавыми карательными экспедициями по индейским стойбищам, забрасываемые во вражеский тыл отряды коммандос утверждали свой кодекс – «В плен не берем и не сдаемся», а православные миссионеры (на чью проповедь «колеблющимся» кланам Компания тогда возлагала определенные надежды) все до единого пополнили в итоге мартиролог христианских новомучеников. Следует, скорее, удивляться тому, что до полного озверения дело там всё же не дошло, кое-какие «законы и обычаи войны» продолжали хоть как-то соблюдаться обеими сторонами (доказав тем самым свой вполне «общечеловеческий» характер), а светлая идея насчет «окончательного решения индейского вопроса» в староверческие головы, в отличие от протестантских, как-то вот не приходила...

А через четверть века тлеющий торфяной пожар той нескончаемой войны внезапно угас – будто бы разом иссякло питавшее его топливо. Разбирающие тот странный феномен историки обычно упирают на то, что у поселенцев-де просто-напросто сменились поколения, и они из «русских промышленников» обратились в «калифорнийцев», с соответствующей сменой установок: вместо «После нас хоть потоп» – «Мы здесь живем!» Это, конечно, верно, но не менее важна и обычно ускользающая от внимания экономическая подоплека того замирения: Володихиных осенила тогда поистине революционная бизнес-идея – честно купить то, что не вышло отнять силой. Ибо логика конокрада – «Какая лошадь дешевле, купленная или краденая?» – в принципе противна логике купца, построенной на всестороннем «взвешивании рисков».

...И раз уж нам, компаньерос, всё равно не под силу наладить собственный промысел в угодьях, спокон веку контролируемых теми чертовыми тлинкитами (ибо издержки в виде той чертовой войны заведомо съедают всю прибыль от сей негоции) – может, лучше подписать на тот промысел самих аборигенов, просто-напросто покупая у них те чертовы шкурки?

Происшедшее замирение (оформленное заключенным честь по чести договором) быстро переросло затем в нечто напоминающее тот самый симбиоз морских выдр с морскими коровами: отчаянно нуждавшаяся в рабочих руках Колония обрела в своих былых врагах – тлинкитах источник вполне качественных людских ресурсов, а тлинкитам, утвердившим по ходу войны свою репутацию прирожденных мореходов и бесстрашных дисциплинированных бойцов, открылся путь к службе в торговом флоте и в вооруженных силах Компании – с сопутствующими социальными лифтами. Служили индейцы за весьма скромное, по компанейскому стандарту, жалованье (до законов о дискриминации в оплате труда было еще далековато…) – вполне позволявшее, однако, семье служивого заметно повысить свой ранг во внутриклановой иерархии.

Поскольку Володихины оказались фактически мировыми монополистами тех пушных ресурсов и заключать картельные соглашения могли бы разве что сами с собой, увеличивать объемы добычи им не было никакого резона: рынок предметов роскоши (вроде драгоценных камней или элитных мехов) вообще проще всего регулировать, ограничивая предложение. Цены на мех котика и морской выдры стабильно росли (особенно в Китае), пока не сделались совершенно уже заоблачными – и вот тут-то, естественно, и вступила в действие «невидимая рука рынка» в виде браконьерского промысла, подрывающего володихинскую монополию. Цена пушнины – на выходе – была столь высока, что неудержимо влекла отчаянных парней со всего мира и окупала любой труд, любые лишения и любой риск: англичане, норвежцы, американцы – браконьеры из года в год идут по запретный мех, будучи вполне осведомленными о возможности заживо кости сгноить в рудниках, где роют свинец и ртуть.

С браконьерами Компания боролась всерьез – но, что называется, «без фанатизма»: отлично понимая, что свести то браконьерство к нулю – задача невыполнимая, и четко, по-купечески, калькулируя выделение средств на береговую охрану с реальной суммой убытков от конкуренции на мировом (а прежде всего – китайском) рынке мехов. Спустя небольшое время на рынке том установилось, как и положено, новое «динамическое равновесие», а игра пошла по понятным всем правилам, которые, по серьезному счету, устраивали всех, в том числе и успешных участников браконьерского промысла – у кого хватало ума не зарываться и не создавать лишних проблем для местных промысловиков; беспредельщики же исправно пополняли контингент тех каторжных свинцово-ртутных рудников под Новоякутском – ну так туда им и дорога, джентльмены!.. И вот за три года до описываемых событий весь этот устоявшийся, и в чем-то даже патриархальный, уклад был разбит вдребезги бостонской компанией «Белый кит» братьев Ларсенов: те вторглись в Северную Пацифику с той же деловитой неукротимостью, с какой их предки-викинги отплывали грабить побережья Англии, Нормандии или Сицилии…

Все повествующие о той торговой (а потом уже и – не вполне торговой…) войне неизменно начинают с явно неслучайного сходства (сродства?..) между противниками, даже во второстепенных деталях их бизнес-биографий: Ларсены тоже сделали себя на морском промысле (китобойном – в Северной и Южной Атлантике), а затем уже освоили заметную часть рынка трансатлантических перевозок (в точности как Володихины – пацифические и индоокеанские фрахты). К несчастью, идеологию обеих Компаний, которые в иных обстоятельствах вполне могли бы стать добрыми деловыми партнерами, сформировали слишком уж быстро (как, собственно, и положено в эпохи «бури и натиска») вознесшиеся наверх, до высших иерархических рангов, удачливые младшие офицеры – слишком хорошо помнящие кренящуюся под ногами палубу с несущимися на тебя из тумана бурунами над не обозначенным на карте рифом, и слишком хорошо усвоившие максимы «Лучше плохое решение, чем никакого» и «Выстреливших вторыми – не бывает, как не бывает жареного льда». Такие стремительные восхождения на заснеженные вершины Власти частенько порождают у непривычных к тамошней разреженной атмосфере восходителей эффект «кислородного голодания» с сопутствующими ему галлюцинациями – вот в чем беда...

Перво-наперво Ларсены попытались поставить браконьерство «на промышленную основу», призвав к делу пресловутые «большие батальоны». Затея оказалась крайне малоудачной: массово навербованных в американских портах браконьеров-новичков («числом поболее, ценою подешевле»), наивно полагавших Северную Пацифику эдаким бескрайним и ничейным меховым Эльдорадо, где «золото лежит прямо на порогах хижин», поджидал ряд сюрпризов: что все стОящие внимания лежбища котиков и места концентрации каланов давным-давно уже поделены между местными и никаких бесхозных участков для промысла тут и близко нету; что хозяева тех участков отлично сорганизованы и вооружены, а главное – за свои промысловые угодья готовы драться насмерть; что же до «морских ранчо» (на которые кое-кто рассчитывал в плане фуражировки), так это вообще очевидная всякому «частная собственность, священная и неприкосновенная» – морские коровы даже носили теперь, для ясности, клейма хозяев! Самое же любопытное, что против пришельцев выступили – плечом к плечу с калифорнийцами и аборигенами-талабайцами[49] – даже бракуши-ветераны, приладившиеся за многие годы «жить в щелях Системы», по-тихому добирая за промышленниками Компании неинтересную тем мелочевку, и как бы не более всех заинтересованные в сохранении status quo...

По прошествии года Ларсены убедились, что Вольтер был всё же прав в своей заочной полемике с апологетом «больших батальонов» маршалом Франции Жаком де ла Ферте: «Бог не на стороне больших батальонов – он на стороне тех, кто лучше стреляет». Потери личного состава и кораблей в столкновениях с береговой охраной, работающей в теснейшем альянсе с бригадами местных зверобоев, оказались столь высоки, что обессмысливали всё предприятие. Не упорствуя в ошибке, братья скомандовали отход – для перегруппировки сил.

Мысль их двинулась затем ровно по той же траектории, что в свое время и у Володихиных: «Раз уж нельзя отнять – придется покупать»; благо обширный Тлинкитский архипелаг, с его крайне деликатным статусом «союзной Территории» в составе Колонии и с огромной протяженностью чрезвычайно сложного для навигации побережья, открывал поистине сказочные возможности для контрабандной торговли с аборигенами. Была тут, правда, одна загвоздка: товары для такого обмена надо было везти сюда чуть ли не через полмира, из Бостона – что делало конкуренцию за те шкурки с торговыми факториями Володихиных безнадежной... Оставался, правда, один беспроигрышный вариант: предложить индейцам именно тот товар, на поставки которого Компанией был наложен абсолютный, категорический запрет: современное огнестрельное оружие и – алкоголь.

Таких умных слов, как «генетически предопределенный дефицит фермента алкогольдегидрогеназа у палеоазиатских народов и американских аборигенов» тогдашняя медицина, разумеется, выговорить не могла – но то, что «всякого рода талабайцы» от водки сгорают быстрее и страшнее, чем белые люди от опиатов, было общеизвестным эмпирическим фактом. Даже Американский Конгресс в 1832 году нашел-таки в себе решимость попрать священные принципы свободы торговли, полностью запретив продажу алкоголя любым индейцам по всей стране (в Российской Империи и в Канаде аналогичные запреты действовали спокон веку) – но ведь Тлинкитский архипелаг это не территория США, так что всё законно, не правда ли?.. И вот с этого места разговор пошел уже совсем другой: ларсеновских алкодилеров стали убивать с той же беспощадностью и неуклонностью, как промысловики уничтожают касаток, рискнувших появиться вблизи котиковых лежбищ и «морских ранчо».

Проку от тех казней и ликвидаций было, прямо скажем, немного – как всегда и везде, где начинается организованный наркобизнес. Фотографии дрейфующих вдоль тлинкитского побережья «судов-призраков» с развешанными на реях экипажами и периодически доставляемые по почте в бостонскую штаб-квартиру «Белого кита» отрезанные головы капитанов, умело закопченные для пущей сохранности в дыму ольховых полешек, давали, конечно, некоторый пропагандистский эффект – но эффект тот, к сожалению, исчерпывался не слишком разорительными для бюджета алкокартеля «доплатами за риск» своей «пехоте»... На второй год войны Володихины осознали, что победа в ней недостижима, ибо имеющийся в распоряжении Ларсенов ресурс безработных моряков в бостонских доках и нищих криминализованных эмигрантов в нью-йоркских трущобах – практически неисчерпаем, а бОльшая часть цены потерянных судов исправно возвращается к тем через страховые выплаты (хотя страховщики и закономерно понизили их для «Белого кита»).

Политический департамент Дома, между тем, предупреждал, что настоящие-то неприятности еще впереди: стоит только включится в алкотрафик кому-нибудь из шибко умных береговых вождей (а это лишь вопрос времени), как контроль над ситуацией будет полностью утерян. Тлинкиты – отличные мореходы, им вполне по силам наладить прием груза с ларсеновских судов в открытом океане, за пределами территориальных вод, и это обезопасит обоих партнеров по алкобизнесу; отлов алкокурьеров-янки в международных водах технически возможен, но это будет уже смахивать на «пиратство», и Ларсены получат долгожданный повод обратиться за защитой к американскому Нэйви; ну а алкокурьеры-тлинкиты вообще не в нашей власти – они союзники, а не подданные, и тут одно неосторожное движение может спровоцировать войну. Разведслужба предлагает для перехвата того трафика тайно организовать «банды» из наших тлинкитов – ветеранов спецподразделений; нет, однако, никакой гарантии, что эти боевики не выйдут из-под контроля и не включатся в алкобизнес самым что ни на есть натуральным образом... Ну а затем сей modus operandi неизбежно будет скопирован прочими береговыми вождями, и мы глазом не успеем моргнуть, как Архипелаг обратится в нашпигованный оружием наркопритон с перманентной поножовщиной между обитателями, а слетевшееся на запашок со всего мира отребье сперва совьет там уютненькие браконьерско-пиратские гнездышки, а там, глядишь, и вообще провозгласит чего-нибудь суверенненькое – под британским, к примеру, патронажем; оно нам надо, компаньерос?

На собранном 2 мая 1861 года в Новотобольске Совете дома было сразу, в качестве вводной, признано, что «Отчаянные времена требуют отчаянных мер». О состоянии умов в руководстве Дома красноречиво говорит хотя бы то, что собравшиеся принялись было на полном серьезе обсуждать прожект Торгового департамента «О пресечении алкотрафика посредством конкурентного вытеснения алкоголя перувианской кокой» (и вправду, надо заметить, менее пагубной для организма индейцев); и лишь на третьей минуте того обсуждения председательствовавший на нем лично глава Дома грохнул кулаком по столу, по-удавьи немигающе оглядел своих приумолкших наконец советников – сперва справа налево, потом слева направо, – и прошипел:

– Вы чего – совсем все с ума посходили? Или этой своей коки нажевались?.. – и после секундной паузы скомандовал: – Все, кроме начальника Разведслужбы – свободны: идите проспитесь, ребята!

– Ну, и что думает на сей предмет ваша Служба? – теперь глава Дома был своеобычно непроницаем и деловит.

– Служба думает, ваше высокостепенство, что мы в борьбе с тем алкотрафиком растрачиваем силы на ерунду. Это все равно, что вскрывать фурункул за фурункулом, вместо того чтобы пить Флейшмановы дрожжи, – шеф Разведслужбы был прежде врачом – и, сказывают, неплохим.

– Та-ак... Уж не возмечтали ль вы, к примеру, ликвидировать самих Ларсенов? – невесело усмехнулся Глава.

– Мы думали над этим, – кивнул разведчик без тени улыбки, – и сочли, что это не решит наших проблем: свято место пусто не бывает... И тем не менее, я действительно прошу санкции на крупную силовую операцию, как раз в Бостоне.

– Силовая операция – в одной из американских столиц?! – Глава был реально ошарашен. – Вы вообще соображаете – чем мы рискуем, компаньеро? всей Компанией рискуем – не только Домом?!

– Да ничем особенным: по всем прикидками, доказать нашу причастность будет всё равно невозможно; и потом – у них ведь там сейчас началась гражданская война, так что в самом крайнем случае переведем все стрелки на конфедератов, и вся недолга... Тут печаль в другом: в операции этой почти наверняка крупно пострадают гражданские, никак лично не связанные с тем алкотрафиком – «collateral damage, сопутствующие потери», как принято выражаться там, у них. Но зато, если всё пройдет как задумано, Ларсены получат такой удар, что это разом принудит их выйти из войны... Решать тут вам, ваше высокостепенство: это ваш уровень ответственности, не мой.

– Ладно... – каменно уронил наконец тот. – Если это действительно поможет одним махом остановить войну – я возьму грех на душу, с этими... collateral damage. Только вот – извольте-ка убедить меня в том, что овчинка стоит такой выделки, и что на руках у вас взаправду уже имеется анонсированный вами флеш-рояль: ни блеф, ни расчет на джокера в прикупе меня – в данном конкретном случае – не устроят. Докладывайте.

– Слушаюсь!..

37

Некоторое время спустя в Американское представительство Компании (базирующееся, с панинских еще времен, как раз в Бостоне) прибыл тлинкитский шаман – настоящий, в шлеме из оскалившейся медвежьей головы, но способный изъясняться на вполне литературном английском. Шаман объявил, что цель его визита в «Страну у Другого Океана» – поведать тамошним белым братьям о трагедии своего народа, безжалостно спаиваемого бесчестными дельцами, и воззвать к христианскому милосердию и общечеловеческой совести означенных дельцов. Он оказался ярким оратором и прекрасным рассказчиком (сюжетом одной из поведанных им баек об индейской магии воспользовался впоследствии Эдгар По), а также кладезем недоступных для белых людей знаний и умений (местный профессиональный престидижитатор, вознамерившийся повторить его «фокус» с ловлей рукою летящей пули, заработал тяжелое огнестрельное ранение кисти, поставившее крест на его карьере). Неудивительно, что он быстро сделался популярной фигурой в кругах бостонских аболиционистов-радикалов и сочувствующих им журналистов.

Необходимо отметить, что почву для тех шамановых увещеваний и обличений Володихины готовили исподволь, используя весь арсенал пропагандистской агротехники: Дом потратил кучу времени и денег на аккуратное окучивание бостонского общественного мнения и обильный полив бизнеса «Белого кита» силами едва ли не всех тамошних «золотых перьев». Ларсены же явно проморгали эту опасность, и теперь с изумлением обнаружили, что в глазах того общественного мнения они являются прежде всего «алкобаронами» – при том, что алкотрафик в Пацифику («Морально неоднозначный, кто ж спорит, джентльмены!..») в действительности составляет чепуховую долю в обороте их Империи, исправно дающей родному Бостону кучу налоговых поступлений и рабочих мест!

И когда Шаман попытался посетить с «визитом мира» штаб-квартиру Ларсенов на Саммер-стрит, в центре купеческого даунтауна, – а те и на порог его не пустили, событие сие было освещено всеми тремя бостонскими газетами, предусмотрительно приславшими на место своих репортеров, в весьма осудительной тональности; сопровождающие же те репортажи фотографии являли собою просто-таки аллегорическую картину – Благородный Дикарь против Западной Цивилизации в лице осанистого швейцара (живодера в позументе): «Недочеловеков пущать не велено!» Засим тот Благородный Дикарь, смотревшийся весьма эффектно в своем парадном облачении, в окружении репортеров и быстро растущей толпы зевак, вышел прямо на проезжую часть Саммер-стрит, точнехонько меж двумя своеобразными символами той Цивилизации – офисом корпорации «Белый кит» и торговой академией Меркантайл-Билдинг, часть помещений которой арендовал тогда Массачусетский Технологический институт (покупку земли под собственное здание Эм-Ай-Ти в фешенебельном пригороде Бэк-бей, выросшем за считанные годы на свежеотвоеванных у приморских маршей землях, легислатура штата утвердила 10 апреля 1861-го, аккурат за два дня до начала Гражданской войны, так что строительство пришлось заморозить) – и грозно воззвал на непонятном никому вокруг языке к хмурым приатлантическим небесам. Почтительно приумолкшие зрители наперебой припоминали впоследствии, что они-то уже тогда, хоть и не понимали ни слова, а как-то вот сразу ощутили… как бы вам это описать… эдакое ледяное дуновение в затылок, типа озноба…

И уж совсем чуднО всем стало, когда назавтра в редакции бостонских газет поступил, если так можно выразиться, авторизованный перевод той молитвы… или как это называют у краснокожих? В ней Шаман констатировал, что Ларсены очевидным образом «по-хорошему не понимают», на заповеди своих христианских богов (всех Троих…) плюют – ну, а коли так, он призывает на голову Алкокартеля гнев богов местных, индейских; для начала – Бога Огня… Сочувствующие «индейскому делу» интеллектуалы огорченно качали головами: похоже на акт отчаяния, джентльмены – в наш просвещенный век это как-то несерьезно!

А вот шефу ларсеновской Службы безопасности Джозефу Кеннеди несерьезным это вовсе не показалось. Понятно, что Кеннеди, как и положено селф-мейд-мену с бурной биографией, ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай, равно как и в проклятие индейского Бога Огня, не верил ни на цент – а вот в возможности володихинской Службы верил, напротив того, весьма и весьма… Не шибко надеясь тут на собственный персонал (это были скорее боевики, нежели оперативники), он подрядил бригаду профессионалов из агентства Пинкертона, дабы те предотвратили весьма вероятные поджоги зданий, складов и портовых сооружений «Белого кита»; его б воля – он бы еще и застраховал по-крупному то имущество, но ответ на такое предложение от руководства Компании был слишком предсказуем: «Ну а ты у нас на кой, с вострой саблею такой?..»

Прошла неделя, а в расставленные пинкертонами силки так никто и не попался. Поджогов или их попыток не было, но Кеннеди это ничуть не успокаивало. Начальство начало уже ядовито пошучивать по поводу всякого рода «предчувствий», когда правота шефа Службы безопасности подтвердилась самым недвусмысленным образом: сгорел корабль! На пароходе «Нантакет», выполнявшем грузовой рейс из Бостона в Европу, примерно на траверзе Ньюфаундленда загорелся угольный бункер; потушить пожар не удалось, и команда была вынуждена спасаться в шлюпках; спустя считанные часы ее подобрал встречный канадец (благо дело происходило на оживленнейшей трансатлантической трассе), так что обошлось без человеческих жертв, однако убыток составил более 30 тысяч долларов («Белый кит», как уже сказано, попал в черный список страховщиков, и возмещения для него были установлены минимальные).

«Нантакет» оказался лишь первой ласточкой. Следующая неделя стала для Ларсенов непрерывным кошмаром: грузовые пароходы их горели посреди Атлантики как свечки, один за одним. Схема была абсолютно идентичной: воспламенялся уголь в бункерах, причем в придонной их части – так что когда источник пожара становился различим с поверхности, предпринимать что-либо было уже поздно. Хуже всего пришлось команде только что спущенного со стапелей «Мартас-Винъярда»: он был оборудован новейшей системой пожаротушения – паром; между тем, температура при такого рода угольных пожарах столь высока, что вода, находящаяся исходно в парообразном состоянии, частично разлагается на водород с кислородом – ну, и рвануло так, что убило четверых матросов и командовавшего авральной командой помощника капитана. А вот на «Ойстер-Бэй» спохватились раньше всех прочих и успели, включив помпы «на обратку», затопить горящий бункер забортной водой; сохранить корабль на плаву команда сумела, однако ремонту он, похоже, уже не подлежал, а груз в его трюмах был безнадежно испорчен.

Более всего Ларсенов бесило сочетание собственного бессилия с полной осведомленностью: невозможность связаться с обреченными пароходами, уже вышедшими в плавание, неся в своем угольном чреве зародышей тех огненных червей. Схема диверсии (а в ту пору никто еще не сомневался, что происходящее – дело рук человеческих...) была выдумана с поистине дьявольской изощренностью... Когда же счет потерянных судов достиг полудюжины, братья-китобои впали в совершеннейшее неистовство и наделали пропагандистских ошибок, которые весьма дорого им обошлись.

Перво-наперво они вознамерились вчинить иск агентству Пинкертона за ненадлежащее исполнение контракта по предотвращению поджогов. Детективы, попавшие в довольно неуютную ситуацию, принялись оправдываться в том смысле, что – «А с чего вы, собственно, взяли, будто там имеет место диверсия, а не, скажем, неизвестное прежде природное явление? Ну, а уж по какой причине это самое «природное явление» облюбовало для себя исключительно пароходы компании «Белый кит» – Бог ведает... ну да, тот самый индейский Бог огня, для примера!» Тут как раз, очень для них кстати, сгорел седьмой по счету пароход, «Нью-Бедфорд»; число «семь» стало для Пинкертонов поистине счастливым, ибо на сей раз ларсеновское судно следовало не из Бостона, а в Бостон – выйдя из Лондона. Мало того, что на этом месте претензии Ларсенов к Агентству потеряли как убедительность, так и какую бы то ни было судебную перспективу – так еще и нечаянно изобретенная по ходу дела пинкертонами отмазка насчет «нерукотворной природы» тех пожаров и «Индейского проклятья» сделалась лакомой добычей газетчиков!

Последствия оказались самыми пагубными: страховщики дружно заявили, что они-де не детективы, не химики и не богословы, так что разобраться в физической природе тяготеющего над компанией «Белый кит» «Индейского проклятья» не в их силах, но ведь «Это – работает»: факт налицо – с соответствующим пересмотром страховых рейтингов... Братья-китобои вгорячах публично ляпнули, что никакого «проклятья» нету, а есть лишь подлые диверсии их конкурентов, Володихиных – ну, и получили назавтра же надлежащим образом оформленный юристами Представительства иск в Бостонский суд о клевете, диффамации и подрыве деловой репутации. Практические перспективы иска были туманны, но сам он как таковой и не имел особого значения – важен был лишь поднявшийся вокруг него шум: загадочная история с «Индейским проклятьем» быстро получала паблисити национального масштаба.

И когда Шаман вновь навестил Саммер-стрит, дабы вознести хвалу Богу Огня и испросить содействия еще и Бога Грома и Молнии, репортеров и зевак там уже толпилось – не протолкнешься.

38

Неизвестно еще, как развивалась бы дальше история «Индейского проклятья», не вмешайся в события наука просвещенного девятнадцатого века, в лице троих «двадцатилетних полковников» сей победоносной армии Прогресса. Основание того треугольника составили двое Гиббсов (кстати, вовсе не родственников) – Джозайя, будущий создатель статистической физики и математической теории термодинамики, и Оливер, химик-аналитик и один из пионеров микроанализа, только что приглашенный из Колумбийского университета в Гарвард на ставку румфордовского профессора, а вершину его – гарвардский же археолог Индиана Смит.

Джозайя, будучи однокашником Индианы по Йелю и его добрым студенческим приятелем, подарил тому некогда роскошную археологическую идею – реконструировать торговые связи между древними цивилизациями и племенами по тонким и, возможно, уникальным деталям химического состава артефактов из разных локалитетов:

– Возможности аналитической химии стали нынче совершенно невероятными, старина – так пользуйтесь на здоровье! Мы теперь научились обнаруживать такие мизерные следы химических веществ, что еще лет пятнадцать назад это показалось бы чистым волшебством.

– Что, изобрели какой-нибудь новый супер-прибор?

– Да нет, просто научились работать гораздо аккуратнее, ну и – увеличили точность на порядки; называется – микроанализ.

Археологией Индиана в итоге занялся в своей Мезоамерике вполне традиционной, однако слово «микроанализ» запомнил – на будущее.

Будущее это наступило в облачный и ветреный июльский полдень 1861 года, когда он привычно рассекал на своей яхточке «Отоми» зеленоватый кочкарник Массачусетского залива, и услыхал вдруг гром посреди ясного (ну, почти ясного…) неба и увидал, как шедший параллельным курсом пароход (здоровенный сухогруз «Кейп-Код», двенадцать тысяч тонн водоизмещения и 23 человека команды, как выяснилось впоследствии) резко сбавил ход и стал тяжело оседать на левый борт.

– Гром и молния! – удивленно воскликнул археолог, потянувшись за подзорной трубой – ибо в присутствии своей прекрасной дамы Джейн Роуэн никак не мог позволить себе более энергичных выражений.

– Гром и молния?.. гм... – повторил он несколькими мгновениями спустя с совсем уже иными, ничуть не театральными, интонациями. Ибо в викторианско-научной голове его сегодняшний взрыв немедля состыковался со ставшими уже притчей во языцех загадочными пожарами на ларсеновских пароходах, а досужая болтовня о «поразившем компанию “Белый кит” проклятье индейских богов», сперва Бога Огня, потом Бога Грома и Молнии, – с недавним объявлением во всех бостонских газетах: Ларсены сулили награду в три тысячи долларов тому, кто убедительно (если и не для суда присяжных, то хотя бы для коллегии профессионалов) докажет, что никакими потусторонними силами в этой истории не пахнет – а пахнет обычными диверсиями... И все эти разнородные элементы (включая и сумму в три тысячи долларов – как раз решившую бы все его проблемы с организацией следующей экспедиции на Юкатан) склеивало в единый конструкт, как ни странно, то самое слово: «микроанализ».

– Они тонут: там был мощнейший взрыв и, насколько я отсюда вижу, будут проблемы со спуском шлюпки левого борта. Мы идем на сближение, Джейн, и как можно быстрее, – объявил он, не отрываясь от подзорной трубы. – Ну, если, конечно, ты не боишься...

– Я боюсь только мышей и гусениц, Инди, – пренебрежительно повела плечиком его спутница. – Надеюсь, их крысы не переберутся сюда к нам?

– Опасаюсь, что не успеют: утонут раньше... Когда я закончу маневр, ты станешь к штурвалу, а я переберусь к ним на борт – с мачты по гафелю. Ну-ка надевай пробковый жилет, быстро – он в рундучке позади тебя.

– Я должна надеть это?! – кокетливо возмутились у него за спиной: Джейн, похоже, успешно справилась с запором рундучка и теперь примеряла обновку. – Да я лучше утону, чем покажусь на людях в таком виде!

– Делай, что велено! – не оборачиваясь, рявкнул Индиана. – И не отвлекай меня сейчас по ерунде, о’кей?

– Ого!..

Тут следует заметить, в качестве дополнительной вводной, что папаша Джейн, сталелитейный магнат из Питтсбурга, несусветно баловал свою единственную и обожаемую дочурку (надеясь, видимо, воспитать из нее настоящую разбойницу) – ну, и добаловал в итоге до таких странноватых для барышни ее круга занятий, как эссеистика с журналистикой (под мужскими псевдонимами, разумеется), позволявшие ей жить на собственные гонорары, и яхтинг с конным кроссом вместо крикета с бриджем. Черно-бархатные, как тропическая ночь, глаза ее, унаследованные от рано умершей матери-француженки, сокрушали сердца встречных мужчин с той же легкостью, как орудия паровых фрегатов коммодора Даунса – допотопные береговые крепостицы малайских пиратов «принца» Раги; не избегнул сей участи и Индиана Смит – давший как-то ей интервью в качестве «восходящей звезды американской археологии» и безвозвратно погибший в том Мальстрёме. Бесстрашный исследователь заросших джунглями ступенчатых пирамид и кошмарных колодцев-сенотов, набитых останками жертв человеческих жертвоприношений, при одном лишь взгляде на Джейн терял присутствие духа до такой степени, что принимался то просвещать ее по части неолитических культур Мезоамерики, то рассуждать о поэзии Браунинга и Элизабет Моултон (о существовании которых он прежде ведать не ведал, а она – терпеть не могла обоих). Достаточно сказать, что сегодняшняя совместная прогулка на «Отоми», когда они оказались, наконец, наедине, была вовсе не его, а ее инициативой...

– Ого!.. – повторила она со смешком. – Знаешь, а вот таким ты мне нравишься куда больше...

А двумя часами спустя, когда всё благополучно закончилось и набитая спасенными моряками яхта (шлюпку левого борта, как и предвидел Индиана, спустить на воду так и не удалось) пришвартовалась в Бостонском порту, Джейн поманила к себе пальчиком археолога, который – по всему чувствовалось – вновь панически изобретает тему для светского разговора, и принялась своим белоснежным платочком (черт, и где они их прячут?..) оттирать с его лица боевую раскраску из спекшейся от соленых брызг угольной пыли:

– Знаешь, ты мне ужасно нравишься, Инди: ты умный, добрый и отважный. Но если ты так и не отважишься поцеловать меня, вот прямо сейчас – я не знаю, что с тобой сделаю!

И в этот миг он положил для себя, крепко-накрепко: никогда – ни в бреду, ни под пыткой, ни на смертном одре – он не признается ей, что когда перепрыгивал с мачты «Отоми» на палубу «Кейп-Кода» и геройствовал в быстро заполняющемся водой трюме, извлекая оттуда контуженных взрывом кочегаров, то о спасении людей он думал лишь постольку поскольку, а в первую очередь – как бы половчее нагрести в том трюме угольной пыли. И сейчас той вожделенной пылью были благополучно наполнены его карманы: ведь уголь, как он помнил со слов Джозайи Гиббса, – прекрасный сорбент.

Это подтвердил ему и однофамилец Джозайи – химик Оливер, которого он разыскал назавтра после лекций в Гарварде:

– Да, каменный тут будет, конечно, похуже древесного, но… У вас неплохая голова, молодой человек! – ну, для гуманитария…

– Так ведь археология – это, можно считать, почти что естественная наука!

– Пожалуй... Так чего вы от меня хотите?

– Профессор, вы, как я знаю, занимаетесь как раз микроанализом. Можно ли обнаружить в этом угле следы взрывчатки, которой взорвали «Кейп-Код»?

– Сложно, но можно, – кивнул тот после недолгого размышления.

– А вы бы за это взялись?

– Тогда я поменяю порядок слов в той своей фразе: «Можно, но сложно», – нахмурился химик. – Вы, небось, думаете: насыпал вещество в пробирку, капнул реагент, встряхнул – и вот тебе результат? Так не бывает, почти никогда – а уж при микроанализе и подавно.

Вот, к примеру, нужный вам анализ на следы взрывчатки. Ясное дело, что такой взрыв, как на «Кейп-Коде», никаким порохом не устроишь: только нитроглицерин – в смысле, один из типов флегмита... Ну, теоретически можно допустить еще нитроцеллюлозу; отличная штука, невероятной мощи – за ней наверняка огромное будущее, но, к сожалению, мы пока не умеем ее надежно флегматизировать, очень опасна в обращении. В любом случае: нитроглицерин, нитроцеллюлоза... да даже и с обычным порохом, кстати, – мы имеем дело с азотом в его кислородных соединениях. При взбалтывании их с крепкой серной кислотой и избытком металлической ртути весь этот азот будет выделяться в виде газообразной окиси азота, а ртуть – переходить в сернокислую закись ртути... Я не слишком сложно объясняю, коллега?

– Нет-нет, все в порядке, профессор! Мне, как-никак, приходилось изучать минералогию.

– Отлично. Так вот, всех и дел тут, собственно – зафиксировать тот выделяющийся газ, окись азота. Сама по себе эта реакция известна давным-давно, есть даже специальный прибор – нитрометр. Адаптировать его под микроанализ в принципе дело нехитрое – те же стеклянные трубки, та же ртуть, только всё маленькое-маленькое и аккуратненькое-аккуратненькое, – но это всё ж таки отдельная работа; отдельная головная боль – скажем так, и преизрядная... Ваш-то интерес понятен, коллега – заставить этих скупердяев Ларсенов оплатить ваши мезоамериканские раскопки, ну а нам – что с того? Честно говоря, времени жалко: научного-то интереса задачка, в общем, не представляет...

– Есть тут одно соображение, профессор – не знаю уж, насколько убедительным оно вам покажется, – задумчиво начал Индиана. – Раз уж я не могу взять вас в долю...

– Разумеется, не можете! – раздраженно отмахнулся тот. – Вам ведь нужен именно независимый эксперт, а не партнер по поискам того трехтысячедолларового клада – иначе какова будет цена, в их глазах, всем моим заключениям?

– Именно. Так вот, установить авторство тех диверсий от нас вроде как не требуют – только доказать сам факт. Но сами-то вы, для себя – что думаете на сей счет?

– Откуда мне знать? Я же не Пинкертон какой-нибудь...

– О! То есть вы в курсе того, что президент Линкольн поручил Алану Пинкертону сформировать, на базе своего Агентства, контрразведывательную службу Союза? И что происходящее, надо полагать, – по линии этого ведомства?

– Гм... – проворчал химик. – Вы хотите сказать – это южане?..

– Нет, ну а кто? Выбирая между диверсантами серых[50] и «Индейским проклятьем»...

И, чуть насмешливо глянув на собеседника, сразу понял: в точку! Оба они принадлежали к университетской среде Северо-Восточных штатов, и «южных джентльменов» здесь ненавидели спокойной, ледяной ненавистью. Младший брат Оливера, Альфред Гиббс (он еще дослужится до бригадного генерала, командуя знаменитым 130-м Нью-Йоркским пехотным полком), сражался сейчас где-то на Потомаке, вестей от него не было, а синие терпели там поражение за поражением и похоронки сыпались на притихшие городки Новой Англии неспешным ноябрьским снегопадом – так что...

– Ладно. Давайте сюда ваш уголь. Дня за три, думаю, управимся.

39

Прошла, однако, почти неделя – а вестей из лаборатории Оливера всё не было; Индиана постановил для себя не дергаться попусту (ну, мало ли какая срочная работа им там подвалила) и, уж тем более, не докучать расспросами. На шестой день он получил записку-приглашение, по тексту которой сразу понял, что дело неладно.

– Это просто какая-то дьявольщина, коллега! – встретил его с порога химик (а Гиббс, надобно заметить, происходил из почтенного квакерского семейства, и слово «дьявольщина» в его устах сразу настраивало на определенный лад). – У меня даже возникло подозрение – не стал ли я жертвой розыгрыша с вашей стороны? Но, по здравому размышлению, заключил, что вы вряд ли стали бы затевать розыгрыш ценою в три тысячи долларов...

– Что вы имеете в виду, профессор? – ошеломленно откликнулся Индиана.

– Я имею в виду, что никакой взрывчатки в ваших пробах нет, ни малейших ее следов! Уголь, чистый уголь, и ничего кроме угля. Так что премии от Ларсенов вам не видать, как своих ушей... а мы зря потратили чертову уйму времени.

– Вот так номер... Вы хотите сказать, что это какой-то новый, неизвестный тип взрывчатки, который не обнаруживается этим вашим... как его – нитрометром?

– Я хочу сказать именно то, что сказал! – взъярился профессор. – Что никакой взрывчатки – нету! И следов инициирующих веществ, используемых в запалах – тоже нет. И я утверждаю это с полной ответственностью, можно сказать – от лица химической науки второй половины девятнадцатого века... во всей силе и славе ее... Я же не учу вас – как отличать ашельские рубила от ацтекских обсидиановых ножей, верно?

– Мне очень жаль, что я попусту отнял у вас столько времени и сил, профессор. Воистину, какая-то чертовщина…

Тот только рукой махнул – ладно, мол, чего там:

– Это вы меня извините, коллега – что спустил на вас собак. Вы-то как раз свою, героическую, часть работы выполнили безупречно, а вот мы – подкачали, чего уж там... Послушайте, – в голосе химика мелькнули почти умоляюще нотки, – а вы не могли случайно перепутать пробы? Знаете, всякое случается...

– Нет, профессор, увы! Это совершенно исключено: я ведь специально не стал к той пыли даже притрагиваться, и доставил ее вам прямо в кармане, вырезанном из моей куртки, помните?

– Да, верно... Знаете что, коллега, – вы, вроде, говорили, что у вас есть еще порция.

– Ну да, второй такой же карман. Вы хотите повторить анализ?

– Нет. Пока нет. Заприте-ка вы его в сейф: на всякий случай...

Индиана некоторое время изучающее глядел на химика, а потом кивнул:

– Вообще-то я запер тогда в банковскую ячейку оба кармана, сразу же и при свидетелях: на случай, если Ларсены вздумают отпираться… Послушайте, а почему всё же вы с такой уверенностью отметаете неизвестные пока науке типы взрывчатки?

– Простите, коллега, но вы, похоже просто не в курсе того, как устроено современное естествознание! Мы ведь не средневековые алхимики, которые могли верить рассказам о том, будто знаменитый магистр Меканикус, состоя при дворе ландграфа Как-его-там, сумел-де превратить свинец в золото, и надо лишь правильным образом прочесть зашифрованное им описание «Великого Деланья». И наука, и современная инженерия, на ту науку опирающаяся, основаны на воспроизводимости эксперимента – и, соответственно, на полной открытости документации. Можно на некоторое, очень короткое, время засекретить кое-какие технические приложения – но не фундаментальные научные знания, лежащие в их основе.

А теперь представьте себе – какого уровня и какой степени революционности было бы это открытие: не-нитросодержащие взрывчатые вещества! И какую славу – да и деньги, между прочим! – оно принесло бы первооткрывателям. Да, самый первый шаг тут сплошь и рядом оказывается случайным, как с той же нитроцеллюлозой: Кристиан Шёнбейн однажды вытер пролитую на стол концентрированную азотную кислоту хлопковой тряпкой и повесил ее сушиться на печь – а та, по высыхании, возьми да и сгори со взрывом. Но вы прикиньте, какой длины цепочка исследований должна вести от той тряпки на печке до отработанной технологии, позволяющей взрывать пароходы – цепочка, которую абсолютно невозможно засекретить целиком!.. Ясно опять-таки, что и у Фредерика Абеля из химической лаборатории Адмиралтейства в Вулвиче, и у Николаса Ларионоффа из Петроградского университета могут быть некие важные – неопубликованные пока! – достижения по части флегматизации нитроцеллюлозы, коей они занимаются наперегонки – ну, и что? Всякому ясно, что задача-то – не научная, а инженерная; соответственно – не один, так другой, не через год, так через два… ну, через пять! Эти год-два-пять имеют значение для генералов и президентов – но для нас-то с вами, коллега?..

Ну, вот чтоб вам было понятнее: вы можете допустить, что вся ваша археология – от каменных скребков до бронзовых статуй – изучает малозначительную чепуху, а параллельно всей человеческой цивилизации на Земле процветала цивилизация... ну, скажем, лемурийцев, четырехметровых гигантов, летавших по воздуху?

– Гм... Да, аналогия понятна, вопрос снят.

– Это, что называется, – по общей части. А есть и частности. Не обнаружив в вашем угле следов азота, мы тоже «пошли на принцип» и испробовали другие методы... Слова «спектральный анализ» и имена Кирхгофа и Бунзена вам чего-нибудь говорят?

– Боюсь, что нет... С этого места считайте меня гуманитарием.

– Ладно, неважно. Спектральный анализ позволяет обнаруживать химические элементы – не соединения, а именно элементы – в совершенно уже микроскопических, следовых количествах. Вот мы и решили поискать в вашем угле атомы тех металлов, что используются в разного рода химических взрывателях: ртуть, входящую в состав «гремучей ртути», свинец из азида свинца, ну и прочее в том же роде. Для присяжных это в любом случае вряд ли послужит доказательством – тут уж просто для себя. Для чистоты опыта взяли контрольные пробы из угольных бункеров еще двух пароходов, и...

– И – опять ничего? Совсем-совсем-ничего?

– Ну, почему же «совсем», – ядовито усмехнулся химик. – Обнаружены следы олова!

– Э-э... Простите гуманитарию...

– Помните классический анекдот: «Туалетной бумаги у нас в продаже нет, но можем взамен предложить липучку, конфетти и наждак третий номер»? – вот это оно и есть. Олово как раз абсолютно непригодно ни для какой взрывотехники; например, это единственный металл, который не образует пикрата – соли сильно взрывчатой пикриновой кислоты. Выглядит как утонченное издевательство, согласитесь; я бы сказал, «хуже, чем ничего»...

– А откуда же то олово взялось?

– Да какая разница! Ну, станиолевую обертку от шоколадки, к примеру, кто-то обронил... Важно лишь, что к делу эти следы не относятся строго никак.

– Ясно... Мистика, полнейшая.

– Да уж, впору поверить в это самое «Индейское проклятье»... Так что придется вам, коллега, изыскивать деньги на экспедицию другим способом.

История вышла загадочная и, по совести говоря, довольно оскорбительная для авторитета Позитивной Науки. Нечего удивляться, что и археолог, и химик интуитивно ощутили себя в ней кем-то вроде сельских простофиль, облапошенных ярмарочным наперсточником – так что не слишком распространялись о том за пределами гарвардских кулуаров. Однако вездесущие газетчики как-то всё же пронюхали о «взрыве без взрывчатки», и на следующий день бостонские газеты вышли с аршинными заголовками типа: «Двое знаменитых профессоров из Гарварда научно доказали: “Индейское проклятье” существует!!!»

Гиббс, в полной ярости, потребовал опровержений: «Я никогда и близко не заявлял подобной чуши!!! На меня же пальцами будут показывать!» – «Простите, профессор, но не вы ли сами сказали при свидетелях, что взрыв на “Кейп-Коде” не может быть делом рук человеческих?..» – «Да ничего подобного!! Я говорил лишь, что никакие из создаваемых руками человеческими взрывчатых веществ там ни при чем – разница вам понятна?!» – «Спасибо, проф, это именно то, что мы хотели услыхать!»

Для «Белого кита» же тот «взрыв без взрывчатки» зазвучал пожарным набатом, грозящим перерасти в похоронный звон: страховки упали в ноль. В принципе, ту загадочную историю еще можно было бы путем грамотного контрпиара замести под коврик, однако Ларсены вместо того опять наступили на грабли: на сей раз они додумались обвинить в жульничестве ученых, которые-де желают «раздуть сенсацию». Общественное мнение Бостона – «культурной столицы Соединенных Штатов» – вполне обоснованно покрутило пальцем у виска: помилуйте, да если бы те ученые были склонны к жульничеству, им бы как раз следовало накапать в тот уголь нитроглицерина и триумфально получить из ваших рук обещанную награду! Научное сообщество же тихим и вежливым голосом предложило братья-разбойникам публично ответить за базар: а давайте проведем повторный химанализ в любом американском или европейском университете – по вашему выбору. Деваться было некуда, и анализ, проведенный в Принстоне (где, по спешно собранным службой Кеннеди сведеньям, гнездились главные научные противники Гиббса) дал тот же результат: извините, джентльмены, но никакой взрывчатки в бункере вашего парохода не было. Да, результат окончательный, точка; нет, мы отказываемся фантазировать на тему «А что же тогда произошло на “Кейп-Коде”?» – это выходит за рамки нашей научной компетенции; всего доброго, джентльмены.

...А когда Шаман принародно вознес хвалу Богу Грома и Молнии и посулил новые обращения к своему пантеону (или там – пандемониум?), материалистическое мировоззрение Ларсенов дало такую трещину, что из уст дуумвирата исторгся надсадный вопль: «Убей его, Кеннеди! Убей его!!!»

Кеннеди был человек умелый и отчаянный; получив испуганный отказ от всех известных ему наемных убийц Северо-Востока (те, не сговариваясь, отвечали в том смысле, что «Покойнику деньги все равно ни к чему»), он взялся за дело сам, лично. Еще с лихих деньков нелегальной африкано-бразильской работорговли (приравненной английскими и американскими законами к пиратству и, соответственно, караемой петлей) у него всегда имелись под рукой верные люди из числа ветеранов того опасного бизнеса: жуткие подонки, которые никогда ничего не слыхали о законе, которые всегда знали только один закон: стреляй первым.

В тот вечер они напали на Шамана прямо у ворот Представительства, изрешетили пролетку, убили кучера, убили сопровождавшего его корреспондента «Бостон глоб» и загадочным образом полегли сами, все до единого, все двадцать четыре человека с двумя пулеметами-митральезами...

40

Что там приключилось на самом деле – так и осталось неведомым: полицейское расследование «инцидента» свернули мгновенно и с предельной жесткостью, а к носу братьев-китобоев поднесли пудовый федеральный кулак: «Нюхни-ка – чем пахнет?» А пахло вооруженным нападением на диппредставительство соседней страны, чей неустойчивый нейтралитет может в любой момент рухнуть с крайне неприятными для Союза стратегическими последствиями – так что люди Линкольна постарались изложить свои претензии в предельно доступной и убедительной форме… Газетам и публике в итоге скормили версию об имевшей место перестрелке между двумя бандами работорговцев на почве дележа сфер влияния в Бразилии и на Антилах – со случайными жертвами среди прохожих, Представительству принесли всяческие извинения, а материалы дела строжайше засекретили и отправили в архив контрразведывательной службы Союза.

Шаман между тем созвал нечто вроде прощальной пресс-конференции, обнаружив изумившие аудиторию познания по части сочинения инициатора Салемских процессов, высокоученого настоятеля Второй Бостонской церкви Коттона Мэзера «The Wonders of Invisible World» (гласящего, что в Новом Свете диавол действует напрямую, при пособничестве ведьм и индейцев). Отныне-де бизнес Ларсенов станут курировать не индейские божества, а местные, так что его личное присутствие здесь более не требуется… Что он имеет в виду под «местными божествами»? – ну, вот, например, известный всякому британскому моряку Дэви Джонс, верховный морской дьявол, повелевающий всеми злыми духами пучины. Океан – это его рундук, «Davy Jones’ Locker», предназначенный для складирования мертвых мореплавателей; ну так и пускай тот рундук приоткроется пошире для «Белого кита» и для всех, кто с ним связан!

Над речью той можно было бы посмеяться, как над зачином второсортного романа ужасов – но на этот раз не смеялся уже никто…

И правильно, что не смеялись: случившаяся вскоре трагедия парусника «Салем» по сию пору украшает разнообразные «Антологии таинственных случаев», оставаясь одной из самых зловещих неразгаданных загадок, что таят в себе пучины Атлантики.

Принадлежавший «Белому киту» «Салем» был быстроходной трехмачтовой шхуной современной постройки, выполнявшей регулярные пассажирские рейсы Нью-Йорк – Лондон. Экипаж состоял из 20 человек, включая троих стюардов (конкуренция с пароходами привела в те годы к необходимости сокращения судовых команд парусников; благодаря простоте парусного вооружения и легкости управления именно шхуны смогли выстоять в этой борьбе); капитан Остин со старшим помощником Спайсом были старыми и опытными моряками, никак не склонными к необдуманным поступкам. Судно было рассчитано на 16 пассажиров, привыкших скорее к комфорту, нежели к роскоши; их состав в том трагическом рейсе был вполне типичен: возвращающаяся в Европу с нью-йоркских гастролей актриса, пять бизнесменов различной состоятельности (трое янки и двое англичан – в том числе индус-полукровка, half-caste, со слугой-гуркхом, изучавший по пути в лондонский филиал своей фирмы американские рынки), парочка «южных джентльменов» – из тех, кто предпочел окопам на Потомаке пансионы в Швейцарии, известный лондонский антиквар со своим «юным другом», и тому подобная публика из хай-мидл-класса.

Шхуна отплыла из Нью-Йорка 12 августа 1861 года, двинувшись строго по главной трансатлантической трассе, и спустя четыре дня была обнаружена лежащей в дрейфе точно на траверзе канадского острова Сейбл, что восточнее Новой Шотландии. Внимание британского купца «Этенборо», шедшего на Галифакс, привлекли странный флажковый сигнал на мачте, содержащий в том числе и просьбу о помощи, и полное отсутствие людей на палубе. Заподозрив неладное, англичане высадили на «Салем» досмотровую группу и убедились, что на судне нет никого – ни живых, ни мертвых; все шлюпки, между тем, оставались на своих местах, а до ближайшей земли, восточной оконечности Новой Шотландии, было свыше двухсот пятидесяти миль. Оснастка судна была в полном порядке, погода стояла отличная, и англичане, разделив экипаж, без особых проблем привели «корабль-призрак» в Галифакс; по пути они, порядку для, осмотрели лежащий в семидесяти милях к северу необитаемый остров Сейбл – никого там, разумеется, не обнаружив.

Здесь следует отметить, что леденящие душу истории о «судах-призраках» с мертвыми экипажами или вовсе без оных издавна составляют львиную долю моряцкого фольклора. Рецепт отделения зерен фактов (которые таки наличествуют...) от плевел вымысла тут исключительно прост. Берете описание очередной загадки (ну, например: «Парусник «Сибёрд» был обнаружен в июле 1850 идущим на всех парусах к посёлку Истонс-Бич на берегу штата Род-Айленд. На мелководье судно остановилось. Поднявшиеся на борт люди обнаружили кипящий кофе на плите камбуза, расставленные тарелки на столе в салоне и дрожащую от страха собаку в одной из кают. Груз (древесина и кофе из Гондураса), навигационные приборы, карты, лоции и судовые документы были на месте. Последней записью в вахтенном журнале было: «Вышли на траверз рифа Брентон». Ни одного человека на борту парусника не было. Тщательно проведённому расследованию не удалось установить причину исчезновения экипажа корабля»), отметаете без рассмотрения всякие живописные подробности вроде «дрожащей от страха собаки в одной из кают» и смОтрите – наличествуют ли в деле какие-нибудь скушные судебные или бухгалтерские документы: тяжба о страховке, выплата призовых сумм и тому подобное? Корабли – не одноразовые прокладки, а там, где речь заходит о деньгах, любая бумажка в любой цивилизованной стране хранится десятилетиями; соответственно, их отсутствие практически гарантирует: «Фейк!»

Так вот, в деле «Салема» всякого рода финансовых документов и протоколов технических экспертиз – более чем достаточно. По международному морскому праву та приведенная в порт шхуна становилась законным призом «Этенборо». Однако в данном случае возникли серьезные осложняющие обстоятельства, и британское Адмиралтейство (Галифакс – главная база Королевского флота в этих водах) своими силами провело тщательное расследование, включавшее, в числе прочего, обследование подводной части судна водолазами; к участию в расследовании англичане допустили и представителей «Белого кита».

Итак, по порядку. В момент обнаружения «Салем», как уже сказано, лежал в дрейфе, а большая часть его парусов была зарифлена. Все шлюпки, как опять-таки сказано, были на месте – однако заднюю шлюпку левого (подветренного, если исходить из первоначального направления движения) борта явно пытались спустить на воду, но то ли не сумели, то ли не успели. Два иллюминатора пассажирских кают (оба – как раз по левому борту) были распахнуты, все остальные задраены. Самое странное, на что сразу обратила внимание досмотровая группа: якорная цепь была зачем-то полностью вытравлена – о чем еще к тому же извещал поднятый на мачте красно-желтый (десять чередующихся диагональных полос) сигнальный флаг «Yankee», означающий в Международном коде сигналов 1857 года – «Поднимаю якорь».

Здесь следует подробнее рассказать о том флажковом сигнале на гроте «Салема» – который, собственно, и привлек поначалу внимание вахтенных «Этенборо». Согласно Международному коду, на мачте не следует поднимать комбинацию из более чем четырех сигнальных флагов – здесь же их было шесть. Что на борту – дело дрянь, из той комбинации было ясно, но вот конкретные детали происходившего решительно ускользали от понимания. Ну, белый с красным андреевским крестом «Victor»: «Прошу помощи!» – тут всё, вроде, понятно; равно как и разъяснение в виде красно-желтого «Oscar»: «Человек за бортом!». Тем загадочнее был набор из трех флагов, обозначающих разные варианты предостережения «Держись подальше»: желто-сине-желтый «Delta» – «Держитесь от меня в стороне, я маневрирую с трудом», сине-бело-синий «Juliett» – «Держитесь от меня в стороне, у меня на борту пожар или опасный груз», и даже такая экзотика, как сине-белый «Alfa» – «Держитесь от меня в стороне, у меня спущен водолаз»; собственно, из предостерегающих сигналов отсутствовал лишь красно-бело-синий «Tango» – «Держитесь от меня в стороне, у меня спущен трал», да и то, возможно, потому лишь, что для него просто не хватило места. Тем более непонятен был смысл бросания якоря посреди океана – о чем упреждал флаг «Yankee»…

Если снаружи шхуна выглядела загадочно, то внутри – крайне зловеще. Достаточно сказать, что первой версией происшедшего стало пиратское нападение («Пираты?.. во второй половине XIX века?.. на главной трансатлантической трассе, с десятками встречных и попутных судов? – да не смешите меня!»), что и вызвало столь тщательное расследование Адмиралтейства. Правда, версии о «пиратах» решительно противоречило то, что все ценности на борту (от крупной суммы денег в отпертом капитанском сейфе до драгоценностей оперной примы), не говоря уж о грузе, остались нетронутыми, да и вообще все стандартные атрибуты историй о «судах-призраках» (вроде кипящего кофе на плите камбуза и расставленных тарелок на столе в салоне) наличествовали в ассортименте; судовой журнал не содержал никаких подозрительных записей; имелась даже дрожащая от страха собака в одной из кают – итальянская левретка примы! Но вот дальше всё было «не по канону» – и сомневаться в трагической участи бесследно исчезнувших мореплавателей, в общем-то, не приходилось...

Нападение (а это несомненно было нападение) не застало экипаж и пассажиров совсем уж врасплох. Кое у кого на борту имелось оружие, и оружием этим они успели воспользоваться – с нулевым, впрочем эффектом. Пассажиры, похоже, получили приказ запереться, от греха, в своих каютах, но это никого не спасло: запоры всех дверей были буквально вырваны с мясом. Дверь каюты одного из «южных джентльменов» была изрешечена изнутри четырьмя револьверными пулями; при этом барабан оброненного на ковер «кольта» был пуст, и куда ушли еще две пули – непонятно. Слуга-гуркх, выполнявший, видимо, при своем хозяине-индусе обязанности телохранителя, пытался обороняться серповидным мечом-кукри – он так и застрял в дверном косяке где-то на уровне шеи очень высокого, футов под семь, человека. А вот второй «южный джентльмен» – единственный из всех пассажиров – сам отомкнул запор, бесстрашно вышел из двери и открыл стрельбу по кому-то, кто находился перед дверью каюты леди на другом конце коридора: две пули попали в ту дверь снаружи под острым углом, на высоте тех же примерно семи футов; опустошить барабан южанин не успел, а осталась от него – лишь пустая лайковая перчатка, будто бы продолжающая сжимать револьверную рукоять...

Можно было ожидать, что место такой схватки будет залито кровью едва ли не по колено – но в том-то и дело, что нет! Поразительно, но никаких следов крови – то есть буквально ни единой ее капли! – самый тщательный осмотр судна так и не выявил; невозможно, невероятно – но факт. В паре-тройке мест были зато обнаружены следы рвоты; впрочем, анализ ее на мышьяк и иные яды так ничего и не дал, а морскую болезнь, между тем, никто не отменял...

Третий из имевшихся на судне револьверов – бельгийский «франкотт» старшего помощника – был найден на мостике (в момент нападения – его установили по растоптанным в лепешку золотым карманным часам в каюте антиквара – вахта была как раз Спайсова); выстрелов из него было сделано три, и надо было обладать истинно английской полицейской дотошностью, чтоб обнаружить-таки одну из тех пуль 38-го калибра застрявшей в фальшборте над клюзом якорного кабестана… Из четвертого, капитанова, револьвера не стреляли вовсе – но становилось, по крайней мере, понятно, для чего Остин отомкнул тогда корабельный сейф, где хранилось его личное оружие; из сейфа того, впрочем, ничего не пропало – ну, так, во всяком случае, казалось при первом осмотре его содержимого.

Часть команды явно пыталась забаррикадироваться в кубрике, дверь которого была взломана тем же манером, что и в пассажирских каютах; в качестве импровизированного оружия матросы пытались использовать топоры и багры с пожарного щита (столь же безуспешно, если судить по отсутствию крови, как пассажиры и офицеры – свои револьверы). Вообще на судне не осталось ни одного невскрытого помещения; кроме того, нападавшие не поленились пунктуально взломать все матросские рундучки, так же, как наверху – вывернуть баулы и саквояжи пассажиров (ничего, правда, – насколько можно судить – при этом не взяв).

Именно отсутствие следов крови – при ясных следах ожесточенного вооруженного сопротивления – становилось камнем преткновения для любой не мистической (скажем так...) версии случившегося на борту: пираты, бунт команды с убийством офицеров и пассажиров, массовое буйное помешательство – всё это никак не объясняло бескровности трагедии. Абсолютно ничем не лучше были в этом смысле и «Володихинские рейдеры», которых сходу помянул присоединившийся к расследованию новый шеф Службы безопасности «Белого кита» Джек Дэниэл, сменивший на этом посту погибшего Кеннеди – он привез в Галифакс собранные его Службой данные на пассажиров и экипаж (не содержавшие ровно ничего интересного). Возглавлявший расследование коммодор Королевского флота Дэвид Бэллентайн желчно полюбопытствовал в ответ – обладают ли, по данным «коллеги Дэниэла», означенные калифорнийцы сверхъестественными способностями: могут ли они, в частности, осуществить абордаж, не оставив на планшире следов от абордажных крючьев?..

Однако поскольку нехорошие слухи все равно поползли, а на каждый роток не накинешь платок, глава бостонского представительства РАК Григорий Семихатов счел уместным прислать Бэллентайну исчерпывающие данные о передвижениях в Атлантике флота Компании и от имени Конференции двенадцати негоциантов заверил того своим купеческим словом, что ни одно калифорнийское (равно как техасское) судно не приближалось в тот день к месту трагедии ближе, чем на 800 миль. Калифорнийское «купеческое слово» котировалось примерно в цену «слова британского джентльмена» и в штатных дипломатических переговорах к этому сильнодействующему средству старались не прибегать; к тому же все присланные данные полностью совпали с теми, что коммодор получил позже по линии Адмиралтейства.

Расследование тем временем перешло от общей картины к деталям, которые оказались не менее загадочными. Кстати, кое-какие данные, собранные службой Дэниэла, оказались-таки небесполезными. Капитан Остин был, по словам жены, человеком весьма набожным и всегда брал с собой в рейсы Библию старинного издания, хранившуюся в его семье с 1685 года; жена просила вернуть этот раритет, но он, как выяснилось, исчез – прямо из открытого (или всё-таки вскрытого?..) капитанского сейфа. Если предполагать кражу, то это выглядело полной нелепицей: книга, конечно, была старинной и редкой – но в том же сейфе остались нетронутыми 12 565 долларов и 870 фунтов в банкнотах и золотой монете, не говоря уж о множестве куда более ценных вещей в переворошенном багаже пассажиров... Дальнейшая проверка установила, что со своего места в кают-компании исчезла и корабельная Библия – стандартное издание, ценою 1 доллар 35 центов; после чего дознаватели в поисках Библий – любых! – перетряхнули судно всерьез, не обнаружив ни единой... И это было крайне странно: общеизвестно, что пассажиры океанских рейсов берут с собой в путешествие Священное писание практически все – даже те из них (или даже так: «в особенности те из них»...), кто на суше кичится своим атеизмом... Заодно лишний раз убедились, что из прочего багажа, похоже, не пропало ни единой запонки; и единого патрона, кстати.

–...Присаживайтесь, Джек. Предвосхищаю ваш вопрос: у меня не осталось никаких внятных версий, ни-ка-ких... Впору поверить, будто ваш «Салем»... кстати, что за идиот у вас там, в «Белом ките», раздает кораблям названия?.. – тут коммодор чуть запнулся, глядя в стакан, и стало заметно, что он крепко пьян; они случайно повстречались в баре «Боцманская дудка», издавна облюбованном морскими офицерами, и Бэллентайн сам приглашающе кивнул Дэниэлу. – Да, так вот, ваш «Салем»... похоже, его и вправду посетил морской дьявол Дэви Джонс со своей свитой... и прибрал всех ваших людей в свой рундук.

– Ваша шутка нехорошо звучит, коммодор, совсем нехорошо.

– Да неужели? – и англичанин рассмеялся тем смешком, что в романах принято именовать «леденящим». – Скажите-ка это лучше безмозглым сухопутным крысам, вздумавшим в море шутковать шутки с Дэви Джонсом! Вот что должно быть у таких людей под черепушкой, а?

С этими словами он выложил на стол извлеченную из кармана плаща изящную книжицу в сафьяновом переплете:

– Читайте, коллега! Там есть закладка, моя.

– Это, кажется, дневник нашей оперной примы? Но ведь в нем ничего...

– Да, в день трагедии она не успела сделать никаких записей, и мы тогда потеряли к дневнику интерес. И совершенно напрасно, как выясняется. Всё самое интересное случилось за день до того. Вечером в кают-компании, извольте ли видеть, зашел разговор о поразившем «Белого кита» «Индейском проклятии» и о «передаче захода» к Дэви Джонсу. Нашлись идиоты, решившие полюбоваться на Морского дьявола воочию – посредством спиритического сеанса... они ведь просвещенные люди девятнадцатого века, что им нелепые суеверия моряков! Помощник Спайс пытался их образумить, но, как видно, не преуспел... Понятно, кстати, отчего он вышел нести вахту вооруженным... вот только серебряных пуль у бедолаги под рукой не случилось.

– Постойте! Вы... вы это что, всерьез?!

– А что? В этой версии, по крайней мере, все концы сходятся с концами! – вновь пьяно ухмыльнулся коммодор. – Идиоты добрались до кабестана, спустили якорь... не знаю уж, куда смотрели вахтенные, но – факт. Ну, а Он и поднялся из пучины, по той якорной цепи: «Вы меня звали, ребята? Ну, давайте знакомиться!» Спайс открыл по Нему огонь, когда Он лез через борт, но с простыми пулями это, понятно, бесполезняк... Ну а дальше Он принялся методично досматривать корабль, и каждый Им встреченный – переставал быть. Пока Он шарился внутри, кто-то из пассажиров или команды сумел выбраться на палубу – видимо, через те открытые иллюминаторы; они пытался спустить шлюпку, но не успели. А вот предупредительный сигнал они всё же подняли; молодцы – мой решпект им!

– Ну, а Библии? – Дэниэл ощутил, что деловито сходит с ума.

– О, тут как раз всё просто. Разве вы не слыхали, что морские дьяволы в своей пучине могут раскуривать трубки только от вырванных страниц Библий? Ценный для них приз...

– Вы опять шутите?

– Опять – нет... Кстати, раз уж речь зашла о том флажковом сигнале: как его, по вашему, следует понимать – в свете этих новых данных?

– Ну... Просьба о помощи, плюс сообщение о человеке за бортом... кто-то там видать, был в таком ужасе, что бросился в воду, не дожидаясь спуска шлюпки – возможно, из тех же иллюминаторов... Сообщение о якоре – понятно... Ну и – настоятельная просьба держаться от судна подальше, в трех вариантах – всех, что были под рукой... Действительно, молодцы. Герои, чего там.

– Нет. Смысл того сообщения совершенно иной... Выпить хотите, Джек? – довольно неожиданно предложил коммодор.

– Да. Хочу, – столь же неожиданно для себя кивнул Дэниэл.

– Так вот – важен порядок, в каком поднимали те флаги: «Delta» – «Alfa» – «Victor» – «Yankee» – «Juliett» – «Oscar». Ну?..

– Господи помилуй!.. «DAVY JO...»

– Угу. Закончить сообщение им не хватило времени... Ну, за них – не чокаясь.

Так и сделали.

– Правда, мы обязаны убедиться в подлинности дневника. Запросили уже из Европы образцы ее почерка, а из Нью-Йорка – подтверждение тех событий, что в нем описаны ранее. Пара недель, и...

– И вы публично объявите о...

– Вы что, Джек, белочку словили с полутора стаканов? – изумленно воззрился на него англичанин. – Прикиньте, как это будет смотреться в газетах: «Адмиралтейство ловит Дэви Джонса. Вот на что идут деньги британских налогоплательщиков!» Флит-стрит[51] и публика сожрут нас живьем – и правильно, в общем-то, сделают... Так что мы просто закроем расследование и спишем дело в архив; к несчастью для вас, засекретить его нет ни малейших оснований, и газетчики наверняка до него доберутся – не здесь, так в Лондоне. Так что у вашей Компании есть еще время на предупредительные меры; ну, там – развесить в пассажирских каютах таблички: «Ни слова о Дэви Джонсе!»...

Дэниел проводил задумчивым взглядом неестественно выпрямленную спину отбывшего напоследок в сортир коммодора и с неспешной ленцой двинулся к выходу сам, оставив на столике четвертьдолларовую монетку. Да здравствует магия простых решений в виде «триады: прицелился, выстрелил и убил»! Ведь если треклятый дневник испарится из дела, то позиция на доске станет хотя бы поддающейся раскачке, а буквально в двух шагах от «Боцманской дудки» имеется отличная неосвещенная подворотня, ведущая в проходной двор. Галифакс – город портовый...

В подворотне, чуть подсвеченной с дальнего конца продравшейся сквозь тучи недозрелой луной, его, однако, уже ждали; сам коммодор и ждал – абсолютно трезвый (пара стаканов рома для офицера Королевского флота, с тамошней-то школой – слону дробина...) и с короткоствольным «флотским кольтом» наизготовку: «Даже и не думай!.. Вытащи-ка то, что у тебя в правом кармане, но только очень медленно... урони его себе под ноги... а теперь отойди на пять шагов и повернись лицом к стене». Из темноты возникли еще двое – один профессионально обхлопал его, безошибочно обнаружив спрятанный в башмаке метательный нож, другой извлек из лужи брошенный им кастет, аккуратно завернув его в чистую тряпицу.

– Мне зачитают мои права? – деревянно ухмыльнулся он.

– В этом нет нужды, – сухо откликнулся правый. – Мы не полиция, а контрразведка, и это вовсе не арест. Просто завтра поутру будет – либо плюс один пассажир на отплывающей в Нью-Йорк шхуне «Леггорн», либо плюс один утопленник в доках. На ваш выбор.

– Благодарю вас, джентльмены! Значит, дневник с тем Дэви Джонсом – фейк, подстава?

– Вы так ничего и не поняли, Джек, – вздохнул коммодор. – Дневник – самый что ни на есть подлинный; все запросы мы, разумеется, сделали сразу, а сегодня как раз получили требуемые подтверждения. А интересовала нас именно ваша реакция: воспринимаете ли вы сами эту фантасмагорию всерьез; вот и убедились – да, воспринимаете, и еще как! Так что можете начинать навинчивать те предупредительные таблички в пассажирских каютах...

...А через пару дней во всех Бостонских газетах появилось странное объявление, размещенное на самом видном месте и набранное самым крупным шрифтом. В нем некий Дэвид Уайт сообщал urbi et orbi, что Господь надоумил его завязать со своим богопротивным бизнесом, состоящем в торговле алкоголем и табаком; он-де уже отдал все необходимые предварительные распоряжения, и теперь вот ждет от Господа знака, подтвердившего бы, что он на верном пути.

Тремя днями спустя в штаб-квартиру «Белого кита» доставили посылку, отправленную с неустановленного адреса. В ней оказалась Библия 1685 года издания, принадлежавшая прежде капитану Остину – что было подтверждено его вдовой: «Да, та самая».

На этом торговая война утихла как-то сама собой, хотя мира никто не заключал. Не было отозвано Ларсенами и их прежнее объявление, сулившее награду в двадцать тысяч долларов за головы «убийц экипажа и пассажиров “Салема” » – ну, тут всё в рамках правил.

41

Зырянов между тем разглядывал в упор «Двоих из ларца», отчетливо понимая: если он сейчас допустит промах и не сумеет сразу сделаться для этой парочки жеводанских волков[52] вожаком, то сладу с ними не станет вовсе – порвут на клочки...

– А теперь давайте покумекаем вместе, компаньерос: как нам выбираться из этой ловчей ямы. Двадцать тонн баксов – вполне приличный приз для Пинкертона: эти пойдут за вами как росомаха по кровавому следу – неспешно, но хоть на край света. Ну, а поскольку их контора нынче назначена еще и контрразведывательной службой Федерации – у них отличные возможности сочетать личные интересы со служебными...

Давайте так. Я сейчас попробую решить «загадку “Салема” », прямо при вас. О деле я до сегодняшнего дня знал лишь то, что писали в открытых источниках – а вы после ответите: что из того, до чего додумался я сам, не могло прийти в голову и пинкертонам тоже?

– Как скажете, компаньеро, – после краткого молчания откликнулся «Иван Иваныч»; стало быть, разговор взял на себя старший...

– Настоящая трудность в этом деле одна: отход. Для профессионалов вашего класса ликвидировать три десятка ничего не подозревающих спутников так, чтоб никто из них даже не дернулся – да еще и с использованием всякого рода веществ, да? – не проблема. Инсценировку со стрельбой, взломом дверей и прочим потрошением багажа в поисках библий устраивали на опустевшем уже корабле, когда пассажиры и экипаж отбыли «в рундук Дэви Джонса». Проблема – как уйти потом самомУ, не трогая шлюпок?

Признаюсь, первой моей версией было – что ликвидаторы никуда и не уходили: они так и оставались на «Салеме», прячась от призовой команды с «Этенборо» во внутренних помещениях или трюме, пока судно не достигло канадского побережья. Крайне сложно и дьявольски рискованно, но для профессионалов соответствующего уровня – никак не невозможно; особенно с учетом того, что англичан на борту очень мало и судно для них незнакомое. Ну, а дальше – куча вариантов, хоть бы даже и вплавь, в пробковых жилетах...

Однако увидав вас, компаньерос, я сразу понял: всё это – совершенно ненужные, избыточные усложнения. У вас ведь просто-напросто был в багаже морской каяк: в разобранном и распиханном по разным местам виде он ничьего внимания, разумеется, не привлек. Хотя пройти на каяке четверть тысячи верст по открытому океану, пусть даже и не штормовому – задачка даже и для вас, нет?

– Мы всё-таки морские коммандос, компаньеро – а не какие-нибудь там сапоги! – оскорбился «Иван Иваныч», причем, похоже, вполне искренне.

Так, в яблочко!.. Еще бы разок попасть, навскидку...

– А теперь – вопрос вполне практического свойства: те индийские удостоверения личности, с которыми вы взошли на борт «Салема»... – тут он чуть запнулся, дождавшись подтверждающего кивка «Иван Иваныча»; уф-фф! – Они подлинные, или вам их нарисовали на коленке в володихинской Службе?

– Подлинней некуда, компаньеро. Мохандас Маджарами, младший партнер торгового дома «Джанг-Сангх» из Нью-Дели – вполне реальное лицо, он действительно следовал из Калькутты в Лондон через Нью-Йорк. А идентифицировать тюрбанника по словесному портрету – это для белых людей неподъемно...

Зырянову понадобилась пара секунд, чтобы переварить сказанное. Господи... понесло ж его, бедолагу, «изучить попутно американские рынки»… Хотя – отчего, собственно, жизнь индийского купца должна быть неприкосновенней жизни оперной певицы, антиквара, троих стюардов и скольких-то там матросов? Или ты продолжал в глубине души надеяться, что всех их лишь похитили, волшебным образом, с какого-нибудь там засекреченного подводного корабля или самодвижущегося аэростата, и временно заточили на тайной подводной базе у бермудского острова Бэк-Кап?

И это ведь, между прочим, никакие не «сопутствующие потери – collateral damage», а военное преступление, химически чистое и неразбавленное... за которое теперь отвечать мне, как старшему по должности. Преступление, которое – выплыви оно наружу – покроет несмываемым позором всех нас, все Дома... Ну что же, стало быть, надо, чтоб – не выплыло; и это теперь – мой долг, и думать мне сейчас надлежит именно об этом – а не о покаяниях с посыпаниями главы пеплом и перспективах последующего ухода в монастырь.

– Те индийские удостоверения – так и остались на борту, в вашем багаже?

– Так точно.

– А как вы уходили из Галифакса? Надеюсь, не по мексиканским паспортам?

– Никак нет! Эти – точно чистые, ни разу не засвеченные. Каяк мы там затопили на подходе к городу, милях в восьми, в порт заявились на своих двоих. Дальше вариантов было несколько, но нам посчастливилось сразу: нанялись матросами на голландца – тот через считанные часы уходил на Кюрасао. Пара вонючих малайских ласкаров с матросскими книжками, что продаются в любом порту Вест-Индии по полдоллара за бушель – никто их в том Галифаксе толком и разглядеть-то не успел, да и кому они там сдались, разглядывать их да обнюхивать... Оттуда – до Сантьяго-де-Куба, опять матросами, ну а уж в мексиканских негоциантов мы переобулись по дороге в Гавану.

Что ж, все концы, похоже, зачищены вполне качественно, чтоб не сказать – идеально; держимся, конечно, за дерево… Высокие профессионалы, чего там говорить.

– Ладно, компаньерос... – проворчал он. – Будем надеяться, что начнется всё равно раньше, чем пинкертоны успеют вас вытропить через Галифакс, Кюрасао и Кубу – ну а дальше уж, как говорится, «война всё спишет»...

– Так точно, компаньеро! – скупо улыбнулись «Двое из ларца».

– Кстати, у меня вопрос непосредственно к вам, Петр Петрович, – обернулся он к взрывотехнику. – Чисто по химии. Ну, с пожарами в угольных ямах пароходов – всё более или менее понятно: что вы там использовали: бертолетову соль – в смеси с сахаром и серой, с воспламенением от серной кислоты? Или – пикрат аммония?

– Ну, это всё же не настолько просто, как вам кажется, компаньеро! – как-то даже несколько обиделся тот. – Смесь такого типа, насколько мне известно, использовала наша лондонская группа, причем всё перечисленное работает лишь как воспламенитель. Серная кислота из разбитой ампулы окисляет сахар, тот греется и зажигает смесь серы с бертолетовой солью – а вот от нее уже воспламеняется рабочее вещество: «сухой спирт» – уротропин, если вы о нем слышали.

– Сухой спирт? – хмыкнул резидент. – Не слыхал… Его, часом, не сухой перегонкой жареного льда получают?

– Никак нет, компаньеро, – улыбнулся, чуть расслабившись, взрывотехник, – Всего-навсего формальдегид с водным раствором аммиака. Реакция эта была открыта лишь в позапрошлом году – в Метрополии, Алексом Бутлеровым. Бесцветные кристаллы, горящие долго и жарко, как настоящий спирт; вот от него уже загорается сам уголь – ну, если повезет. Итого, четыре последовательных воспламенения – очень сложная цепь; неудивительно, что сработало у них единственный раз... Мы же использовали вариант «Огня фениев» – средство старое и проверенное.

– «Огонь фениев»? Белый фосфор, растворенный в сероуглероде?

– Он самый! Правда, ирландским террористам было, конечно, куда проще: кидаешь бутылку с таким раствором в дымоход или в окно, сероуглерод испаряется, высыхающий фосфор загорается сам от кислорода воздуха, поджигает те пары сероуглерода – и готово дело. У нас же главная проблема – контейнер: тонкостенный железный сосуд, в котором, помимо самого «огня», налита разбавленная серная кислота – и тут важно не промахнуться с разбавлением, чтобы вода еще растворяла соли, «бронирующие» разъедаемый металл. Кислота проедает стенки сосуда, зажигательная смесь вытекает наружу – ну, а дальше как «в исходнике»; всё это добро, понятное дело, замаскировано под крупные куски угля. Так – довольно надежно.

– Ну да, понятно. Но меня сейчас больше интересует «взрыв, не оставляющий следов взрывчатки»: смогли бы вы у нас тут организовать такое, если понадобится?

– Я бы не стал рекомендовать вам этот способ, компаньеро, – откликнулся взрывотехник интимным тоном врача, к которому пристает с расспросами на медицинские темы богатая пациентка. – Эффектно, но крайне ненадежно; крайне! А что вам надо взрывать – опять пароход?

– Нет. А это имеет значение?

– Да, компаньеро. Таким способом можно взрывать только объекты, где воздух насыщен органической пылью – например, угольный бункер…

– Угольная пыль... Это уж не тот ли загадочный тип взрыва, что происходит, изредка и спонтанно, даже на мельницах? – вдруг осенило Зырянова.

– Тот самый, компаньеро! – теперь во взгляде «Петра Петровича» читалось неподдельное уважение. – Нужна только пыль и искра – а дальше объемная детонация на весь бункер. Так что всех и дел – заряженная лейденская банка с двумя голыми проводами и таймер из карманных часов… И – да, никаких следов взрывчатки: взрывчаткой, собственно, служит сама угольная пыль…

– Но срабатывает, правда, сильно не всегда?

– Так точно. Нам-то было, в общем, не к спеху и без разницы – какой именно пароход и когда, но если у вас конкретная цель…

Вот тут-то как раз «Иван Иваныч», надежно идентифицированный уже Зыряновым как старший группы, и решился прервать их увлекательную техническую конференцию – причем тоном приказа:

– Компаньеро! Оглянитесь!

Ой-ё!.. Чернокожий гигант, мирно почивавший в теньке соседнего пакгауза, очнулся вдруг от того, что казалось сном, и...

– Кто это, компаньеро?

Да уж, спросить дополнительную вводную самое время!..

– Похоже на зомби – оживленного магией мертвеца... ну, как их описывают нигритяне в своих легендах...

– И чем те зомби опасны?

«Двое из ларца» просто-таки излучали деловитое спокойствие: ну – мертвецы, ну – оживленные магией; задача-то техническая, и решать ее надо технически! Так чтО там по части ТТХ изделия?

– Хрен его знает... Болтают, будто невероятно сильны, но при этом не слишком быстры и совершенно безмозглы: управляет ими – дистанционно – колдун-унган. Ну, и убить их, понятно, нельзя... поскольку они – уже...

– Ясно... Так, а это – кто?

«Ловушка!.. Ловушка!!. Ловушка!!!» Гигант-зомби, вооруженный мачете, топтался на месте, перекрывая им путь в единственный сквозной проход между пакгаузами; по проходящей же метрах в пятидесяти с тылу узкоколейке между тем маневровый паровозик неспешно подтащил платформу с «ремонтной бригадой»: чернокожие, числом с дюжину – все в соломенных шляпах и черных очках, какие носят слепцы.

– Это «тонтон-макуты», боевики движения «Макандаль». Черные расисты, скажем так... С этими мы тоже никогда прежде не пересекались – Бог хранил... А оружия вы при себе, конечно, не носите?

– Нам запрещено, компаньеро, – покачал головой «Иван Иваныч».

– Ну, тогда мы, похоже, покойники... А это – война!

«Настоящая война начинается вдруг», всё верно... Как же это мы – олухи, ротозеи! – отслеживая каждый шаг янки и дикси, совсем упустили из виду этих чертовых нигритян? Нам ведь с ними и делить-то, казалось, нечего!.. А, какая теперь разница...

– Слушай мою команду! – Зырянов, стараясь не терять из виду зомби, считал рассыпающихся в цепь тонтон-макутов, тоже с мачете:...девять, десять, одиннадцать... – да, безнадега. Вытянул из заднего кармана плоский, целиком почти умещающийся в ладони, четырехзарядный «скорпион»: прицельность у машинки вообще никакая, вечно у нас шутили: «Годен только чтоб застрелиться» – а вот не надо, не надо так шутить с симпатической магией… – Приказываю: хотя бы один из вас должен прорваться; как – не мне вас учить; обо мне не заботьтесь – поздно; вам надо добраться до адвокатской конторы «Швейцер и партнеры» на Индейской, 12 и передать хозяину фразу, по-русски: «Жара такая, что чай лучше водки», это – сигнал Большой Тревоги, пускай поднимают резидентуру. По выполнении задания – имя, адрес и прочее забыть навсегда, ясно?

– Компаньеро... – «Иван Иваныч» обменялся мгновенным, в одно касание, взглядом с напарником. – Насчет оружия... Я сказал: «Нам запрещено»; я не сказал: «У нас нет».

– Тогда налагаю на вас взыскание за нарушение инструкций, компаньерос, – отвечал он с несколько нервическим смешком: тонтон-макуты переходили уже с шага на бег. – Два наряда вне очереди – отбыть по возвращении в расположение части. А пока – делайте уже что-нибудь!

– Так ведь инструкция-то – чего гласит? – ухмыльнулся «Иван Иваныч». – Что нам нельзя носить при себе «ни огнестрельного, ни даже холодного оружия» – а по этой части ничего и не нарушено, компаньеро! Принимаю на себя командование прорывом – Петрович, твой выход!

«Иван Иваныч» предусмотрительно не ограничился тогда командой: «Ложись!!», а самолично впечатал «товарища контролера поставок по трансатлантическим контрактам» в жирную портовую грязь (тот, возможно, и завис бы в нерешительности – в смысле погубить свой кобеднешный костюм), да еще и прикрыл шефа собою сверху. Впереди рвануло так, что аккурат почти настигшую их цепочку тонтон-макутов порасшвыряло взрывной волной будто городошины, точно накрытые битой. Миновав неглубокую дымящуюся воронку, они устремились бегом в освобожденный проход между пакгаузами, и Зырянов, скользнув боковым зрением по хлопьям человеческого фарша на стенках, успел мельком отметить для себя, что по меньшей мере один способ разделаться с зомби раз и навсегда – точно существует!

42

– Кстати, а почему именно «Макандаль»? В смысле: почему бы не «Лувертюр» – лидер победоносной нигритянской революции, или, если уж на то пошло, не «Дессалин» – нигритянский «Император», успешно вЫрезавший на подвластной ему половинке Гаити всех белых подчистую? Франсуа Макандаль-то был, по их гаитянскому стандарту, душегубом самой что ни есть средней руки: поджигал дальние плантации, убивал сельских людишек (своих же чернокожих работяг, по большей части – до белых господ-то поди еще доберись); ну и – достал всех, сдали-повесили, как водится...

– Не повесили, Виктор Сергеевич, а сожгли; в знак несомненного признания заслуг – а то ведь, знаете ли, вешают воришек, мелочь. Его партизанская армия из беглых рабов добрую дюжину лет ставила на уши весь северо-запад острова, а белые потом еще долгие годы панически боялись пить «непроверенную» воду – очень уж те ребята навострились обращаться с разнообразной отравой... А чем Дессалин хуже, как символ – так именно тем, что был, в некотором смысле, европейцем: он ведь свой чин бригадного генерала честно выслужил во французской революционной армии, сражаясь против испанцев. Даже на ту зачистку острова от белого населения в 1804-м его явно вдохновил государственный террор во Франции; просто те упыри затеяли массовое уничтожение по сословному признаку, а этот – по расовому... Ну, и кто милее сердцу простого нигритянина, по вашему – офицер-террорист, вскормленный с копья европейского Просвещения, или колдун-унган, владеющий древней магией вуду?

– И что – действительно владел?

– Сложно сказать... Во всяком случае, в руки белых он перед тем попадался то ли дважды, то ли трижды – и каждый раз утекал сквозь пальцы. Так что не знаю уж, как там насчет магии – но фокусником и гипнотизером он наверняка был отменным. И сожгли-то его – именно как колдуна...

– А как у нынешних «макандалей» насчет зомби?

– О, трансформация покойника в зомби – это крайне сложная магическая процедура, тут надо быть высоким профессионалом. Ведь унган должен – вы прикиньте! – задействовать троих божеств-лоа одновременно: Мэтра Каррефо – Повелителя перекрестков, Гран Буа – Владыку ночной земли и ночных лесов, и Барона Субботу – Повелителя кладбищ...

– Постойте... вы что – всерьез в это верите?!

– Ну, мне лично больше импонирует гипотеза, что зомби на самом-то деле изготавливают как раз из вполне живого человека, при помощи какой-то хитрой химии. Но я, с вашего позволения, воздержусь от поспешных и безответственных заключений, компаньеро резидент... Перед нашей Службой ведь до сих пор не ставилась задача – добыть эту технологию, так что – объективной информации пока недостаточно. Вот прикажут – разберемся!

...Совещание в конторе на Индейской, 12 шло своим чередом, и он быстро почувствовал себя там едва ли не лишним: оба его заместителя, и сам Швейцер, и Шубравый – оперативники, съевшие зубы на секретной службе в своих Домах и знающие Новый Гамбург «с изнанки» как мало кто из аборигенов – в наставлениях петроградского назначенца Зырянова («Племянничком», вроде, за глаза не кличут – и то ладно...) явно не нуждались.

– Ваше дело, компаньеро резидент, ставить перед нами задачу, – сухо подвел черту Карл Иванович Швейцер из дома Калашниковых, смахивающий обликом на благообразного пастора-методиста, – а уж как ее решать, мы разберемся сами. В рамках своих собственных полномочий… Но осмелюсь доложить: развернуть сейчас оперативную и агентурную работу еще и по «макандалям» мы можем лишь ценой отвлечения заметных сил с главного направления – отслеживания активности янки и дикси... ну, ради чего, надо понимать, всё и затеяно. А вот это – стратегическое решение, и принимать его вам, Виктор Сергеевич. Или – запросИте Петроград...

Ну да, как же: «Запроси Петроград» – и гарантированно превратись на этом месте в «Племянничка»... Да и запросить-то, между прочим, будет очень не просто: пользоваться телеграфной связью больше нельзя по секретности, курьерская же – это минимум неделя, а счет уже явно пошел на дни, если не на часы... Что ж, толстый намек понят: «Прощение получить легче, чем разрешение»!

– Стало быть, у вашей Службы, Карл Иванович, ничегошеньки реального по этим чертовым нигритянам нету – один этот чертов водуистский легендариум, провались он к этому, как бишь его... к Барону Субботе. А у вас, Пилип Мартинович?

– Та трошки е, компаньєро резыдентe... – пригладил лопатообразной дланью воображаемый оселедец на бритом своем слоновьем черепе «моряк»-абакумовец Шубравый; Зырянов буквально наяву услыхал (артист, ну, артист!.. куркуль чертов...) – как надрывно стонет душа хуторянина, в амбары которого нагрянула, по военному времени, реквизиционная команда. – Конкретики маловато, если честно, но кое-какие общие соображения могут быть полезны.

– Ладно, давайте «общие». Сам-то «Макандаль» нам побоку: важно лишь понять, кто именно из американ – янки или дикси – подрядил этих ребят таскать для себя каштаны из огня.

– Ну, это еще неизвестно, кто для кого сейчас таскает те каштаны: «Макандаль» для американ или американе для «Макандаля»…

– Ах, вот даже как?.. Давайте-ка так, компаньерос: я сейчас изложу вам, в режиме вводной, что мне известно по здешним черным движениям – а вы потом дополните: как оно тут на самом деле.

Итак… Всё началось со сложившейся во французских колониях, в Луизиане прежде всего, культуры «свободных цветных – gens de couleur libres»: множество мулатов и квартеронов, родившихся от белых господ и их цветных наложниц. «Молодому человеку из хорошей семьи», когда тот «входил в возраст», обыкновенно приискивали красивую девушку смешанной крови, а тот потом устраивал ее судьбу и судьбу ее детей; фактически – конкубинат. Наследовать своему белому отцу такие дети по закону не могли, однако обычай однозначно требовал дать им не только свободу, но и приличествующее содержание, а также – внимание! – образование, в том числе и в Метрополии.

– В целом так, – кивнул Шубравый, – но были свои сложности. Отец литератора Дюма, к примеру, был как раз из таких мулатов: отец – французский аристократ, маркиз де ля Пайетри, мать – чернокожая гаитянская рабыня Мария Дюма, от нее и фамилия. Так вот, чтобы вывезти сына в Метрополию, маркизу пришлось сначала продать его в рабство, а потом выкупить; продажа была, разумеется, фиктивной – но сам подход впечатляет, согласитесь... В Метрополии сей лихой мулат, ослушавшись отца, завербовался рядовым в кавалерию и дослужился в итоге до дивизионного генерала – но это уже при республике и Наполеоне: при короле офицерский чин ему бы не светил ни при какой погоде...

– Ну, всё познается в сравнении... – согласился Зырянов. – На американском Верхнем Юге «свободные цветные» тоже случались – но только социальный статус их был там совершенно никакой. Да и количество: в Новом Орлеане при французах те цветные составляли заметное большинство городского населения – причем образованного городского населения. Было лишь два ограничения: нельзя голосовать-избираться и нельзя вступать в церковный брак с белыми, а всё прочее – пожалуйста. Ну вот вам – и предприниматели, и землевладельцы, и люди свободных профессий... черные врачи лечили белых пациентов, черные адвокаты судились с белыми в белых судах – и вполне успешно выигрывали процессы! Множество бизнес-леди, кстати: хозяйки ресторанов и гостиниц, владелицы доходных домов, модистки, даже учительницы – что совершенно немыслимо для белых женщин того времени. Бывали, кажется, даже плантаторши, владевшие землей и рабами...

– Бывало и такое, точно. На владение собственностью никаких ограничений для цветных во французских и испанских колониях не было вовсе. Только вы не забывайте, опять-таки, при этом о «Черном кодексе», унаследованном из времен Короля-Солнце[53]. То есть владеть плантацией с рабами такая цветная бизнес-леди могла, а вот, к примеру, появиться в общественном месте без предписанного тем кодексом головного платка-тиньона – нет. Впрочем, можно ведь сформулировать и иначе: без тиньона ходить не моги, а вот владеть плантацией с рабами – сколько угодно... Как по-вашему, Виктор Сергеевич, – меняется сумма от подобной перестановки слагаемых?

– Да уж... И как – им действительно приходилось носить тот «рабский» платок?

– Ну, это, как всегда в таких случаях, становилось отдельной игрой: например, чтобы тиньон формально наличествовал – а по факту разглядеть его было бы невозможно. Или – пусть он так сочетается с твоей шляпкой последней парижской модели, чтоб белые модницы вокруг мерли от зависти как мухи. Все дочери Евы весьма изобретательны по этой части... Вы, главное, не упускайте из виду, компаньеро: общество тогдашнее – сословное, в каком-то смысле – средневековое. В таком обществе все находят естественным, что права у разных сословий – сильно разные; но при этом свои права есть – у всех, и права те можно при нужде отстаивать в нормальном, не Шемякином, суде...

– Насчет судопроизводства самое забавное, – вступил в разговор Карл Иванович, неспешно набивая глиняную трубку с хитро орнаментированным чубуком («...Неужто он на Перешейке повоевать тогда успел? – вот не подумал бы...»), – самое забавное, что белым женщинам дозволялось судиться только с разрешения мужа – да и то лишь по гражданскому праву, по делам же обычного права они вообще ничего не могли, – а вот цветным – пожалуйста! И вот вам ситуация. Белый берет себе чернокожую конкубину, и у них там не только любовь-морковь, но и деловые отношения. Потом он помирает; она – не член семьи (брак-то ведь не церковный), и, соответственно, по завещанию не может получить ничего. На этом месте она спокойно идет в суд (и тиньон ей в том ни капельки не препятствует...), предъявляет имущественные права на свою долю в бизнесе покойного как его деловой партнер – и суд решает дело в ее пользу.

– Ого! Это – теоретически, или бывали реальные прецеденты?

– Какие там «прецеденты» – это устоявшаяся судебная практика того времени! Это, собственно, всё к тому же: отсутствие равноправия вовсе не означает отсутствия прав. И рабство чернокожих спокойно уживалось там, к примеру, с существованием вооруженных черных милиций...

– Спасибо, не знал! Весьма любопытно... Как бы то ни было, все эта «цветущая сложность» приказала долго жить, когда Новый Орлеан, по «Луизианской покупке» 1803-го, достался Соединенным Штатам. У WASP'ов – белых англо-саксонских протестантов, с их нутряным расизмом – от той франко-католической вольницы gens de couleur libres просто таки волосы встали дыбом... во всех местах.

Ну и – пошла закрутка гаек: запретить цветным то, запретить сё... Какие вам, нахрен, черные адвокаты, какие черные бизнес-леди! Лабайте джаз по кабакам, подпирайте стенку в квартале красных фонарей (только уже без шансов дослужиться до бордель-маман) – и хватит с вас! А там приспело и окончательное решение вопроса в виде закона штата Луизиана от 1859-го, невиданного во всей европейской новой истории: всем свободным доселе «лицам африканского происхождения» было предписано быстренько подыскать себе хозяина и обратиться в рабское состояние; «дети Хама» же, чего с ними церемониться – ибо сказано в Писании: «Рабы рабов будут они у братьев своих»... Помимо всего прочего, подразумевалась еще и грандиозная конфискация теми братьями собственности, принадлежавшей «свободным цветным», да?

– Верно, – подтвердил Швейцер, – но, правда, с отъемом той собственности у братьев, по большей части, не заладилось. Закон-то был принят Штатом, тогда как Город против него категорически возражал, а после – саботировал его исполнение как только мог, на всех уровнях. Авторы закона надеялись, что пока-еще-свободные цветные массово повалят из страны, «хоть тушкой, хоть чучелком», срочно распродав всё, что у них есть за три копейки. Но у чистых нигритян и отнимать-то было, как правило, особо нечего – окромя саксофонов да боксерских перчаток, а состоятельные мулаты-квартероны имели незапятнанно-белую родню с отцовской стороны; каковой родне они, уезжая из страны, и оставляли собственность – как бы в управление, по доверенности. Рабовладельцы исходили пеной от ярости, но поделать ничего не могли: новоорлеанские судьи неизменно вставали на сторону gens de couleur libres. Тут надо брать во внимание еще и то, что, по традициям тамошнего конкубината, дети наследовали социальные связи с обеих сторон; получался эдакий разветвленный семейный клан «по обе стороны улицы». Но вот кому не свезло с белой родней и кто оказался поодаль от судов и закона – у тех да, всё поотнимали, по беспределу.

– А, кстати – почему они в Луизиане тот беспредел учинили? Это ведь на фоне того, что в прочих южных штатах, помнится, как раз об ту пору прорабатывали разные варианты освобождения рабов?

– Ну так – именно поэтому! Сами прикиньте: аболиционизм распространяется в образованных слоях Юга как чума, едва ли не все столпы общества – включая и нынешних лидеров Конфедерации, вроде генерала Ли – своих собственных рабов давным-давно поосвобождали уже в частном порядке и против рабовладения высказываются хоть и негромко, но вполне определенно, эмансипацию того гляди учинят «сверху» в радикальном варианте – и как со всей этой напастью прикажете бороться? Не станешь же говорить правду, про резкое падение доходности плантационного хозяйства: «южные джентльмены» такого не поймут, ославят «торгашом, хуже янки»... Тут только и остается, что человеколюбиво упирать на расовую неполноценность черных и органическую неспособность оных к самостоятельной жизни, без отеческого пригляда белых: «Ну не могут эти несчастные жить как нормальные свободные люди, не-мо-гут!! Против законов природы-то не попрешь!..» А тебе в ответ на эти инвективы всегда могут простодушно тыкнуть пальцем в пример новоорлеанских gens de couleur libres: «Позвольте, как же это – “не могут”, когда – вот вам пожалуйста!» Ну вот и...

– Да, верно. Короче говоря, передали тем «свободным цветным» приветик от марранов с морисками и прочих лишенцев Средневековья… Кто мог – уехал во Францию (родиной они, как ни странно, числили именно ее), остальные осели где поближе – по большей части как раз тут, в Техасе. И – это ведь композитору и дирижеру, вроде Эдмона Деде, без большой разницы, где смычком взмахивать, а каково тем, кто к грешной земле поближе, даже если их при выезде не совсем ограбили до нитки? Вот в среде этих ребят – а вовсе не на каторжных рисовых полях Луизианы, как обыкновенно полагают – и зародился «Макандаль», с его неофициальным девизом «I'll be back!»... Я ничего не напутал, Пилип Мартинович?

– Всё так, компаньеро резидент – однако есть, как водится, важные нюансы. В историю восстаний рабов на американском Юге вы, подозреваю, вникали не слишком глубоко?

– Боюсь, что – не вникал вовсе...

43

– Как выглядит типовое, если так можно выразиться, нигритянское восстание? – приступил к рассказу Шубравый. – Вот вам, к примеру: Джорджия, 1831 год. Черный проповедник Нэт Тёрнер в большом авторитете у своей черной паствы: молится-постится, затейливо толкует Библию, имеет видения – из каковых видений он выносит, что «рукоположен для некоторых больших целей Всевышнего»; каких таких «больших целей»? – да «уничтожать белых их собственным оружием», само собой! А тут как раз солнечное затмение – «рука черного человека гасит солнце белых», чего ж неясного в таком предзнаменовании? И вот Тёрнер со своей паствой, выполняя волю Господню, отправляются по окрестным плантациям, убивая всех подвернувшихся под руку белых и освобождая черных – по большей части совершенно того «освобождения» не желающих. За два дня, пока власти не спохватились, они успевают убить 60 человек, включая грудных младенцев; далее подоспевшее белое ополчение рассеивает толпу огнем на поражение, перестреляв разом полторы сотни чернокожих; еще 47 человек отдадут потом под суд – который, кстати, большинство из них оправдает: дескать, «дьявол их попутал»; реально повешено 12 человек, включая самого Пророка. Точка.

Есть, однако, два случая, которые из той чреды черных бунтов, бессмысленных и беспощадных, решительно выбиваются: восстание Габриэля Проссера 1800-го в Ричмонде и заговор Денмарка Визи 1822-го в Чарльстоне. В обоих случаях – настоящая военная организация, четкое планирование и, я бы сказал, весьма приличного уровня штабная работа: координированные действия нескольких групп, вооруженных загодя заготовленным холодным оружием, с целью захвата местного арсенала. Задача восставших – вооружившись уже ружьями из того арсенала, удерживать потом захваченный и зачищенный от белых портовый город хотя бы несколько дней, пока не нагрянет регулярная армия (насчет возможности противостоять таковой организаторы восстания иллюзий не питают). За эти дни на плантациях вокруг города должно, по их идее, вспыхнуть всеобщее нигритянское восстание по гаитянскому, 1791 года, образцу.

Особую роль в тех планах играют «корабли друзей», которые якобы должны в решающий момент доставить в захваченные повстанцами порты тяжелое вооружение и военных специалистов. Габриэль о принадлежности тех кораблей говорил вскользь, всячески напуская туману, а вот Денмарк, напротив, заявлял с военной прямотой: десантники-добровольцы будут – с Гаити, из «Общего отечества свободных черных». В случае же неудачи восстания корабли те должны будут эвакуировать инсургентов в то самое «Общее отечество»...

Оба организатора обладали отменной грамотностью и интеллектом, что отмечено всеми их белыми врагами; я ни капли не шучу, Виктор Сергеевич, утверждая, что оперативно-тактические планы восстания, подготовленного самоучкой (якобы…) Денмарком, сделали бы честь любому выпускнику Вест-Пойнта. При этом оба они – «люди без прошлого», происхождение их покрыто мраком.

Особенно замечателен случай с Денмарком. Объявился он на Юге, будучи «свободным цветным» откуда-то из Карибского бассейна, вроде бы с Виргинских островов, принадлежавших в ту пору Дании (откуда и имя) – поди проверь. Сам продал себя в рабство – да-да, именно так! – и прожил несколько лет среди невольников, нарабатывая себе авторитет ученостью и познаниями по части Библии. Потом внезапно выигрывает в лотерею полторы тысячи долларов – сумасшедшие деньги, – выкупается на них из рабства, а на оставшееся – отстраивает церковь для черных, дабы проповедовать на, так сказать, постоянной основе. Церковь та и сделается штабом по подготовке восстания, а статус проповедника создаст идеальное прикрытие при передвижениях по окрестностям и завязывании контактов на местах...

– Выглядит как отлично спланированная и безупречно исполненная операция по внедрению и легализации, – рассмеялся Зырянов.

– Как говорят в таких случаях американе, – без тени улыбки откликнулся оперативник, – «Если нечто выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка – скорее всего, это утка и есть».

– Постойте... Уж не хотите ли вы сказать, что те восстания действительно были инспирированы извне, как специальные операции?? Ну, ладно: допустим, в 1800 году Англия была заинтересована в дестабилизации Штатов как единственного фактического союзника «Бони»,[54] и британская секретная служба могла рискнуть на такую авантюру... Но в 1822-м-то – кто? Не Гаити же, в самом деле?

– Могу лишь повторить, компаньеро резидент: «Если нечто выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка – скорее всего, это утка и есть». Вообще-то, «Общее отечество свободных черных» все эти годы занималось вполне реальным «экспортом революции», и местами даже успешным; ведь если ты разрушил до основанья экономику у себя дома – тут самое время заняться несением свободы стенающим под пятой рабства соседям... Кстати, информация к размышлению: следствие по делу Денмарка и его сподвижников специально отметило необычность терминологии: свою затею те именовали между собой исключительно словом «business» – это общепринятое во всем Новом Свете обозначение именно подпольной революционной деятельности, пошедшее со времен Американской революции. Да и вообще, вся идеология восстания – намеченного, кстати, на День взятия Бастилии, 14 июля – прямиком восходит к Свободе-Равенству-Братству, в их гаитянском изводе: надо только истребить мешающих тому белых, и вот тогда-то Триада та непременно воссияет!

– А какие у них были успехи по части этого самого «экспорта революции»? Ничего об этом не слыхал...

– Ну, к примеру, памятник гаитянскому диктатору Александру Петиону, воздвигнутый в Каракасе благодарным ему по гроб жизни Боливаром, передает вам, компаньеро, горячий революционный привет.

– Петион? Это, кажется, уже после того упыря, Императора Всея Гаити Дессалина?

– Да. Когда Его Императорское Величество окончательно свихнулось на вопросах расовой чистоты и, завершив зачистку подвластной территории от белых с креолами, чуток перенастроило свою черепомерку и принялось уже за мулатов – сподвижники устроили ему то, что в нашей с вами Метрополии величают «шарфиком-с-табакеркой». Петион как раз и возглавил тот «заговор преторианцев»; этот, кстати, тоже был, в точности как и сам Дессалин, героем сперва французских революционных войн, а потом – антифранцузского восстания.

Правил он потом, кстати сказать, очень неплохо: уважал чужую собственность, не давил поборами бизнес, провел внятную аграрную реформу с раздачей крестьянам государственных и частично помещичьих земель, ввел всеобщее бесплатное образование. Был к тому же совершенно не кровожаден и реально популярен – пару раз даже победил на относительно честных выборах; последнее, впрочем, ему прискучило, и он придумал для себя должность «Пожизненный президент» – поскольку римский эквивалент в виде термина «Император» вызывал на Гаити, после Дессалина, мрачноватые ассоциации...

– И что у него там вышло с Боливаром-«Либертадором»?

– В 1815 году дело восставших на севере Южной Америки, в нынешних Венецуэле и Колумбии, казалось уже проигранным вчистую: испанцы сумели привлечь на свою сторону индейцев-льянерос[55] (эти спокон веку ненавидели лютой ненавистью креолов-латифундистов – как раз и составивших основу революционного движения), и теперь генерал-роялист Пабло Морильо (мастер контр-партизанской войны, сам в свое время успешно командовавший герильей в оккупированной французами Испании) методично додавливал последние очаги сопротивления «сепаратистов». К лету все было кончено, и английский фрегат эвакуировал из павшей Картахены на Ямайку Боливара с горсткой его деморализованных соратников.

Англичане относились к революционерам сочувственно, но никакой реальной помощи оказывать им не собирались. Губернатор Ямайки граф Манчестер принял Боливара со всей уважительностью, дал в его честь прием, но сразу же расставил точки над «ё»: Либертадор отныне – частное лицо, которому предоставлено политическое убежище, и не более того. Затем последовала мутная история с покушением, когда Боливар лишь чудом избежал смерти: капитан Феликс Аместой пришел к нему как-то вечером, не застал дома (полководец заночевал у дамы сердца) и закемарил в его гамаке, а боливаров слуга-нигритянин Пио, вроде бы подкупленный испанской секретной службой за пару тысяч серебряных песо, перерезал бедолаге горло, перепутав его в темноте с хозяином... В общем, Боливар воспринял ту историю как прозрачный намек, что его присутствие на британской территории стало несколько обременительным для хозяев, бомбардируемых испанскими нотами; вот тут-то и возник на горизонте просвещенный диктатор Гаити.

И знаете – похоже, они просто нашли друг дружку, ощутив вдруг свое родство: оба – незаконные отпрыски Великой Революции, вдоволь наглядевшиеся на родительские непотребства, но так и не утратившие кое-какие сыновних чувств; к тому же оба – боевые генералы с ясными представлениями об офицерской чести... Петион тогда вложился в Боливаров «business» по полной программе: предоставил в распоряжение повстанцев небольшой гаитянский порт Лос-Кайос, закрыв его для всех посторонних (столь эффективно, что испанская секретная служба вообще потеряла след Либертадора, и так до конца и пребывала в полном неведенье: куда он подевался-то, уж не в Европу ли?), снабжал их деньгами, оружием, людьми – сперва каперами, а потом и гаитянскими офицерами-добровольцами, составившими костяк десанта на Мэйн.

То, первое, вторжение 1816 года, кстати, вышло крайне неудачным: Морильо в тот раз переиграл Боливара вчистую, и почти все его десантники погибли. Петион, однако, твердо поверив в Боливарову звезду, дал тому шанс на вторую попытку, а главное – железной рукой придушил обычные при такого рода затянувшейся невезухе раздоры в руководстве восставших: он, дескать, будет иметь дело только с Либертадором – и ни с кем иным, а кому не нравится – могут поискать себе другого спонсора... И я вот думаю, Виктор Сергеевич: а ведь будь он не диктатором, а демократическим лидером – черта с два парламент дозволил бы ему такие дорогостоящие авантюры, базирующиеся на чистом идеализме и личных симпатиях; ну, и не было бы нынче ни того памятника Петиону в столице независимой Венецуэлы, ни самой той Венецуэлы...

– А там действительно был чистый идеализм?

– Ну, это как посмотреть... К чисто меркантильным мотивам там можно было бы отнести разве что желание подкормить за счет испанцев собственный каперский флот, а единственное условие, под которое Петион предоставил Боливару ту грандиозную помощь – дать свободу всем черным рабам в освобождаемых тем испанских владениях (что тот, в общем-то, собирался сделать и сам). И тем не менее...

В Европе-то в это время – оголтелая реакция, Священный Союз и торжествующие Бурбоны, «ничего не забывшие и ничему не научившиеся». И логика гаитянского лидера тут простая: сейчас Они додавят революционное движение на Мэйне – а завтра непременно примутся за нас! Что уж там Гаити – интервенции Объединенной Контрреволюционной Европы в это время вполне всерьез опасались даже в США... Вот и выходит, что бескорыстная интернациональная помощь антииспанским повстанцам тут – самая что на есть прагматичная Realpolitik.

– Тоже верно... Ну, а нынче как у них обстоит со всем этим «экспортом революции»?

– Все дело в том, что Петион-то тем «business»’ом занимался «по любви, а не за деньги», а вот преемники его – по сугубой необходимости. Петионовы реформы они угробили, самодостаточной экономики, чтоб нормально себя кормила, создать так и не сумели, восток острова вообще откололся от них в отдельное государство и изо всех сил просится обратно в Испанскую империю, призывая на помощь интервентов из Метрополии... И тут вдруг – подарок судьбы: война Севера с рабовладельческим Югом! «А не рискнуть ли нам, в военной неразберихе, поджечь тот Юг изнутри – руками “Макандаля” – и учинить под шумок в Луизиане государство черных, по гаитянскому образцу?» И, по данным нашей Службы, компаньеро резидент, – всё это вполне себе нешутейно.

– Так «Макандаль», по вашим данным, управляется с Гаити??

– Вовсе нет: у «Макандаля» – своя игра, просто их интересы сейчас совпали.

– Неужели эта нигритянская авантюра имеет хоть какие-то шансы на успех?

– Вы будете смеяться, но – да, имеет. Луизиана как была, так и остается инородным телом в американском государстве. Тамошние креолы – франкоязычные католики – были в 1803-м совершенно не в восторге от того, что их родину, где они жили себе поживали с семнадцатого века, в одночасье отдали, ни разу их не спросясь, в другую страну, абсолютно им чуждую по религии, языку и культуре. В стране той они, вполне ожидаемо, оказались людьми второго сорта – вне зависимости от своего богатства и знатности: для понаехавших в Луизиану WASP'ов все эти креолы, возводящие свою родословную к Роландам и Карлам Великим – считай, «те же ниггеры, только в профиль». Их теперь презрительно кличут «Kiskidees» (это птичка такая), от от французского «Qu'est ce qu'il dit? – Что он говорит?» – обычный вопрос француза, слышащего английскую речь и не понимающего ее; одним словом – тупорылые туземцы, не размовляющие на нашей, английской, мове...

Экономика же Луизианы, между тем, как была, так и остается в руках этих самых «кискидов». И было бы, согласитесь, даже странно, если б эти ребята, ознакомившись с идеологией и технологией сецессии, не задались элементарным вопросом: если Югу позволительно отделяться от Союза – почему бы тогда Луизиане не отделиться от Юга? Момент-то в высшей степени подходящий: сейчас или никогда!

При этом состоятельные и образованные gens de couleur libres, ограбленные и изгнанные из страны в Техас, для тех креолов – классово близкие (не говоря уж о настоящем родстве по крови), а понаехавшие WASP'ы – чужаки, оккупанты и беспредельщики...

– А «Макандаль» для них...

– «Макандаль» для них – как раз способ «удержать быдло в стойле» в случае успешной сецессии Луизианы, когда местные нигритяне на плантациях тоже много о чем возмечтают. Здесь эти ребята очень жестко контролируют черную диаспору – нигритяне их реально боятся, и правильно делают: существует ли магия вуду – дело темное, но вот тонтон-макуты с их черными очками и мачете есть точно, а техасская полиция в эти «внутринигритянские разборки» лезть избегает... При этом повторения Гаити, даже и без крайностей в виде Дессалиновской резни, на самом деле не хочет никто – ни в самой Луизиане, ни среди эмигрантов; благо тут, в Техасе, наличествуют еще и эмигранты «первой волны» – и белые, и цветные, – бежавшие некогда на Материк от невыдуманных ужасов гаитянской революции.

– На что же тогда надеются гаитяне?

– На то, что в независимой Луизиане, где цветные составят большинство населения, всё может пойти совсем не так, как распланировано и креолами, и «Макандалем». Учитывая, что и креолы, и «Макандаль», в свой черед, хотят сперва использовать, а потом облапошить друг дружку...

– А – янки?

– Янки начали свою войну против дикси, твердо полагаясь на блицкриг. Однако те оказались слишком крепким орешком: армия южан гораздо меньше и вооружена гораздо хуже, но боевой дух их солдат и воинское искусство их генералов оказались настолько выше, чем у северян, что Федерация поначалу чудом избежала разгрома и потери столицы. Теперь Север, с его гигантским перевесом в людских ресурсах и в военной промышленности, навязывает Югу войну «на истощение»; и если дикси потеряют Новый Орлеан, через который к ним идут все поставки оружия из-за границы, ни военный гений Ли и Стоунуолла, ни мужество их бойцов не спасут Юг от поражения – дожмут, это лишь вопрос времени. Соответственно, янки готовы сейчас на любые тактические временные союзы, хоть с самим Сатаной – лишь бы вырвать Новый Орлеан из рук дикси и перерезать эту артерию; имея в виду в дальнейшем надуть тех «союзников» и вернуть Луизиану под свою руку, разумеется.

– Перед моим мысленным взором, Пилип Мартинович, – усмехнулся Зырянов, – стоит картина: карточный стол, за которым играют, на Новый Орлеан, четыре шулера – гаитяне, креолы-кискиды, «Макандаль» и янки – и один лох: дикси. Забавная у них выйдет игра!

– Да, если только лох не окажется внезапно – как это принято в плутовском романе – самым крутым из шулеров, завлекшим в ту игру всех остальных...

Тут Шубравого как раз вызвали из комнаты, срочно (свежая информация стекалась в их штаб постоянно, а добывающие агентурные сети Домов – и «оружейников» Калашниковых, и «моряков» Абакумовых, и «железнодорожников» Зыряновых – работали автономно друг от дружки), Виктор же, пользуясь паузой, принялся за расшифровку доставленной как раз перед тем срочной депеши из Центра. И когда он вник в смысл прочитанного, вся история с нападением тонтон-макутов (если это и вправду были тонтон-макуты, а не ряженые...) тут же получила от него мысленную резолюцию «В архив»: да-аа, вот это будет посерьезнее...

– Внимание, компаньерос! Мы получили общий приказ... – начал было он, дождавшись возвращения Пилипа Мартиновича, и тут же осекся, разглядев в руке у того револьвер со взведенным курком; в лапище моряка-хуторянина «калаш» 45-го калибра смотрелся как «скорпиончик» карманной носки...

– Компаньєро резыдентe! – воззвал тот с интонациями объявляющего «смер-рртельный номер» циркового конферансье. – Там гості до вас: Безпека Техасщины!

Из вязкого ледяного глицерина, затопившего на мгновение все закоулки Викторова мозга, первым отчего-то всплыл химический термин «полимеры» – не, ну полимеры-то тут причем?

– Много гостей-то? – небрежно осведомился он, наблюдая за хирургически-точными движениями пальцев Швейцера: тот уже ввинчивал взрыватель в неведомо откуда объявившуюся на столе безоболочечную бомбу-полуторафунтовку, с тем же привычным автоматизмом, как только что перед тем набивал табаком трубку. – В смысле: бумаги-то Карл Иваныч успеет спалить, пока мы отстреливаемся?

– Та ні, компаньєро резыдентe! Це ж Безпека Техасщины у гарнiм розуминни: то херр Штрайхер!

– Тьфу! Дурак ты, боцман – и шутки у тебя дурацкие!

44

Обер-лейтенант Фридрих Штрайхер из техасского Департамента Госбезопасности отвечал как раз за контакты своей Конторы с калифорнийскими коллегами, попутно приглядывая за теми – мало ли что. Зырянов был ему представлен по прибытии в Новый Гамбург в качестве нового «офицера связи» при резидентуре Компании: в Петрограде решили, ввиду явно надвигающихся событий, подстраховаться и спрятать резидента от техасских коллег таким вот затейливым способом – выложить его на самое видное место, выдав за мелкого «объявленного шпиона»... Ни по возрасту, ни по опыту Виктору такой пост не полагался (у него даже возникло поначалу подозрение, что на самом-то деле он – подставное лицо, маскирующее истинного главу резидентуры, законспирированного до поры до времени даже от своих): в Центре, видать, сочли, что в случае начала реальной Игры-без-правил неизвестный никому в «профессиональном сообществе» новичок проживет дольше ветерана тайной войны...

Сейчас герр обер-лейтенант – долговязый квартерон с неизменной гаванской сигарой в зубах – дожидался его в «гостевом кресле» приемной конторы Швейцера, что было против всех правил конспирации: штатный контакт их должен был состояться сегодня ближе к вечеру в грузовом порту, на заброшенном дебаркадере за дальним шлагбаумом, при соответствующем контроле на отсутствие слежки.

– Saludos, el señor ober-teniente! – улыбкой приветствовал его Виктор, располагаясь в кресле напротив. – ¿Qué pasa?[56]

– Стряслось то, что кое-кто стал злостно нарушать правила поведения в гостях, – процедил контрразведчик и в раздражении (причем, похоже, не наигранном) швырнул свою изжеванную сигару в корзину для бумаг в дальнем углу приемной; разумеется, промазав. – Так что я специально разыскал вас, сеньор вице-контролер, чтобы задать вам Первый Вопрос Полицейского.

– Простите?..

– Где вы были сегодня между десятью и одиннадцатью утра, и кто может это подтвердить?

Повисло молчание: такого хода Виктор не ждал, во всяком случае – столь скоро...

– Следует ли мне, прежде чем отвечать, посоветоваться с адвокатом?

– В разговоре со мной – не обязательно: он неофициальный. Но очень скоро вам придется отвечать на этот же вопрос инспектору Пелипейко из крипо – и вот там уже «каждое ваше слово может быть использовано против вас».

– Спасибо за предупреждение, – пробормотал Зырянов. – А в чем меня обвиняют?

– Пока что не обвиняют, а подозревают – в убийстве, произошедшем в грузовом порту. Итак?

Решение принимать надо было сразу, в режиме блица.

– Я действительно был в это время в порту, но, разумеется, никого там не убивал – могу в том поклясться на Библии. Это, пожалуй, всё, что я могу сказать тебе, Фридрих – пока. Ты ведь и сам отлично понимаешь, что меня подставляют; не подскажешь ли – кто бы это мог быть?..

– Такой ответ меня не устроит, Виктуар. Врать, ссылаться на провалы в памяти или хранить молчание в соответствии с Седьмой статьей – это ты можешь на допросе у Пилипейко. А я хочу знать – неофициально, да – что там произошло на самом деле, за теми пакгаузами? Про тип взрывного устройства – в частности… Это мой город, а не ваш – понял, нет?!!

– Понял, не дурак. А давай – так: ты сперва расскажешь мне, откуда, собственно, взялось уголовное дело, а я расскажу всё, что видел там своими глазами… ну, всё, что относится лично ко мне, вице-контролеру Зырянову – а не к Службе. Идет?

– Ладно. История и впрямь в высшей степени мутная. В полицию обратился некто мэтр Аристид, довольно известный грязный лоер, ходатай по темным делам. Заявил, что хочет подписать чистуху о попытке мошенничества и просигналить о случившемся на его глазах убийстве. Якобы некоторое время назад к нему обратился, через посредников, некий вице-контролер Зырянов с предложением: добыть для него настоящего зомби – за пять тысяч клугеров золотом… Было такое, Виктуар?

– Нет, конечно! Что за бредятина!

– Ну, у вашей Компании бывают порой такие неожиданные интересы… Короче говоря, Аристид решил тебя надуть – всучить под видом зомби бродягу, соответствующим образом загримированного и находящегося под веществами. При передаче товара, в порту, ты заподозрил обман и кинул под ноги бродяги флегмитовую бомбу со словами: «У парня есть шесть секунд. Если он живой человек – пусть тикает, а если он и вправду мертвец – что ж, я оплачу материальный ущерб». У бедняги, однако, были совсем отрублены рефлексы – так что его разнесло-таки в клочья. Криминалисты с места происшествия подтверждают: рвануло качественно… В общем, рисуется тебе, шутник, по той заяве убийство второй степени: хотя и «По неосторожности», но «Общеопасным способом», да еще и с довеском в виде «Незаконного хранения и ношения взрывчатых веществ» – и на круг, по совокупности, все это вполне потянет лет на десять… А теперь я готов выслушать твою версию событий.

– Фридрих, а можно дополнительный вопрос? Ты сам-то как – веришь в существование зомби?

Контрразведчик, раскуривший уже новую сигару, некоторое время с преувеличенным вниманием разглядывал ее кончик.

– Моя бабушка-нигритянка, как ты, возможно, знаешь из моего досье, бежала с Гаити, в восемьсот четвертом. Там твой вопрос сочли бы… странным. Здесь, под расслабляющей сенью европейской цивилизации, – тоже странным. А я – дитя двух культур: «Что-то в этом наверняка есть, но пока…» В общем – не отвлекайся от темы!

– Ладно. В порту, за теми пакгаузами, у меня была назначена встреча с агентом. Во время встречи мы подверглись вооруженному нападению с целью то ли захвата, то ли ликвидации… в стиле и духе, привнесенном вам сюда резидентурами янки и дикси. Нападавших было под дюжину: из «скорпиончика» – не отстреляешься. Агент бросил бомбу в того, который… выглядел в точности как зомби, и мы успешно удрали через возникшую брешь в их цепи. В общем, самооборона; вот, собственно, и всё… Правда, к моменту моей встречи с инспектором Пелипейко картина эта, сам понимаешь, может оказаться... заметно подретушированной моей Службой.

– Похоже, не врешь… – проворчал внук гаитянскй бабушки и вновь сконцентрировал взгляд на кончике своей сигары. – На всякий случай, тебе и твоей Службе на заметку – неофициально, разумеется… Криминалисты собрали всё, что осталось от того бедняги… в том числе – то, что налипло на стенки прохода между пакгаузами, – (Виктора передернуло). – Так вот, медицинские эксперты утверждают, что это – не ткани живого человека.

– А чьи же? – ошарашено откликнулся Виктор и, непроизвольно понизив голос, уточнил: – Мертвеца?

– Ну, так-таки они не говорят. Мы для начала решили проверить то мясо на морфин – раз уж мэтр сам помянул всуе вещества…

– Тест Дюпре – восстановительное действие на йодноватую кислоту, дающее свободный йод?

– Да, модификация классического теста под количественный анализ: выделившийся йод растворяют в хлороформе, и затем – колориметрия. Так вот, содержание морфина в тех тканях соответствует нескольким смертельным дозам – где-то так семь-восемь. Затем обнаружилась еще куча всякой активной органики – у них там собрался целый консилиум, сыплют названиями, каких я сроду не слыхал в курсе криминалистики… Кажется, покойник состоял из той активной органики чуть менее, чем полностью.

– Так это, выходит, и в самом деле был настоящий зомби?!

– Не берусь судить. И, в любом случае, – он был, а не есть. Просто рекомендую твоему адвокату раздобыть результаты этой экспертизы – их, разумеется, сразу засекретили, а с эскулапов взяли подписку о неразглашении, – и пусть-ка Аристид для начала докажет, что взорванный вообще являлся человеком. Кстати, личность потерпевшего так до сих пор не установлена; и что-то мне подсказывает, что – и не будет…

– Ты хочешь сказать, – невесело рассмеялся Виктор, – что можно попытаться переквалифицировать статью с «убийства» на «уничтожение собственности»? С переводом обвинения из публичного в частное?

– Ну, это только если ты сумеешь еще и заткнуть рот шестерым свидетелям, – отмахнулся обер-лейтенант. – Я-то имел в виду – просто потянуть время, по формальным основаниям. С такой экспертизой даже само заключение коронера о взрыве как причине насильственной смерти может зависнуть довольно всерьез.

– Ты ничего не говорил про свидетелей!

– А ты не спрашивал. Свидетели, с писанными под копирку показаниями – подстать заявителю: шестеро служителей вудуистского храма, что на окраине Старого креольского кладбища; по нашим данным, все состоят в тонтон-макутах.

– Та-аак…

– Ну, а поскольку от твоего агента-бомбиста ждать свидетельских показаний, надо полагать, не приходится – уноси-ка ты, брат, ноги из города; на что тебе, похоже, и намекают прозрачно. В женское платье переодеваться не обязательно. С формулировкой обвинения Пелипейке до завтра не управиться – мы позаботимся.

– Не могу, Фридрих: служба.

– Тогда уходи на нелегал. Мы зажмуримся… на некоторое время.

– Не могу: мне по моей должности следует быть на самом виду.

– Грохнут, отморозки ведь…

– Всё в руце Господней, – деловито перекрестился Зырянов. – Будем драться.

– Ну, удачи вам. Только деритесь поаккуратнее… в смысле закона.

– Само собой. Еще чем-нибудь порадуешь – не меня лично, а Службу?

– Порадую, а то как же… Наш разведотдел сообщает, что эскадра контр-адмирала Гудвина разделилась: на блокаде Нового Орлеана осталась одна мелочевка, а все три многопушечных паровых фрегата отошли от побережья. Куда-то…

– Ага… Только их, скорее всего, уже не три, а пять: еще два многопушечных фрегата под «матрасом со звездами»[57] вошли в Мексиканский залив, обогнув Флориду.

– Спасибо! Поскольку весь жалкий военный флот дикси давно утоплен, задач для кораблей этого класса у берегов Юга, вроде бы, вообще не просматривается…

– Вот именно. А что – конфедераты?

– В Ориндже, на пограничной станции «Дороги жизни», спешно оборудуют пушками поезд из четырех платформ. Вашими, между прочим, пушками – штольцевыми скорострелками!

– Холера… А о приготовлениях друг дружки им известно?

– Не похоже. Просто мысли обоих катятся по одним и тем же рельсам.

– М-да… А ваши не собираются ли – так, порядку для – привести наконец армию в боевую готовность и выйти из режима демилитаризации Нового Гамбурга?

– В правительстве сочли, что поздно: в нынешнем раскладе такая ремилитаризация-де как раз и станет отличным сasus belli… А что говорят ваши?

– То же, что и всегда: «Калифорния готова драться за Техас, как за себя – но если Техас не готов драться за себя сам…»

– Да Техас-то готов, – проворчал контрразведчик, – а вот техасское правительство с техасским президентом-миротворцем – не факт, не факт… Впрочем… – и тут он вновь помедитировал на огонек своей сигары, – впрочем, если обстоятельства вдруг сложатся так, что отступать им будет некуда – исконное техасское мужество наверняка к ним вернется.

В наступившем молчании принялись гулко отбивать «шесть склянок» часы на каминной полке. «Прям как в историческом романе, – с раздражением подумал Виктор. – А ведь он никак не мог знать о полученном уже мною приказе… Ну, стало быть – так тому и быть!»

– Могу ли я передать это в Петроград как мнение вашего Департамента – а не обер-лейтенанта Штрайхера?

– Да. И Департамента, и Генштаба. Честь имею!

…Разложив перед Швейцером с Шубравым весь возникший невеселый пасьянс, Виктор отчетливо понял, по выражению лиц старших товарищей, что эту игру ему точно придется брать на себя:

– Итак, компаньерос, мы имеем приказ Центра – с впервые, насколько мне известно, используемым грифом «зеро»: любой ценой обеспечить прибытие в Новый Гамбург некоего большегрузного железнодорожного эшелона, вышедшего вчера из Эль-Пасо. Шифровка уточняет, что «любой ценой» означает именно – любой: «Ликвидируйте кого угодно, погибайте хоть всей резидентурой до последнего человека (первое предпочтительней), но груз доставьте»; конец цитаты. Режим демилитаризации на нас не распространяется, а техасцы препятствовать транзиту не станут – хотя и помощи, в случае нападения, не окажут.

Теперь – про меня, любимого… Уходить в бега или в подполье я счел для себя невозможным: на мне замыкается слишком много связей, в том числе – связь со Штрайхером, а тут, при обострении, потребуются консультации в непрерывном режиме. Думаю, цель той провокации – как раз убрать меня из города, неважно, каким способом. И единственный для нас вариант контригры – ошельмовать обвинение мэтра Аристида встречным иском.

Моя линия защиты будет такова. Да, я действительно заказал мэтру, известному своими связями в криминальном мире, зомби в рабочем состоянии, для научных экспериментов; какового зомби он для меня успешно раздобыл (это его дело, откуда) и предъявил на встрече в порту. Однако взамен уговоренных двух тысяч клугеров он ни с того ни с сего затребовал с меня пять; я, естественно, отказался платить – деньги-то не мои, а казенные. Тогда один из телохранителей мэтра (какие-то странные нигритяне, Ваша Честь, все в черных очках и соломенных шляпах, и, похоже, крепко под веществами!..) с криком: «Так не доставайся ж ты никому!» швырнул под ноги зомби какой-то сверток. Последовал мощнейший взрыв, меня контузило, и как я выбирался из порта – сам не помню… Я бы, может, и оставил эту дурацкую историю без последствий, Ваша Честь (тем дуракам и самим, видать, досталось крепко), но, раз они на меня же еще и так в наглую переводят стрелки – заполучите-ка, ребята, встречный иск, за мою контузию! А вот – не надо, будучи обдолбанными в хлам, шутковать со взрывчаткой: техника безопасности сие решительно возбраняет!

А теперь, Карл Иванович, я попрошу вас выступить в профессиональном качестве: облечь эту историю в строгие юридические формулы и подать заявление в полицию, от моего имени – покуда сам я пребываю на одре болезни, кхе-кхе. Прямо сейчас, сегодняшним числом. Ну и насчет той экспертизы на вещества – озаботьтесь.

– Да подать-то несложно… – почесал в затылке глава «Швейцера и партнеров». – Но тут ведь не ситуация «его слово против моего слова», компаньеро резидент! Шестеро свидетелей, этих самых... служителей культа вуду – как мы ошельмуем все их показания, даже если они и впрямь «писаны под копирку»?

– Очень просто, – отрезал Зырянов. – Те шестеро должны умереть сегодня же ночью, все до единого. Причем умереть единообразно: от несчастного случая при неосторожном обращении со взрывчатыми веществами. Голову наотруб – у них в том «храме» есть и химлаборатория, не может не быть…

Повисло ошеломленное молчание: похоже, оперативники-ветераны никак не ждали от петроградского назначенца такой прыти, и теперь взирали на него… ну, не то, чтобы со страхом (таких волкодавов поди-ка напугай), но с опаской… Что, собственно, и требовалось по ситуации.

– Компаньеро резидент, – осторожно подал голос Шубравый, – в храме ведь могут случиться и посторонние… Вы только не подумайте чего плохого: я не про мораль-этику и прочую лирику. Просто в Техасе не любят, когда кто-то со стороны убивает их сограждан – будь те хоть сатанистами, хоть черными расистами, хоть кем... На тонтон-макутов Штрайхер, может, еще и зажмурится, но вот на «сollateral damage»…

– О да, разумеется, Пилип Мартинович! «Collateral damage» следует, по возможности, минимизировать, – степенно покивал Виктор и повторил с нажимом: – По возможности – именно так. Если вы еще не поняли, компаньерос – мы уже воюем!

«И раз уж на мне так и так висит теперь экипаж “Салема”, который был вообще ни сном, ни духом…» Додумывать эту мысль ужасно не хотелось – хотя и следовало.

– Компаньеро резидент, – это уже аккуратист Швейцер, – а вы прикинули, каких ресурсов от нас потребует открытая война с «Макандалем»? О способностях этих ребят рассказывают легенды, которые мне не очень-то хотелось бы проверять на своей шкуре…

– Война-то, Карл Иванович, уже объявлена! А если мы после такого наезда утремся – вот тут нам точно конец: дожмут. Раз сил у нас меньше чем у них – значит, мы должны показать себя еще бОльшими отморозками, чем они сами. А что до их легендарных способностей… У нас тут тоже нынче есть… весьма одаренные персоны; с восточными техниками, ага. Ну вот и поглядим – чье кунг-фу круче!

…А уже прощаясь в дверях – отбывали, так сказать, в окопы на передовую – Виктор окликнул Шубравого:

– Да, Пилип Мартинович, чуть было не запамятовал, среди прочей текучки! Тут в городе должна объявиться экспедиция из Метрополии – от Русского географического общества. Им потом отсюда на Запад – топографическая съемка и демаркация границы в Большом Бассейне; Петроград выдал им подорожную категории «А» – люди, стало быть, нужные. При случае – проследите, чтоб с ними тут чего-нибудь не приключилось. А то ведь в городе, того гляди, начнется черт знает что…

Распахнутые окна комнаты выходили на море, и в эту самую минуту предвечерний бриз донес со стороны незамутненного облачностью горизонта отдаленный гром – который опытное ухо не перепутает ни с чем.

– Накаркалы, компаньєро резыдентe! Схоже – почалося!

45

– Спасибо, голубчик, уважили! – растроганно всплеснул пергаментными ладошками российский консул в Новом Гамбурге надворный советник Аркадий Борисович Малицкий, принимая из рук Ветлугина подарок – полотняную упаковку солдатских ржаных сухарей с проштампованным орлом военного ведомства. – Страна тут изобильная, слова дурного не скажу, а вот хлебца-черняшки и сами не растят, и не завозят… Да и приношений никто старику не делает – боюсь вот, совсем чиновничий навык тут растеряю! Дикие нравы-с… Вам как – чайку, лимонаду? или, может, рому? водку, по здешнему климату, не советую…

Остановились на чае, с апельсиновым вареньем. Зачином для беседы стала, разумеется, трансатлантическая телеграфная линия: третья попытка оказалась успешнее предыдущих, кабель бесперебойно проработал уже две недели и помирать, вроде, не собирался – «Воистину, Бог любит троицу! Согласитесь – вот в такие моменты и ощущаешь гордость за Человечество!»

– Ну, телеграф – это всё же для вас, голубчик. Нашу-то шифросвязь в провода не упихаешь...

– Это точно: опечатанный сургучом пакет завсегда надежнее... Хотя, как рассказывают мои знакомые из Топографической службы, и с пакетами тоже происходят иной раз... всякие истории. Как говорят у них: «Всё, что человеческими руками создано, человеческими же руками может быть и взломано».

– Да, не без того. Философского камня, вечного двигателя и абсолютного оружия на свете не бывает, увы. Или к счастью – тут уж как поглядеть...

Консул производил впечатление совершеннейшего божьего одуванчика, однако Ветлугин читал его донесения (те, что не секретны) и знал, что в действительности тот – человек энергичный и весьма жесткий, а в реалиях Техаса с Калифорнией ориентируется как мало кто на Американском континенте. Это притом, что калифорнийские дела перешли под его фактическое кураторство без году неделя и не от хорошей жизни – с той поры, как компаньеро Император хоть и с неохотой, но подписался-таки под негласной концепцией «Нам нужны не великие Америки, а великая Россия», в результате чего его личный представитель у Негоциантов вмиг оказался в Петрограде в положении, немногим отличающемся от домашнего ареста или чумного карантина.

Дело осложнялось еще и тем, что сам тот Представитель, герой Крымской войны тридцатидевятилетний генерал Петр Семенович Ванновский, оказался эталонным случаем «отличного работника не на своем месте». По ходу дальнейшей своей карьеры в Метрополии он продемонстрирует нечастое сочетание деловитости, компетентности и безупречной честности (на посту военного министра он, среди многого прочего, сумеет даже привести в почти человеческий вид российскую Интендантскую службу), но вот дипломатические дарования у него были – примерно как у бризантной гранаты (будучи на склоне лет отправлен в почетную полуотставку – министром народного просвещения, и проведав о том, что Охранка додумалась до агентурной работы в гимназиях с массовой вербовкой осведомителей среди учащихся, он обложил министра внутренних дел Сипягина таким военно-полевым матом, что слышно было на трех этажах – ничего конструктивного тем демаршем, естественно, не добившись; одиозного министра, правда, вскоре отрешили-таки от должности, но сие было заслугой не правительства, а бомбистов…).

Отдельную пикантность придавало ситуации то обстоятельство, что на пост свой он был назначен Александром-Освободителем по представлению Министерства колоний (вотчины «противников Реформы» или, попросту говоря, «крепостников»). Ванновский никогда не скрывал своего критического – скажем мягко… – отношения к Манифесту, полагая крепостное право «становым хребтом Государства» (сиречь – непременной для конкретно-исторических условий России системой взаимных социальных обязательств дворянства и крестьянства), и обязанность приводить к общероссийскому знаменателю Калифорнию, тот Манифест как раз и похерившую явочным порядком (каковое приведение, собственно, и было штатной задачей Министерства), не могла не вызвать у прямодушного генерала изрядного раздвоения личности... Словом, менее подходящую персону на том посту и вообразить было трудно; объективно говоря, ни один взятый из Санкт-Петербурга наугад придворный бездельник или чиновный коррупционер не смог бы углубить трещину, пробежавшую между Колонией и Метрополией, столь эффективно, как наш «слуга царю, отец солдатам».

– …Постойте, Аркадий Борисович, не так быстро: я ведь записываю!

– Про все эти индейские ранчо у Пуэрто-Касадо? Да не забивайте себе голову, право: я напишу вам рекомендательное письмо к тамошнему префекту, падре Викентио – тот всё устроит, и по божеской цене, воистину! Только имейте в виду: святой отец в Техасе третий уж, почитай, год, а в лошадях разбираться так и не научился – вы уж там сами проследите, чтоб эти шельмы-навахо не всучили вам мустангов: под седлом-то они ходят неплохо, но вот как вьючное животное – собственной кормежки не стоят.

Но навахо-то – ладно; на их Территории если вам что и грозит – это домогательства местных барышень: они там весьма любвеобильны и охочи до белых путешественников... Настоящие проблемы у вас могут начаться вот здесь, за перевалом Дельгадо, – палец консула коснулся одного из обширных белых пятен на разложенной перед ними карте-десятиверстке; Ветлугину невольно припомнился Максим-Максимычев инструктаж: «Карта, как видите, плохая, но честная: чего картографы Компании не знают – того не рисуют, в чем сомневаются – рисуют пунктиром». – Там нынче пошаливают – апачи. А может, и не апачи – иди знай, в приграничье кто только под них не рядится: воткнул в волоса пучок перьев, размалевал рожу кровавыми полосами и ну разбойничать…

Я бы на вашем месте, Григорий Алексеевич, не поленился сделать крючок – аккурат в те самые сто верст, во-от досюда… это, знаете ли, тот самый случай, когда – «подальше положишь, поближе возьмешь». Хотя граница тут и не демаркирована, калифорнийцы с запрошлого года держат в Харитоновой пади, у последней воды, свой пост. Вот вам как раз и случай попользоваться своей «подорожной категории А»: пускай дадут вам в сопровождение взвод коммандос – этого от любых разбойников хватит с лихвой. Собственно, критический участок маршрута, где вам потребен конвой – всего-то верст полтораста, а дальше – всё, разбойники кончаются и начинается ваш Большой бассейн. Там сушь-жарынь такая, что даже индейцы не выживают – только сектанты-мормОняне, ну эту публику вообще никакой палкой не убьешь…

– А мы действительно «первые некалифорнийцы», кого они удостоили этой самой «подорожной категории А»?

– Насколько мне известно – да. И вообще – первые русские в тех местах, поздравляю.

– Как это понять – «первые русские»? А – сами калифорнийцы?

– Калифорнийцы – они калифорнийцы и есть, – вздохнув, пожал плечами консул. – Ну, вы же не станете обзывать американцев и австралийцев «англичанами», а южноафриканских буров – «голландцами»?

– А техасских немцев и техасских запорожцев, – рассмеялся Ветлугин, – «немцами» и «запорожцами», понимаю… А как они, кстати, величают себя сами – «техасцами»?

– Да. А как еще?..

– О как… Да, у вас тут, в Америке, похоже, всё всерьез…

– Верно. А у вас там, в Метрополии, упорно отказываются понимать – насколько тут всё всерьез.

Помолчали, с преувеличенной сосредоточенностью раскладывая по блюдечкам варенье.

– А вот кстати, Аркадий Борисович, насчет того что калифорнийцы – это уже, считай, отрезанный ломоть, отдельный от нас народ, даром что русскоязычный… У них ведь тут возникла помаленьку вполне приличная собственная наука; подпитка из Метрополии, конечно, идет, но это именно что – подпитка. Научная среда сформирована, и я легко назову вам с десяток химиков и биологов самого что ни на есть мирового уровня; с физикой, правда, обстоит похуже – но это и у нас в России так. Плюс – кое-какая математика, плюс – отличная инженерная школа. И при всем при этом – никакого искусства, то есть никаких его следов! Ну, про калифорнийские живопись-архитектуру мы можем быть и не в курсе, но литература-то с музыкой до нас в каком-то виде доходить должны, верно? Выходит, они тут и вправду сплошь какие-то… левополушарные, что ли – с переразвитием логических контуров сознания за счет эмоциональных…

– Да скорее не они тут – левополушарные, а вы там – «ленивые и нелюбопытные», – усмехнулся консул. – Я ровно с той же легкостью перечислю вам с десяток авторов-калифорнийцев, что украсили бы собой любую литературу мира… Понятно, что в России их никто не издаст, покуда в цензурном ведомстве действует инструкция «о Русской Америке, несуществующей, и, следовательно, легендарной» – но при минимальном желании уже можно было бы ознакомиться с ними хоть в английских и французских переводах, к примеру. Да и с музыкой у них, насколько я могу судить, все в порядке; правда, она сплошь народная, а не классическая – испанская школа. Композиторов из Испании-то вы, небось, тоже навскидку назовете не слишком много – хотя более музыкальную нацию поди поищи...

Но кое-что насчет здешнего искусства вы ведь почувствовали верно, Григорий Алексеевич: печенкой почувствовали! В Колонии изначально отсутствовал тот обособленный слой богатых и независимых бездельников, что взрастил – по своей прихоти – «Великую литературу» Метрополии, привычно для вас бьющуюся над «вечными вопросами». Поэтому всё здешнее искусство – принципиально эгалитарно: его адресат – именно «почтеннейшая публика», столпившаяся вокруг скомороха на ярмарочной площади. Отсюда – занимательность, как condicio sine qua non: если зритель, заскучав, не досмотрит ваше представление и не бросит вам в шляпу благодарственную монетку, все присущие вам литературные высоты и философские глубины – не в зачет. То есть психологизм со всякого рода «вечными вопросами» отнюдь не возбраняются, но они должны быть – плюс к увлекательному сюжету и возможности сопереживать герою, а не – вместо них. Как там про Шекспира? – «Гениальный кичмэн: занимательные истории из жизни королей и герцогов, снабженные лихо свинченной интригой, с роковыми страстями, рубкой на мечах и с неизменной горой трупов в финале».

И знаете – на фоне всеобщей грамотности здешней «почтеннейшей публики» получается местами очень недурно. Читаешь, например, индейские легенды в литературной обработке Анастасии Чудиновой – так мороз по коже, реально страшно! Да и вообще у них тут сложилось целое художественное направление – в Европе его успели уже обозвать «магическим реализмом»...

– «Магический реализм»? Это вроде как у Гоголя?

– Не совсем так. Николай Васильевич, изволите ль видеть, сам-то в том своем волшебном мире не живет, а описывает его со стороны; я бы сказал – даже если и живет, то старательно делает вид, будто – нет: «Что вы, что вы – я тут не абориген, а этнограф и фольклорист!» А вот здешние ребята среди всех этих духов предков, оборотней-тотемов и прочей индейской симпатической магии – именно что вырастают сызмальства, оно им родное. И для них этот странный реализм никакой, собственно, не «магический», а – просто реализм; ну, вот реальность тут – такая, где магия действует штатно.

Очень любопытные вещи у них творятся и с психологическим романом. Вот вам, к примеру, из недавнего – «Мужское искусство аранжировки цветов»: вроде как авантюрно-шпионская история о разведчике-нелегале на Дальнем Востоке, а по сути – потрясающее описание контролируемого сумасшествия, с двумя не шибко дружественными личностями, запертыми в одной черепной коробке… одна из которых, к тому же, постоянно пребывает – по служебной необходимости – в затейливом наркотическом бреду.

– Господи, – вырвалось у Ветлугина, – и как вы умудряетесь всё это читать?

– Это, вообще-то, входит в круг моих служебных обязанностей.

– Ну, спасибо за рекомендацию, Аркадий Борисович! Непременно дам прочесть эту самую «Аранжировку цветов» Расторопшину – что он скажет, как эксперт.

– Да уж – эксперт… – со странным выражением покачал головой консул. – Должен вам заметить, Григорий Алексеевич, что даже ваша «подорожная категории А» впечатлила меня меньше, чем разрешение на въезд в Калифорнию для господина ротмистра… с его-то послужным списком.

– Да, у нас были с этим проблемы в калифорнийском представительстве в Петербурге. Разрешившиеся, как мне показалось, столь же внезапно, как они и возникли. Внезапно, я имею в виду, не только для нас, но и для прикомандированного к экспедиции калифорнийского коллеги Павла Андреевича.

– Вот как?.. – ложечка, которой консул размешивал в чаю варенье, замерла на мгновение. – Это реально важная информация, спасибо...

– Послушайте, Аркадий Борисович, мне вовсе не хочется прикасаться к чужим гостайнам, но… Вокруг нашей экспедиции явно идет какая-то Игра, смысла которой я не понимаю совершенно – и это как-то неправильно, поскольку ответственности, в том числе и за жизнь спутников, с меня никто не снимал; и не об апачах за перевалом Дельгадо тут речь, как вы понимаете… В общем, если вы найдете возможным поделиться со мной… э-ээ… своим виденьем ситуации – было бы славно. Нет, если, конечно, нас решено положить на алтарь Отечества, из неких высоких государственных резонов – вопрос снимается…

– Насчет положить на алтарь Отечества – тут вы, голубчик, точно попали пальцем в небо; я не вправе открыть всю подоплеку, но прошу поверить на слово: если с вами тут приключится что-нибудь скверное – это будет иметь крайне неприятные дипломатические последствия для России. Настолько неприятные, что, с позиции моего ведомства, самым правильным в нынешних обстоятельствах было бы вообще отменить вашу экспедицию по форс-мажору и быстренько отправить вас обратно – от греха… Что ж до моего виденья ситуации – я в вашем распоряжении, извольте. В рамках вашего, РГО-шного, допуска, разумеется.

– Разумеется.

46

– Так вот, мне сдается, что после истории с Аверьяновым, – начал консул, продолжая «чайную церемонию», – Петрограду был острейше необходим примирительный жест. И возможность официально разрешить въезд в Калифорнию россиянам, официально же такое разрешение запросившим, пришлась как нельзя кстати; тем более по запросу Географического общества – не государственного, но Императорского: просто-таки идеальный вариант. Российская сторона, воспользовавшись случаем, продавила в состав экспедиции персону, в обычных обстоятельствах явно невъездную; калифорнийцы же, выразив несогласие, пошли на уступки – в несвойственной для себя манере. По-моему, так.

– Постойте, Аркадий Борисович. Давайте сначала: что за «история с Аверьяновым»?

Возникла пауза. Консул воззрился на Ветлугина в неподдельном изумлении.

– Вы… Вы хотите сказать, что Географическое общество не проинструктировало...

– Никак нет.

– Однако…

– Может, мне не положено – с моим, как вы выразились, допуском?

– Да какой там, к шутам, допуск – когда всё было в местных газетах! Ну, почти всё… Ладно, сначала – так сначала.

Официальные разрешения на въезд в Русскую Америку были введены, если вы не в курсе, лишь недавно, в царствование Николая Павловича, причем по инициативе Метрополии: царская администрация и Третье отделение пожелали заиметь еще один, дополнительный, механизм контроля за перемещениями своих подданных. Петроград, впрочем, особо и не возражал, поскольку сам опасался неконтролируемой иммиграции: криминальные элементы из Сибири и «юноши бледные со взором горящим» из столиц были Калифорнии совершенно ни к чему. Ну а чуть погодя выяснилось: ключевой пункт правительственного указа – что разрешение от самой Компании дается лишь после разрешительных резолюций российских инстанций – сформулирован столь коряво, что та компанейская виза «на последней руке» при желании может трактоваться и так: «Без разрешения представительства Компании въехать в Калифорнию теперь не может ни один россиянин – ну, кроме как по именному повелению компаньеро Императора».

Злые языки взялись нынче утверждать, будто криворукость готовивших тот указ чиновников была щедро оплачена Компанией; сие весьма сомнительно, да и цена такого рода подозрениям, по прошествии трех без малого десятилетий – сами понимаете какая… Разминировать заложенную тем правительственным указом юридическую мину можно было, в принципе, в любой момент – новым, императорским, указом, но это было бы сопряжено со столь очевидной потерей лица, что в Зимнем предпочли плюнуть и предать дело забвению. Взведенный тогда часовой механизм тикал себе тихонько все эти десятилетия, ничем реально о себе не напоминая, и это могло бы, наверное, тянуться еще столько же – не воздвигнись внезапно в Петербурге новое Министерство колоний, с высеченным по фронтону «Нам нужны не великие Америки, а великая Россия»…

– Как-как? – опешил Ветлугин.

– Шутка. Правда, совершенно не смешная… Короче говоря, новоназначенный министр – большого государственного ума мужчина, не имевший, правда, доселе случая приложить тот ум к делам государственной службы – счел, что та неоднозначность формулировок как раз и дает ему отличную возможность с ходу показать «всем этим заморским карбонариям», кто в доме хозяин; решил, так сказать, обезвредить мину-ловушку ударом кувалды… Ну и командировал в Петроград – через Амстердам, Новый Гамбург и Эль-Пасо – своего «адъютанта», чиновника для особых поручений статского советника Аверьянова, никого о том не ставя в известность.

По мысли министра, комбинация выходила беспроигрышной: если «карбонарии» дадут слабину и позволят статскому советнику самочинно добраться до Петрограда – отлично, дальше их можно будет, по прецеденту, гнуть в бараний рог; если же они его, к примеру, тормознут и снимут с поезда на техасско-калифорнийской границе – совсем замечательно: открытое неповиновение властям Империи, считай – бунт, так что можно немедля переходить к вожделенному «силовому решению Калифорнийского вопроса», ать-два! Как, какими конкретно силами и средствами – это всё в тот государственный ум решительно не приходило: «Нужно ввязаться в драку, а там посмотрим!»

Калифорнийцы, разумеется, тут же и продемонстрировали министру, что пространство логических возможностей теми двумя вариантами отнюдь не исчерпывается. За Эль-Пасо, у границы, на поезд напали немирные команчи…

– «Пучок перьев в волоса» и рожа в кровавой раскраске? – понимающе хмыкнул Ветлугин; консул лишь развел ладошками, возведя очи горе.

В общем, всю следующую неделю российский эмиссар провел в индейском плену, даже нужду справляя под дулом винчестера, и был в конце концов эффектно освобожден – после надлежащей перестрелки – отрядом калифорнийских коммандос. Радость его от того освобождения, впрочем, была недолгой. В ответ на представление: «Статский советник Михаил Аверьянов, чиновник для особых поручений Министерства колоний Российской империи, следую по казенной надобности в Петроград… да, из Нового Гамбурга через Эль-Пасо» командовавший калифорнийцами лейтенант окинул чумазого оборванца взором хмурым и недоверчивым: «Чиновник для особых поручений, из Метрополии? Извините, сеньор, нас о таком никто не извещал – а должны бы непременно! А какие-нибудь документы при вас имеются? – ну да, индейцы отобрали… А деньги? – тоже, стало быть… А кто-нибудь в Колонии вашу личность подтвердить может? – ах, никто… Ну, тогда выхОдите вы, сеньор – бродягой, и калифорнийская граница для вас закрыта… Нет-нет, сеньор, следите за словами: я не говорил – “вы бродяга”, я сказал – “вы выхОдите бродягой”: по всем имеющимся у меня регламентам и инструкциям. Вы ж ведь, вроде как, государев человек, особа пятого ранга… пятого, я не путаю? – так что должны понимать!.. Господь с вами! – нет, вы правда, чтоль, решили, будто мы тут – звери какие, или там охотники за скальпами? и вот так вот и бросим вас сейчас посреди дикой прерии, безоружного-безлошадного? – стыдно, право. Сейчас препроводим вас, в целости и сохранности, в ваш “конечный пункт следования вне границ Колонии” – как того требуют те регламенты и инструкции. В Эль-Пасо, стало быть».

Пока добирались до Эль-Пасо – не то, чтоб сдружились, но познакомились; предки коммандо-лейтенанта были из архангельских, советник – с Вологодчины: считай, земляки. Расставаясь на привокзальной площади («конечный пункт»…), лейтенант вложил в руку вяло противившегося советника пару десятиклугеровых купюр: «При случае – вернешь. На телеграмму в русское консульство и на гостиницу без особых изысков тут хватит. Только не вздумай играть, ни под каким видом! – тут ведь шулер на шулере, а шериф в доле».

– …Вот из той телеграммы я только и узнал о существовании на свете статского советника Аверьянова. Поначалу, признаться, просто не поверив – я на своем чиновничьем веку всякую начальственную безответственность повидал, но такого…

– История прямо-таки просится во французскую комедию!

– Верно. Только вот дальше вышло совсем не смешно. Советник, сообразив, что исполнение заглавной роли в такого рода «комедии» его карьеру никак не украсит, решился на вторую попытку; позабывши народную мудрость: «Не за то отец сынка порол, что – играл, а за то, что – отыгрывался». Решил нелегально перейти калифорнийскую границу за Эль-Пасо, добраться своим ходом до следующей, калифорнийской, станции на Транс-Амере, и сесть на поезд до Петрограда уже там; экипировался на деньги, что я ему прислал из консульства – местная одежка, лошадь, пара револьверов – и пустился в путь, наверняка предвкушая щебетанье петербургских барышень об этом своем романтическом приключении.

Ну и повстречал, само собой, на той границе разъезд коммандос, посоветовавших ему, уже открытым текстом, не строить из себя шута горохового и оформить наконец проездные бумаги надлежащим образом. На этом месте у советника случился «нервный срыв», и он погнал коня на прорыв с воплем: «Прочь с дороги, когда российский статский советник едет по государевой надобности!», паля для убедительности поверх голов из обоих стволов – как он вычитал, небось, в романах Капитана Майн Рида. Может, он и не хотел ничего плохого – но только вот коммандо-сержант Гонзалес подвернулся под пулю и умер, не добравшись до врача…

Ветлугин только присвистнул, ничего не сказав; да и что тут скажешь?

– Если б те коммандос просто пристрелили дурака на месте, а потом прикопали по-тихому в чапарале как «неопознанного контрабандиста» – это избавило бы и Россию и Калифорнию от целой кучи проблем. Но те сделали всё по-своему, по-честному… Министр колоний вскоре получил личное послание от Аверьянова, в коем тот излагал в деталях всю эту историю, напоминал, что по калифорнийским законам за такие дела полагается однозначная и безвариантная петля, но – барабанная дробь! – раскаянье его было столь глубоким и искренним, что калифорнийский Президент воспользовался своим правом помилования (что случалось за всю историю Колонии то ли пять, то ли шесть раз), и вот теперь он, принявший постриг инок Евлампий, отправляется служить Господу в отдаленный монастырь в Новой Сибири; засим – формальное прошение об отставке, число и подпись.

Это, опять-таки, был отличный вариант «разойтись краями» – если сохранить историю втайне, к чему калифорнийцы как раз и приложили все усилия. Однако министр – государственного, как уже сказано, ума мужчина – воспринял все это как личное оскорбление и растрезвонил о том… ну, не то чтоб по всему Петербургу, но куда шире, чем допустимо. Мало того – стал публично произносить в адрес Петрограда угрозы, взять которые назад было бы потом весьма затруднительно без серьезной потери лица… В общем, приключившийся через несколько дней с его превосходительством внезапный «приступ головокружения», когда тот шагнул вниз с галереи Исаакиевского собора, был, объективно говоря, последним шансом потушить тот разгоравшийся уже пожар: «Сумасшедший – что возьмешь!»

– Но… но ведь вы же не думаете, что его… что ему… и вправду помогли шагнуть с той галереи?!

– Да боже упаси! Третье Отделение, насколько мне известно, провело тщательное расследование – чистый несчастный случай. Но в том, что, например, у нас, в МИДе, услыхав эту новость, поставили пудовую свечку Николаю Угоднику – ничуть не сомневаюсь… Однако печаль тут в том, что преемник его превосходительства на посту министра колоний в свой черед оказался лишен возможности оставить историю с Аверьяновым без последствий – цугцванг… Впрочем, дальнейшее уж точно выходит за рамки вашего допуска, Григорий Алексеевич. Что же касается прошения на ваш въезд от Императорского географического общества и разрешения на таковой для офицера военной разведки – надеюсь, кое-что для вас из моего экскурса прояснилось.

– Да, вполне – благодарю вас! Знаете что, Аркадий Борисович… – Ветлугин, сосредоточенно прищурясь, что-то прикидывал про себя, будто снос на дырявом мизере, а затем протянул консулу вскрытый почтовый конверт с американской маркой. – Письмо адресовано мне, но вам, полагаю, тоже следует быть в курсе дела.

На то, чтобы вникнуть в смысл прочитанного, консулу хватило нескольких секунд.

– Спасибо, Григорий Алексеевич: я – ваш должник. Когда вы это получили?

– Сегодня – оно ждало меня здесь вместе со всей прочей почтой до востребования.

– Хм. Вы, надеюсь, понимаете, насколько это серьезно?

– Думаю, да – хотя, возможно, и не во всех деталях. Российское правительство, насколько мне известно, в войне Севера с Югом однозначно приняло сторону Вашингтона. Географическое общество, между тем, вовсе не обязано лезть в политику; так что вникать в то, по какую из сторон баррикады оказались американские участники экспедиции – совершенно не мое дело. Но и создавать на этом месте дипломатические осложнения для своей страны я тоже не имею ни малейшего желания… Так что – жду вашего заключения, господин надворный советник.

– Да, я понимаю всю щекотливость вашего положения как начальника международной экспедиции… Я, разумеется, не могу вам ничего приказать, господин член-корреспондент; я могу лишь просить – и именно что от имени Страны: пожалуйста, хотя бы отложите ваше решение – на день, на два, на сколько получится.

– Ладно, уговорили... Но что это нам даст?

– Время. По всем признакам, нейтралитет Техаса доживает последние дни. Кто именно начнет вторжение – федералы или конфедераты – непредсказуемо, да и не важно; для нашего с вами вопроса, в смысле, неважно. А вот когда начнется война – в которую, почти наверняка, втянется и Калифорния – возникнет, по крайней мере, ясность…

Распахнутые окна комнаты выходили на море, и в эту самую минуту предвечерний бриз донес со стороны незамутненного облачностью горизонта отдаленный гром – который опытное ухо не перепутает ни с чем.

– Ну вот, Григорий Алексеевич, накаркал… Правильно, похоже, говорят, что тут, в Техасе, очень действует индейская симпатическая магия…

47

– Молодец, верно углядел! – похвалил своего юного спутника Расторопшин. – Только не останавливайся и не верти головой: если заметил слежку – ни в коем случае этого не показывай и веди себя со всей возможной естественностью.

– Это полиция или бандиты? – деловито осведомился тот и, чинно следуя инструкции, принялся разглядывать фасады в колониальном стиле и потемнелые от времени вывески магазинчиков на противоположной стороне Линденштрассе – облюбованной антикварами и букинистами окраины торгового квартала Нового Гамбурга.

– Да непонятно... Для полиции или контрразведки – слишком топорно работают, для бандитов – слишком прилично выглядят, для любителей с личным интересом – их слишком много... Скольких ты заметил, кстати?

– Двоих! Седой нигритянин в светлом костюме и нигритенок-рассыльный в форменной курточке.

– На самом деле их четверо; ну, в смысле – четверых я вижу сразу, а, может, есть и еще... Давай-ка притормозим – поглядим, что они предпримут.

Сели на открытой веранде кофейни и, ожидая заказа, принялись рассеяно изучать городской пейзаж. Преследователи тоже не мудрствовали лукаво: нигритянин в тропическом костюме (назвать его иначе, чем «седой джентльмен» ни у кого язык бы не повернулся) и парочка мулатов негоциантского вида заняли позицию на такой же веранде по диагонали через улицу, а парнишка-рассыльный принялся слоняться вокруг них от магазинчика к магазинчику, сверяясь якобы с какой-то бумажкой. У ротмистра даже возникло подозрение, что четверка специально мозолит ему глаза, отвлекая внимание от того, кто его реально ведет; никакого смысла в происходящем, однако, не просматривалось по любому.

Слежку за собой он, разумеется, обнаружил сразу, едва лишь они с Сашей вышли из гостиницы – прогуляться по городу, покуда Ветлугин получает инструктаж у русского консула. Кому тут занадобилась его скромная персона – совершенно непонятно: тут война, глядишь, начнется не сегодня-завтра и у калифорнийских Служб, равно как у техасской Госбезопасности, явно есть сейчас дела поважнее, чем топать целым взводом за отставным (да хоть бы даже и не отставным!..) оперативником российской военной разведки.

Разве что... А ну как калифорнийский посол тогда, на Фонтанке, вовсе не врал и не стращал нас, а честно предостерег – что «некие враждебные Колонии силы» проявляют к нашей экспедиции интерес нехорошего свойства? Да уж, наша гибель «в зоне контроля» калифорнийцев репутацию Колонии в глазах Метрополии, мягко говоря, не улучшит; вот вне той зоны контроля – тут да, «возможны варианты», о коих лучше не думать... «Мы будем охранять вас так, как мы это умеем», посулил, помнится, компаньеро посол – а эти умеют, что да, то да. Так может это всё просто-напросто негласная охрана, приставленная к нам Компанией?.. Как, однако, всё некстати!

Ибо в город он выбрался – отнюдь не на прогулку. Прямо в день приезда в баре их гостиницы «Эльдорадо» его окликнул некий подвыпивший джентльмен и поинтересовался – не могли ль они встречаться в Никарагуа, в 49-м? Нет? – тогда, может быть, в Порто-Белло, в 51-м?

Это был пароль, и означало сие, что, во-первых, его по-прежнему числят в деле (в чем у него, по ходу тех петербургских эскапад, возникли некоторые сомнения), а во-вторых – что без Командора у них там всё сразу пошло наперекосяк. Командор ведь – царство ему небесное – отправил его тогда в «автономное плаванье», снабдив единственной, одноразовой и односторонней, связью за океаном: некое заведение на окраине Нового Гамбурга, в коем надлежит «получить новые инструкции» – лишь в том случае, если прозвучит давешний вопрос про Никарагуа-49; а не услышишь того вопроса – перекрестись себе с облегчением и двигайся дальше, в соответствии с первоначальным планом, стерев тот адрес из памяти навсегда...

«Новые инструкции», стало быть – в экстренном порядке, вот ведь холера... И топающая за ним почти в открытую бригада филеров (даже если это и вправду преисполненные наилучших намерений агенты Компании) вкупе с глазастым и сообразительным спутником (а уходить в одиночку, не взяв с собой в город Сашу, было бы уж вовсе подозрительно) превращали рутинную процедуру контакта в весьма нетривиальную задачу. Слава богу, хоть коллегу Шелленберга черт унес – получать, в свой черед, новые инструкции в здешнем представительстве Компании...

А если... да, это должно сработать:

– Саша! Ты как – не готов ли опять поработать моим напарником? В этот раз всё будет куда менее рискованно, обещаю.

– Так точно, Павел Андреевич: командуйте!

– Отлично. Мы, как уж у нас с тобой повелось, разделимся: это – наш козырь. Ты останешься на этой веранде и примешься следить во все глаза за теми ребятами – столь же демонстративно, как они следят за нами; чередуя пристальные взгляды на объект с записями на каком-нибудь листочке – да вот хоть на этой салфетке. Сидеть тебе тут, возможно, придется долго – так что по ходу дела ни в чем себе не отказывай по части меню; на вот – держи десятку на расходы...

– Ну нет уж, дядя Паша! – оскорбился тот. – Мы, чай, не нищие – вон какой аванс Григорий Алексеич давеча выдал! У нас в деревнях таких денег и вообразить-то, поди, не могут...

– Вольноопределяющийся Лукашевич! – в голосе ротмистра звякнул металл. – Вы тут не кофием с плюшками балуетесь, а участвуете в расследовании! Так что плюшки те оплачивает нынче российская казна – в моем лице. Ясно?

– Так точно, Павел Андреевич!

– Вот и славно. Счет заберешь с собой – приучайся к финансовой дисциплине.

– Слушаюсь!

– Теперь – давай-ка, брат, к делу. По прошествии небольшого времени напишешь записку для Григория Алексеевича. Изложишь своими словами ситуацию: так, мол, и так – в городе обнаружили слежку за собой, Павел Андреевич полагает, что это – негласно опекающие нас люди из Русско-Американской Компании...

– Так это – не слежка, а наша, вроде как, охрана? – парнишка, кажется, был искренне разочарован.

– Скорее всего, хотя и не факт. Вот для проверки сего Павел Андреевич и решил предпринять в городе кое-какие разыскания, а я – ну, в смысле, ты – окопался на веранде кофейни... – (тут он скосил глаза на вывеску) – «Кранцерн», каковую позицию и имею приказ занимать хоть до морковкина заговенья, пока не поступит его отмена. Когда твой счет тут перевалит за трешку и переведет тебя в разряд солидных клиентов – попросишь, эдак небрежненько, доставить ту записку в «Эльдорадо», с посыльным...

– А вдруг «те ребята» решатся перехватить по дороге курьера с запиской?

– Соображаешь, напарник! Я даже подумывал поначалу – а не подрядить ли их собственного «посыльного», но это, пожалуй, будет уж чересчур...

– А, понял!.. А вы куда тем временем? Или мне «лучше этого не знать»?

– Да нет, отчего же? – пожал плечами ротмистр. – Схожу вот, обойду соседние антикварные лавочки: полюбопытствую насчет цен на старинное испанское серебро – ну, и заодно уж, насчет пожарных выходов на зады.

...Магазинчик был полутемен и пуст (что ему, собственно, и требовалось в плане тех «пожарных выходов на зады»); за прилавком – хотя дверной колокольчик звякнул вполне внятно – тоже никого. Некоторое время он удивленно разглядывал незапертую вовсе витрину с индейскими фигурками, вырезанными из полудрагоценных камней (не бриллианты Голконды, конечно, но ценЫ явно немалой), и пришел к выводу, что либо хозяин лавочки совершеннейший лопух (и тогда непонятно, как его заведение, расположенное в столь бойком месте, не вылетело в трубу), либо преступность в Новом Гамбурге отсутствует в принципе, как социальное явление (что, мягко говоря, сомнительно), либо...

– Buenos dias, señor! Будь здрав, компаньеро!

Темнокожая девушка в легком темно-бордовом платье без рукавов бесшумно возникла из глубокой тени, отбрасываемой ведущей наверх лестницей, будто проявляющееся изображение на фотопластинке. «И как же это я умудрился прошляпить ее появление? – вот уж кто тут лопух, так лопух! Профнепригодность, однако...»

– Кликни-ка мне хозяина вашего «Тиффани», красавица! – улыбнулся он, разглядывая ее с ничуть не скрываемым восхищением: среди квартеронок и мулаток красивые девушки не редкость, но эта была – не красотка, а именно что красавица...

– Хозяин – это я, – встречно улыбнулась та.

«Эх, вылепил же господь игрушку – женские глаза!»

– В смысле – хозяйка?

– Хозяйка – это жена хозяина, а я – сам хозяин и есть.

– Да, в русском тут имеются лингвистические нюансы, – кивнул он. – Вспоминается классический анекдот про ссорящихся супругов: он ей – «Да ты же идиотка!», а она ему в ответ – «Конечно, идиотка! А вот был бы ты генерал – так я бы была генеральшей!»

И когда она прыснула от смеха, ему сделалось вдруг легко-легко, как не бывало уже давно, с той поры как... ладно, стоп.

– Вот и я про то же! На «хозяйку» я откликалась, пока был жив мой дон Ринальдо; хватит уже!

Ага, так это антикварное хозяйство она, стало быть, унаследовала за покойным мужем...

– Не знаю, как у вас тут, сеньора, но у нас, в Метрополии, обращение «хозяйка» ничего уничижительного в себе не содержит; скорее даже эдакое шутливое подобострастие...

– А, так ты – из Метрополии? То-то я смотрю – странный у тебя акцент… Ты ведь солдат, верно?

– Был. Теперь в отставке.

– Странно... – она разглядывала его, чуть склонив голову к плечу, будто к чему-то прислушиваясь. – Если мои ощущения не врут – а я привыкла им верить! – ты как был солдатом, так и остаешься. В каком ты чине – майор?

– Верно, – чуть помедлив, прищурился он, – мой чин, «на здешние деньги», примерно соответствовал майору, – (дьявольщина, неужто и барышня тоже в Игре? – да нет, это уже форменная паранойя, ведь ее магазинчик я выбрал чистым тыком и сам, безо всяких подсказок и наводок...) – Вы, похоже, настоящая волшебница, сеньора! Как, кстати, следует к вам обращаться?

– Мария-Луиза, мой господин. Можно – просто Мария. И кстати – я не волшебница, а колдунья, потомственная: тут, знаете ли, тоже имеются лингвистические нюансы...

А ведь она ни капельки не шутит, ошеломленно сообразил он.

– Гм... Павел Андреевич Расторопшин, генерального штаба ротмистр, в отставке – к вашим услугам, сударыня! Мечтаю быть заколдованным вами, – и он принялся, отчаянно выгадывая время, выплетать витиеватейший комплимент, полный скрытых отсылок к «охапкам лиловых роз» и остроумных двусмысленностей, которые…

– Стоп! Вы прискорбно разрушаете сейчас свой образ солдата, Павел. Не хватает еще только затеять со мной беседу на литературно-музыкальные темы…

– Виноват, my fair lady! А не подскажите ль тогда потерявшему голову солдату правильные слова любви?

– Легко! Пароль: «Мадемуазель, я бы вдул!» Отзыв: «А я б дала!»

…

– Ма-ри-я… Слушай, а можно по-русски – Ма-ша? Ма-шень-ка?..

– Можно. Тебе теперь – всё можно! Люб ты мне, солдатик…

…

– А было – хорошо!.. – трепетным выдохом подытожила она, благодарно прильнув к нему каждой, казалось, клеточкой чудесного, упоительного, невероятного своего тела.

– Хорошо – не то слово, маленькая! Это было твое колдовство, да?

– Нет. И не надо поминать всуе такие вещи, даже в шутку! Тебе – в особенности.

– А что не так?

– Послушай-ка влюбившуюся в тебя без памяти колдунью, солдатик: плохо вокруг тебя, плохо… запах смерти – хотя, вроде, пока не от тебя… Ты уж там гляди в оба, ладно? Ну, тут не мне тебя учить.

– Эт’ точно – не тебе! – рассмеялся он. – Но всё равно спасибо, хорошая моя – непременно отдам приказ по своему гарнизону: удвоить караулы.

– Постой-ка, постой!.. – с этими словами она выскользнула вдруг из-под обнимающей ее руки и, будто обратясь в обнаженную античную статую из черной бронзы («Эх, и почему я не скульптор?..»), склонилась над раскиданной ими перед тем по полу одеждой. Вскоре поиски ее увенчались успехом, и она, проделав некоторые пассы ладонями, осторожно приподняла за ворот его пиджак:

– Зачем ты таскаешь при себе это? Жить надоело?

– Ты о чем?! – недоумение его была вполне искренним.

– Ты носишь в кармане – вот в этом! – артефакт, очень опасный. Ну, могущий в любую минуту стать смертельно опасным – скажем так…

Ему понадобилась добрая пара секунд, чтобы сообразить: эге, да это ведь про тот давний черный камешек – подарок дервиша из Темир-Хан-Шуры:

– Глянь-ка – вот это?

– Да! Оно самое. Откуда оно у тебя?

– С Кавказа, – пожал он плечами; глупость какая-то… – Это же просто шлифованная бусина из базальта, память об одном человеке… И если бы тот человек желал причинить мне зло, он – уверяю тебя! – мог сделать это гораздо более простым и верным способом... – («Да уж, шепни тогда дервиш хоть слово кому следует – и я, по местной традиции, уселся бы на кол перед воротами ханской резиденции…») – И потом, я таскаю при себе эту штуковину сильно не первый уж год – и как-то всё обходилось без особо вредных последствий...

– А я и не говорю, что тот человек желал тебе зла. Действие такого рода артефактов зависит от кучи причин – от расклада иных артефактов вокруг, для примера… Эта, как ты выразился, штуковина смахивает на кусочек Аравийского Черного Камня[58] – может статься, на том Кавказе он тебя и в самом деле оберегал… Послушай, – устало вздохнула она, – я ведь не учу тебя воинским уставам и баллистике, верно? А ты уж, будь добр, не учи меня моему ремеслу! Просто поверь: эта штуковина очень опасна – конкретно для тебя, конкретно здесь и конкретно сейчас. Очень.

– Ладно, уговорила, – пробормотал он, осторожно отложив камешек на подоконник. Суеверен ротмистр был не более (и не менее), чем это вообще свойственно людям его стрёмной профессии – но вот о том, что дервиш, даря ему оберег, действительно помянул тогда Каабу, она, по его разумению, знать не могла никак… – Здесь, как я понимаю, оставлять штуковину тоже рискованно?

– Нельзя, – подтвердила она. – Здесь вокруг куча разнообразных артефактов, и как они сработают все вместе – бог весть; не хотелось бы пробовать… Я, собственно, оттого и почуяла его присутствие.

– А вот глянь-ка, – поманил он ее к окошку, – во-он в кофейне по соседству, за средним столиком, сидит парнишка, мой спутник. Как, на твой глаз, – ему штуковина не повредит, нет?

– Ему? – она дважды перевела взгляд с Расторопшина на Сашу и обратно: сперва бегло, а потом очень внимательно. – Нет, ему не повредит, ничуть… Значит, он – твой спутник?

– Верно. А что тебя удивляет?

– Да так… Похоже, очень непростой парнишка. Очень…

Отличный, кстати, мотив для «петли со скидкой»… Дойти до кофейни и сдать камешек на временное хранение Саше, выслушавши попутно его отчет о перемещениях четверки филеров (к немалому удивлению ротмистра, никто из них за это время не покидал пятачка в окрестностях «Кранцлера», даже не попытавшись перекрыть задние дворы – похоже, Компания наняла второпях совсем уж ленивых дилетантов…) было делом пяти минут; Марии, впрочем, этого как раз хватило, чтоб минимально разгрести хлам, загромождавший (как уж водится) дверь черного хода. А обнимая его напоследок, она вдруг замерла:

– Послушай… те люди, четверо… Ну вот, не чую я такого, чтоб они охотились за тобой – а должна бы! Тут что-то не так…

– Да нет, всё так. Они следят, собственно, не за мной – скорее пытаются, самим своим присутствием, отпугнуть от меня возможного ликвидатора; не слишком при этом усердствуя, по-моему.

– Ну, разве что… – нехотя кивнула она, явно не расставшись со своими сомнениями. – Ты… ты вернешься, солдатик? – только честно!

– Даже и не надейся, что – нет! Неужто, нежная моя, тебе и вправду по душе солдаты?

– Ты знаешь – да! Человек, которого каждодневно могут убить, ничего не откладывает на завтра; и это – прекрасно!

…Место, где был запланирован контакт – заколоченный и выставленный на продажу бар «Кондор» – не понравилось Расторопшину сразу и до чрезвычайности: примыкающий квартал был совершенно безлюден, и при минимальном желании отследить посетителей ничего не стоило. Убедившись, что на украшающей фасад табличке «For Sale» намалевана снизу ребячьим угольком рожица (сигнал «явка чиста»), он еще раз, чисто для порядку, огляделся по сторонам (всё равно наблюдатели, если они наличествуют, наверняка заняли позиции в заброшенных домах вокруг – хрен отсюда разглядишь) и толкнул надсадно скрипнувшие створки входной качающейся двери.

Оглядев же царящую внутри «мерзость запустения», он великодушно признал про себя, что был неправ: да, некоторые резоны организовать встречу в этой развалине, безусловно, имелись. Нетронутый многодневный слой пыли на полу гарантировал, по крайней мере, от поджидающей внутри засады, ибо фиксировал сейчас одну-единственную следовую дорожку – от двери прямиком к лестнице, ведущей на второй этаж: там, в жилой комнате прежнего хозяина бара, и должен был состояться контакт.

И, чтоб уж окончательно развеять его опасения, сверху донеслось лихо высвистанное «Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы егеря!» – так что по лестнице он двинулся ничуть уже не скрываясь, а, напротив того, твердо шагая по скрипящим на разные голоса ступенькам.

Распахнул дверь – и остолбенел на пороге, ибо человеческой способности удивляться положены всё же природой некоторые пределы...

48

– Вы?!.

Командор – кажется, даже посвежевший-поздоровевший со времен их последней встречи – расположился, нога на ногу, в ветхом плетеном кресле посредине пустой замусоренной комнаты. В Службе он имел гранитной твердости репутацию человека, никогда не носящего при себе оружия – и вид «калашникова» со взведенным курком в его руке поразил сейчас Расторопшина едва ли не сильнее, чем сам факт пребывания шефа на этом свете, а не на том.

– Он самый! Можем обняться – заодно и убедитесь, что я не привидение.

Так и сделали.

– Ч-черт… На правах отставного: черт бы вас побрал, Александр Васильевич! Неужто нельзя было хоть издаля намекнуть? Я ж не о том, что-де «все глаза по вам выплакал» – хотя, кстати, и выплакал тоже, да, – я о деле! Я из-за этой истории с вашим «убийством» засвечен, как выясняется, до самых кишок, у меня же теперь на лбу татуировка: «Внимание! Агент русской секретной службы» – на трех языках, для верности…

– Ну да, всё правильно, – благодушно кивнул Командор. – Так оно и было задумано.

– Не понял…

– Ну, как… Три секретные службы, вместо того, чтобы заниматься делом, наперегонки друг с дружкой распутывают авантюрные похождения – а-ля Рокамболь[59] – одного-единственного шустрого отставника; не имеющего даже внятного задания, кстати. А тем временем серьезные люди… ну, вы меня поняли.

– Но в Питере-то я, по факту, провалил всё что можно! А здесь я – вообще не пойми кто и не пойми зачем…

– С чего это вы взяли? В Питере вы действовали блестяще – я горжусь вами, Павел Андреевич! Благодарность перед строем, и всё такое. А что вы, в довершение ко всему, сумеете добраться досюда живым – в такое и поверить было трудно…

– Так это, выходит, вроде как нечаянная радость – что меня не утопили голубенькие, не отравили люди-тени, не повесили за сфабрикованное двойное убийство и прочая, и прочая?

– Ну, раз уж вы сумели добраться досюда – неутопленным, неотравленным и неповешенным, – то вас, разумеется, ожидает награда.

– И я даже догадываюсь – какая. Следующее задание?

– Ну, а какая еще награда предусмотрена для таких, как мы с вами?.. – ухмыльнулся Командор и, извлекши из кармана пиджака свою известную всей Службе плоскую фляжку, мятую и исцарапанную, сделал приглашающий жест. – Глотнуть не желаете ль – для приведения в порядок мыслительного процесса?

– Да уж, не откажусь – самое время… Однако позволю себе напомнить, Александр Васильевич, – продолжил тут Расторопшин неприятным голосом, – что Служба, вообще-то, вышвырнула меня в отставку без выслуги, и по нынешнему времени я служу по контракту Русскому Географическому обществу. Перед которым у меня есть целый ряд обязательств. Так что…

– Не думаю, Павел Андреевич, что в данном конкретном случае перед вами встанет проблема «конфликта интересов»… Итак, вводная: кое-кто… не будем тыкать пальцем… заинтересован в срыве вашей экспедиции; более того, есть основания полагать, что задачу эту они могут решить самым радикальным способом: прямой ликвидацией вашей команды. По ряду причин, которые вас не касаются, официальные российские структуры, в том числе и консульство, должны держаться от всей этой истории так далеко, как это возможно. Так вот, сбережение жизни ваших спутников отныне возлагается на вас лично. Это, надеюсь, не противоречит вашим обязательствам?

– Ни в коей мере!

– Что, полегчало? – усмехнулся Командор. – Задачка как раз для «простого, незатейливого боевика», умеющего «организовывать покушения и предотвращать их»?

– Вы будете смеяться, но – да! Дайте-ка сюда еще разок вашу волшебную фляжечку… прозит! Кстати, сегодня с утра нас с Сашей Лукашевичем уже вели в городе целой бригадой – четверо, как минимум. Еле оторвался…

– Вот как? Ну-ка, опишите их!

– …Нет, Павел Андреевич, это не Компания, – заключил Командор, выслушав его отчет. – Значит, они даже не попытались разделить группу в Торговом квартале и следовать за вами… Очень странная история. Впрочем, одно объяснение напрашивается сразу: предметом их интереса были вовсе не вы, а ваш спутник, этот самый мальчик.

– О дьявол! – пробормотал ротмистр, явственно чувствуя, как проглоченный коньяк смерзается у него в желудке. А ведь всё сходится: «Те люди, четверо… Ну вот, не чую я такого, чтоб они охотились за тобой – а должна бы! Тут что-то не так» и «Похоже, очень непростой парнишка. Очень…» – Я идиот: оставил его там одного, просто чтоб отделаться от него на время контакта… Кафе на людной улице, но…

– Да уж, я бы на вашем месте поспешил, со всех ног! Вы вооружены?

– Нет. Скрытое ношения оружия в Техасе запрещено, а документы нам должны выправить в полиции только завтра.

– Диво дивное: даже я уже при оружии, а вы нет! Ладно, держите мой... Есть у меня нехорошее предчувствие, что он вам может пригодиться скорее, чем хотелось бы.

Расторопшин уже начал спускаться по лестнице, как вдруг услыхал громкие голоса на улице перед входом. Бесшумно попятившись, он почти наткнулся на тревожно выглянувшего из комнаты Командора – и тут снаружи лязгнуло:

– Achtung! Hier spricht die Staatssicherheit! Das Haus ist umstellt und wir wissen, dass Sie drinnen sind! Gehen Sie – mit erhobenen Händen und langsam – heraus![60]

А ведь прав, глубоко прав был этот ихний полиглот-выпендрёжник Карл Пятый: «С врагами – по-немецки», только так…

– Так, значит, «оторвался» – хоть и «еле-еле»? – процедил сквозь зубы Командор. – На всякий случай: я-то тут с ночи, безвылазно – так что притащил их на хвосте точно не я!

– Мой прокол, Александр Васильевич – мне и оплачивать этот банкет… Давайте-ка уходите задами, а я останусь прикрывать…

– Вы что, рехнулись, ротмистр?! Нам тут, для полного счастья, только перестрелки с местными голубенькими недостает!.. Нет уж, всё у нас будет ровно наоборот...

Что в доме не один человек, а двое – им, слава богу, неведомо; меня, к тому же, в Новом Гамбурге никто не знает, вообще. Я выйду сейчас к ним и предложу проследовать в участок. Там я предъявлю дипломатическую картонку одной мелкой латиноамериканской державы, вполне качественно исполненную – а тут всем известно, что они этим добром торгуют направо и налево. Подозревать они могут что угодно, но реально предъявить мне нечего – даже ствол ведь останется у вас; ну, в крайнем случае – выдворят из страны, а мне как раз и так уже отсюда убывать. А вы чуток переждете тут, в теньке – и рвите к своей кофейне...

– Ich wiederhole: Achtung! Hier spricht die Staatssicherheit!..[61]*

– Hallo Leute! Sucht ihr vielleicht mich?[62] **

– откликнулся Командор и, размашистым шагом низойдя в притемненный холл с рассохшихся скрипучих ступеней, исполнивших первые такты бетховенской «Schicksalssinfonie» («So klopft das Schicksal an die Pforte – Так судьба стучится в дверь»), толкнул створки ведущей на улицу двери-«распашонки».

Вид на залитую субтропическим солнцем улицу из помещения с наглухо зашторенными окнами был – как на высвеченные софитами подмостки из темной глубины зрительного зала. На авансцене расположились полицейский в форме и контрразведчик в штатском, плюс еще один штатский поодаль – все с оружием наготове, и все, как отметил про себя каким-то краешком сознания Расторопшин, темнокожие; декорации задника формировала пара пришвартовавшихся на противоположной стороне улицы фаэтонов с поднятым вЕрхом (в заднем из них, похоже, еще кто-то сидел); сама же улица казалась абсолютно вымершей – да, собственно, и не казалась, а была – что для этой полузаброшенной окраины не диво.

– Держи руки на виду и не двигайся! – предупредил остановившегося на пороге Командора штатский, наведя на него револьвер; полисмен тем временем, пыхтя, извлекал из кармана наручники. – Оружие есть?

– Не ношу.

– Это правильно! – одобрительно кивнул контрразведчик и, не меняясь в лице, выстрелил почти в упор. Светлый пиджак на спине Командора, где-то под левой лопаткой, вспух красным, и тот стал заваливаться навзничь – неестественно выпрямившись, как падают только мертвецы...

49

Подавившийся беззвучным вскриком Расторопшин оцепенело наблюдал со своего затемненного «бельэтажа», как убийцы деловито затаскивают тело внутрь, подальше от входа. Между собой они переговаривались вовсе не по немецки, а на каком-то странно изуродованном французском:

– Чисто сработано, зацени: даже не дернулся!

– Да заценил, заценил уже... Осторожней тут, не натопчи по пыли лишку, да и красненьким не капай где ни попадя: копы-то здесь – ленивые и нелюбопытные, а вот Штрайхеровы штази – ребята въедливые... Немчура, язви их в душу...

– Ой, да ладно! Русский шпион с калифорнийским шпионом перестреляли друг дружку – и что за дело до того местной гэбухе? Оно им надо?

«Вот оно, стало быть, как... Ряженые… И ведь как всё просто: гаркнул по-немецки: «Ахтунг! Госбезопасность!» – и, вроде как, даже и удостоверений-ордеров уже не требуется... Ладно, вы поболтайте еще, ребята: раз уж у нас с вами пошла настоящая Игра-без-правил, живыми вам теперь отсюда всё рано не уйти, а не поболтать-то – чего ж? Мы вас слушаем, мы вас внимательно слушаем!..»

Тут как раз на пороге нарисовался третий – по всему видать, старшой:

– Шевелись бодрей! Копы будут здесь через четверть часа, а репортеры и того раньше. Тащите того, второго, жмура – в темпе марша!

С этими словами он опустился на корточки – обшарить карманы убитого, – да так и застыл вдруг, всмотревшись в его лицо:

– Стоять!! Вы кого мочканули-то, долбодятлы?!?

– К-как к-кого? – разом осевшим голосом откликнулся киллер. – Кого велено: этого самого «географа в штатском» – Ростошин, или как его там...

Старший группы, однако, уже взял себя в руки, и произнес с пугающим спокойствием:

– Это не Расторопшин. Косяк, бойцы...

– Вот черт, для меня все эти крекеры[63] на одно лицо… – повинился «полицейский». – Не, а кто ж тогда этот?

– Вам видней, – пожал плечами старший. – Вы лучше пока раскиньте мозгами: куда настоящий-то Расторопшин подевался?..

Котелок у старшого, отдадим тому должное, варил неплохо – оттого именно он и получил от ротмистра первую пулю, и как раз в тот самый котелок; подслушанный разговор был страх как интересен, но пора уже и честь знать – «жадность фраера губит».

Вторая пуля досталась «полицейскому», успевшему выхватить оружие, но так и не успевшему сообразить – откуда ведется огонь.

«Штатский» был самым умным – он сразу рванул к выходу, причем таким хитрым зигзагом, что шанс уйти у него определенно был: ротмистр сумел достать его лишь со второго выстрела, уже в дверях.

«Полицейский» меж тем надумал проявлять признаки жизни – тянуться, со стонами, к своему отлетевшему в сторону «кольту», – и у ротмистра возник даже на миг соблазн поберечь того пока живым, на предмет экстренного потрошения, но внутренний голос заорал: «Не жадничай! Перфекционист хренов!»; ладно – не талан...

Так, тыл зачищен... На улице по-прежнему царило мертвое безлюдье, но проверять – есть ли у троицы ряженых сообщники на задах, или то был чистый блеф, ротмистру не улыбалось совершенно. Исправно зависший по-над левым плечом «колобок» никакой опасности ни с тылу, ни спереди, вроде, не чуял, но хрен его знает, надежно ли это работает нынче, без черного-то камушка, – так что в направлении коляски с замеченным прежде пассажиром он двинулся, взведя курки обоих трофейных револьверов и раскачивая маятник на совесть.

Пассажир, между тем, сохранял всё это время необъяснимую неподвижность; точнее, очень легко как раз объяснимую – как сообразил ротмистр, приблизившись на дистанцию верного выстрела: его ведь, похоже, один раз перед тем уже убили... Ёлкин пень, да ведь это же наверняка и есть тот самый «калифорнийский шпион» – «второй жмур», предназначенный ряжеными для своей инсценировки-провокации! Ну-кось, ну-кось...

– Эх, Валентин Карлович!.. Тесен мир, тонок слой...

Люди-тени, стало быть, столь же смертны, как и любые другие люди – если им выстрелить в лицо. Стреляли, судя по пороховому ожогу вокруг выбитого глаза, в упор; вот тебе и всё ниндзюцу вкупе со дзюдзюцу и прочими кэндо...

Как же они исхитрились его подловить? Да точно так же, небось, как подловили Командора... или меня – окажись я на его месте... Окажись я на его месте... окажись я на его месте... «С первого раза, господа присяжные, убить своего шефа мой подзащитный не сумел, и вот...» Стоп! – прекрати это, сейчас же!! – вытри сопли и включай мозги, живо!..

А пока он, вернувшись в бар, обыскивал по быстрому трупы ряженых (обнаружив у «полицейского» удостоверение сержанта крипо, он реально ужаснулся – убийство местного служителя закона, будь тот хоть трижды грязным копом, переводила инцидент в совсем иную модальность, – однако, припомнив детали подслушанного диалога между киллерами, он с облегчением вернул кавычки на прежнее место) – в голову его забрела, откуда-то с черного хода, глумливая мыслишка: Шелленберг-то числился в его «спутниках» и, стало быть, формально тоже был вверен ему давеча в качестве «охраняемой персоны» – и вот как это смотрелось бы в его покаянном рапорте, что-де «не сумел уберечь от покушения человека-тень»: да все коллеги – обхохочутся!..

А вот вторая пришедшая ему мысль смешной не была ни с какого боку. Собственно, теперь-то и становится понятно, зачем Командор обратил его в «частное лицо», лишенное какой бы то ни было связи с российскими государственными структурами: утечка информации, похоже, идет с такого уровня, что и подумать страшно... Впрочем, когда включается такой уровень, это называют уже не «утечкой» и «предательством», а – «сменой государственных приоритетов»...

И еще. Да, мне не видна, с моего обер-офицерского уровня информированности, «подводная часть айсберга» в этой провокации – с «перестрелявшими друг друга русским и калифорнийским шпионами» (одним из которых был назначен я); но если твердо держаться элементарного здравого смысла, то пользы моей стране эта история принести не может – ну никак, ни при какой погоде и при любых поправках на «цель, оправдывающую средства». Так что калифорнийцы – те пускай выпутываются как знают (и подарим-ка мы, кстати, покойному Валентину Карловичу – этому уже всё равно – свой «калаш» с опустошенным барабаном…), а вот «русскому шпиону» точно следует побыстрее испариться из этого натюрморта «Три трупа в “Кондоре”»... Да и о собственном алиби позаботиться нелишне, кстати.

...Он остановил фаэтон на краю небольшого пустыря, примыкающего к людной улице (Шпарштрассе, если не заплутал): ближе задами не подъедешь – да и не надо. Мертвый Командор всю дорогу вел себя образцово, привалясь к нему на манер мертвецки пьяного; спинку сиденья вот только перемазал кровью из своей простреленной навылет сердечной области – несколько усложнив Расторопшину режиссерскую задачу. Еще раз проверил: не осталось ли при покойнике какой-нибудь мелочевки, которая, паче чаяния, наведет на его личность – нет, всё в порядке. Собственно, при Александре Васильевиче ничего и не было – профессионал, как-никак – кроме бело-зеленого удостоверения Почетного консула Федеративной республики Сан-Педро (которое упокоилось уже в тине одного из каналов) и исцарапанной фляги (которую ротмистр, после некоторых колебаний-взвешиваний, рискнул-таки прибрать – как солдатский медальон погибшего товарища).

Засим он обмотал смоченным из фляжки платком ствол «смит-вессона» «старшого» (пороховые следы от стрельбы в упор нам ни к чему), постоял пару секунд, безмолвно собираясь с духом (а вы как думали?..) и аккуратно прострелил себе мякоть левого плеча; касательное ранение, царапина – но кровищи как надо. Быстро, но без спешки сбросил «смит-вессон» к ногам шефа, сделал из «кольта» Александр-Васильевичевого убийцы (номер спилен, идентификации не подлежит), еще два выстрела – в воздух и в заляпанную уже кровью спинку сидения, – и заковылял с тем дымящимся «кольтом» в руке к проулку, ведущему в сторону улицы; поздравляя себя с отсутствием любопытствующих.

Впрочем, на улице народ сбежался к нему довольно резво, да и полиция себя ждать не заставила: двойка патрульных, причем один из них – рыжий «немец-перец-колбаса», а второй – опять темнокожий (тут ротмистр несколько напрягся, но одернул себя – «Черт, эдак и в бытовой расизм отъехать недолго…»). Пока случившийся среди зевак доктор бинтовал ему плечо («Ничего страшного, сеньор: рана чистая, кость не задета – через неделю будете как новенький»), полицейские как раз успели наведаться в проулок, на место «перестрелки», и теперь старший – рыжий, – оставив напарника охранять crimen place, записывал показания потерпевшего – почтенного путешественника, члена Американской экспедиции Русского Императорского географического общества, сеньора Расторопшина («Судя по въездной визе в вашем паспорте, вы прибыли лишь вчера, сеньор? Да уж, свезло так свезло…»).

– Значит, человек тот вам совершенно незнаком; он некоторое время ехал в коляске следом за вами, а затем, ни с того ни с сего, открыл стрельбу… Он угрожал вам? Или хотя бы окликнул?

– Никак нет, сержант. Почувствовал вдруг удар в плечо и услыхал позади выстрел; ничего подобного я точно не ожидал! Развернулся, выстрелил в ответ – дважды, и кинулся наутек – черт его знает, сколько их там; вдогонку, вроде, не стреляли…

– У вас отличная реакция и верный глаз, сеньор – одобрительно кивнул полицейский. – Вы уложили его наповал!

– Господи помилуй!..

– Вам не о чем волноваться, сеньор: картина ясная – законная самооборона. Позвольте ваш револьвер и документы на него.

Настала ожидаемая и просчитанная пауза.

– Боюсь, мой револьвер не зарегистрирован должным образом, – вздохнул Расторопшин, протягивая оружие разом посуровевшему немцу. – Не успел, Mea culpa…

– Вот как? Привезли с собой, из Европы?

– Купил тут, в порту, у какого-то бродяги – беспечно пожал плечами русский путешественник.

Тут немец на некоторое время просто потерял дар речи.

– Вам известно, что вы нарушили целую кучу Техасских законов, сеньор?

– Известно, сержант. Но ведь не нарушь их – я сейчас, по всей видимости, был бы покойником, разве нет?

– Против этого трудно возразить, сеньор, – кивнул полицейский. – По-человечески я вам сочувствую и надеюсь, что прокуратура сочтет это серьезным смягчающим обстоятельством. Однако факт нарушения закона налицо, и вам может грозить крупный штраф. Револьвер же ваш я, конечно, конфискую.

– Да, разумеется – Ordnung ist Ordnung. Если что – наша экспедиция квартирует в гостинице «Эльдорадо», мы всегда к вашим услугам.

– Послушайте, сеньор… Сдается мне – вы чего-то недоговариваете! Вы, по всему видать, человек серьезный и бывалый… Воевали?

– Случалось.

– Ну вот. И что вдруг за детство – с покупкой нелегального ствола? Вам угрожали?

– Не мне – другим членам экспедиции. Но у меня ведь – не то, что никаких доказательств, а и внятных подозрений нет…

– Подозрения и доказательства – это уж по нашей части, а не по вашей. Выкладывайте, что есть!

И ротмистр выложил. Да, было несколько предостережений, все анонимные. А сегодня в городе он обнаружил за собой слежку, почти демонстративную (тут он подробно описал их с Сашей преследователей) и счел, что дело серьезное – правильно, как выяснилось, счел… Рассудив, что разрешение-то на оружие им выдадут в полиции только завтра, а до того «завтра» еще поди доживи, он отправился прямиком в порт и обзавелся там стволом (мифический продавец оного был описан не менее подробно, чем утренняя четверка, а время «покупки», разумеется, примерно совпадало со временем перестрелки в «Кондоре»); в высшей степени своевременно, как выяснилось, обзавелся – на обратном пути из порта как раз и выпал случай опробовать машинку.

– Кстати, сержант: а вам-то стрелявший в меня – знаком?

– Не думаю, сеньор. Явный иностранец, и документов при нем никаких.

– Но если что-то выяснится – вы дадите нам знать? Всё-таки небезынтересно, согласитесь – кто и зачем за нами охотится…

– Да, непременно… Но только, если позволите, сеньор – вот вам, неофициально и откровенно. Никто в крипо личность вашего стрелка всерьез раскапывать не станет – у них своих, техасских, дел по горло; похоронят по-быстрому – и тело, и дело... Так что я бы, на вашем месте, обратился в частное сыскное агентство.

– Спасибо, сержант, так мы, наверное, и поступим. А сейчас – можно, я лягу?

– О, разумеется! Мы знаем, где вас искать – если понадобитесь. Эй, извозчик! Давай-ка сюда, живо! Да гляди аккуратнее – не дрова, чай, повезешь.

…Коньяку в командирской фляге еще хватало. По справедливости, у разведчиков должна быть своя, отдельная, Валгалла, а пропуском туда – не оружие, зажатое в мертвой руке, а такой вот неопознанный труп в безымянной могиле в чужом краю:

Он раскрыл «Одиссею» на доблестной песне девятой,

Стоял Одиссей, Полифему в лицо говоря:

«Я – Никто! Так меня называют друзья и солдаты,

Таким меня знают чужие края и моря».

Он был Одиссеем. Империи черные волны

Проносили его мимо Сцилл и Харибд по ночам,

От которых седеешь, но делаешь дело безмолвно,

Эти ночи закрыты, никаким не доступны ключам.

Плач овцы. Гиндукуш. Разбойничья копоть

Пещеры. Игра воровская костров.

Империи нужны в глуши одинокие тропы,

Одинокие трупы, одинокий заброшенный ров.

Земля пухом, Александр Васильевич... как там у нас – плещется ль еще на донышке?

…Знакомая дверь черного хода сама распахнулась ему навстречу, и он мигом проскользнул внутрь, тревожно приложив палец к ее губам:

– Тс-сс! Ты одна в доме?

– Да, конечно: я ждала тебя… Господи, ты ранен? Давай-ка живо наверх, лечиться!

– Нет, подожди. Я… Черт, я, похоже, ненароком втянул тебя в скверную историю, хуже некуда…

– Да?..

– Да. Твое предостережение о запахе смерти было весьма своевременным. И если те, кто охотится сейчас за мною, решат, что нас с тобой что-то связывает, это может кончится для тебя... плохо, совсем.

– А на самом-то деле нас, выходит, ничто не связывает, да? – прищурилась она, высоко вскинув голову.

– М-маша! – мягко-увещевательно (а про себя – чуть зубами не скрипнув) вымолвил он. – В городе только что убили двоих людей, которые были связаны со мной, и еще одного – похитили. И мои мозги сейчас заняты только тем, чтоб ты не оказалась следующей в этом списке!

– Ну, у меня прям-таки от сердца отлегло! – серебристо рассмеялась она. – Не волнуйся за меня, солдатик: я вполне способна за себя постоять – уверяю тебя.

– Черт побери, – уже не сдерживаясь, рявкнул он, – уж те-то двое точно умели «за себя постоять» – как мало кто умеет этом чертовом мире, да только вот ни черта им это не помогло!! В общем, раз уж я тебя в это втянул, я обязан теперь обеспечить тебе защиту – рядом со мной, конечно, будет опасно, но без меня, в одиночку – совсем труба. Извини.

– Хорошо, я согласна, – с чуть заметной улыбкой кивнула она. – Ты останешься тут, со мной?

– Нет. Тебе придется со мной уйти – я тебя спрячу, хотя бы на время. А мне надо разыскивать моего друга, того самого «непростого парнишку» – он исчез…

– Так это он – похищен?

– Да. Его, похоже, заманили в ловушку, прислав в ту кофейню записку – якобы от меня.

– Ты это знаешь или предполагаешь?

– О, он очень сообразительный мальчик! Перед тем, как уходить из кофейни, он написал письмо-отчет на мой адрес в гостинице – его, разумеется, перехватили те ребята, – но сам тем временем исхитрился спрятать записку-вызов – в точности так, как в одной из шпионских историй, что я ему рассказывал на днях…

– Да, тебе надо спешить, – ее отрешенный взор был устремлен куда-то в пространство, поверх его головы. – Мальчик жив, но ему очень плохо. Или – так: ему очень плохо, но он пока жив. Выбирай формулировку сам.

– Откуда ты знаешь?!

– Знаю – и всё, – отрезала она. – Ладно, я попробую отыскать твоего непростого парнишку – если черный камушек еще при нем.

– Послушай, ты-то хоть в эти дела не лезь! Слишком опасно…

– Да, и даже опасней, чем ты думаешь. Но только без моего колдовства тебе в этой истории вообще ничего не светит. Люб ты мне, солдатик, – вздохнув, повторила она. – Сядь-ка вон, в уголке, и помолчи: мне надо сосредоточиться, по-настоящему…

Распахнутые окна комнаты выходили на море, и в эту самую минуту предвечерний бриз донес со стороны незамутненного облачностью горизонта отдаленный гром – который опытное ухо не перепутает ни с чем.

– А ведь это – война, Маша… Та самая, что «всё спишет».

50

– Ну вот, черный кот! Теперь пути нам не будет, это уж как пить дать... – сокрушился мичман Шмидт.

– Да какой же черный, когда он рыжий, как Пэдди? – простодушно изумился в ответ мичман Радченко.

– Черный, черный – зуб даю! Просто на солнце на здешнем выгорел.

Техасское солнце и впрямь вело себя с беспощадностью тлинкитов, захвативших алеутский поселок, а форменные кобальтово-синие кители свежеиспеченных мичманов калифорнийского Нэйви («...Ну и – последний вопрос: а что есть “армия”, гардемарин?» – «Армия – это такая разжиревшая до неподвижности морская пехота, компаньеро инструктор!» – «Неуставным образом отвечаете, гардемарин!.. Но, впрочем, правильно») были пошиты в расчете на совершенно иной климат – на вековечную и всепроникающую ледяную морось Северной Пацифики. Жизнь, тем не менее, была прекрасна: до конца увольнительной оставалось еще больше двух часов, а общее выражение мечтательной расслабленности на лицах приятелей свидетельствовало о том, что знакомство с местными достопримечательностями в виде молодых нигритянок, на предмет коего их перед выходом в город исчерпывающе проинструктировал на полубаке старый боцман Дядя Сэм (Фрол Кузьмич Скобеев, по судовой роли) прошло «на отлично»... Ну, что – по пиву еще, напоследок?

Городок Порт-Гальвес, официально нареченный в честь когдатошнего испанского наместника Бернардо де Гальвеса-и-Мадриды и спокон веку неофициально именуемый всеми Пиратской Бухтой в честь вечно гнездившихся там французских корсаров и контрабандистов, располагался на Пиратском же острове и представлял собой нынче глубоководный аванпорт Нового Гамбурга. Техасская столица исторически возникла как рыхлая агломерация четырех приморских поселений на затейливо изрезанном побережье обширного мелководного залива, отделенного от моря «дамбой» из трех островов-кос (Испанский, Пиратский и Индейский, если с запада на восток), длиною миль по пятнадцать каждый. Пролив между Пиратским и Индейским островами составлял часть основного фарватера, проходящего по самой глубокой части залива; на западном берегу того пролива и выросла Пиратская Бухта, а на восточном – Индейском – высился заброшенный, испанской еще постройки, форт.

По нынешнему времени форт тот потерял всякое военное значение, ибо современная артиллерия могла с изрядным запасом простреливать тот фарватер и из недавно получивших апгрейд береговых укреплений самого Порт-Гальвеса. Полностью же решило ту задачу смонтированное с полгода назад в Форт-Навароне техасскими и калифорнийскими инженерами «Wunderwaffe – Чудо-оружие»: стационарная пневматическая пушка со 120-атмосферным компрессором от паровой машины, посылающая почти на шесть километров двенадцатикилограммовый заряд флегмита-В; его попадания не выдержал бы даже броненосец – вознамерься он идти без спросу тем фарватером.

Неудивительно, что Радченко, первым разглядевший в просвете между домами приморской улицы поспешающую к порту со стороны залива, вдоль северного побережья острова, кильватерную колонну под звездами-и-полосами Федерации, воскликнул с изумлением, не лишенным восторженных ноток:

– Ты глянь-ка – они это сделали! Ай да сукины дети! Но как??

– Полагаю, – сощурился в морскую даль сквозь свой щегольской, по моде последнего курса, монокль Шмидт, – что они прокрались в Залив самым дальним, западным, проливом – там-то глубины хватает, а потом двинулись прямо на восток через мелководья между материком и Пиратским островом.

– Но там же мели сплошняком, по всем лоциям! Какая-нибудь мелочевка могла бы пройти – да, собственно, и шмыгает регулярно, – но уж никак не многопушечные фрегаты! На то и рассчитана была вся здешняя береговая оборона...

– Насколько мне известно, техасцы сейчас тянут чугунку в Порт-Гальвес. Сперва они собирались пустить паром с материковой части до Пиратского острова, но оказалось, что фарватер слишком сложен – ну, и в итоге решили строить по тем отмелям многоопорный железнодорожный мост...

– Ну вот видишь!..

– Экий ты торопыга! – с надлежащей укоризною воззрился на приятеля Шмидт – в привычной своей роли «самого умного». – Под тот мост техасцы сделали сейчас детальнейшую гидрографическую съемку тех отмелей, полную разметку бакенами, и всё такое. Ну и, стало быть, пройти там все же можно – если в дневное время, не спеша и не под огнем... В общем, адмирал Гудвин – это, кажется, он? – сыграл в эту рулетку и, похоже, сорвал банк; молодец – а что тут еще скажешь!

...Тем из современных читателей, кто, имея еще с детства в голове картину событий, последовавших спустя считанные минуты – в пять часов пополудни 14 октября 1861 года – у причалов и на рейде Порт-Гальвеса (и поделивших всю историю Техаса с Калифорнией на «До» и «После»), сочтет настрой наших юных мичманов слишком уж благодушно-отстраненным для тогдашней предвоенной обстановки – даем историческую справку: нет, общий настрой и в стране, и в ее вооруженных силах был тогда именно таков. Понятно, что все офицеры следили за ходом войны Севера и Юга с живейшим профессиональным интересом, однако интерес тот не выходил за рамки внимания к матчу между футбольными командами двух других факультетов: их стороны в том конфликте не было, а если уж кому Калифорния и сочувствовала подсознательно – так скорее северянам, чем барам-южанам. И когда эскадра Гудвина, вместо того, чтобы гнаться за укрывавшимися в Заливе торговыми судами под флагом Конфедерации (что явилось бы, конечно, нарушением международного права и поводом для техасской ноты, но не более того) внезапно и без малейшего на то повода открыла огонь по калифорнийским военным кораблям в порту, первой реакцией Радченко со Шмидтом наверняка стало изумление: «Что за хрень?! А нас-то за что?»

Американские историки по сию пору утверждают, на голубом глазу, будто нападение то сами же калифорнийцы и спровоцировали: они-де, «в нарушение демилитаризованного статуса Нового Гамбурга, накопили в Порт-Гальвесе ударную флотскую группировку», и Гудвин «вынужден был нанести упреждающий удар – предотвращая в последний момент очевидное намерение Калифорнии вступить в войну на стороне Конфедерации»; да и целью его, якобы, было лишь «нанести кораблям калифорнийского Нэйви повреждения, временно лишающие их боеспособности, всячески минимизируя при этом сollateral damage среди моряков» (конец цитаты).

Их оппоненты, опровергая те построения по всем пунктам, вечно оказываются, тем не менее, в дурацком положении оправдывающегося. Да, Новый Гамбург был демилитаризован – но этот статус не распространялся ни на Порт-Гальвес (территориально), ни на флоты союзных Техасу стран (организационно); так в чем нарушение-то? Да, «Господин Великий Новгород», монтаж которого был уже почти завершен в Порт-Гальвесе, должен был стать мощнейшим на тот момент броненесущим кораблем в Западном полушарии – но именно это «сверхбронирование» и превращало его в чисто оборонительное оружие, предназначенное лишь для охраны собственного побережья! Да, морская группировка, базирующаяся на Порт-Гальвес, существовала – но в ее состав входил единственный многопушечный фрегат «Нарвал» плюс недостроенный «Новгород» (ну и плюс совсем уж вспомогательная мелочевка); что же до эскадры Максудова, вышедшей уже из Вера-Крус курсом на Новый Гамбург, то мотивом (и оправданием) для нападения она служить не может никак, ибо Гудвин (как это теперь точно известно военным историкам) в тот момент просто не подозревал о ее существовании! В любом случае, даже и с Максудовскими паровыми фрегатами, группировка та годилась бы лишь для обороны Новогамбургского залива – вот как раз от такого нападения, а никаких планов «вступить в войну на стороне Юга» Конференция Негоциантов (как это, опять же, точно теперь известно!) тогда не вынашивала... И тэ дэ и тэ пэ.

Но только к чему теперь все эти оправдания, с размахиванием пожелтевшими в архивах рапортами и вождением перстами по антикварным картам? Ведь – да, очевидным образом готовили в Порт-Гальвесе мощную современную группировку, способную надежно защитить с моря столицу союзного Техаса: «Новгород» мог бы приступить к ходовым испытаниям через пять-шесть дней, эскадра Максудова ожидалась еще того раньше; а если еще и приплюсовать прибывающий буквально на следующую ночь «Секретный Железнодорожный Транзит» (столь любимый завсегдатаями военно-исторических форумов) – Новогамбургский залив становился совершенно неприступным, а любую его блокаду калифорнийцы могли бы при нужде порвать, как тузик грелку. И – да, еще раз: всё они там делали вполне правильно (что по технике, что по логистике), за-ради обеспечения своих, калифорнийских, национальных интересов в части бесперебойности торговли с Югом по схеме «Хлопок в обмен на Оружие»; чего тут стесняться-то и наводить тень на плетень?

Ну, а Гудвин был обязан – за-ради своих, американских, национальных интересов – ту замечательную торговую схему «Хлопок в обмен Оружие» порушить, и единственный способ для этого был – обеспечить полную блокаду Нового Гамбурга, а в идеале – еще и прервать его железнодорожное сообщение с Югом. Нанес упреждающий удар – действительно, как выясняется, в последний пригодный для того момент! – и удар тот пришелся точнехонько «в яблочко»; ну, и кто ж виноват, что адмирал Гудвин действовал смело и результативно, а адмирал Елизаров – из рук вон неудачно? Кстати, свою операцию «Катапульта» Гудвин и в самом деле спланировал и начал, даже не ставя в известность Центральное командование – давая тому Командованию возможность, в случае чего, «валить на него, как на мертвого».

Что же до «вероломного нападения», то словосочетание сие позволительно употреблять политику – в прагматических целях пробуждения в нации «ярости благородной» и тому подобных мобилизующих чувств. А вот если «вероломное нападение» начинает поминать, для оправдания собственной лопоухости, военный – с него надо немедля срывать аксельбанты с эполетами и разжаловать в денщики: «Настоящая война начинается вдруг», конспектируйте классику!

Ход операции «Катапульта» подробнейшим образом описан в любой монографии, касающейся Войны Севера и Юга; к этому эпизоду регулярно обращаются и литераторы, подвизающиеся в низкопробном жанре так называемой «альтернативной истории», и насельники военно-исторических форумов, норовящие «переиграть историческую развилку» путем некоторой «нормализации» невероятной тогдашней везучести «Волшебника Гудвина» и, соответственно, беспросветной непрухи его соперника, адмирала Елизарова. Отсылая всех желающих к означенным источникам мудрости, напомним лишь самое главное.

«Господин Великий Новгород» строили – дабы не нарушать совсем уж демонстративно демилитаризацию Нового Гамбурга – по схеме, успешно апробированной пять лет назад при монтаже хавайских «поповок»: небронированный корпус провели своим ходом через только что расширенный взрывными работами Никарагуанский канал, броню и орудия подвезли отдельно, и собрали этот «детский конструктор» в доках Порт-Гальвеса, обозначая сие как «ремонт». Получив свежие разведданные о перемещениях эскадры Гудвина, Елизаров сделал вполне правильный вывод о намерениях потенциального противника и решил срочно вывести «Новгород» из дока, не дожидаясь окончания монтажа: машины были уже на ходу, артиллерия установлена, и недоставало лишь большей части внешней бронезащиты – так что недостроенный броненосец можно было, в крайнем случае, использовать хотя бы как плавучую батарею. Требовалось лишь перенести на него боезапас – и именно по этой причине «Новгород» оказался в опасной близости от фрегата «Нарвал», служившего чем-то вроде плавучего арсенала: в его трюмах находился огромный запас оружия и боеприпасов – с тем, чтобы при нужде вооружить достаточное число техасских добровольцев, буде таковые сыщутся.

Первый залп Гудвина пришелся как раз по корпусу «Нарвала» (о содержимом трюмов которого северяне действительно ведать не ведали), и всё это добро разом сдетонировало; когда говорят, что «Взрывом разнесло полгорода», это, конечно, изрядное преувеличение, но преувеличивать там – было чего… Из-за неустановленной бронезащиты «Новгород» был сильнейшим образом недогружен, запас остойчивости судна резко упал против штатного, и взрывная волна качнула его так, что тяжеленные орудия главного калибра слетели со шпилек и, рухнув в трюм, вспороли днище вдоль киля как консервную банку; после чего, как водится, взорвались залитые паровые котлы. Вместе с двумя кораблями тогда погибли разом 337 калифорнийских моряков, в том числе сам адмирал Елизаров, 14 старших и 36 младших офицеров – собственно, весь офицерский состав группировки, за изъятием пары мичманов, оказавшихся, на свое счастье, в увольнении на берегу.

51

Как всем известно, «мизера ходят парами» – и никакая теория вероятности им в том не указ. Ну какова, казалось бы, вероятность того, что одним из разлетевшихся по всему Порт-Гальвесу обломков «Нарвала» на припортовой улочке убьет еще и одного из тех двоих уцелевших калифорнийских мичманов (которым по всем приметам бы «жить теперь до ста лет») – а вот поди ж ты!..

Радченко не сразу сообразил, что густо стекающая по лицу и залепляющая глаза кровь – не его собственная, а Шмидта. «Ну вот, черный кот! – откликнулся вдруг эхом в его мозгу голос погибшего друга. – Теперь пути нам не будет, это уж как пить дать...» Да уж, дошутился «самый умный»...

На берегу его встретили уцелевшие, в количестве трех примерно десятков: тельняшки плавсостава, промасленные брезентовые робы механиков, полевые мундиры морпехов, пара гардемаринских курточек – и ни одного синего офицерского кителя. Ни единого! – стало быть, принимать командование этим вот всем сейчас ему… Скомандовал построение; судя по тому, с какой готовностью был выполнен приказ, скрывать от личного состава свои собственные растерянность и отчаянье у него пока вполне выходило: «Есть человек, знающий, что делать». А что, кстати, делать? делать-то – что?!

Тут как раз на левом фланге разношерстной шеренги возникли, откуда ни возьмись, черные анораки морских коммандос: трое, сержанты – тоже, похоже, из увольнительной. Так, уже легче… Мигом раздав задания прочему личному составу (любые, первое, что в голову пришло: главное сейчас – не давать им стоять руки в карманы, предаваясь унынию), кивком подозвал тот левый фланг: «Компаньерос унтер-офицеры, прошу ко мне!» Подошли тут же, и даже как бы строевым, а не фирменной своей моряцкой развалочкой.

– Открываю военный совет, компаньерос. Нам, по факту, объявлена война – какие будут соображения? Приглашаю высказываться – по флотской традиции, начиная с младших по званию.

Сразу сошлись на том, что «Потеряно всё, кроме чести»; думать, стало быть, надлежит не о спасении уцелевших ошметков эскадры, а о том, как правильно употребить те ошметки – и людей, и технику – для «удара возмездия». Уточненная (с учетом возникшего соотношения сил) задача: ответить янки хоть чем-то, и нанести им какой ни на есть, пусть символический, урон – лишь бы не такой вот «проигрыш всухую», ибо сие «пагубно для боевого духа страны». Наличные силы: три новеньких «шершня» в ангаре за шестым причалом – а более, собственно, и нету ничего, выбирать не из чего...

– Водить «шершни» когда-нибудь доводилось, компаньерос? В одиночку с управлением – справитесь?

– Да с управлением-то – чего ж не справиться: водили, знаем... – пожал плечами старший из троих, коммандо-сержант Таанта. – Тут в другом незадача: какого типа у нас торпеды – только ли инерционные?

– Инерционные – «рыба-прилипало», да и тех – по пальцам перечесть, – кивнул Радченко, и тут лишь сообразил, смерив взглядом расстояние до перестраивающейся на рейде американской эскадры. – Думаете – не достанем?..

– Так точно, компаньеро командующий. Будь у нас пневмодвигательные «меч-рыбы» – это, конечно, все равно было бы самоубийством, но хоть с пользой для дела. А с инерционными «прилипалами» – нас по-любому изрешетят раньше, чем мы выйдем на дистанцию пуска, тут даже сыграть в лейтенанта Орельяно не получится!

...Как известно, результаты Елизаветинского сражения ввергли штабы всех морских держав в совершеннейший шок; стало ясно, что новое «оружие слабых» – дебютировавшие там скоростные ракетные катера – требует самого серьезного к себе отношения. На борьбу с этой напастью были срочно мобилизованы лучшие умы военно-морской инженерии – и противоядие те умы нашли довольно быстро: скорострельность. Сейчас мало кто об этом помнит, кроме военных историков, но первые пулеметы-митральезы и штольцы – малокалиберные пушки с механизированной перезарядкой – были выдуманы как раз против «шершней» и «орков»: крохотные размеры в сочетании со скоростью и маневренностью делали их практически неуязвимыми для обычной корабельной артиллерии, а легкое противопульное бронирование вполне защищало экипаж от картечного и ружейного огня.

По прошествии буквально пары лет многим уже казалось, что век ракетных катеров окончился, толком и не начавшись: с полутора сотен метров крупнокалиберный пулемет гарантированно превращал «шершень» в дуршлаг, а пулять ракетой с большей дистанции вообще бессмысленно – все равно не попадешь; попытки же усилить бронирование вели прямиком в тупик – суденышки сразу лишались единственного своего козыря, скорости. А тут еще и появление «истребителей» – пулеметных катеров, предназначенных для борьбы с катерами-ракетоносцами противника на дальних подступах к эскадре…

Расставаться с перспективной игрушкой было, однако, жаль (Дом Жихаревых, к примеру, обратился уже к вполне успешным, но так и не востребованным в свое время – при раннем Наполеоне – опытам инженера Филиппа Лебона с новой, гораздо более легкой и компактной, силовой установкой, названной позднее «двигателем внутреннего сгорания») – и конструкторы катеров вскоре нашли-таки изящное решение старой проблемы: как сделать ракету достаточно прицельной, чтоб ее можно было запускать издали, не приближаясь к смертоносным пулеметам больших кораблей. Для этого ракету надо «просто-напросто» запихнуть под воду, снабдив ее устройствами корректировки курса (вроде гидростата, измеряющего угол дифферента такого самодвижущегося объекта с помощью специального маятника, отклонение которого автоматически передается на горизонтальные рули), и превратить ее в «подводный брандер» – торпеду. Интерес к таким «подводным брандерам» подогревался еще и тем, что они сулили (хотя бы в перспективе) стать управой на тяжелые броненосцы – своеобразное «абсолютное оружие» той эпохи, неуязвимое для тогдашней артиллерии.

Более перспективными, как известно, оказались торпеды с пневмодвигателем, работающем от резервуара со сжатым до 25 атмосфер воздухом, однако поначалу с ними вполне успешно конкурировали торпеды с инерционным двигателем; в калифорнийском Нэйви их обозначали – в довольно точном соответствии с «особенностями поведения» – как «меч-рыбы» и «прилипалы». Инерционный двигатель представлял собой насаженный на вал внутри торпеды шестидесятикилограммовый маховик, которому за минуту примерно до пуска передавался от паровой машины мощный импульс, обеспечивавший разгон до десяти тысяч оборотов в минуту; постоянную скорость торпеды поддерживал специальный регулятор, увеличивавший шаг гребных винтов. Вращение маховика создавало гироскопический эффект, позволявший торпеде четко выдерживать заданный курс: на знаменитых соревнованиях между «меч-рыбами» Дома Вандервельде и жихаревскими «прилипалами» (сотня пусков по равномерно движущейся цели со стандартной дистанции) соотношение попаданий составило 37:92. К тому же «прилипалы» стоили почти вдвое дешевле «меч-рыб» и не оставляли за собой демаскирующего следа из воздушных пузырьков.

Все эти преимущества инерционных «прилипал», однако, сводились на нет их тихоходностью и малым запасом хода (даже через много лет, после всех усовершенствований – не более пятнадцати узлов на пятистах метрах). Дополнительным (и решающим для тогдашних обстоятельств) осложнением была необходимость разгонять маховик торпеды непосредственно перед запуском – и, соответственно, резко тормозить в этот момент ход торпедоносца.

–...И тем не менее, компаньерос, уж сыграть в лейтенанта Орельяно, как вы изволили выразиться, мы точно сумеем. Ну, если не струсим, конечно...

– Приказывайте, компаньеро командующий! – выражение, застывшее на непроницаемых индейских лицах коммандос, ясно говорило, что последнюю шуточку они, мягко говоря, не оценили.

– Смотрите. Через полчаса эскадра закончит перестроение в кильватерную колонну – курсом на север, вглубь Залива. При этом замыкающий фрегат окажется почти точно на траверзе нашего Шестого причала. Мы атакуем его всеми тремя «шершнями» одновременно и строго с кормы – три катера против одной кормовой пулеметной установки. Один они успеют расстрелять точно, второй – скорее всего, но вот третий за это время доберется до них почти наверняка. Что скажете, компаньерос?

– Да, это может сработать, – кивнул за всех троих Таанта, – а выбирать особо не из чего... Командовать парадом буду я?

– Нет. Я сам.

Повисло молчание.

– Эх... Да вам-то зачем, компаньеро мичман? Обойдемся.

А и вправду – зачем?.. Но пускаться в объяснения Радченко сейчас хотелось еще меньше, чем лезть в кабину обреченного «шершня».

– Ну, – лучезарно улыбнулся он закатному солнышку, – как говорится: «Во-первых, это красиво!..»

– Против этого трудно возразить, компаньеро. Божественный Ворон Йэл – одобряет!

...В точности как и предвидел Радченко, пулеметчики с замыкающего фрегата «Резольюшен» успели расстрелять два «шершня» из трех, но третий исполнил-таки свой долг – «сыграл в лейтенанта Орельяно». Через полчаса безуспешной борьбы за плавучесть «Резольюшен» затонул – однако на дальнейший ход операции «Катапульта» это не повлияло никак. Некоторые авторитетные военные историки пишут, правда, что «самоубийственная атака Радченко открывала всё же перед техасскими и калифорнийскими вооруженными силами некоторое «окно возможностей», пусть и кратковременное»; даже если и так – воспользоваться тем «окном возможностей» все равно не сумели ни одни, ни другие.

Четырех оставшихся у Волшебника Гудвина многопушечных фрегатов вполне хватило на то, чтобы, выйдя на рейд Нового Гамбурга, снабдить «миротворцев» (они же – «трусы и предатели»...) в техасском правительстве неопровержимыми аргументами («...Мы должны любой ценой избежать разрушения города и жертв среди населения – да, именно любой!..») в пользу перехода страны в режим «полного нейтралитета»; попросту говоря – присоединения Техаса к блокаде Юга («...В конце концов, это чужая война, сеньоры – нашей стороны в том конфликте нет, не правда ли?..»). В обоих армейских корпусах – и временно отведенном из столицы в Сан-Антонио, и расквартированном на Луизианской границе – возмущение было велико, но дальше разговоров дело так и не пошло: оба командующих были – слишком уж немцы, люди дисциплины и приказа. Калифорнийцы же, видя такое дело, «вписываться за это техасское чмо» тоже не стали… Ну и, как теперь всем ясно, именно оттуда и стартовала ликвидация, step by step, сперва техасской, а там, со временем, и калифорнийской независимости: «принцип салями», в чистом виде.

Как это ни удивительно, но сам Радченко, находившийся на первом из потопленных пулеметным огнем «шершней», уцелел – с бесстрашными людьми такое случается сплошь и рядом; он прожил долгую честную жизнь, так что вхождение Техаса и Калифорнии в состав «Американской Империи», САСШ – сперва как «свободно ассоциированных государств», а потом уже и штатов под номерами 38 и 39 – застал наверняка. Скрупулезное изучение всех развилок и полустанков на той железнодорожной ветке, куда переведенная в Порт-Гальвесе стрелка направила пресловутый «локомотив Истории», по сию пору неплохо кормит историков (как настоящих, так и альтернативных), а мудовые рыдания на тему «Как и когда Россия потеряла Калифорнию?» прочно прописались в списке «проклятых русских вопросов».

Тут можно по случаю вспомнить и одно мало кому памятное не только в Европе, но и в России сражение на Амуре, близ устья Сунгари, между русскими «конкистадорами» Онуфрия Степанова и маньчжуро-корейской армией – во многом предопределившее поражение России в Алабазинских войнах и, соответственно, приостановившее почти на два века русскую экспансию на Дальнем Востоке. Вот что пишет корейский участник сражения (понабравшийся, по всему чувствуется, от японцев тамошней воинской эстетики): «Их <русских> стрелковое искусство превосходно. В предыдущих войнах китайцы терпели от них серьезные поражения и несли большие потери убитыми, и вот теперь, в единственной битве, за три-четыре часа все <их> корабли пошли ко дну. Поистине, победа или поражение – это судьба, и дело не в мастерстве владения оружием».

Воистину так!

51-прим

<Reload Game 008> Как всем известно, «мизера ходят парами» – и никакая теория вероятности им в том не указ. Ну какова, казалось бы, вероятность того, что одним из разлетевшихся по всему Порт-Гальвесу обломков «Нарвала» на припортовой улочке убьет еще и одного из тех двоих уцелевших калифорнийских мичманов (которым по всем приметам бы «жить теперь до ста лет») – а вот поди ж ты!..

Шмидт не сразу сообразил, что густо стекающая по лицу и залепляющая глаза кровь – не его собственная, а Радченко. «Ну вот, черный кот! – услыхал он вдруг будто бы со стороны собственный голос. – Теперь пути нам не будет, это уж как пить дать...» Да уж, дошутился...

На берегу его встретили уцелевшие, в количестве трех примерно десятков: тельняшки плавсостава, промасленные брезентовые робы механиков, полевые мундиры морпехов, пара гардемаринских курточек – и ни одного синего офицерского кителя. Ни единого! – стало быть, принимать командование сейчас ему. Тут как раз на левом фланге разношерстной шеренги возникли, откуда ни возьмись, черные анораки морских коммандос: трое, сержанты – тоже, похоже, из увольнительной. Что ж, карты так себе – но могло быть и хуже.

– Внимание, компаньерос! Мы, по факту, уже воюем. Как старший по званию, приказываю… Гардемарин Карнеро! Поднять флажковый сигнал: «Командую флотом. Шмидт.»

Нескладный парнишка, все это время не сводивший наполненных слезами глаз с рейда, где бесследно сгинул «Нарвал» со всеми его друзьями, вздрогнул и откозырял:

– Слушаюсь, компаньеро командующий! Просто – «Шмидт»?

– Именно так, гардемарин! Не думаю, чтоб командование наших союзников-техасцев впечатлилось бы от титула «мичман Шмидт»... Теперь так: кто-нибудь в курсе – что у нас с плавучими минами? Вроде, было немножко.

– Именно что – было, компаньеро командующий. Все – на «Нарвале».

– Ясно... Спасибо, боцман... – («И Дядя Сэм уцелел – нет, положительно, могло быть и хуже...») Парни! – (это уже – к механикам, образовавшим тем временем угрюмый кружок с самокрутками.) – А вот не слабо вам, мастеровые, сочинить какие-нито имитации плавучих мин?

– Ими – чего, компаньеро мичман?

– Ну, обманки. Чтоб издаля вид имело.

– Да можно...

– Где-нибудь с полдюжины, и мигом.

– Ну, вы и задачи ставите, компаньеро! – ухмыльнулся в ухоженную бороду старшой мастеровых – Спиридон Лукич Векшин, досточтимый; мастер на все руки, цену себе знает.

– Если вы запамятовали, Спиридон Лукич, – улыбка Шмидта внезапно стала акульей, – мы воюем! Время – военное, и вы получили боевой приказ, неисполнение которого… Дальше – разжевывать?

– Никак нет, компаньеро командующий! – мастер принял даже нечто отдаленно смахивающее на стойку «смирно», мигом сокрыв недокуренную цигарку в необъятном своем кулачище. – Всё сделаем как надо, не сумлевайтесь!

– Отлично. Берите в подручные столько людей, сколько вам потребно: ничего важнее тех обманок сейчас нет. Если чего срочно докупить в городе – вот, держите, – («Слава те, Господи, что офицерское жалованье, вчера выданное, всё при себе – а красотки тут недороги...»). – На ближайший час – главней вас, Спиридон Лукич, никого тут нету. Очень на вас надеюсь.

– Час?! Сроки должны быть мобилизующими, но реальными, компаньеро командующий! – решительно отмёл мастер.

– А давайте лучше с другого конца: реальными, но мобилизующими! Если не за час – так можно с этим и не затеваться вовсе... Ну как – управитесь?

Последовало несколько секунд серьезных размышлений.

– Управимся, компаньеро. Не посрамим сословия! – верно я говорю, ребята?

– Вер-рна!!

Так, завертелись наши промасленные шестереночки...

– Компаньеро командующий, разрешите обратиться!

– Слушаю вас, гардемарин, – («Черт, а этого не помню...»)

– У нас ведь есть новые «шершни», три штуки, и торпеды к ним...

– И вы предлагаете переделать торпеды в плавучие мины?.. Мысль интересная, но времени, боюсь, нам не отпущено.

– Никак нет, компаньеро командующий! Я предлагаю – сыграть в лейтенанта Орельяно! Добровольцев хватит.

– Да? И чего ради? Даже если вам очень сильно повезет, вы сумеете разменять три «шершня» с экипажами на один фрегат. Останутся – четыре, и на ход дальнейшей их операции это не повлияет – вообще никак. А вы, гардемарин, обязаны мыслить не как романтический мститель-карбонарий, а как морской офицер: цель, задача, силы, средства.

– Мы должны их убить, компаньеро! Скольких сможем – стольких и убьём. Остальное неважно.

– О, как всё запущено! Ну-ка вспоминайте, гардемарин – кто из великих флотоводцев отчеканил: «Мы должны не убивать их, а победить»?

– Н-не помню... – сбился с тона юный герой.

– Ну, коли так – подработайте матерьяльчик! А пока – займитесь делом, под командованием старшего механика Векшина! И, кстати: у нас у всех сегодня будет куча возможностей положить жизнь за родину – уж это я вам обещаю твердо. В нужное время и в нужном месте, ясно?

– Ясно, компаньеро командующий!.. Спасибо, компаньеро командующий! Разрешите идти?

– Идите.

Ладно, пора уже и настоящим делом заняться...

– Компаньерос унтер-офицеры, прошу ко мне! – (подошли тут же, и даже как бы строевым, а не фирменной своей моряцкой развалочкой; все трое – тлинкиты, «народ приливов» по самоназванию, краса и гордость калифорнийского Нэйви...) – Прошу представиться, даже если сейчас вы – Иван-Иванычи и Николай-Николаичи.

Судя по понимающим ухмылкам – шутку заценили...

– Коммандо-сержант Таанта, компаньеро командующий!

– Коммандо-сержант Луксэйди, компаньеро командующий!

– Коммандо-сержант Хетл, компаньеро командующий!

Таанта – этот, стало быть, из «людей морского льва», Луксэйди... как-то там смешно было... а! – из «людей водорожденной селедки», во как, а Хетл – из «людей Черного пролива»; вся география Архипелага, кстати – и север, и юг, и середка...

– Итак, компаньерос, диспозиция. Наша задача – добиться, чтоб Техас среагировал на это вот всё, – (кивок в сторону изрядно побитых обломками «Нарвала» домов первой приморской линии), – так, как должно. Попросту говоря – чтобы союзные нам техасские вооруженные силы начали сейчас исполнять свой долг, не отлынивая. Отсюда – вопрос: в секретных операциях кому-нибудь из вас участвовать доводилось?

– Так точно, компаньеро командующий! Мне доводилось, – откозырял, после краткого обмена взглядами внутри троицы, самый младший – Хетл.

– Отлично. Так вот, сами, небось, понимаете, какого рода приказы гарнизону Порт-Гальвеса посыплются сейчас по телеграфу из Нового Гамбурга: «проявлять выдержку», «не поддаваться на провокации» и всё такое... короче говоря, ни во что не лезть и тянуть время в надежде на «авось, само рассосется»...

Офицеры здешнего гарнизона – по большей части немцы, сиречь – люди дисциплины и приказа; в том и их сила, и их слабость. Получив приказ «сидеть на попе ровно», они не сдвинутся с места, хоть ты им кол на голове теши. А вот если приказа не будет вообще, никакого, по объективным причинам – они станут действовать просто «по уставу»; каковой устав такие вот шуточки, – (новый кивок в сторону разрушенных домов и снующих вокруг них муравьишками жителей), – трактует вполне однозначно. Так вот, ваша задача, коммандо-сержант Хетл, – сделать так, чтобы телеграфная связь между Порт-Гальвесом и Новым Гамбургом на эти первые, решающие, часы прервалась. Как поняли?

Судя по выражению лица участника былых секретных операций, да и обоих прочих «людей прилива», те отчетливо и дружно зависли:

– Компаньеро командующий! Вводную бы уточнить… Как вообще устроена здешняя телеграфная связь? где проходит линия?..

– Понятия не имею, – отрезал Шмидт, и отсвет его монокля сделался ледяным. – Разузнайте! найдите! проберитесь! Черт побери, вы – морские коммандос или сапоги?!

По тому, как троица подтянулась, видно стало сразу: так точно, морские коммандос, «боевая единица сама в себе, готовая решить любую мыслимую и немыслимую задачу»!

– На операцию пойдете без документов и в гражданке, коммандо-сержант. В случае чего – родина вас знать не знает; потом – вытащим, само собой.

– Так точно! Да, и вот еще что, компаньеро командующий! Мне только что пришло в голову... Линию-то ту наверняка порежут – янки! Как полагаете?

– Ну, ясен пень, янки – кому ж кроме них-то? Действуйте, коммандо-сержант – и да пребудет с вами Ворон Йэл!..

– Gwi, компаньеро командующий!

– Теперь с вами, компаньерос. Заданий – два, одно посложнее, другое попроще; я, если не будет возражений, раздам их – просто по старшинству.

Коммандо-сержант Таанта! У них тут, в Порт-Гальвесе, есть где-то мобильная пневмопушка: смонтирована на железнодорожной платформе, работает от паровозного котла. Возьмите с десяток людей – механиков обязательно, – и выясните: намерен ли командир этого артиллерийского поезда, или как его там, действовать в соответствии с уставом. Если да – передадите ему пакет от меня, как от «командования союзных сил», и перейдёте в его временное подчинение. Если же тот собирается изменить своему долгу – сиречь, норовит уклониться от стрельбы по агрессору – нейтрализуйте того командира, мобилизуйте рядовых (у них сейчас настроеньице – самое то) и берите поезд под свою команду... Да, судя по вашему выражению, вы хотите навести у меня справки – где находится тот поезд, кто его командир, и прочее в том же роде?..

– Никак нет, компаньеро командующий! Понял, не дурак…

– Отлично. Ваше задание, коммандо-сержант Луксэйди, будет попроще. В Форт-Навароне находится мощнейшая пневмопушка, гарантированно перекрывающая основной фарватер. Будь я на месте янки – непременно послал бы группу коммандос уничтожить эту занозу в заднице их эскадры. Так вот, ваше задание – этого не допустить. В какой степени взаимодействовать с комендантом Форт-Наварона, обер-лейтенантом Турцигом – на ваше усмотрение, определитесь на месте. Вопросы – есть?

– Никак нет!

– Тогда – вперед, и да пребудет с вами Ворон Йэл!

– Gwi, компаньеро командующий!

Так, что-то еще было... мелкое, но важное... а!

– Дядя Сэм, можно достать тут где-нибудь русский флаг? В смысле – Андреевский?

– Достанем, чего ж не достать-то... Только – чего вы под ним делать-то собрались? После всего вот этого?

– Чего делать... – проворчал Шмидт, высчитывая что-то в блокноте и периодически бросая острый, прицеливающийся, взгляд то на маневрирующую на рейде эскадру Гудвина, то на часы. – Ну, чего вообще можно делать под тем овеянным морской славою стягом, а?

– Ну, топиться под ним, сказывают, неплохо выходит, – ухмыльнулся старый боцман.

– Вот! В самый корень зришь, Дядя Сэм!

52

– Кораблевождение вам Северин читал, Николай Сергеич?

– Так точно, компаньеро командующий! – гардемарин Прянишников (вот как его, стало быть, звать) был несколько «сбледнувши с лица», но держался неплохо. Байку ему сейчас, посмешнее…

– Нам он, помнится, рассказывал про свой опыт общения с американскими моряками, в 49-м и 51-м. Те, говорит, очень наших флотских уважали, только удивлялись всегда «русским суевериям»: «А это правда, Ник, что ни один русский капитан никогда не снимется с якоря в понедельник – найдет тысячу причин и отговорок, чтобы увильнуть?» – «Ну, в общем, правда – есть у нас такое поверие…» – «Бог ты мой, Ник, просвещенный девятнадцатый век на дворе, а вас в ходу такие нелепые суеверия! Нет, понятное дело, что поднимать якорь в пятницу – это надо совсем уже с головой не дружить, но в понедельник-то?..» Славные они, в общем-то, ребята.

– В общем – да.

– А вы молодчина, гардемарин! И помяните мое слово: будем потом вместе хвастаться, что «присутствовали при сем мичманами»…

Диалог этот происходил на шканцах вспомогательного двухмачтового пакетбота «Варяжский гость» – некоторое уж время как переставшего быть двухмачтовым, а теперь вот лишившегося и последней мачты, сбитой огнем «славных ребят». Стреляли Гудвиновы канониры, надо отдать им должное, ювелирно: исключительно по рангоуту, не задевая корпуса; мысленно он им аплодировал. Собственно, задачу свою Шмидт мог считать выполненной; в том смысле выполненной, что – всё, что в силах человеческих ими уже сделано, дальнейшее от них не зависит никак, и теперь уже только положиться на волю Господню.

Как он и рассчитывал, американский адмирал не решился сразу стрелять по одинокому безоружному судну, безмятежно идущему своим курсом под российским флагом мимо его эскадры – да и не представлял, вроде бы, тот пакетбот никакой ни для кого опасности. «Критической точкой» в задуманной Шмидтом операции стали те минуты, когда «Варяжский гость», достигнув лабиринта отмелей у западной части Пиратского острова, поднял, в плюс к Андреевскому флагу, родной свой калифорнийский «омлет с луком» и принялся – вполне демонстративно, под самым носом у американских фрегатов – «минировать» фарватер и уничтожать бакенную разметку. И с открытием огня по наглецу Гудвин все же запоздал, так что калифорниец успел-таки, раскидав свои мины-обманки, прошмыгнуть в канал, где топить его было бы уже чистым безумием.

Впрочем, адмирал Гудвин как был, так и оставался отличным командиром, и соображал он, уж конечно, не хуже мичмана Шмидта. Выматерив себя, конечно, за проявленное «прекраснодушие-и-душенараспашие», он тут же принял абсолютно верное решение: обездвижить «Варяжского гостя», аккуратно снеся тому пушечным огнем весь рангоут – после чего захватить чертов пакетбот шлюпочным десантом и извлечь его из канала, отверповав с мелководья теми же шлюпками. Слишком близко подходить к месту действия фрегаты не решились (скорее всего, конечно, рассыпанные калифорнийцами по фарватеру плавучие мины – имитация, но а ну как – не все?), но сейчас шесть набитых морскими пехотинцами шлюпок с фрегатов «Резольюшен» и «Йорктаун» неслись взапуски, как восьмерки Королевской регаты в Хенли, к лишившемуся мачт калифорнийцу – команда которого, в свой черед, с чувством выполненного долга погрузясь в шлюпки, спешно отваливала в сторону недалекого берега…

– Ну вот и всё, гардемарин, партия, – облегченно рассмеялся Шмидт при виде по-крабьи вылезающего из трюма, разматывая за собой бикфордов шнур, Дяди Сэма. – Как видите, мы нашли содержимому тех торпед куда лучшее применение. Через пяток минут Гудвина ждет пренеприятнейший сюрприз: что «Варяжский гость» застрял в канале неизвлекаемо, а сам он со всей своей эскадрой – в ловушке. В принципе, он может попытаться расчистить фарватер, взорвав затопленного нами «Гостя» в мелкие дребезги; он потратит на это уйму флегмита и времени, а катастрофическая потеря темпа и так уже налицо… Давайте-ка, ребята, уходите – крайняя шлюпка, небось, уже нервничает.

– Компаньеро командующий! Позвольте лучше мне!..

– Ну уж нет, гардемарин, дудки! Честь поджечь этот бикфордов шнур я не уступлю никому!

– Компаньеро!..

– Да не волнуйтесь вы за меня, Дядя Сэм! Заряд рассчитан так, чтоб подрывник успел уйти вплавь, пока не разошлась воронка, а плаваю я как выдра. Риска никакого!

А когда выпущенная им из рук огненная змейка, проползши вдоль всей палубы, юркнула в трюм, чтоб ужалить там во сне почивающий в носовом отделении флегмит, ему отчего-то припомнилось вдруг: «Гектор был вовсе не герой, а нормальный человек – потому-то Трою и сумели взять, только когда его убили». Он написал это когда-то в своем вступительном сочинении в Школу навигаторов, удивительным для себя образом не схлопотав за то неуда. Вот и сам он тоже – ни разу не герой, просто он хорошо умеет считать, как и положено немцу-преферансисту.

– …Ну? Чего он медлит? – Прянишников, привстав в шлюпке, чувствовал, как его начинает колотить дрожь, почище, чем тогда, под артиллерийским огнем на «Варяжском госте»: «восьмерки Королевской регаты» неумолимо приближались, а взрыва всё не было и не было. – Дядя Сэм?..

Он перевел взгляд на боцмана и осекся, разглядев выражение его лица: краше в гроб кладут.

– Это не он медлит. Это – запал: что-то там пошло наперекосяк...

– Но как же так?

– Да по тысяче причин! Запалы, брат, штука тонкая… Что ж ты творишь-то, Никола Угодник?! – воззвал тот непосредственно к небесному покровителю Нэйви. – Чтоб такой план – и по такой ерунде прахом пошел!..

…Шмидт и сам уже поставил беспощадный диагноз: что-то пошло не так с запалом, и исправлять это «что-то» – поздно: шлюпки с американскими десантниками приблизились уже на пистолетный выстрел.

Ему отчего-то захотелось не выматериться в небеса, почерпнутыми некогда от Дяди Сэма морскими загибами, Большим и Малым, а по-детски всхлипнуть: «Так нечестно!..» Ведь он так здорово всё рассчитал, без единой ошибки! Эх, немец-перец-колбаса… преферансист хренов… а у богов-то ведь – весьма своеобразное чувство юмора, об том и вся «Илиада»…

Еще раз смерил взглядом дистанцию до шлюпок – сперва до американских, потом до своей, – и, медленно-медленно вытянув из кобуры табельный «калаш», направился к ведущему в трюм люку. В голове его, вместо чего-нибудь приличествующе-возвышенного, вертелся дурацкий стишок-дразнилка: «Мичман Шмидт из пистолета хочет застрелиться»; совершенно не хочет – но что ж поделаешь, коли так карта легла!

…Когда впереди ахнул-таки взрыв и «Варяжский гость» стал стремительно уходить носом в воду канала, Дядя Сэм, стащив с головы матросскую шапочку и размашисто перекрестясь, выдал в пространство эпитафию:

– Эх, какой мог бы быть командир – второй Евдокимов! Да что там – «второй»: первей первого! Но вот ведь оно как…

Огляделся окрест – и узрел еще одно, несущееся к ним на всех парах по приморской железнодорожной ветке, подтверждение незаурядных стратегических дарований погибшего мичмана: странного вида поезд из паровоза с двумя платформами, спереди и сзади.

– …Ну как – достаем до них?

– Похоже, достаем – хоть и на пределе дальности! – и складная подзорная труба коммандо-сержанта Таанта вернулась от инженер-лейтенанта Штромберга (поднятого по тревоге и не успевшего толком экипироваться) обратно к хозяину. – Этот ваш командующий, Шмидт, и в самом деле здорово всё рассчитал, решпекты ему! Снарядов вот только у нас маловато – три штуки всего…

– А ты когда-нибудь раньше стрелял из этой штуковины?

– Не довелось, – честно признался инженер-лейтенант. – Начальство вечно экономит: «Да ты хоть знаешь, тевтонская твоя душа, сколько деньжищ каждый такой снаряд стоит?»

– Армия!.. – с невыразимым презрением откликнулся коммандо-сержант – Ладно, разберемся как-нибудь, с божьей помощью…

Первый снаряд лег с перелетом, второй – с недолетом.

– Вилка! Уже неплохо! – сообщил инженер-лейтенант, но особой уверенности в его тоне не чувствовалось.

– Ага. Снаряд вот только остался – последний… – процедил тлинкит. – Слышьте сюда, сеньоры канониры! Промажете еще раз – расстреляю перед строем, за саботаж в боевой обстановке, поняли-нет? Властью, данной мне на такой как раз случай главкомом Шмидтом. Давайте-ка, голуби, поднатужьтесь – за ридну Техасщину!

Наводчик с заряжающим опасливо оглянулись и с удвоенным усердием прильнули к своим механизмам: хрен его поймет, шуткует-нет? – ведь если то, что болтают вполголоса про этих головорезов в черных анораках, правда хоть на треть… И неизвестно, что тут повлияло – тлинкитское ли напутствие, или то обстоятельство, что Штромберговы артиллеристы и сами уже естественным образом пристрелялись по практически неподвижной цели (фрегат «Йорктаун», на который была возложена задача освободить канал от затопленного «Варяжского гостя», был и сам лишен свободы маневра), – но последний снаряд лег в точности как надо.

– Отлично! Можете ведь, когда захотите!.. Эй, а чего это он на плаву остается? – непорядочек, парни!

– Ну, у нас все-таки не наваронское «Вундерваффе», сеньор коммандо-сержант! Но попало ему крепко, уползает на бровях... Эх, сейчас бы еще снарядиков, хоть парочку!

…Надо полагать, фельдмаршал Суворов – известный мастер штыка, маневра и афоризма, отчеканивший некогда: «Один миг решает исход баталии, один час – успех кампании, один день – судьбу империи» – навряд ли бы сумел отыскать лучшую иллюстрацию этой своей максимы, нежели день 14 октября 1861 года, состоявший из тех мигов и часов чуть менее, чем полностью. Империи, правда, обычно осознают судьбоносность подобных дней с изрядным опозданием – но это уж их, империй, проблемы.

53

– Ваш пропавший человек, Виктуар, найден убитым в заброшенном баре «Кондор», у порта: пуля в глаз, в упор. Вместе с ним – еще три трупа, тонтон-макуты: полицейская форма, подложные полицейские удостоверения, всё такое... Там, похоже, была перестрелка, но медэксперты полагают, что вашего Шелленберга застрелили несколько раньше, чем тех троих; видимо, его привезли туда уже мертвым. На месте, однако – судя по следам – были еще люди, минимум двое; нет ли у вас версий – кто бы это мог быть?

– Нет, Фридрих. Пока, во всяком случае, нет. Но нам это тоже очень интересненько, и мы этого дела так не оставим – можешь не сомневаться.

– Да, и еще одно: странное покушение на другого члена этой вашей экспедиции, Расторопшина. Покушавшийся был полным лопухом, и Расторопшин, получив пулю в плечо, уложил того на месте. Вполне возможно, тут есть связь, но нам сейчас, как ты догадываешься, копаться в этом недосуг: убитый – тоже иностранец, пока не опознан и, как я предчувствую, и не будет; Расторопшин же – отставной оперативник русской военной разведки, наследил, надо полагать, по всему ихнему Ближнему Зарубежью так, что мама не горюй, и ликвидацию его мог затеять кто угодно по тысяче тамошних причин... Хотите – займитесь этим делом сами, я тогда дам отмашку нашим; нароете чего-нибудь – дайте знать, о'кей?

– Спасибо, Фридрих, мы займемся. А что там новенького в Порт-Гальвесе?

– Война – по полной программе. Телеграфную линию починили, и местный гарнизон радостно рапортует, что обстрелял эскадру Гудвина из мобильной пневмопушки и ликвидировал отряд американских коммандос, пытавшихся захватить Форт-Наварон. А второй выход из залива, через мелководья западнее Пиратского острова, заблокирован вашим ловко утопившимся «Варяжским гостем» – поклон им от нас, при случае.

– То есть ваш залив нежданно-негаданно обернулся для янки западней?

– Да. Их эскадру на здешнем рейде ты, небось, уже видал и сам. Гудвин, наведя пушки на город, предъявил ультиматум: выпустить их из залива, разблокировав основной фарватер. Политиканы-«миротворцы» бьются в падучей: «Мы должны любой ценой избежать разрушения города и жертв среди населения – да, именно любой!» – но Гофман со Швыдченко пока отвираются, будто у Генштаба по-прежнему нет связи с Порт-Гальвесом, и они-де лишены возможности довести такой приказ до гарнизона Форт-Наварона… В общем, ситуация патовая: держим друг дружку за горло.

– Да, я уже читал экстренный выпуск «Курьера»: «Подкинутый золотой клугер, перекувыркнувшись в воздухе, упал на ребро – да так и застрял в этом положении в топкой прибрежной грязи Новогамбургского залива: ни орла, ни решки»; довольно точно, кстати… Но миротворцы – наседают?

– Не то слово! Без вашей помощи нам их не сдержать.

– Держитесь, Фридрих! Эскадра Максудова, по всем расчетам, уже на подходе.

– У него три фрегата против пяти Гудвиновых. Ребята из Порт-Гальвеса вроде бы хорошо попали по одному из них – но этого всё равно мало: Гудвин – отличный командир, и во второй раз его врасплох не застанешь…

– У наших, насколько мне известно, есть и еще кой-какие козыри в рукаве. Держитесь, Фридрих, держитесь сколько сможете!

– Я передам, немедленно. И вот еще какое дело, компаньеро – уже по нашей с вами части: резидент северян майор Флетчер со вчерашнего дня сказывается в нетях. Исчезли и все его боевики – пятерки Скримбла и Гуарази в полном составе, хотя добывающая агентурная сеть продолжает работать в прежнем режиме...

– Насчет тех боевиков, Фридрих, – имею сообщить вам свеженькое, с пылу с жару: по всей видимости, они на Трансамере, где-то близ Сан-Антонио. Сюда к нам сейчас следует, через Эль-Пасо, спецэшелон – что там, я и сам не в курсе, честное слово, – так вот, нынешней ночью в районе полустанка Ла-Бреа его пытались тормознуть: переделали светофор в красный, при помощи куска алого шелка, а потом обстреляли паровоз из пулемета. Если бы машинист затормозил – дело было бы совсем швах, но тот, на наше счастье, четко следовал инструкциям: проигнорировал сей странный красный сигнал, и даже прибавил паров. Тем пришлось стрелять вдогонку и, в общем, обошлось – хвала Всевышнему. Можете поискать тот пулемет – скорее всего, они его бросили при отходе.

– Спасибо, мы займемся! Так вот, возвращаясь к Флетчеру. Вчера вечером – как нам только что стало известно – он встретился, при строжайшей конспирации, с Дюнуа. Вам это имя что-нибудь говорит?

– Жак Дюнуа, один из главарей тонтон-макутов?

– Не совсем так. Он – один из лидеров «Макандаля», но как раз с тонтон-макутами у него отношения так себе.

– Разногласия по технологии «окончательного решения белого вопроса», да?

– Ну, вроде того. Тонтон-макуты – ребята простые и незатейливые, окромя мачете, флегмита и раскаленных щипцов ничего не знают и знать не желают, а Дюнуа – идеолог, полагающий себя философом. Он возглавляет, если так можно выразиться, мистическое крыло «Макандаля»: магия вуду, величие черной расы – с черепомерками, доказательствами африканского происхождения человечества и прочим в том же роде. Вроде бы и вправду – колдун-унган высокого градуса посвящения; мы как-то пытались его прищучить за серию ритуальных убийств, довольно жутеньких, но дело успешно развалилось: юстиция предпочитает держаться подальше от «разборок внутри черной диаспоры», а левые парламентарии с газетчиками потом полгода полоскали нас на всех углах как «белых расистов»… Как бы то ни было, отношения между «боевым крылом» и «мистическим» – хуже некуда. И вот еще – информация к размышлению: среди убитых в «Кондоре» – «команданте» Леруа, второй человек в иерархии тонтон-макутов; на полгода исчезал из страны – вроде бы скрывался на Гаити, – и вот объявился вдруг здесь таким оригинальным способом.

– Вот дьявол… Так это, выходит, Флетчер натравил на нас «Макандаль»?

– Ну, или «Макандаль» сам взял у Флетчера этот подряд.

– Ладно… А зачем ты мне всё это рассказываешь, Фридрих?

– Видишь ли, Виктуар… Нам очень нужен Флетчер – у нас накопились к нему вопросы, целая куча.

– Ну так арестуйте его и задайте: вам это всяко проще, чем нам.

– Это легче сказать, чем сделать. Если он стакнулся с Дюнуа – а похоже на то, иначе он вряд ли ушел бы с тех переговоров живым, – он может сейчас руководить своей сетью, скрываясь в храме вуду, что у Креольского кладбища: туда ни нам, ни полиции доступа нет.

– Даже сейчас, когда началась война?

– Я бы переформулировал: «именно сейчас, когда началась война».

– Еще одна мантра ваших «миротворцев» – «Не раскачивайте лодку», да? Экая забавная выходит экстерриториальность… Значит, мы вам – Флетчера, перевязанного шелковой ленточкой, а вы нам – что?

– А мы – закроем глаза на всё, что вы станете делать с техасскими гражданами, состоящими в культурно-просветительном обществе «Макандаль»; вы ведь, небось, собираетесь?..

– Ну, вы-то со своими штази, может, и закроете – а как насчет законников из крипо и Прокуратуры? Что на это скажет, к примеру, инспектор Пелипейко?

– Инспектор скажет – не под запись, разумеется, – что подложные удостоверения крипо и полицейская форма – это уже за границами всех здешних понятий. Так что...

– Решили попользоваться нами, как револьвером со спиленным номером, да, Фридрих?

– Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое!

54

– Вот, стало быть, какова цена твоему «слову офицера»… – пробормотал Ветлугин, отложив доставленную только что в гостиницу с посыльным записку от Расторопшина. – Да еще и парнишку втянул в эту свою имперскую уголовщину – ну и как тебя назвать после этого?

В то, что Сашины «неприятности» (так было в записке) никак не связаны с многотайными делами ротмистровой Конторы он, разумеется, не поверил ни на грош. А вот в то, что дело там серьезное (одно только «Ни в коем случае не обращайтесь в местную полицию» чего стОит!..) – поверил как раз сразу, вопреки всем небрежно-успокоительным уверениям («Вечерком будем втроем пить кофе в “Эльдорадо”, вспоминая сие приключение – по-своему назидательное, впрочем, для нашего юного друга»).

Тут как раз в дверь номера постучали. Хозяин гостиницы, округляя глаза и топорща усы, поведал «сеньору академику» о приключившемся в городе, на Шпарштрассе, покушении на его экспедиционного товарища; подробности те, в устах хозяина, были по-средиземноморски живописны и малоправдоподобны, однако то, что ротмистр застрелил одного из нападавших и сам стал предметом интереса полиции, сомнений, вроде, не вызывало.

Выпроводив хозяина, бравшегося за умеренные деньги обеспечить «своему почтенному постояльцу, сеньору географу» безупречное алиби с кучей свидетелей или, напротив того, помочь тому в бегстве за границу, Ветлугин вновь перечел послание Расторопшина и мысленно принес его автору свои извинения: да, это, видать, как раз и есть то самое «извещение о дезертирстве», о котором они с ротмистром условились тогда в Петербурге. Ладно, черт с ним – встретились-разбежались, детей с ним не крестить; важно лишь, что у служивого хватает сейчас своих – имперских – проблем, и Саше рассчитывать на помощь сего профессионала (чего никак не отымешь…) вряд ли стоит. А вот мне, если с мальчиком и впрямь случится непоправимое, останется только – пулю в лоб…

«Черт, черт, черт, – думал он, тормоша саквояж в поисках револьвера, тупорылого своего английского “веблея” (разрешение на ношение выправить так и не успели, но это, чувствуется, будет сейчас не самым серьезным нарушением местных законов...), – и Шелленберг, как на грех, куда-то запропастился! Ну почему, почему всех этих чертовых шпионов не докличешься как раз тогда, когда в них, в кои-то веки, возникла нужда?..» Так, стоп... есть! А ведь у нас имеется кое-что… кое-кто получше!

– Флора, твой хозяин, похоже, попал в беду.

Нет, кто говорит, что они не понимают?

– Поможешь мне его выручать?

Нет, мне показалось, или она и вправду кивнула?

– Тогда пошли.

–...А скажи-ка, любезный, – со всей возможной небрежностью поинтересовался он у участливо метнувшегося к нему из-за стойки хозяина, – тут у вас где-то есть кофейня… «Канцлер»?.. или «Канцер»?..

– «Карнцерн», сеньор?

– Да, точно!

– О, это совсем недалеко сеньор! Значит, так: идете направо, мимо лавки Мамаши Мадино – там во дворике вечно вывешено белье, не слишком чисто стираное, – так вот, заворачивать направо не стоит, сеньор, а вместо того идете прямо на вывеску «66» – это такой, осмелюсь доложить, странный бар…

--- --- ---

– Наша задача, компаньерос, – Зырянов обвел взором троицу прикомандированных, – нежданно-негаданно упростилась: служители сатанистского капища, коих вам надлежит зачистить, достали местную власть так, что нам выдана негласная лицензия на их отстрел. Взамен техасская контрразведка хочет заполучить живым некоего белого, предположительно скрывающегося сейчас там у них – резидента северян майора Флетчера. А поскольку нам, в свой черед, тоже очень хотелось бы задать майору пару-тройку вопросов, причем срочно – я бы сказал, что нам неприлично везет, суеверные люди наверняка запричитали бы: «Ох, не к добру это...»

– Верно ли я понимаю, компаньеро резидент, что это снимает с нас ограничения по части «сопутствующих потерь»? – сразу ухватил суть Иван Иванович.

– Верно. Ваша задача – проникнуть в храм и извлечь оттуда того единственного белого, которого найдете. После этого здание должно взлететь на воздух со всем содержимым – и концы в воду. Особое правдоподобие на предмет «случайного взрыва в химлаборатории», как планировалось, более не требуется, Петр Петрович – просто не жалейте взрывчатки!

– Храм расположен так, что никаких проезжих дорог к нему не ведет, компаньеро резидент, и подвезти туда груз взрывчатки не так просто, – вступил в разговор «Николай Николаевич», присоединившийся к группе буквально пару часов назад Ривера (этого Зырянов помнил еще по кое-каким операциям своего Дома). – Но прямо вдоль ограды там, помнится, проходит заброшенная узкоколейка. Мы могли бы воспользоваться большой грузовой дрезиной, да и униформа дорожников к тому же – отличная маскировка. На той же дрезине и отходить после акции, по чугунке – причем не в город, а в степь.

– Грузовая дрезина – это хорошая идея, Николай Николаевич: вчетвером как раз справимся… Да, и вот еще что: те, кто в храме – очень опасные люди, не стОит их недооценивать. Тут вокруг много болтают про «магию вуду»; я во все эти колдовские штучки не больно-то верю – благо мы с вами тоже умеем много чего смахивающего, на сторонний взгляд, на «магию», – но, однако ж, кое-что по этой части мы с вами наблюдали нынче утром в порту воочию... Словом, нам следует быть готовым к… неожиданностям, скажем так.

Боевики, похоже, отнеслись к предупреждению о «колдовских штучках» ровно так же, как и к остальным вводным – не выделяя его особо из планов местности, данных об охране храма и всего прочего, чем любезно снабдил их Штрайхер. Тлинкиты лишь ритуальным жестом призвали на помощь своего Священного ворона Йэла, а Ривера деловито перекрестился – по-католически, слева направо; что ж – задача техническая, и решать ее надо технически…

--- --- ---

– Мальчик – там, внутри, – едва слышно, одними губами, прошелестела Мария. – И – ему совсем плохо… я даже не уверена, жив ли он. Я его больше не чувствую...

– Ч-черт... А где внешняя охрана? – я что-то никого вокруг не вижу...

– Ее у них и нет: появиться тут после захода солнца – это надо вообще рехнуться… ну, как я рехнулась сейчас, на почве общения с тобой…

Храм вуду – деревянное двухэтажное строение нелепой конфигурации – вплотную примыкал к старой кладбищенской ограде, и ряды вычурных креольских надгробий казались в свете ущербной луны его безмолвной стражей. В окнах второго этажа скорее угадывались, чем виднелись какие-то перемещающиеся отсветы; на первом этаже окон не было вовсе.

– Значит, так. Если не боишься – побудь где-нибудь тут, снаружи, пока я не вернусь с мальчиком; тогда сразу же примешься его... ну, лечить, или расколдовывать, или как это у вас называется. Если через четверть часа меня не будет – всё, уходи немедля и поставь по мне свечку.

– Нет. Я с тобой.

– И думать забудь!..

– Это ты – думать забудь лезть туда в одиночку! А я уже взрослая девочка, солдатик, могу решать за себя сама.

– Маша, если ты это к тому, что я сейчас – «однорукий», то – всё в порядке, обезболивание твое работает превосходно. Ты мне там, внутри, будешь только мешать, уж поверь!

– Знаешь, если там, внутри, проводят сейчас тот самый ритуал... Скоро плохо, совсем плохо, будет не только мальчику, а и всем нам – просто ему пораньше, а нам попозже. Остановить ритуал в одиночку я не смогу, но вот на пАру с тобой – может, у нас что и станцуется…

– Ладно, – вздохнул ротмистр, – ты и в самом деле взрослая девочка, взрослей не бывает... В храме ты, как я понимаю, бывала?

– Еще бы! Чаще, чем хотелось…

– Значит, расположение помещений знаешь; уже легче… А что там сейчас творится внутри, сколько их, в какой они части здания – ты что-нибудь чувствуешь?

Она с полминуты сосредоточенно молчала, едва заметно помавая ладонями, будто ощупывая ими ночной воздух, а потом удивленно призналась:

– Ничего не понимаю! Людей внутри много меньше обычного – с дюжину, для важного магического ритуала это нормально. Но при этом внутри есть и кто-то совсем чужой!.. Чужак – в ближней к нам части здания, это что-то вроде склада инвентаря с отдельной калиткой; все прочие и мальчик – в дальней части, где у них алтарь. Как унган допустил присутствие вблизи постороннего – уму непостижимо!..

– Может, уверен что этот посторонний никому уже ничего не расскажет?

– Ну, разве что…

– Тш-шш! Смотри! – и он притянул ее к себе, отступив в непроглядную лунную тень, отбрасываемую кустом гибискуса.

Человек, поспешающий к храму по ведущей мимо них тропинке, был явно не из местных: высокий, прилично одетый чернокожий, непрестанно озирающийся по сторонам; ротмистр буквально физически ощутил исходящий от него запах страха, хотя трусом тот, похоже, не был. Совсем уж было изготовившись «брать языка» – в кавказском своем стиле, он был властно остановлен ладошкой напарницы:

– Тих-хо! Я всё сделаю сама. Твое дело – стоять рядышком, изображая собой зомби, оживленного магией мертвеца.

– Понятия не имею, как эти твои зомби выглядят!

– Он, надо полагать, – тоже…

Визитер (на ротмистра тем временем, как с ним иной раз случалось, снизошло: «Связной!») как раз выходил на «финишную прямую» к храму, чуть переведя уже дух и расслабившись, когда из лунной тени прямо перед ним внезапно вылепилась обнаженная девушка потрясающей красоты и промурлыкала:

– Иди ко мне, красавчик! Дай-ка я тебя поцелую – напоследок, а то мой зомби проголодался!

Каковой зомби и был ему явлен сей же миг; вышло вполне убедительно – Великий Режиссер сказал бы: «Верю!»

Момент был, вообще-то, стрёмный: клиент мог, к примеру, вовсе обезуметь от ужаса и переполошить своими воплями насельников капища, но тот лишь оцепенело прохрипел: «Прочь, демоны!», троекратно осеняясь крестным знамением – что смотрелось вовсе уж наивно…

– На нас это не действует, красавчик. Плохое место выбрал ты для прогулок…

– Меня ждут там, внутри, – затравленно выдохнул тот.

– Вот как?.. Мне об этом ничего не известно.

– Да, я уже понял, мэм, – визитер стал оживать прямо на глазах; странно… – Вы – человек унгана, а я – человек майора; нестыковка. У меня срочное письмо.

– Ничего не выйдет, красавчик, – покачала головой «повелительница зомби». – Унган распорядился никого не подпускать к храму, ни под каким видом. Можешь передать свое письмо через меня.

– Мне запрещено, мэм: только майору, в собственные руки.

– Ладно… – в голосе девушки обозначилась искусно дозированная неуверенность; посланец меж тем ожил совершенно: принялся было разглядывать ее во все глаза, а потом сконфуженно отвел взор. – Постучишься своим условным стуком, вызовешь майора, отдашь ему письмо – и сразу назад. Не заходя внутрь. Прямо у тебя за плечом, в паре шагов, встанет зомби; попробуешь переступить порог – только ты и жив бывал, понял?

– Понял, чего ж тут не понять, мэм!..

«Да, везет мне на напарников – это она здорово придумала, просто отлично!..» Дверь распахнулась настежь, сразу после хитрого условного стука («...Ждал, ясное дело!..»), и в тот самый миг, как Майор («...Белый?! здесь?..») протянул руку за письмом, он обрушил на затылок Связника рукоять антикварного двуствольного пистолета (ничего посовременнее в хозяйстве Марии не отыскалось) и от души врезал башмаком по майорову колену («...А кстати: “майор” – это кликуха или реальный чин?..»); вторым тычком опрокинув обезножившего от боли противника внутрь помещения, предупредил: «Лежи смирно: чуть чего – стреляю!» и, не поворачивая головы, негромко скомандовал:

– Маша, затаскивай второго внутрь, живо! Если шевелится – добавь ему по башке еще разок, не стесняйся. И – оденься уже, а то, неровен час, простудишься...

Сзади откликнулись смешком, хоть и несколько нервным. Скорчившийся на полу, баюкая колено, пленник – плотный загорелый мужик лет пятидесяти, с седеющим армейским ежиком – успел тем временем разглядеть своего победителя, и по лицу его разлилась мертвенная бледность:

– O, shit!.. Расторопшин? Пришел меня убить – передать привет из «Кондора»?

Ну, здравствуйте! – рявкнуло в ротмистровой голове; нет, всякие конечно, случаются совпадения, но это уж... Хорошо хоть лицо мое не совсем уж на свету – может, тот не сразу сообразит, что я изумлен не менее его самого... Теперь – только вперед, ощупью.

– Насчет «убить» – там видно будет: возможны варианты. Но для начала я хочу, чтоб вы представились по всей форме, майор.

– Зачем вам это? – болезненно скривился тот. – Можно подумать, вы сами не знаете – раз уж нашли меня здесь...

– Сейчас вопросы задаю я. Итак?

– Майор Флетчер, Джеймс Флетчер – Контрразведывательная служба Федерации. Вы удовлетворены?

– Вот так-то лучше, – кивнул он, всеми силами изображая на лице ту самую удовлетворенность; ёлкин пень, только этих мне тут не хватало!.. – А что у нас в том срочном письмеце, можно полюбопытствовать?

– Выслушайте меня, господин Расторопшин! – в тоне пленника проскользнули странные, едва ли не умоляющие, нотки. – Выслушайте, а дальше уже можете стрелять, вскрывать письмо – как вам будет угодно. Хочу лишь предостеречь: если вы сорвете операцию, которую я сейчас провожу, ваше петербургское начальство сотрет вас в порошок!

– Давайте-ка к делу, Флетчер. Со своим петербургским начальством я разберусь без вашей помощи.

– Послушайте, ротмистр: мы с вами в одинаковых чинах и делаем одинаковую работу – каждый для своей страны, – одинаково рискуя головой. Вы можете меня ненавидеть за случившееся в «Кондоре», но Бог свидетель: уж в том-то точно не было «ничего личного»! И неужто вы вообразили, что наша Служба осмелилась бы поднять руку на офицера разведки Российской империи – всегдашнего, исторического союзника Америки! – не имея на то молчаливого кивка с самого вашего верха? Это дела Вашингтона с Петербургом, не мой уровень и не ваш...

«Эх, глотнуть бы сейчас... из той Командоровой фляжки. А ведь можно было догадаться... Да гори они тут все синим огнем!»

– Ладно, майор... В храме сейчас находится мальчик, похищенный здешними колдунами. Предлагаю обмен: ваша жизнь и этот нераспечатанный конверт – за мальчика.

– Да вы просто спятили! Поймите, я не имею тут и тени власти, чтобы вмешиваться в их магические ритуалы!..

– О! Мы уже обсуждаем технические детали такого обмена, верно я понимаю?.. Как полагаешь, Маша – можем мы доверять в этом деле моему американскому коллеге?

– Ни на грош!

– Вот и я полагаю, что ни на грош. А он ни на грош не верит нам. По-моему, такая ясность в отношениях – отличный фундамент для временного тактического союза, нет?

55

– Ну, стрелять ты ведь все равно не станешь... – унган Дюнуа (просто-таки брат-близнец того «седого джентльмена в тропическом костюме» с веранды напротив «Кранцерна» – разве что чуток помладше) выглядел не столько напуганным, сколько раздосадованным; повинуясь безмолвным движениям дула Расторопшинского пистолета, он попятился к стене залы и, опустившись там на колени, продолжил: – Один громкий звук – и сюда ворвется Храмовая стража, а потом ты умрешь очень плохой смертью.

– Ну, если бы ты хотел их позвать – они уже были бы тут, – с ответной безмятежностью улыбнулся ротмистр. – Майор поведал мне, что у тебя сложные отношения с тонтон-макутами Стражи – они ведь тебя не столько охраняют, сколько стерегут; да и кто из них поверит, что «команданте» Леруа грохнули сегодня не по твоей наводке, а?

– Болтун – находка для шпиона, – процедил Дюнуа, покосившись на скорчившееся у входа тело Флетчера. – Кстати, признаю: это был хороший ход – обезвредить живцом Обратную Спираль... ТЫ, небось, подсказала, гадина?

– Было несложно предвидеть, что он попробует переметнуться на твою сторону, – пожала плечами Мария, не снизойдя обернуться; она сейчас безотрывно вглядывалась в зрачок Саши, спавшего непробудным сном в глубоком кресле из черного дерева, и по лицу ее было видно: дело – дрянь, совсем.

– Кстати, растолкуй своему любовнику-крекеру, что убивать меня – совершенно бессмысленно. Уже.

– Он хочет сказать, – ладонь Марии легла на лоб мальчика с какой-то печальной стародевической нежностью, – что тот магический ритуал завершен: мы опоздали. И это – правда…

Черт побери, он мог поклясться, что в голове его отозвалось странным, шелестящим эхом: «…Но не вся правда! Услышь меня, солдатик, ну пожалуйста, услышь!..» Да. Услышал.

– Да, ритуал завершен: мальчик больше не ваш – он мой! Сейчас это тупая безмозглая гусеница, но пройдет совсем немного времени – шкурка лопнет, и на волю выпорхнет бабочка, прекраснее которой еще не видывал этот Мир!

Да ведь он, похоже, сам верит в этот свой бред, ошеломленно сообразил Расторопшин. Накачал парнишку какой-то химией до состояния комы, сволочь, и… А веществами он пользоваться умеет, уж это точно – вон как майора-то шибануло!

– Ну так что, Маша, раз проку от него все равно никакого не предвидится – ну, в смысле расколдовать парня, – может пора уже вышибить ему мозги?

– Не-ет, ротмистр, черта-с-два! Ты меня пальцем не тронешь, и будешь сдувать с меня пылинки! Потому что только я могу вывести вас отсюда наружу живыми.

– Проведешь нас сквозь Стражу? Какой ты добрый!

– А вы мне уже не опасны и совершенно неинтересны: ступайте себе на все четыре стороны! Как, кстати, неинтересны мне и все эти полоумные революционеры… – и Дюнуа мотнул головой в сторону тонтон-макутской кордегардии.

– Ладно, – устало промолвила Мария. – Значит, обмен: твоя жизнь – на наш уход. Но мальчика мы всё же заберем с собой.

– С какой это стати? – про мальчика и речи не было! – живо откликнулся Дюнуа, и Расторопшин чуть не вздрогнул от удивления: он никак не ожидал, что Великий Унган (или как его там…) начнет торговаться. Ага!..

– А чем ты рискуешь? Ритуал Ключа-в-Круге выполнен полностью, от и до – я это подтверждаю, именем моей лоа Эрзули; результат Ритуала не может теперь отменить никто и ничто в Мире – даже ты сам, и даже твоя смерть… А-аа! как же я не догадалась! – теперь ее голос просто-таки засочился ядом. – Я различаю лишь цепочку ритуала как целое, но какие-то звенья ее могут оказаться проржавелыми, и рассыплются от первого прикосновения… И знаешь – я ведь даже догадываюсь, какие именно звенья ты запорол, старый козел! Нет, это только вдуматься – заполучить в свои руки Человека-Ключ, рождающегося на Земле раз в триста лет, и в спешке загубить Ритуал! Па-аазорище!!

– Ловишь меня «на слабо», крекерова подстилка? – придушенным голосом откликнулся «седой джентльмен»: обвинение в профнепригодности явно попало в цель…

– Так! – тут Расторопшин решительно возложил на себя обязанности председательствующего. – Мы уже обсуждаем технические детали обмена, верно я понимаю?..

Дюнуа замотал было головой в предваряющем всякую капитуляцию жесте «Нет, на это я пойтить никак не могу!» – как вдруг снаружи донеслись громкие голоса.

– Если что – первая пуля тебе! – безнадежно пригрозил он и без того уже перепугавшемуся колдуну, разом поняв: всё пропало! И точно – где-то там, в глубинах здания, ахнул револьверный выстрел, потом сразу еще два подряд, потом в залу влетела большими прыжками собака – крупный черно-подпалый гончак… похожий на Флору… да ведь это же и есть Флора!.. но откуда?.. – а вслед за Флорой ввалился и Ветлугин, в распоротой и окровавленной по правому боку рубахе и с дымящимся «веблеем», азартно, не целясь, выпалил в темноту коридора, сразу откликнувшуюся хриплым воплем боли, и с невероятной для штатского охламона скоростью и точностью оценил обстановку: «Расторопшин, и ты тут?! Хватай парнишку и идем на прорыв, пока те не очухались!!» У него даже мелькнула на миг безумная надежда, что – и вправду прорвемся, чем черт не шутит, вот такие идиотические авантюры как раз и удаются сплошь и рядом! – но в залу уже лезли черные, в дурацких очках для слепцов, черта с два они «не очухались», и было их много, и совершенно не пугались они отчего-то ветлугинского револьвера, и тогда он, наскоро слепив «колобок», скомандовал Машеньке «По стеночке уходи, по левой, я отвлеку!», но только «колобок» отчего-то не взлетел, а, напротив того, крутанул волчком его самого, с потерей координации и ориентировки, а Машенька – никуда она, стало быть, уходить не стала – отчаянно крикнула ему: «Паша, унган!», и он, чувствуя, как «колобок» его буквально рвут надвое, сумел зафиксировать в круженьи зала оскаленное от напряжения лицо Дюнуа, и единственную пулю свою (при первой осечке…) он, похоже, положил точно в цель – ибо «колобок» отчетливо высвободился, и стало, вроде, чуток полегче, и передние черные, вроде, подались назад от двух последних ветлугинских выстрелов (он всё время, что ли, по конечностям лепит?), и им с треклятым естЕство-блядь-испытателем даже почти удалось встать спина к спине, и Машенька, слава-те-господи, нигде вроде, уже не отсвечивала, а Флора, хоть и не бойцовая собака, создавала-таки крайне ценный для них отвлекающий фактор… – но тут трое черных, двигаясь с быстротой и грацией пантер, атаковали его с трех направлений одновременно, «Вот уж совсем не к месту! – У парня длинный кинжал», кто ж это из японских классиков – Басё или Кёрай? – а если кинжалов сразу три, и левая рука ни хрена уже не пашет, и…

И кинжал – третий, от двух первых он сумел-таки увернуться – достал его сбоку.

В печень.

Боль была такая, что удержаться на плаву, в сознании, не было никакой возможности.

Вот и всё. Такие дела.

…А Ветлугину, лихорадочно пытавшемуся тем часом перезарядить «веблей», непослушными пальцами извлекая из кармана россыпь патронов 38-го калибра, померещилось, будто ротмистр простонал напоследок:

– Дурак! Сопляк!

Или – не померещилось?

56

Когда со стороны храма донеслись вдруг звуки стрельбы, оставшийся «на стрёме», возле дрезины со взрывчаткой, Зырянов ощутил во рту отвратный металлический привкус провала: похоже, нарвались на засаду – прикомандированные так шуметь не станут; и уж не сам ли Штрайхер их подставил, из каких-то своих резонов?.. Судя по тому, как успела занеметь его рука, сжимающая рукоять нелегального «кольта», прошло где-то полторы-две вечности, покуда на ведущей от храма тропинке не появилась ясно видимая в лунном свете фигура: Ривера. Тот шел не скрываясь и без особой спешки, так что было ясно – кончено; хорошо уж там или плохо, но – кончено.

– Что там было – засада?

– Если вы про стрельбу – это там у них, еще до нас... – боевик, помолчав пару секунд, вздохнул и продолжил: – Давайте, я начну с хорошей новости, компаньеро резидент: все наши – целы-невредимы.

Уф-фффф...

– А в чем тогда незадача? Флетчера, что ли, угрохали ненароком по ходу дела?

– Да непонятки с тем Флетчером... Лучше б вам своими глазами на всё на это глянуть, компаньеро резидент, с вашего уровня информированности – а то у нас, у всех троих, что-то совсем ум за разум заходит.

– Ну тогда – вперед!

– …Так чтО там с нашим вожделенным майором – вымазался гуталином для маскировки, чтоб затеряться в рядах тонтон-макутов? – хмыкнул он, следя, чтоб не запнуться о злонамеренно прячущиеся в каждом пятне лунной тени колдоёбины и не впечататься носом в спину идущего направляющим боевика; для того-то ночная тропинка, похоже, мало чем отличалась от Никольской набережной в погожий день…

– Никак нет, компаньеро резидент, – тот был явно не расположен к пост-боевому балагурству. – Просто Флетчера мы должны были распознать как «единственного белого», а там сейчас белых – целая куча.

– Что-оо?! И они... не зачищены?

– Никак нет, компаньеро резидент: у них – калифорнийская подорожная категории «А». Свои, стало быть...

– Экспедиция Русского географического общества, что ли?!

– Так точно, она самая – в полном, считай, составе! Есть раненые, двое тяжелых. А задержись мы еще на пару минут – была бы куча трупов...

«О дьявол, как всё некстати! Черти их принесли, на нашу голову... Свидетели ведь – и как им теперь рты заткнешь?..»

– Откуда они там взялись?

– Запутанная история, это вы уж лучше сами – с ихним старшим, Ветлугиным... Что ж до Флетчера, то он тоже там. Состояние у него странное: жив – но и только. То ли отравлен, то ли скрючило его электричеством; одним словом, для допроса он не годен совершенно, и когда будет – бог весть.

«Да что ж за нескладуха-то такая, а?!»

– Зато есть адресованное Флетчеру письмо: его перехватил один из этих... русских географов – ротмистр Расторопшин, что из Топографической службы – на пару со своей здешней подругой. Вот оно, держите.

– Какая тут еще, к дьяволу, подруга?! – споткнулся при этих словах на ровном месте Зырянов.

– Ну, может и не подруга, а агент. Хозяйка антикварной лавочки на Линденштрассе; она еще и колдунья, в придачу.

– Колдунья?!

– Так точно, компаньеро резидент – вы ж нас сами предупреждали, на инструктаже! У Расторопшина – ножевое в печень, он совсем плох. Барышня сидит при нем безотлучно, что-то делает с его раной, просто наложением рук; и убей меня Бог, но это – работает!..

«Значит, эту убирать – тоже уже без смысла; а, ладно – свидетелем меньше, свидетелем больше... Ну и благо!»

– И вот еще что, компаньеро резидент... – они как раз добрались до полуотворенных дверей храма, и тут спутник его остановился, жестом требуя внимания. – Мы тут нашли кое-что… ну, что-то вроде склада... – и ликвидатор, пребывая в очевидном затруднении, торопливо перекрестился. – В общем, Иван Иваныч с Петром Петровичем говорят – это как раз то самое, что вы с ними видели нынче в порту... И что-то вроде мастерской, где они эти штуки делали... из людей.

– Любопытно...

– Ничего любопытного там – нету, вы уж мне поверьте! – от тона боевика пробирало ознобом. – А если хотите знать наше мнение, компаньеро резидент, – всех троих... Компания, конечно, очень ценит новые технологии, и премии за то платит немалые, а эти штуковины, наверно, можно насобачиться делать и самим – а отчего бы и нет, штука, небось, полезная, ежели кто без предрассудков... Тем более, что и шеф всего этого хозяйства, главный колдун тамошний, Дюнуа, может еще дать кое-какие консультации, напоследок – он подвернулся там под пулю по ходу дела, но пока, вроде, живой и даже говорящий...

Но только эта мерзость – всем мерзостям мерзость, компаньеро резидент… совсем уж вне всяких законов и понятий, божеских и человеческих! И пока какой-нибудь университетски-образованной сволочи не взбрело в голову… ну, вы поняли... давайте-ка лучше мы взорвем по-быстрому всё это добро в пыль, не притрагиваясь – и не станем поминать в рапортах, что такое вообще бывает на свете…

– Из ваших уст, Филипп Петрович, это звучит... э-ээ...

– Да, Виктор Сергеевич, так точно: из наших уст это – звучит!

57

Уже на выходе из «зомболитейного цеха» (как он это дело окрестил для себя) Зырянова все-таки вывернуло… Возвратясь в залу, где пребывали под присмотром Риверы условно-освобожденные – скажем так – члены экспедиции («двое из ларца» тем временем отбыли во вторую уже ходку за взрывчаткой), он хмуро кивнул на Ветлугина: «Устройте-ка ему тоже… познавательную экскурсию, Николай Николаич» и, не отвечая на недоуменный взгляд боевика, погрузился в изучение адресованного Флетчеру донесения.

Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы понять: да, полная катастрофа – чертов янки переиграл его вчистую. Все эти затейливые многоходовки с «Макандалем» и нападение на Трансамере, под Сан-Антонио, – просто-напросто отвлекающие маневры, а основная-то операция – вот она! Теперь понятно, куда на самом деле подевались все Флетчеровы боевики – вовсе не в Ла-Бреа…

Поглядел на часы, воскрешая в памяти сетку грузовых железнодорожных линий вокруг Нового Гамбурга (благо немало по ним колесил, по официальным своим, контролерским делам), прикинул скорости спец-эшелона и их дрезины (вчетвером-то – двадцатку выжмем, чего ж нет) – да, теоретически даже успеваем на перехват… ну, и что дальше, если там уже – «мертвая рука»? А тормознуть эшелон невозможно: он, после той истории, не останавливается вообще нигде, ни на какие сигналы, даже связи с ним нет – жарит себе без остановок, по проложенной для него техасцами «зеленой ковровой дорожке». В том секторе, правда, мотается еще пара наших патрульных дрезин – проверяют, не взорван ли где путь, но как их сейчас искать, да и что проку от них, при таком раскладе?

– Компаньеро!..

– Слушаю вас, сеньора.

Ох, еще ж и эти чертовы экспедиционеры – их ведь тоже, что называется, «на мороз не выгонишь»…

– Компаньеро, ему нужен врач – настоящий врач, и срочно!

– Сеньора, я помню о ваших проблемах. Но сейчас я решаю, в уме, очень сложную задачу по логистике – пожалуйста, не отвлекайте меня! Так будет лучше для всех – и для него.

– Хорошо, я вам верю…

– Компаньеро! – это уже «двое из ларца», вернулись с остатками груза. – Там, вдали – факелы! Похоже, направляются сюда: надо поторапливаться!

– И много? далеко?

– Десятка полтора-два, но – множатся на глазах. Пока – за ручьем, со стороны города. Если двинутся сюда сразу, будут где-то через четверть часа.

– Что скажете, сеньора? Это те самые адепты, о которых вы нас предупреждали?

– Да. Идут сюда праздновать Великую победу Великого Унгана.

Сзади раздалось какое-то подобие кашля. Обернувшись на звук, он понял, что это смеется умирающий на полу у стены Дюнуа: этого они даже и трогать с места не стали – зачем?

– Что сейчас творится в храме – им неведомо?

– Нет, наверняка и не подозревают.

– Вам ясно, компаньерос? – обратился он к боевикам. – Уходим немедленно, а вы, Петр Петрович – делайте шнуры покороче. Нам, конечно, выдан некоторый карт-бланш по части «сопутствующих потерь», но если мы ненароком разнесем в клочья несколько десятков мирных вудуистов – это точно сочтут перебором!

Тут как раз в дверях возник сопровождаемый Риверой Ветлугин – и бледность его явно имела причиною не перевязанное уже касательное ранение.

– Ну как, Григорий Алексеевич – впечатляет?

– Послушайте, зачем вы вообще мне показали это… эту… слова не подберу…

– Затем, что мы сейчас – вот прямо сейчас! – взорвем всю эту лавочку к чертовой матери, со всем содержимым; а раз уж вы угодили в свидетели неаппетитного, чего уж там, процесса зачистки – чтоб у вас были некоторые собственные, незаемные, представления о зачищенных… Что ж до практической стороны дела, то имейте в виду: никого из вас нынешней ночью тут и близко не было; алиби вам мы обеспечим, как – не ваша забота. А если вам, Григорий Алексеевич, взбредет в голову разболтать эту историю – вы заимеете в обществе репутацию не Жюль Верна даже, а Мюнхгаузена.

– Ловко…

– А сейчас – попрошу всех на выход. Если останетесь тут – не думаю, сеньора, чтоб те адепты склонны были взвешивать степень личной вины каждого из вас в Разрушении Храма. Прямой путь в сторону города перекрыт, и сейчас надо просто уносить отсюда ноги, да поживей. Предлагаю вам, Григорий Алексеевич, присоединиться к нам: у нас тут рядом – грузовая дрезина, места для обоих ваших неходячих там хватит, как-нибудь уж упихаемся. Боюсь, это всё, что я могу сейчас для вас сделать.

– Благодарю вас, компаньеро. Значит, пока просто бежим, куда глаза глядят, а дальше – что бог пошлет?

– Ну, в общем, да…

Мария тем временем опустилась на корточки возле Дюнуа:

– Жак? Хочу тебя кое-чем порадовать, напоследок.

– Ну, попробуй… – глаз чернокожего приоткрылся, будто лопнувшая от спелости слива.

– Знаешь, а ты ведь действительно велик… Потрясающий Мастер, о тебе будут ходить легенды! Равного тебе в заклинаниях Высших кругов не рождалось, может статься, со времен Моконго…

– Начинай-ка ты лучше прямо со слова «однако» – а то так и помру, не дослушав!

– Слушаю и повинуюсь, Великий Унган! «Однако» – наши недостатки, как ты знаешь, суть продолжение наших достоинств. Десятилетиями оттачивая мастерство по части Высших кругов, ты закономерно пренебрегал Низшими – Вторым кругом, в частности. Ты ведь никогда толком не работал с артефактами – не потому что не мог, а просто потому что не нуждался в таких «костылях» и «подпорках»… Ты согласен?

– А каждое мое слово может быть использовано против меня?

– А это имеет для тебя сейчас какое-то значение?

– Да, ты права: после свершения Ключа-в-Круге – не имеет значения вообще ничто…

– Согласен, стало быть… Так вот, о Ключе-в-Круге. Ты, небось, уверен, что я тогда блефовала – насчет запоротых тобой звеньев в той цепи, и что я даже догадываюсь – какие именно звенья ты запорол, второпях.

– Да, и это был довольно жалкий блеф.

– Ну, как сказать… Эти звенья – Весы и, возможно, Перекресток. Догадываешься, о чем я?..

– Звенья, требующие самой точной балансировки Сил-и-Стихий… Ну и что?

– Чтобы ничто не осложняло ту балансировку, ты на время Ритуала удалил из храма абсолютно все артефакты, и отослал всех служителей, обладающих хоть какими-то магическими способностями – остались только головорезы из Стражи. Твои подручные даже проверили загодя на отсутствие артефактов весь путь до храма от той кофейни, откуда вы выманили мальчика, верно?..

– Ты говори, говори. Я слушаю.

– И всё-таки с балансом, по ходу Весов и Перекрестка, было что-то не так… Какая-то мельчайшая мелочь, соринка в глазу – но ты не мог ее не почувствовать… Унган чуть пониже классом наверняка бы ее проигнорировал – но не ты. Ведь – было?

Дюнуа ничего не ответил, но вторая слива лопнула тоже.

– Так вот, при мальчике всё время была вот эта штуковина, – в тонких пальцах ее появилась капля сгущенного мрака – базальтовая бусина. – Узнаёшь?

– Нет. А что – должен?

– Ну, скажем так: мог бы, хотя и не обязан. Но ты, как уже говорено, вообще слаб по части Второго круга… Штука – не великой мощи, и лучше всего обнаруживает себя в присутствии других артефактов; не очисти тогда ты сам от них храм с такой тщательностью – почуял бы ее непременно!

– Врешь, причем неумело! – в голосе колдуна зазвучало внезапное облегчение. – Я же ясно вижу, как перекашивает сейчас от этой бусины твою Внутреннюю Тень! Неужто я бы не разглядел такого при Ритуале?

– А там и нечего было разглядывать: есть лишь одно существо на Земле, чья Внутренняя Тень не взаимодействует с этим артефактом вовсе. Догадайся – какое?

– Человек-Ключ?

– В точку! Вот что значит – пренебрегать знанием низших ступеней!

– Вздор! – отрезал Дюнуа, но должной уверенности в его тоне не чувствовалось. – Раз Тень Человека-Ключ никак не взаимодействует с артефактом – с какой стати его присутствие будет влиять на ход Ритуала?

– С той, что перекошена-то оказалась твоя собственная Внутренняя Тень – чуть-чуть, на сущий пустяк; что ты, собственно, и почувствовал при Весах и Перекрестке. То отклонение могли бы разглядеть твои послушники – но ты и их отослал… Ты сам себя перехитрил, Великий!

– Пустяки, такие отклонения Внутренней Тени не влияют вообще ни на что…

– Ой, какие дешевые пошли отмазки, недостойные Мастера! – победно рассмеялась Мария. – Ты сейчас – как металлург, пойманный на нарушении технологии литья: тебе говорят – «Отливка-то вышла с раковинами», а ты отвечаешь – «Да ладно, может, всё-таки не хрустнет!» Да, верно – может и не хрустнуть. Но я сейчас предметно займусь этими самыми раковинами – с тем, чтобы хрустнуло наверняка; а ломать – не строить…

– Это как?

– Ну, ты же знаешь мою лоа, Эрзули: любовь – и плотская, и возвышенная, – невинная тяга к танцам, богатству и роскошным безделушкам – словом, всё то, что позволяет женщине ощущать себя женщиной… Думаю, ей будет очень не по душе тот мир, что несет на своих радужных крылышках взращенная тобою Бабочка, а уж ее христианской сестре-близняшке, Деве Марии, – и подавно! А уж я постараюсь, чтоб эта история дошла до их ушей…

– Будь ты проклята! Ничего у вас не выйдет – ни у тебя, ни у твоей божественной шлюхи! Поздно!!

– Да, времени мало – но время есть. Спасибо тебе за консультацию, Жак, – она, не прощаясь, встала и направилась через опустевшую уже залу к дверям, где дожидался ее безмолвный Ривера, но вдруг обернулась на полдороге:

– Знаешь, вот до этой твоей истерики полной уверенности у меня всё же не было; а теперь – есть!

58

– Сбавляем ход! – скомандовал Ривера, сразу сделавшийся на дрезине кем-то вроде штурмана. – Тут метров через триста, по моим прикидкам, должна быть по правой стороне старая миссия, «Вилларика». Иезуиты забросили ее лет десять назад, когда перебрались поближе к Морено, но стены и крыша остались... ну, может, и пообвалилось малость – но всё лучше, чем в голой степи, верно?

– Откуда ты всё про эти места знаешь, Николай Николаич? – хмыкнул Зырянов.

– Я просто никогда ничего не забываю, компаньеро.

– Ладно, глядите в оба – как бы не пропустить ту «крышу со стенами» в этой темнотище!

Со стремительно затянувшегося неба уже не накрапывало, а лило; нам-то, думал Зырянов, это счастье великое (вот уж что нам совсем ни к чему в ближайший час – так это луна!), но тяжелораненым русским, которых на этой железяке даже и укрыть-то толком нечем, совсем ни к чему как раз дождь...

– Григорий Алексеевич, как поняли? – окликнул он их старшего. – Готовьтесь к высадке.

– Что, прямо здесь? Посреди степи?

– Ну, вы же слышали: какая-никакая крыша там, вроде, наличествует...

– А как здесь насчет врачей?

– Господин Ветлугин! Если вы еще не поняли: я со своими людьми нахожусь на боевой операции!! И в бой мы идем – прямо отсюда, ясно?!! Хотите присоединиться?..

– Прошу извинить, компаньеро, но мой вопрос был ни капельки не риторическим. В каком направлении отсюда вы, с вашим опытом, посоветуете нам искать врача для наших раненых?

– Ч-черт... Прошу извинить – взаимно. Врач-то вам нужен – сильно не любой: чтобы за компанию с ним не заявилась сперва полиция, потом и ребятишки из того взорванного капища... В общем, так: если нас сейчас не перебьют всех до единого – мы пришлем помощь, обещаю. А до рассвета вам дергаться бесполезно по-любому.

– Гляньте-ка – огонек! – окликнула их Мария. – Это не там ли?

– Там, точно, – кивнул Ривера. – Похоже, братья-иезуиты надумали восстанавливать ту миссию... Если так, то вам повезло, господин Ветлугин: братья, работающие в поле, частенько имеют медицинскую подготовку – фельдшерского примерно уровня, но всё же.

– Отлично, тормозим! Сгружайте своих людей, Григорий Алексеевич, а мы с Николай Николаичем сходим пока на разведку, – распорядился Зырянов, провернув барабан револьвера: береженого Бог бережет.

...В освещенной парой свечек комнате с громоздящейся в углу кучей не разобранного еще скарба (уж не сегодня ль у них был заезд? – вот ведь карта нам повалила, тьфу-тьфу!..) они застали двоих: юный послушник как раз заканчивал первую приборку, сгоняя метлой к порогу геологические наслоения многолетнего мусора, а их старший группы (вот ведь въелась уже в мозги терминология, а?..) перебирал за складным столиком какие-то бумаги. Падре поднял на вошедших отуманенный хозяйственными заботами взор, и Ривера в искреннем изумлении осведомился вместо приветствия:

– Что вы здесь делаете, святой отец?

– Мне кажется, этот вопрос уместнее задать вам, – хмуро усмехнулся Игнасио. – Я-то под своим кровом, а вот что здесь делаете вы, сеньор ликвидатор?

– Вы что, знакомы? – нехорошим голосом осведомился Зырянов, поправляя кобуру.

– Так точно, компаньеро. Некоторое время назад, на Территории пуэбло, у нас со святым отцом состоялся богословский диспут об учении братьев Марианы и Суареса... А вы, как я понимаю, получили с той поры новое назначение, падре, внезапно?

– Как видите.

– Хм… Это – результат моего тогдашнего посещения?

– Вы специально разыскали меня, чтобы выразить сочувствие? – усмехнулся иезуит. – Вот уж не думал, что ликвидаторы столь сентиментальны...

– Святой отец! – решительно начал Ривера после секундного раздумья, сделав Зырянову неприметный жест, означающий: «Предоставьте это дело мне!» – Помнится, я при расставании сказал тогда, что вы – хороший человек, правильный. Ну так вот...

У нас на руках – двое раненых, тяжелых. И спасением души своей клянусь – они не имеют к нашим делам никакого касательства: мирные путешественники из России, угодившие тут в графу «попутных потерь» на совершенно чужой войне... Но я не могу просить у вас убежища для них, не предупредив: по их следам может идти и полиция, и кое-кто много хуже полиции. Что вы скажете на это, святой отец?

– А то вы не знаете – чтО я скажу... – пробурчал иезуит. – Давайте, заносите своих русских – не под дождем же им там, раненым, валяться... А дальше – видно будет.

…При первом же взгляде на Расторопшина падре только присвистнул и обернулся к послушнику:

– Давай-ка дуй к сеньору Миллеру, живо: мы как раз через него проезжали – дорога тут одна, не перепутаешь.

– Это – куда? – мигом насторожился Зырянов.

– Тут, через холмы, есть хутор, хозяин – хороший человек, даст лошадь, за доктором сгонять.

– Прям так и даст, посреди ночи?

– Для меня – даст.

– Ну, спасибо вам, падре... – пробормотал резидент, успев уже сообразить: спустя час вся их секретность не будет иметь уже вообще никакого значения – что так, что эдак.

В дверях появился Ветлугин, с Сашей на руках – и тут стало твориться нечто странное. Падре как раз, сняв рясу и засучив рукава рубахи, готовился к перевязке – «...Ну-с, посмотрим, что здесь можно сделать, в рамках моих скромных медицинских навыков», – и взявшийся помогать ему Ривера сперва увидал, как внезапно перекосилась, переливая воду через край, жестяная миска в руках иезуита, лишь затем догадался взглянуть тому в лицо. «Он напуган... да что там – напуган, он в ужасе!..» – ошеломленно сообразил боевик; а ведь он-то знал: этот человек – точно не из боязливых...

– Силы небесные... – тихо вымолвил падре, сотворяя крестное знамение. – Причем тут врач – здесь нужен экзорцист!

– Вы это что, всерьез, святой отец?

– Нужен экзорцист, срочно – причем не моего уровня! – в неподдельном отчаянии повторил Игнасио, во все глаза глядя на спящего непробудным сном мальчика. – Поймите, я всего лишь – coadjutor formati spirituales,[64] мне с этим не справиться! Ну, точно так же, как я не смог бы, с моей фельдшерской подготовкой, сам сделать вот этому сеньору полостную операцию!

– Простите, святой отец – не могли бы мы с вами уединиться, ненадолго? Ну, вроде как для исповеди?

– Вроде как – тогда? – безнадежно вздохнул иезуит.

– Да, именно.

– …Падре, – начал Ривера, когда они перешли в соседнюю комнату; здесь было уже чисто прибрано, и Спаситель глядел на них с распятия взглядом командира батальона, вынужденного выполнять бессмысленный приказ об обороне незащитимой позиции. – Падре, девушка – колдунья...

– Да, я вижу, – равнодушно отозвался Игнасио. – Желаете просигнализировать? – ну, так с этим не к нам, а к коллегам-доминиканцам…

– Она сильная колдунья, святой отец. Тамошние иерархи – если их можно так назвать – ее побаиваются.

– Вполне возможно. И что?

– И – она хочет спасти мальчика, по каким-то своим резонам. Раз уж терять все равно нечего, святой отец – пусть она попробует?

– Вы сошли с ума! – помотал головою падре. – Всему же есть пределы... «Изгонять Бафомета силою Вельзевула...»

– Я не силен в здешних синкретических культах, святой отец, но девушка говорила, что ее богиня, Эрзули, состоит в родстве-свойстве с Девой Марией. Что она, по-вашему, имела в виду?

– Скажите, – устало усмехнулся иезуит, – а сан принять – действительно собирался некогда ваш покойный командир, а не вы сами?..

– Неважно... Так что там насчет ее Эрзули?

– Ну, как... Лоа Эрзули (лоа – не совсем боги, но здесь это неважно) – один из самых сильных и уважаемых персонажей их пантеона. Символ совершенной женщины, ведает любовью, во всех оттенках этого чувства: от ритуального секса до девичьей нежности. И да – из наших святых, которых они тоже, в простоте своей, полагают пантеоном, они считают ее воплощением Деву Марию.

– Ну, я так и думал... Не мне вам объяснять, падре, что всё богословие иезуитов густо замешано на культе Марии; враги Ордена утверждают даже, будто культ тот – нехристианский и вообще не авраамический, но это уж пусть их… Простому народу вы объясняете, что через Иисуса спастись очень трудно, а вот с помощью Богоматери – легко; синкретизму Богоматери с местными культами вы не препятствуете, а то и прямо его поощряете… А ведь колдунья наша обращается именно к Деве Марии – как к воплощению своей Эрзули! Разве не означает сие, святой отец, что сила колдуньи будет предоставлена нам, здесь и сейчас, Господом нашим, и в конечном счете послужит Вечной Славе Его?

– Вы что, на полном серьезе собрались поучить меня богословию, сеньор ликвидатор? – Игнасио встал, давая понять, что разговор окончен.

– У меня и мысли такой не было! – мотнул головою Ривера. – Просто я видел эту девушку в деле… И поверьте, святой отец: она – хороший человек, правильный…

…Вернувшись к обществу, падре обнаружил, что все там застыли в ожидании его решения.

– Отец Игнасио, – почтительно, но твердо прервала общее молчание Мария, – если что-то делать, то начинать надо немедленно!

Кстати – да…

– А что вы намерены предпринять? – неожиданно для себя спросил он.

– Ну, для начала мне надо расположить их, двоих, так, чтобы я могла видеть обоих из одной точки… примерно во-он оттуда…

– Вы слыхали? – поворотился он к Ривере; помедлил секунду, а затем приказал: – Делайте, как она говорит!

Быстрыми шагами вернулся в соседнюю комнату и преклонил колена перед распятием.

Ему было очень страшно. Очень.

59

– Компаньеро резидент, дождик редеет! – доверительно кашлянув, напомнил Иван Иванович. – Эдак скоро растянет, и атаковать придется – при луне!

– Да, я вижу. Повторяю: атакуем только когда эшелон уже появится из распадка. Как поняли?

– Хреново поняли! Уточните вводную, компаньеро – мы всё ж таки не ополченцы на ежегодных стрельбах под Петроградом!

Иерархия летела к черту, и ничего с тем поделать было нельзя: резидент действительно не должен лично вмешиваться в проведение силовой операции (что он понимает, кабинетная крыса, в рукопашном бое, снятии часовых и прочем диверсантском ширпотребе?..), но просто отдать приказ и ждать в сторонке его выполнения было сейчас тоже невозможно… Чертова речка (да какая там речка – ручеек в болотине…), чертов мост (да какой там мост – насыпь с водоводной аркой…) – и беспощадная плоскотина без единой складочки на полтораста метров вокруг…

– Обновляю вводную, компаньерос; раскрывая кое-какую закрытую информацию, поскольку – чего уж теперь... Мы должны были обеспечить прибытие в Новый Гамбург спецэшелона – надо понимать, с каким-то секретным вооружением. События, как вы знаете, пошли так, что если эшелон не прибудет нынче к утру – он не понадобится вовсе, никому и никогда: Техас фактически капитулирует, и Калифорния останется без союзника. На этом месте янки сделали отличный ход: эшелон можно не уничтожать, что хлопотно и опасно, а просто затормозить – ведь завтра это «яичко ко Христову дню» будет уже ни к чему. Мы, конечно, следили за крупными мостами – но на каждую переплюйку, вроде этой, людей не напасешься… В общем, покойный Флетчер нас обыграл… меня обыграл, извините – вы-то тут ни при чем.

Мостик, как вы уже поняли, заминирован; там электрический взрыватель и человек с «мертвой рукой»: убьешь его – тут же подрыв. Две пятерки охраны: бойцы хоть и поплоше вас, разумеется, но тоже ничего – ганфайтеры. Подходы – сами видите какие…

Янки могут взорвать мостик в любой момент; собственно, давно могли б уже рвануть и уйти – но, похоже, «лучшее – враг хорошего». Их старшего, Скримбла, явно обуяла жадность и он решил дождаться-таки эшелона – одно уж к одному. Собственно, он ничем при этом и не рискует: мост-то так и так уже у него в кармане…

Так вот, компаньерос, эта их жадность – и есть наш единственный шанс… ну, тень шанса, кажем так. Если мы начнем атаку сейчас – что было бы лучше, спору нет! – они просто вздохнут: «Ну, знать, не судьба…» и при первом же нашем выстреле замкнут контакт; их задача все равно будет выполнена. Но если вожделенный поезд будет совсем уже рядышком – «Ну, вот же он, вот!..», – они могут и рискнуть потянуть время, пока тот не въедет на мост. И здесь у вас, компаньерос, будет минута или чуть больше – на всё про всё.

– Ну, подобраться-то к ним можно… – раздумчиво откликнулся «специалист по проникновению на охраняемые объекты» и «восточным техникам». – И даже «мертвую руку» обезвредить, в принципе, можно… или – добраться до электрошнура. Но если всё это – одновременно отстреливаясь от десятка ганфайтеров… Вы, возможно, удивитесь, компаньеро резидент, но пуля сорок пятого калибра убивает нас точно так же, как любого другого человека.

– Ну уж тут, компаньерос, как говорится: «Никто, кроме вас!»

– Да, конечно: выбирать-то не из чего. Значит, мы атакуем с трех направлений…

– Нет: с четырех.

– Да вы-то за каким дьяволом нам там сдались, Виктор Сергеевич?! – отмахнулся, устраиваясь поудобнее на руинах служебной иерархии, Ривера. – Ростовую мишень из себя изобразить?..

– Ну, в общем-то, да, – невесело усмехнулся резидент. – Как наименее ценный в нынешней ситуации член группы – могу изобразить из себя отвлекающий фактор, он же – ростовая мишень. Ведь если мы угробим эшелон – мне всё равно останется только застрелиться, и уж лучше – так!..

– Хм… а ведь четвертый, отвлекающий, и впрямь будет нелишним… – разбазаривать время на дурацкие сантименты никто не стал. – Тогда, значит, работаем так...

…Как это ни удивительно, но они застали янки врасплох, несмотря на продравшуюся таки сквозь тучи луну – преимущество убаюкивает, да и Зырянов на добрый десяток секунд привел тех в замешательство: одинокая фигурка, бегущая во весь рост от полотна, размахивая руками для привлечения внимания и вопя во всё горло: «The order is cancelled, buddies! I did it, I did it, thank Goodness!»,[65] и стрелять те начали не сразу, а потратив еще пяток бесценных мгновений на обычные в такой неразберихе крики «стой-стреляю, назовись!», да еще и чуть ли не все повскакали на ноги, разом подставившись под кинжальный огонь Риверы (сразу – минус три), а в тылу у тех раздался леденящий душу вопль, заглушивший даже надвигающееся паровозное чуханье – вот оно, началось «проникновение»! – а первая пуля лишь опрокинула его навзничь, вовсе остановив время, и он, пытаясь приподняться и даже как-то не чувствуя раны, думал одним краем сознания: а я, похоже, берсерк, хихик-с, а другим краем – что надо продолжать стрелять, в белый свет как в копеечку, потому что – отвлекающий фактор, а боль в ушах от паровозного ора была сильнее, чем от дырки в груди, и он еще дважды сумел взвести курок «кольта», пока кто-то из опомнившихся уже флетчеровых ганфайтеров не улучил секундочку, отвлекшись от настоящего боя, и не прекратил, наконец, это ходячее (хотя какое уж там ходячее…) недоразумение, но обрывки сознания, как ни удивительно, все еще болтались в его черепе, приметанные грубыми стежками к мозжечку и продолговатому мозгу с тамошними фундаментальными рефлексами – глотательным, дыхательным, и какими-то еще, забыл, а паровоз надрывался, сотрясая разом землю и небо, где-то совсем уже рядом, и ему даже помстилось – всё, неужто проскочили, амба!! – когда спереди, где мост, расцвел-таки в ночи чудовищный белесый первоцвет, и взрывная волна, навсегда уже, наверно, впечатала его в грунт – всё, всё зазря, черт, черт, черт… – но паровоз отчего-то продолжал грохотать и реветь, как же так, ведь не может же это быть призрак паровоза, нес па? – вон ведь какой он тяжеленный, а потом звук тот стал тихо меркнуть, и он, сложив в общую кучку последние свои остатки зрения, слуха и осязания, принялся додумывать последнюю мысль: отчего это прорвавшийся эшелон сменился вдруг картинкой из памятной с детства книжки Свифта – опутанный растяжками Гулливер, транспортируемый на трех, цугом, лилипутских повозках? – а когда додумал, понял: да, можно умирать. Вот теперь – можно.

…Ривера отыскал Зырянова спустя четверть часа и наскоро перевязал, ясно понимая: с такими ранениями – не жилец. Дотащил, сам не очень помня как, резидента до дрезины и погнал машину подальше в степь, из последних сил налегая на рычаг здоровой рукой: со стороны города скоро появятся техасские ремонтные бригады, и двое раненых калифорнийцев (в том числе и «товарищ контролера поставок по трансатлантическим контрактам»), оказавшиеся на месте взрыва моста в компании кучи трупов, станут манной небесной для политиканов-«миротворцев» и газетчиков. Останки Иван Ивановича с Петром Петровичем, насколько он мог судить, идентификации не подлежали: те и вправду умудрились-таки убрать «мертвую руку» и удерживали взрыватель сами, отбиваясь при этом от ганфайтеров, пока эшелон не проскочил мост, но уйти с места взрыва, понятное дело, уже не успели; Ворон Йэл наверняка доволен вами, ребята – земля вам пухом. Каждый из погибших стоил, по его прикидкам, примерно пехотного батальона или многопушечного фрегата, да и умирающий сейчас у него на руках резидент, насколько он слыхал стороной, имел в Службах отличную репутацию – и какое уж такое чудо-оружие, срочно доставляемое в столицу братского, мать его ети, Техаса могло бы окупить для Колонии эти потери в личном составе, было за пределами его понимания…

– Логгерхед… – простонал вдруг Зырянов. – Филипп, это был логгерхед!..

Ну да, логгерхед – большая морская черепаха, посреди техасской степи, ага. Экий занятный у него бред…

– Лежите, Виктор Сергеевич! И – молчите, Бога ради!

– Это был «Логгерхед», – упрямо помотал головою тот, – новое полупогружное судно. Они сумели провезти его чугункой… а мы не дали его грохнуть!.. Гудвину теперь конец…

– Полупогружное судно? Никогда не слыхал!

– Вроде подводной лодки… только надстройка все время торчит из воды… как краешек панциря у морской черепаха, ага!..

– А в чем тогда смысл? Его ж видно! – неожиданно для себя заинтересовался боевик.

– Можно трубу наружу вывести… и нормальный двигатель поставить, паровой… узлов на пять… и торпеды – хоть инерционные, хоть на пневматике… – Зырянов замолк, собираясь с силами; Ривера терпеливо ждал. – А для корабельной артиллерии он всё равно неуязвим – над водой крохотная долька, да и та бронированная…

– Пять узлов? Ну, это не скорость… – пожал плечами Ривера.

– Его проектировали как «убийцу броненосцев», а для тех целей – в самый раз… За фрегатами ему, конечно не угнаться… В океане, в смысле, не угнаться, а в замкнутом заливе – опять же, в самый раз… Это будет сейчас – хорек в курятнике!..

– Это вы меня так утешаете, Виктор Сергеевич, что ребята погибли не зря?

– Всё в руце Господней…

Молчание было долгим. Резидент, похоже, пребывал где-то совсем уже далеко – наверное, в Южных морях, где, по слухам, началась его служба: там сейчас чудесные шоколадные девушки купаются нагишом в теплом прозрачном океане, весело катаясь при случае на больших черепахах-логгерхедах и ничегошеньки не ведая об «убийцах броненосцев»… Потом тот вновь приоткрыл глаза и позвал:

– Филипп!..

– Да, Виктор Сергеевич!

– Этим, в «Вилларику»… помощь… не забудь…

– Лежите спокойно, Виктор Сергеевич: я никогда ни о чем не забываю.

60

Ночь прошла тяжко – да и как бы ей было пройти? У Расторопшина и Саши – «состояние стабильно тяжелое», причем даже и такую-то «стабильность», в смысле – «без видимых ухудшений», явно покупала для них Мария – платя собой. Ветлугин никогда не думал, что выражение «человек тает» может иметь столь ясное – и страшное – физическое воплощение: девушка воистину истаяла на глазах, за считанные часы, причем как-то изнутри – становясь не похудевшей-осунувшейся, а безжизненно-прозрачной; казалось, еще немного – и сквозь нее начнут просвечивать трещины на штукатурке противоположной стены…

Есть она не могла – организм не принимал, только пила кофе и какие-то травяные отвары, что постоянно готовил для нее падре Игнасио. В последний раз ее вытошнило уже и этим, и она обессилено подытожила:

– Похоже, всё: надорвалась я, святой отец. Не поднять мне двоих сразу, никак...

– Надо выбирать, да?

– Ну, как-то так…

Падре в ответ промолчал, а потом осторожно напомнил:

– Раненый – стабилен, сеньора, а мальчику становится хуже, и быстро…

– Знаю… Вы догадались – по собаке?

– Да. Она лучше нас чует чужого.

Поведение Флоры и впрямь было как бы не самым загадочным и пугающим во всей этой истории: при виде Саши она теперь начинала придушенно рычать, топорща шерсть на загривке, либо жалась к ногам Ветлугина, жалобно скуля и глядя на него умоляющими, совершенно человеческими, глазами; держали они ее теперь, от греха, в другом помещении. Сам он поначалу не сомневался, что мальчика просто накачали в том вертепе какой-то хитрой отравой или наркотиками, но тут впервые осознал: похоже, не так всё просто… Как должна – о, сугубо теоретически!.. – вести себя собака в присутствии… ну, скажем так: «оборотня, принявшего облик хозяина»? – да вот так, небось, и должна…

Помогая падре перевязать Расторопшина, спросил – надеясь, честно признаться, на утешение:

– Рана, вроде, чистая, без запаха, да и крови немного. Как это смотрится с вашей, врачебной, колокольни, святой отец?

– С моей, фельдшерской, колокольни, сеньор путешественник, в том, что крови снаружи немного, ничего особо хорошего нет: значит, вся она пошла внутрь брюшной полости, и начала уже там разлагаться. Перитонита, хвала Господу, нет – кишечник не задет, это главное, – но полостная операция необходима в ближайшие два-три часа, иначе…

– Иначе – она бросится поддерживать его всеми своими средствами, и сил на мальчика у нее не останется вовсе, да?

– В общем, да.

– А что ваш послушник?

Игнасио поглядел на часы, потом отчего-то на небо, потом опять на часы; вздохнул:

– До города-то он, конечно, добрался, и врача уже мог найти… Но прямой путь к нам сюда ведет как раз через… тот разворошенный вами водуистский муравейник; значит – только в обход. Трудно успеть… Хотя отчаиваться, конечно, не следует.

– Выходит, теперь только молиться, падре?

– Да. И я, с вашего позволения, вернусь к своим обязанностям – вот как раз к этим!

…Расторопшин впервые пришел в сознание ближе к полудню; Мария сидела с ним рядом, «заклиная боль», и первое, что подумал Ветлугин, разглядев наконец хорошенько выражение их лиц, было: «Эх, какая могла бы выйти пара!»

– А, Ветлугин! – приветствовал его ротмистр так, будто они расстались вчера на вечеринке. – Помните ль вы простонародный, но философический анекдот про набожного мужика и разбойников?

Он чуть не перепугался поначалу: больно связно звучала речь ротмистра и насмешлив был его тон – уж не предсмертная ль это ремиссия к тому подкатила?..

– Э-ээ…

– Поехал как-то набожный мужик со своей Матреной на ярмарку с товаром, через лес. А в лесу – разбойнички: мужику настучали по башке, бабу отымели по-быстрому, и укатили весело на ихней телеге. Ну, мужик подымается из канавы, со стонами, и говорит: «Всё, Матрена, от Бога! Что разбойников мы повстречали – это от Бога, и что товара с лошадью лишились, и что башку мне разбили – это всё от Бога. И даже то, что тебя отымели – это тоже от Бога… Но вот уж то, что ты им при этом подмахивала – это всё-таки не от Бога, а от твоей блядской сущности!» Улавливаете ль вы смысл сей побасенки, господин член-корреспондент?

– Разумеется, господин ротмистр. Странно лишь, что вы оборвали ту побасенку на полуслове.

– Кстати, не знал! А ну-ка, развлеките – встречно!

– Ну, по крайней мере в Сибири, где ее слыхал я, баба ему на ту претензию отвечала: «Да-а? А ты сам попробуй-ка не подмахивать, когда тебя – на муравейнике!..» Тоже, знаете ли, весьма философически…

– Ну да, ну да… Хотели, как лучше, а вышло – как всегда: «Что честно умер за царя, что плохи наши лекаря» – и далее по тексту… А ведь я его уже почти оттуда вытащил, эх!..

Помолчали. Мария тем временем уже перебралась к Саше, и он буквально физически ощутил, как затеплившаяся было жизнь вновь стала покидать Расторопшина – капля за каплей.

– Будь мы японцами, – усмехнулся меж тем ротмистр, – мы сейчас обменялись бы ритуальными поклонами, а потом сотворили себе по харакири – одновременно: тут очень важна одновременность! И – никаких больше проблем…

– Ну, одно харакири тебе там уже сделали – уймись на время!

– Да уж… Давай-ка я тебе напоследок подарю одну полезную хитрость… из арсенала российской военной разведки.

– Давай! Только не надо никаких «напоследок»…

– Послушай, если мне понадобится утешитель, я обращусь к специалисту – к здешнему падре! А ты – слушай… По ходу дела тебе будет тут встречаться разный народ – русские, американцы… калифорнийцы. Так вот, кое-кто из них будет, возможно, не тем, за кого он себя выдает.

– Та-аак…

– Когда по всему миру пошли винтовки с унитарным патроном, повсеместно изменилась и форма приклада: появилась шейка. Соответственно, меняется и хват. В российских винтовках, чтоб кисть сразу находила верное положение, на шейке стали делать махонький такой упор под мизинец…

– Надо же: сколько стрелял – никогда не обращал внимания! – удивился Ветлугин. – А что, не везде так?

– Не везде. Это, собственно, сделано для наших рекрутов, никогда прежде оружия в руках не державших. В Америке, где все с оружием привыкли обращаться сызмальства, нужды в таком ограничителе нет, здесь шейка совершенно бесхитростная. Так вот, человек, привыкший к российским винтовкам, и на здешних тоже – первым же движением кисти, рефлекторно и безуспешно – ищет такой упор: проверено!

– Что, и я тоже – ищу?

– Конечно. В общем, ты поглядывай при случае на своих спутников – кто как берется за приклад: может пригодиться…

Тут как раз падре Игнасио глянул за окошко и объявил нехорошим голосом:

– К нам, кажется, гости!..

61

На улице опять моросило.

Черных было семеро: шесть верзил в очках для слепцов – копии давешних, из храма, – и пожилой, но очень подвижный горбун в отчего-то перемазанной глиной пиджачной паре; у горбуна был приплюснутый нос с вывороченными ноздрями и странный шипящий акцент:

– Отдафай малтшика и фройлян!

– С мягким знаком! – отвечал по-русски Ветлугин, сопроводив свои слова не нуждающимся в переводе оскорбительным жестом, и сунул руку в правый карман. Очень хотелось облизнуть губы – но делать этого категорически нельзя.

Горбун некоторое время изучал его – и взглядом, и выставленной перед собой ладонью, по-детски нежной и розовой, – а затем рассмеялся:

–У тебя в барабане всего три патрона, крекер! Может, ты и положишь троих из нас – но потом все, кто в миссии умрут такой страшной смертью, что ты и вообразить не можешь. Куда ты лезешь, дурак? – это вообще не твоя игра! Забирай своего недорезанного шпиона, и проваливайте в свой Большой Бассейн – вы нам неинтересны. А мальчику будет у нас хорошо, по-настоящему хорошо – и это чистая, беспримесная правда, крекер! Ну?!

– Ты прав, – кивнул Ветлугин, извлекая револьвер. – Пуль всего три, и первая из них – точно твоя. Ну?!

Черные меж тем, как по команде, повернули головы, всматриваясь куда-то в степь за его плечом. «Ой, как дешево!.. И, между прочим, коль уж мы в Америке – пора бы кавалерии прискакать мне на выручку, в соответствии с местным легендариумом!» А когда он, вслушавшись в тишину, и в самом деле уловил где-то позади стук копыт, его буквально скорчило от хохота.

Смех этот отчего-то произвел на пришельцев поистине магическое воздействие: какая-то рябь неуверенности прошла по их построению, и они двинулись вспять – неспешно, впрочем, и в полном порядке. Горбун одарил его напоследок нехорошей улыбкой, промолвив непременное в таких ситуациях «I’ll be back, крекер» – но это уже как-то не производило должного впечатления…

Подъехавшие верховые (ничуть не смахивавшие на кавалерию) тем временем спешились. Было их двое: седоголовый джентльмен с орлиным профилем – настоящий южный джентльмен, с головы до пяток, – и парень чуть помладше его самого, с простецкой веснушчатой физиономией, которая смотрелась бы в каком-нибудь Сольвычегодске столь же естественно, как и здесь, на фоне техасского чапараля.

– Профессор Ветлугин? – у веснушчатого тоже был тягучий выговор южанина. – Я лейтенант Финн: Американский корпус инженеров-топографов,[66] потом – Миссисипский Добровольческий. Прибыл в ваше распоряжение, сэр! Бак… – простите, майор Гренджерфорд! – сказал, что у вас тут проблемы и велел поторапливаться. Мы, кажется, вовремя?

– Да, более чем… – (видит Бог, Аркадий Борисович, я откладывал решение, как вы просили, но…) – А вы, как я понимаю, врач?

– Доктор Сейтон, к вашим услугам, сэр! – рукопожатие седоголового было твердым, истинно хирургическим. – Ну, показывайте – где ваш раненый?..

Ведь это же наверное сон, да? – не будите меня, пожалуйста!

– Кстати, я вас вспомнил, – обратился он к веснушчатому. – По фотографии. Экспедиция Беренджера – вы там стоите как раз по центру: морская тельняшка смотрится в истоках Миссури довольно необычно.

– Так точно, сэр! – расцвел тот. – Я вас тоже сразу узнал, по Алтайским фотографиям. Горд служить под вашим началом, сэр!

Ну вот, пора уже и просыпаться – как ни жаль…

– Послушайте, лейтенант… Сожалею, но я не могу принять вас под начало. У нас тут… ну, очень большие проблемы, и я не могу вас втягивать в них. Эти ребята, – он кивнул в направлении железнодорожной линии, вдоль которой убрели черные, – скоро вернутся; их, насколько мне известно, многие десятки, и шутить они совершенно не намерены. Лучшее, что вы можете сделать – это эвакуировать отсюда, пока не поздно, еще двоих человек; надо прикинуть – кого.

– Сэр, меня выдернули прямо с передовой – специально, чтоб я успел присоединиться к вашей экспедиции: в Ричмонде считают это очень важным делом. Да меня просто расстреляют за трусость и дезертирство – и будут четырежды правы!

– Ладно... А доктор?

– Доктору тоже не впервой оперировать под огнем. И потом, нам надо продержаться несколько часов – дальше Гренджерфорд обещал помощь; не бог весть сколько, но всё же… Стоп, а это – кто?

Финн ловко извлек притороченную к седлу винтовку и дослал патрон. Ветлугин внимательно проследил, как тот перехватывает шейку приклада и поздравил себя с паранойей: не, ну вот тут-то ты – чего думал углядеть, а?.. Подъехавшая тем временем с запада дрезина остановилась, с нее спрыгнули четверо, все с винтовками, и двинулись прямиком к ним; разглядев предводителя подъехавших, Ветлугин облегченно убрал револьвер и скомандовал Финну:

– Отбой! Свои.

– Свои – это кто?

– Калифорнийцы, я полагаю. Русско-Американская компания.

Финн и Ривера – «Николай Николаевич Николаев, к вашим услугам!..» – церемонно представились; южанин пристально оглядел забинтованную голову боевика и его руку на перевязи, но лезть с расспросами, понятно, не стал.

– Господин Ветлугин, Русско-Американская компания поручила мне обеспечить охрану вашей экспедиции. Вместо компаньеро Шелленберга – тот получил новое задание, срочное. Даже вот попрощаться не вышло, увы.

– Жаль! Ну, передавайте Валентину Карловичу привет, при случае.

– Спасибо, при случае передам – непременно… Мистер Финн, думаю, у нас тут в ближайшие часы будет жарко. Сколько у вас патронов?

– Три десятка.

– Негусто, черт… Да и у нас тоже: мои люди, – он кивнул на безмолвную троицу за спиной, – были просто на патрулировании железной дороги и к перестрелке с полутора сотнями тонтон-макутов вовсе не готовились… А что сулит нам майор Гренджерфорд? будет помощь?

– Постойте! – прервал их Ветлугин. – Так вы знакомы? Через этого самого… Гренджерфорда?

– Вовсе нет… – Финн озадаченно переглянулся с Риверой, а тот укоризненно напомнил ему: «Да они же тут еще ничего не знают – откуда бы?..»

– Простите, сэр, но как раз сегодня утром Техас с Калифорнией вступили в войну на стороне Конфедерации!

Ну, я вас поздравляю, Аркадий Борисович, вздохнул он про себя, обводя взглядом своих хранителей (ниспосланных молитвами падре Игнасио, не иначе...) и выгоревшую осеннюю степь вокруг, где сейчас надлежало размечать сектора обстрела. Да и погода была подстать раскладу: нет, чтоб нормальное солнце или хотя бы нормальный дождь – а тут какой-то противоестественный микст, и обрубок радуги, криво подсунутый под серый ноздреватый чугун тучи, никак не располагал к поискам там горшка с золотом…

Для чего я приехал сюда?! – в круг всех этих честных контрабандистов?..

Конец третьей части

Финальный ролик, эндинг (ED)

Присутствие при этом событии <открытии 24.01.1848 Джеймсом Маршаллом калифорнийского золота на Американской речке> Джона Саттера наводит на мысль о возможности совсем другого витка истории. Именно Саттер купил у русских форт Росс – отлично оснащенную по тем временам крепость на берегу Тихого океана к северу от Сан-Франциско. Русские добывали мех морской выдры, который высоко ценился среди китайских мандаринов. Когда всю выдру в округе истребили, незачем стало держать гарнизон в такой дали от России. Пианино и наряды комендантской жены отправили на родину, а пушки, припасы и строения купил Саттер. Это произошло в 1841 году.

Если бы: а) морской выдры оказалось больше, или б) Саттер не захотел или не смог купить форт Росс, или в) Маршалл прошел по Американской реке на семь лет раньше – во всех этих случаях русские остались бы в Калифорнии...

Самым романтическим и привлекательным городом мира стал бы не Сан-Франциско, а Петропавловск. В Лос-Анджелесе было бы сорок сороков церквей. Правительство перебралось бы поближе к золоту, а Кремль украшал бы Сан-Диего. Ильич бы скрывался в Орегоне и, прибыв с тезисами по Тихоокеанской дороге, ударил по почтам и телеграфам Сакраменто. Мексику присоединили бы на правах союзной республики. В Долине Смерти расположился бы со своими лагерями чекист Френкель. Солженицына выдворили бы на Кубу. А мы эмигрировали бы из Сиэттла на Рижское взморье.

П.Вайль, А.Генис «Американа»

Симеон Юлианов, «Праща для Давида». – Санкт-Петербург, изд-во «Аргус», 1984.

… и сейчас лента буквопечатающего телеграфического аппарата правительственной связи вползала в его руки, будто раскаленная, режущая занозистым краем до мяса, металлическая стружка из-под резца:

«Why on earth have you done it, Abe? – Зачем вы это натворили, Эйб?»

Хороший вопрос… Честный ответ состоял в том, что он, президент Соединенных Штатов и Верховный главнокомандующий военного времени, впервые услыхал о безумной авантюре адмирала Гудвина лишь на исходе нынешней ночи, одновременно, надо полагать, с пребывающим сейчас на том конце провода президентом Русско-Американской Компании Сергеем Селиверстовым. Ну и – может ли в таком признаться глава Великой державы, как полагаете?

«Это была трагическая ошибка, Серхио. Примите глубочайшие наши извинения и соболезнования. Дружественный огонь, пропади он пропадом! – Friendly fire, let it go hang! »

Диалог шел, разумеется, по-английски: для Селиверстова английский был четвертым из его языков, а Честный Эйб[67] никаких наречий, кроме родного, не знал и знать не собирался – а серьезность момента совершенно не располагала к облачению в дипломатическо-протокольные вериги Старого Света: никаких переводчиков, одни телеграфисты.

«Вы ни с того ни с сего убили три с половиной сотни наших, Эйб. И я не смогу проглотить такое блюдо, не подавившись – даже с подливкой из этих ваших “извинений” и “дружественного огня”. Как выразились бы у вас в стране: “Мои избиратели такого не поймут” – уж извини».

Да уж…

«Серхио, война не нужна ни вам, ни нам».

«Согласен, Эйб. Но с поправкой – от ваших же Отцов-основателей: “Выбирая между войной и безропотным подчинением кому бы то ни было, мы всегда выберем войну”».

Президент, обернувшись, бросил мимолетный взгляд на толпящихся оплечь советников; советов от них сейчас было – как от козла молока.

«Ты что-нибудь можешь предложить нам, Серхио?»

«Могу. По данным нашей разведслужбы, рейд Гудвина не был согласован с Центральным командованием. Это действительно так?»

Решать надо было мгновенно; спустить же шкуру с ротозея-Пинкертона еще успеется.

«Скорее нет, чем да».

«Тогда есть вариант. Вы обвиняете Гудвина в государственной измене и вешаете его на рее “Резольюшена”. Публично и в течение ближайших часов. На фоне официального правительственного заявления об уважении нейтралитета Техаса. Тогда я берусь протащить через Конференцию вашу байку о “дружественном огне” и утихомирить “ястребов” в нашем Нэйви, рвущихся немедля ввязаться в вашу Гражданскую войну на стороне Ричмонда. Хотя это будет очень нелегко».

На секунду президента посетила подлая мыслишка – «Как славно было бы, если б Гудвин погиб во время своего дурацкого прорыва…» А ведь никаких иных вариантов, похоже, и вправду не просматривается… «Мои избиратели такого не поймут», да; а – армия?..

«Это и есть ваше “калифорнийское предложение”, Серхио – то, от которого “невозможно отказаться”? Сожалею, но я не могу его принять. Приказ можно отдавать, лишь если ты уверен, что его станут выполнять – if you know what I mean».

Лента замерла на добрых пять минут (похоже, Серхио консультировался со своими Негоциантами – или как у них там, на Диком Западе, принимают решения о войне и мире) и затем неумолимо поползла вперед:

«Это – последнее ваше слово, ваше превосходительство?»

«Да. Но мир лучше войны, подумайте об этом, пожалуйста, ваше высокостепенство».

«Разве я говорил о войне? Однако адмиралы могут ведь предпринимать авантюры – во славу Родины и в обход Центрального командования – не только в вашей стране. Прощайте, ваше превосходительство».

Вот и всё… Телеграфист подал знак, что на том конце провода больше никого.

– Есть у нас возможность установить связь с этим чертовым Гудвином и его чертовой эскадрой? – спросил он в пространство.

– Боюсь, что уже нет, сэр.

– Ну так изыщите такую возможность, черт побери! Чего стоят все ваши шпионы и дипломаты в Тексасе, если они не способны даже на такую чепуху! Вы хоть понимаете – что сейчас поставлено на карту?!

– Так точно, сэр, понимаю, – президент лишь сейчас сообразил, что собеседник не принадлежит к числу его советников, а только что прибыл из военного ведомства – надо думать, со срочными и скверными вестями. – Я имел в виду, что связываться, похоже, уже не с кем: эскадры Гудвина больше нет.

– Как это понимать, черт побери?!

– Под утро эскадра подверглась торпедной атаке и потеряла три корабля. Никакие подробности атаки пока неизвестны, ясно только, что опять – какое-то новое оружие. В строю остаются лишь «Резольюшен» и сильно поврежденный «Йорктаун»…

«Повесьте Гудвина на рее “Резольюшена”…» Так тот, выходит, уже знал?..

– Shit! Уничтожьте все переговорные ленты, немедля. Если хоть что-то просочится в газеты – ответите головой, по законам военного времени!

Устье Миссисипи близ Нового Орлеана, фрегат калифорнийского Нэйви «Кашалот», 16 октября 1861, 13:20 (19:20 по Гринвичу).

– Ракурс хорош, но горизонт завален!.. – бескровные, в синеву, губы Максудова кривила своеобычная его саркастическая усмешка; уносить адмирала с палубы никуда не стали – уложили, оперев спиной о снесенную грот-мачту, как тот и просил («Дайте хоть тут ощутить себя Нельсоном при Трафальгаре!..») – Ну как, сойдет за «историческую фразу»?

– Это не горизонт завален, компаньеро командующий, это палуба! – жалобно встрял его адъютант, капитан-лейтенант Клархайт.

– Спасибо, капитан, я в курсе! – выкашлял последний свой смех адмирал: розовая пена в уголках губ, отходит, всё.

«Ну что за болван, – раздраженно думал кавторанг Елатомцев, четверть часа назад принявший командование максудовским “Кашалотом”, а спустя десять минут уже отдававший команду “оставить корабль” – успев еще в промежутке получить тяжелое ранение в правую руку, – и за что его только адмирал держал, пропадет ведь теперь сам-то по себе…» Палуба фрегата обозначила растущий крен – калифорнийский флагман довольно быстро уходил в воду правым бортом, – но ракурс был и впрямь хорош: слева направо – догорающий трофейный «Резольюшен» (бог дал – бог и взял), пара полузатопленных фрегатов янки, а в недосягаемом уже отдалении – колонна из трех оставшихся кораблей эскадры Максудова, стремительно утягивающаяся под защиту береговых батарей дикси, успешно проскользнув между блокирующим Новый Орлеан флотом Федерации и пытавшимися приостановить ее заградительным огнем кораблями Ямайской эскадры Королевского флота.

Три паровых многопушечных фрегата в Атлантике – не стоящий внимания пустяк по меркам флотов великих держав; три паровых многопушечных фрегата на крупной реке, вроде Миссисипи, где практически нет железнодорожных коммуникаций – сила, радикально меняющая весь ход войны во всем том бассейне, едва ли не «абсолютное оружие». Так что сраженный в грудь осколком Максудов мог считать себя победителем: отличный стратегический план, тонко задуманный и отважно исполненный, а финальным росчерком – красивая смерть, на радость грядущим живописцам и романистам; позволяющая к тому же командованию и правительству при нужде «валить на него, как на мертвого»…

Ну а нам, грешным, пора уже и о себе позаботиться: сдаемся мы, стало быть, непременно британцам – янки своим нежданным поражением в матче «“Матрас со звездами” против “Омлета с луком”» обозлены до крайности, тут всякое может приключиться... Не зря ведь я дотянул-таки на тонущем «Кашалоте» до единственного клочка тени, отбрасываемого на эти воды Юнион Джеком!

…С рукой, однако, обстояло совсем уже худо, и как он сумел подняться по штормтрапу из шлюпки на борт британского флагмана «Инвинсибл» – он и сам не помнил толком: горизонт завален, а мир то уходит в туман, то норовит распасться на куски, а надо держаться прямо, и точно вписаться в шпалеру из шестерых (шестерых?.. да какая к черту разница…) морпехов в красных мундирах, берущих «на караул» у того штормтрапа, и еще церемонно сойтись на встречных курсах с их старшим офицером:

– Контр-адмирал Пайк, к вашим услугам. Позвольте вашу шпагу, сэр – вы превосходно дрались, мои комплименты! Вице-адмирал Максудофф, я полагаю?

– Максудов погиб, сэр. Я – капитан второго ранга Елатомцев, командовал «Кашалотом» последние четверть часа. Мы сдаемся британскому Королевскому флоту; можем ли мы рассчитывать, сэр, что вы не выдадите нас янки?

– Безусловно так, сэр! А вы, как я вижу, более нуждаетесь во враче, нежели в традиционном ужине в адмиральской каюте.

– Боюсь, что так, сэр. С аппетитом плоховато…

Петербург, Зимний дворец, 16 октября 1861, 13:40 (11:40 по Гринвичу).

– Так это – ультиматум? – серые, чуть навыкате, глаза Государя спокойно и даже, пожалуй, насмешливо озирали министра иностранных дел, и лишь близко зная Александра, можно было понять – насколько тот взбешен.

– Я задал лорду Блэквуду этот же вопрос, Ваше Величество. Тот, в свойственной британцам манере, встревоженно вчитался в текст передаваемой мне ноты, после чего недоуменно пожал плечами: «Да нет же, ваше высокопревосходительство, какой ультиматум? Тут ведь ясно написано в заглавии: “Меморандум”!»

– Английский юмор… Стало быть, «Андреевский флаг в любой точке Атлантики за пределами Балтики» будет рассматриваться Лондоном как односторонний выход России из Парижского договора 1856-го, и это будет иметь «немедленные и самые серьезные последствия, вплоть до военных». Нам есть, чем ответить на этот… ультимеморандум? хотя бы теоретически?

– Нет, Ваше Величество, – покачал головой военный министр. – Даже при всем нашем желании – вступиться за Ваших… извините… калифорнийских компаньерос нам просто нечем: флота открытого моря у Империи, по условиям Парижской капитуляции, действительно нет, и вновь появится он у нас отнюдь не завтра.

– Ясно. А что там с Соединенными Штатами? Это – совместный англо-американский ультиматум?

– Формально – нет, Ваше Величество, – вновь вступил министр иностранных дел, – но, по сути, конечно, так. Американцы ставят вопрос ребром: как им следует понимать тот факт, что корабли под Андреевским флагом участвуют в боях против флота Федерации – имеется в виду, конечно, компанейский адмирал Максудов, принудивший позавчера к сдаче остатки эскадры адмирала Гудвина, что попали в ловушку у Нового Гамбурга, – и не означает ли сие, что Петербург перешел к прямой военной поддержке Ричмонда? И американская нота представляется даже более серьезной по последствиям, чем британская.

– Вы полагаете?

– Да, Ваше Величество. Соединенные Штаты – исторический союзник России; что, в общем, неудивительно при отсутствии общей границы и наличии общей застарелой нелюбви к «англичанке, что гадит». Американцы, уж поверьте, не забыли, как Екатерина отказала в русских рекрутах для британского экспедиционного корпуса в Колониях в обмен на Менорку, а объявила, вместо того, «Вооруженный нейтралитет». В Крымскую войну Штаты остались единственным – понимаете, единственным! – нашим союзником на весь «цивилизованный мир»: «Американский народ не осведомлен о спорных вопросах и разногласиях, ставших причиной этого конфликта, но он почти инстинктивно принимает сторону России» – цитирую ноту по памяти… И когда американский посол Нейл Браун восторженно писал тогда о «крепком, истинно республиканском, рукопожатии» Николая Павловича – он, похоже, ничуть не кривил душой.

Но именно потому, что американцы числят нас за «своих» – любое неосторожное прикосновение к их Гражданской войне может иметь катастрофические последствия. Во что нас, собственно, и втягивают петроградские компаньерос…

– То есть они готовы, ради своих барышей от торговли с пребывающим в блокаде Югом, столкнуть лбами Россию… Метрополию, как они изволят выражаться… с Америкой и Британией одновременно? Не находя нужным хотя бы поставить нас в известность о своих планах?

– Не совсем так, Ваше Величество, – отважился возразить министр иностранных дел. – Формально ведь война так и не объявлена, и Петроград мастерски использует сейчас созданный самими янки «прецедент Гудвина»: делает вид, будто всё происходящее в Новом Гамбурге и вокруг него – самодеятельность адмиралов компанейского Нэйви и секретных служб некоторых Домов, которую Центральное командование никак не контролирует, и за которую виновные – о да, разумеется! – понесут строжайшую ответственность; когда-нибудь – если проиграют… Россию же происходящие события вроде как и не затрагивают вовсе – как это, собственно, бывало всегда прежде, от Меншиковской войны за новооткрытое калифорнийское золото до постпарижской обороны Жемчужного.

– Так! – длань Государя тяжко припечатала стол, и вид той длани как-то сразу напомнил прочим участникам совещания об Александровом hobby – хаживать на медведя с рогатиной. – Картина ясна, какие будут предложения?

Устье Миссисипи близ Нового Орлеана, фрегат Королевского флота «Инвинсибл», 17 октября 1861.

– Как ваше самочувствие, господин капитан?

– В норме. Весьма признателен вам, господин адмирал: у вас превосходный хирург, ампутация продлилась немногим больше рекордных шести минут. А наши раненые выжили почти все.

– Да, у него богатая практика… А у меня вот для вас новости, срочные и скверные – как уж водится.

– Я весь внимание, господин адмирал.

– Ваш Нэйви традиционно поднимает два флага сразу: имперский Андреевский и ваш компанейский вымпел. Именно так и действовал Максудов: сперва в Новогамбургском заливе, а после – тут.

– Да, такова традиция.

– Так вот, немедленно после Новогамбургского залива правительство Ее Величества и правительство… э-ээ… янки в Вашингтоне потребовали от Петербурга «убрать Андреевский флаг из Атлантики». Англия считает это нарушением «русскими» Парижских соглашений 56-го, а Вашингтон пошел еще дальше: отныне любой корабль под Андреевским флагом в зоне конфликта будет рассматриваться флотом Федерации как «законная цель». Поскольку у России никакого собственного флота в Атлантике нет заведомо – ясно, в чей огород эти камешки…

– Да, разумеется. И что Петербург?

– Петербург нашел Соломоново, как ему кажется решение: аннулировал дарованное Русско-Американской компании царицей Кэтрин право поднимать над своими судами Андреевский флаг. Дескать, Российская империя не отвечает за авантюры калифорнийских compañeros…

– Право сие было даровано нам не Екатериной, а еще Елизаветой – но это неважно. Ладно, проживем как-нибудь и без ихнего Андреевского, под своим «омлетом с луком»… И что дальше?

– Собственно, всё.

– Всё?! А в чем тогда такая уж «срочность и скверность»?

– Всё-то всё, господин капитан – но есть нюанс, и касается он именно вас с вашими людьми. Трансатлантическая телеграфная связь – благо не всегда и не для всех…

– Вы говорите загадками, господин адмирал.

– Решение российского правительства по Андреевскому флагу было немедленно доведено до посольств Великобритании и США – 16-го, в 2 часа пополудни по местному времени. Ваша же атака, в Западном полушарии, началась чуть раньше полудня 16-го – но спустя восемь часов после того, принятого в Восточном полушарии, решения: 19 и 11 часов по Гринвичу, соответственно, из-за 8-часовой разницы в поясном времени. Вот и выходит, что формально вы вступили в бой под чужим флагом. Компанейский же ваш вымпел тут вообще не к делу – Калифорния войны Вашингтону формально не объявляла. В прежние годы вас мог бы спасти каперский патент, выданный Ричмондом – но теперь-то каперство вообще запрещено, теми же Парижскими соглашениями…

– Да, забавная юридическая коллизия… Постойте, постойте!.. – уж не додумались ли янки объявить нас «пиратами»?!

– Уже объявили – и ничего забавного тут, поверьте, нет: правительство Ее Величества получило от Вашингтона ноту с решительным требованием вашей выдачи, господин капитан.

Наступило молчание. Держать удар Елатомцев умел, но тут, признаться, малость «поплыл»…

– Вы уже получили соответствующие инструкции от своего командования, господин адмирал?

– Получил. Они нарочито расплывчаты и оставляют за мной некоторую свободу маневра – ну и всю ответственность, само собой. Мои симпатии на вашей стороне – верьте слову, капитан! – но как снять петлю с вашей шеи, я пока решительно не представляю.

– Благодарю вас, господин адмирал. А можете ли вы просто-напросто потянуть время?

– Сколько?

– Сутки. Двое. Сколько получится.

– Сутки – смогу, двое – постараюсь, дольше – сомневаюсь... Вы надеетесь за это время подготовить побег? – и адмирал понимающе кивнул в сторону теряющегося уже в расплывчатой акварели сумерек берега Луизианы.

– Да нет, какой, к черту, побег! У нас дюжина нетранспортабельных раненых, а бросить их здесь, в нынешних обстоятельствах, никак невозможно.

– На что же вы надеетесь?

– Нас вытащат, – просто ответил Елатомцев.

– Каким это образом?!

– Пока не знаю, – пожал плечами кавторанг, – да и не моя это забота: у нас есть кому об этом подумать и помимо меня, простого флотского служаки. Я знаю одно, господин адмирал: никогда еще такого не бывало, чтоб Калифорния сдала своих – на том и стоим!

– Ну-ну… желаю удачи, конечно… – без особого воодушевления отозвался Пайк. – В общем – двое суток, считайте, за мной.

Петербург, Министерство иностранных дел, 18 октября 1861.

– Ну, что там – встречный ультиматум с Фонтанки? – министр хмуро поднял глаза на своего советника для особых поручений, негласно курирующего Русскую Америку (что в сферу ответственности МИДа, разумеется, категорически не входило).

– К сожалению, нет, – не менее хмуро отвечал тот.

– «К сожалению»? В каком смысле?..

– Ультиматум подразумевает некое требование, которое, в принципе, может быть выполнено – а те просто ставят нас в известность, как оно будет дальше; даже, собственно, и не нас, а – «компаньеро Императора». Разница тут – примерно как между семейным скандалом с битьем посуды и негромким: «Дорогой, нам надо расстаться»… Я полагаю, ваше высокопревосходительство, что мне следует подать в отставку.

– Это еще что за новости, Петр Андреевич?

– А что проку в моей деятельности, если ни одна моя рекомендация за последние полгода не была принята к исполнению?.. Я ведь талдычил все эти дни, ваше высокопревосходительство: Россия обязана вступиться за моряков «Кашалота» – уж русские они там или русскоязычные, какая разница? И не думаю, кстати, чтоб это наше «The cat did it»[68] добавило нам уважения со стороны Америки – отношениями с которой вы столь озабочены… Ведь всего и дела-то там было – дописать по-быстрому в тот документ об Андреевском флаге уточняющую формулировку о порядке его вступления в силу, чтоб убрать ту дурацкую коллизию с часовыми поясами...

– Хорошо вам давать советы, Петр Андреевич, с вашего-то уровня ответственности… Вы хоть понимаете, с какой потерей лица сопряжено внесение такого рода «уточняющих формулировок» в международные документы?

– Отлично понимаю, ваше высокопревосходительство. А вот понимает ли кто, что мы сейчас выбираем – между «потерей лица» и потерей Русской Америки?

– Неужто там и вправду всё так плохо?

– Или еще хуже.

– Еще хуже – это как?

– Ну, возможно, мы ее уже потеряли.

– Гм… – министр знал, что его советник, будучи рекрутирован из университетской среды, невоздержан на язык и имеет неустранимые проблемы по части чинопочитания, но слов на ветер не бросает и к паникерству никак не склонен.

– И кстати: последнюю соломинку на ту хрустнувшую таки верблюжью спину, может статься, возложили как раз вы, ваше высокопревосходительство, – собственноручно.

– А это, позвольте полюбопытствовать – как?

– Отказавшись нынче лично принять их Представителя и перевалив эту «рутину», как вы изволили тогда выразиться, на меня. Да-да, мне прекрасно известны все ваши резоны: «Ведь это будет выглядеть со стороны, как прием чужеземного посла по его просьбе!» Но почему, черт побери, нас в первую голову заботит – «как это будет выглядеть», а уж только потом – «чем это обернется в реальности»?

– Ладно, господин советник, – раздраженно наморщился министр (ибо и сам мыслил примерно так же), – хватит уже эмоций, давайте к делу – по порядку.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Его степенство Представитель все эти дни бился как рыба об лед здешних высших сфер, убеждая нас хоть как-то поучаствовать в судьбе тех пленных калифорнийцев: поднял все свои контакты в военном ведомстве и в Третьем отделении – и официальные, и теневые, – снизошел даже до Министерства колоний, которое обычно обходит стороной как чумной барак – безо всякого результата. Дважды пытался добиться аудиенции у Императора, но тот опять его не принял. Вы для него были последней надеждой, ваше высокопревосходительство: единственный человек в Российском руководстве, открыто противившийся политике «Нам нужны не великие Америки, а великая Россия». И когда вместо «лица, принимающего решения» на встречу является какой-то письмоводитель третьего разбора, – он просто понял, что в Метрополии надеяться не на что и не на кого…

– Есть ли у вас факты, господин советник? Помимо всех этих весьма… гм… эмоциональных домыслов?

– К сожалению, есть. Его степенство трижды за эти дни связывался по телеграфу с Лондонским представительством Компании – а у тех имеется прямой выход на трансатлантический телеграф. Телеобмен был очень кратким – по дюжине примерно знаков в каждую из сторон. Криптографы Третьего отделения и Топографической службы – равно как их британские и американские коллеги – сейчас наверняка бьются над расшифровкой, но я готов поставить свое месячное жалованье, что там не обнаружится ничего, кроме пары-тройки кодовых слов, вполне невинных на сторонний взгляд. Иными словами, Представитель загодя имел уже вполне развернутые инструкции Петрограда на разные сценарии событий, в соответствии с этими самыми кодовыми словами…

– Логично. И – что?

– А то, что на встречу с вами Представитель пришел, явно имея два заготовленных загодя варианта действий – в зависимости от уровня собеседника. Обнаружив же перед собой меня – ничего не решающего мелкого стирочника, – он вполне демонстративно отложил в сторону папку с какими-то документами и извлек из-за обшлага листок бумаги: записка, адресованная вам – для дальнейшей передачи Его Величеству: «Если его высокопревосходительство найдет нужным – пусть передаст это адресату; не найдет – пускай выбросит; на свое усмотрение». Засим – отбыл, сославшись на нездоровье: «Пойду-ка я прилягу, сынок: сердце что-то жмет, притомился, на восьмом-то десятке, ваши российские пороги обивать!..»

– Довольно оскорбительно по форме, вы не находите, советник?

– По форме?! Вы лучше ознакомьтесь с содержанием!

Текст «меморандума», состоящего всего из нескольких строк, не имел официальных реквизитов и был даже не на бланке Представительства:

«Досточтимый компаньеро Император!

Мы, калифорнийцы, отлично понимаем, что мысли Вашего Величества всецело поглощены благоденствием народа России и процветанием Российского государства. Мы осведомлены о том, что Вам “нужны не великие Америки, а великая Россия”, и всегда относились с пониманием к такому положению вещей. Именно по этой причине мы – встречно – надеемся и на понимание Вами мотивов наших дальнейших действий.

Как сказано в одной хорошей книге: “Стая сильна лишь волком – волк лишь стаей силен”. Волк должен быть уверен, что попади он в беду – Стая сделает для его спасения всё, а обязательства Стаи перед собственными членами приоритетней любых ее обязательств перед другими Стаями. Вот это как раз и делает Волков – Свободным Народом.

Калифорнию часто называют “маленькой страной на огромной территории”. Да, это так: мы – “большая деревня”, где “каждый знаком с каждым через второе рукопожатие”. Оттого-то мы и никогда не сдаем своих: по-иному нам тут просто не выжить, Ваше Величество. И сейчас ради спасения наших моряков с “Кашалота” мы готовы пойти на всё. Именно так: НА ВСЁ.

В случае чего – не поминайте лихом, Ваше Величество!

С уважением,

Полномочный представитель Конференции двенадцати негоциантов в России».

Число и подпись были проставлены позже основного текста, чернилами другого цвета.

Министр медленно провел рукою по лицу. Бог ты мой, надо быть сумасшедшим, чтобы показать такое Его Величеству! А – как не покажешь?..

«Мы, калифорнийцы» – это же ясный парафраз к «Мы, народ Соединенных Штатов»…

Устье Миссисипи близ Нового Орлеана, фрегат Королевского флота «Инвинсибл», 19 октября 1861.

– Поздравляю вас, капитан! – улыбка Пайка была хмурой, но, похоже, искренней. – Я, между прочим, проиграл пари своему второму лейтенанту Джилингу, золотую гинею: он ставил на то, что ваши исхитрятся-таки вас вытащить, а я в это, признаться, не верил… Лейтенант сражался против вас у Елизаветинска, потом провел некоторое время в вашем плену и, видать, лучше прочих проникся пониманием калифорнийского духа…

– Спасибо за новости, господин адмирал! А что произошло?

– Я только что получил свежие инструкции Адмиралтейства – теперь трансатлантический телеграф, похоже, играет на вашей стороне. Относительно вас там сказано следующее: «Числить отныне вымпел Русско-Американской компании за государственный флаг, а калифорнийские экипажи, соответственно, считать военнопленными». Похоже, у вас там, в Петрограде, дошло дело до чего-то вроде «Декларации независимости», а?

– Да, похоже на то… Вот уж не думал, не гадал!..

– Кстати: поскольку война между Калифорнией и Британской империей, насколько мне известно, не объявлена, я возьму на себя смелость предложить вам и вашим людям как можно быстрее покинуть наш борт – а то кто знает, как там дальше всё повернется в сферах? Полагаю, дикси не откажут вам в гостеприимстве.

– Мы – ваши должники, господин адмирал! Вы сейчас сильно рискуете?

– Не думаю, – покачал головою тот. – В Адмиралтействе тоже не любят, когда политиканы подставляют солдат и рядят их в преступников. И потом, рискнуть разрывом с Метрополией ради спасения полусотни своих моряков – это не может не вызвать уважения, да!

Засим – обменялись рукопожатием; левой рукой – непривычно и неудобно, но надо привыкать.

Петербург, Зимний дворец, ночь с 18 на 19 октября 1861.

– Государь еще не в курсе? – похоронным тоном вопросил министр колоний; впрочем, выражение, застывшее на лицах и всех прочих участников экстренного совещания, было таким, будто у каждого вынесли из дому по покойнику, а то и парочку. На дальнем конце стола началось уже негромкое, но нервное выяснение отношений между шефами Третьего отделения и Топографической службы – чья где «зона ответственности» и кто чего прошляпил.

– Надеюсь, что нет. Во всяком случае, не во всех этих живописных деталях.

– О, Господи!..

– Лег спать, заявивши, что до утра «слышать ничего не желает про ту Америку»… А что – его степенство?

– Делает вид, будто по части петроградских событий знает даже меньше нашего: у вас, дескать, есть хотя бы трансатлантические рапорты Ванновского и Малицкого, а у меня – одни только газеты; вот придут новые инструкции, с обычной почтой – тогда и будут комментарии! Врет небось, сволочь – но поди проверь…

– Может, кстати, и не врет: телеобменов с Лондоном и Амстердамом у него и в самом деле не было с позавчера, а в его положении сейчас полезнее «ничего не знать»…

– Итак, господа, – начал взявший на себя председательские обязанности шеф Третьего отделения (рапорты Представителя императора в Конференции негоциантов Ванновского шли, как это было заведено еще при Николае, по линии его ведомства; министр иностранных дел, правда, ничуть не сомневался, что МИДовская информация о петроградских событиях, от Малицкого из Нового Гамбурга, стереоскопичнее и точнее – однако по собственному почину лезть сейчас на просцениум не имел ни малейшего желания), – итак, события в Русской Америке пошли по наихудшему, катастрофическому, варианту – внезапно…

«Да уж куда как “внезапно”, – ядовито хмыкнул про себя министр. – Как, однако, удачно, что сейчас, когда начнутся поиски крайнего, мы можем выложить на стол папочку – где-то в пару пальцев толщиной – с подшивкой из “особых мнений МИДа”; благо мой Петр Андреевич об этой “внезапной катастрофе” упреждал неустанно, гласом вопиющего в пустыне, все последние полгода, а нынешняя эта отвратная история со сданным нами “Кашалотом” – всего лишь вишенка на торте…»

– Сама по себе «Декларация о калифорнийском суверенитете», – продолжил шеф Третьего отделения, – это еще, как выясняется, полбеды. Куда страшнее то, что ради соблюдения процедуры поименного голосования Негоциантов – ведь им, по регламенту, непременно необходим был консенсус, обеспечить который при сохранении права «вето» у Ванновского, как полноправного члена Конференции, невозможно – они гальванизировали труп легенды о тайном отречении Александра Первого…

– Бог ты мой, да кого сейчас, по прошествии почти полувека, могут взволновать те замшелые басни о Таганрогском отречении и о странствии старца Козьмы из Сибири старой в Сибирь Новую? Ну, напишет, веке эдак в двадцать первом, какой-нибудь литератор-фантаст псевдоисторический роман – допустим, «Павел Второй»…

– Даю справку, – проскрипел со своего места министр юстиции: этот вообще вступал в беседу лишь при крайней нужде, – специально для лиц, обчитавшихся революционных мыслителей; для них, возможно, станет откровением, что Российская империя зиждется на Праве: данном Самодержцем, но – Праве. И вот из этой конструкции изымается замковый камень – сам Император: ведь «Закона об отречении» у нас не существует! Следовательно, всё дальнейшее – от Манифеста о восшествии на престол его преемника до возглавления тем государственной Церкви – незаконно. И дальше – коллизия: собственно, все правовые акты повисают в воздухе… Так что да: отрекшийся втайне Император – это воистину «Машина Судного дня». Неужто им там, в Петрограде, недостало ума не разыгрывать эту карту? – это ведь почище, чем «Спалить избу, чтобы вывести тараканов»!

– Ну, впрямую-то они ее, конечно, и не разыгрывали... Последовательность событий, по рапортам Ванновского, была такова. На счет «раз» – обнаруживается якобы, где-то в дебрях старообрядческой Новой Сибири, «законный наследник императорского престола»; на тот престол, впрочем, ничуть не претендующий. На счет «два» – Конференция негоциантов объявляет, с пресерьезной миной, что «Колония будет традиционно, как уже случалось при восшествии на престол Николая Павловича, поддерживать своего компаньеро – российского Императора», причем, как и тогда, «вне зависимости от позиции всей прочей Российской империи»; надо лишь определиться, кто из двоих – «компаньеро», а кто – самозванец (дело-то сурьезное, денежное!..), а пока суть да дело – временно приостанавливаются полномочия нынешнего Представителя императора при Конференции. На счет «три» – по прошествии буквально пары часов во всем уже успешно разобрались: да, император в Петербурге – по-прежнему «Компаньеро», его Представитель – по-прежнему представитель, только вот Калифорния – провозглашенная как раз ради отстаивания прав того «компаньеро Императора» – за те два часа успела уже обзавестись всеми причиндалами государственности, включая флаг. Тот самый государственный флаг, жизненно необходимый им, дабы отмазать экипаж «Кашалота» от вздорных американских обвинений в «пиратстве»…

В общем, нельзя не признать: свою шулерскую махинацию они провернули мастерски, и, похоже, поймать их на передергивании карт не выйдет. Руки, конечно, чешутся – врезать им между глаз канделябром…

– Верно, хочется, – кисло подтвердил военный министр. – Но только вот руки те у нас коротки, а отрастут они еще не скоро. Звучит дико, но у них сейчас качественное преимущество на море…

– Кстати, это – вовсе не шулерство, – забил по шляпку министр юстиции, – а мастерски сыгранный ими сверхдырявый мизер. И да – с нашего захода тот мизер не ловится, подтверждаю; что же до канделябров – это уж точно не ко мне, извините… Но, как я понимаю, неприятности наши на этом еще не кончаются?

– К сожалению, да. Император, как известно, за все эти годы так и не улучил минутки принять у петроградских компаньерос их «Гишпанскую клятву». И вот теперь они делают ему, взамен, свое фирменное «предложение, от которого невозможно отказаться»: объединить суверенную отныне Калифорнию с Российской империей в режиме личной унии…

Министр иностранных дел с интересом поднял глаза на министра колоний: правда ли тот икнул – или померещилось?

– И что же за особа королевской крови будет представлять в том брачном союзе калифорнийских купчишек?

– Вопросы крови при такого рода союзах, тем более если брак – морганатический, вовсе не главные, – вновь дал справку министр юстиции. – Они могут сослаться, к примеру, на прецедент англо-голландской унии 1689 года: ведь выборный штатгальтер Соединенных провинций Вильгельм Оранский английской королеве Марии Стюарт, разумеется, никак не ровня.

– Да, именно на ту англо-голландскую унию они и ссылаются! – кивнул председательствующий. – Так и говорят: президент-де Русско-Американской компании из потомков Светлейшего князя Меншикова смотрелся бы ничуть не хуже, чем когдатошний штатгальтер Нидерландов при английском престоле…

– Да разве нынешний их президент – потомок Меншикова?

– Понадобится – переизберут, ради такого случая, и из Меншиковых, – пожал плечами министр иностранных дел. – У них там, конечно, выборное правление, но, слава Богу, не «один человек – один голос».

– Позвольте, но ведь с русской стороны – допустим на секундочку весь этот абсурд! – у нас имеется лишь наследник престола Александр Александрович. Тогда что же, выходит, что их президентом, из Меншиковых, будет – барышня?!

– А почему бы и нет? – смешок министра юстиции еще более напоминал скрип, чем его обычная речь. – У них ведь там – раздельное наследование…

Теперь уже сомнений не оставалось: министр колоний вновь икнул, на этот раз вполне отчетливо.

– Господи, да «раздельное наследование»-то тут при чем?

– При том, – и министр юстиции глянул на вопрошающего как на половозрелого отрока, продолжающего интересоваться «привычками и непривычками» Деда-Мороза, – что женщин признают за людей вовсе не в тех культурах, где им целуют ручки и поют серенады, а там, где законодательно закреплено раздельное наследование детьми и вдовой: средневековая Скандинавия, Шотландия (но не Англия!) и, между прочим, допетровская Русь с тамошней «вдовьей долей». Собственно, единственная свобода, которую получила от Петровских реформ русская женщина – это свобода неупорядоченных сексуальных связей; заплатив за нее былой финансовой и хозяйственной самостоятельностью… Но это всё так, к слову. В Калифорнии-то у них с этим делом – полный порядок, так что женщина-президент будет там смотреться вполне органично.

– Да вы… да вы все просто… на каком свете вы пребываете, господа?! – прорвало наконец всерьез министра колоний. – Тут прямая измена с мятежом, а вы тем временем, на полном серьезе, обсуждаете все эти «личные унии» и бабье президентство!..

– Ну, пока что никакого мятежа как раз нет и в помине, – мягко откликнулся министр иностранных дел, не без удивления ощутив в сгустившейся атмосфере совещания некие флюиды сочувствия. – Напротив того, они ведь всеми силами консервируют статус-кво и всячески демонстрируют свою лояльность – если и не Российскому государству, то хотя бы Российскому императорскому Дому; последние выплаты налогов казне и дивидендов «компаньеро Императору» прошли, как я понимаю, в обычном режиме? – («Да, день в день и копейка в копейку», – кивнул со своего места министр финансов.) – Но вот если вам вздумается публично обозвать их «мятежниками», ваше высокопревосходительство, – тут он адресовался уже напрямую к министру колоний, – вы просто-напросто не оставите им иного выхода, кроме как встать в позу: «Ну, это еще надо разобраться – кто тут мятежник, а кто лоялист!»

– Как так?

– Да очень просто: рассудят там, у себя, по-новому, что права Новосибирского «наследника» смотрятся-де всё ж таки поубедительней, да и провозгласят своим «компаньеро Императором» – того! Их торгашеского цинизма вполне достанет на то, чтобы назначить наследником российского Престола вообще кого угодно – «был бы человек хороший»; ну и учинится у них там торговая республика с декоративным конституционным монархом – по аглицкому образцу.

– Ну, это мы еще поглядим, какие-такие республики где учинятся! Господин обер-прокурор, как там – насчет отлучения и анафемы изменникам?!

– А-аа… Э-ээ… – обер-прокурор, похоже, предметно обдумывал: а не дезертировать ли, от такой чести, в Соловки – пока не поздно?

– Из великого множества глупостей, что мы натворили за последнее время с Русской Америкой, – любезно перетолмачил министр иностранных дел, – Господь уберегал нас доселе хотя бы от того, чтобы лезть в дела Единоверческой церкви. Поймите: православная Церковь – это сейчас вообще единственная, по серьезному счету, ниточка, связывающая Колонию с Метрополией! Если тянуть за нее медленно и осторожно – кое-какое сближение произойдет, не сейчас – так в будущем. Если же резко дернуть – на манер того, что предлагаете вы, ваше высокопревосходительство, – точно оборвется, и это станет катастрофой почище всего предыдущего.

– С чего это?!

– Да с того, непреклонный вы наш, – утратил наконец свою дипломатическую выдержку шеф МИДа, – что они, в силу своего помянутого уже тут торгашеского цинизма, могут запросто переметнуться под омофор хоть Константинопольского, хоть Иерусалимского патриархов – которые оба-два Российское государство, с вашим ненаглядным Синодом, терпеть не могут! Или пуще того – восстановят там у себя Патриаршество, и вся недолга! Вы хоть вообразить себе можете, ваше высокопревосходительство, что это будет за гремучая смесь: «законный наследник» галлова победителя Александра Благословенного плюс собственный патриарх? Не для них там – а для нас тут?!

– Что-то я в толк не возьму, ваше высокопревосходительство: вы сами-то – кому служите? Российской империи или калифорнийским мятежникам? – обвиняющий перст министра колоний был нацелен в грудь министра иностранных дел на манер орудия главного калибра.

«Бог ты мой, откуда их только набирают в это чертово министерство? Второй, вроде, получше был: бывший боевой офицер, с понятием все же человек – и вот вам опять… Истинно сказано:

Если Русь вам дорога»

От природы –

Не пускайте дурака

В патриоты!

– Кому я служу, ваше высокопревосходительство? А вы попробуйте-ка, для почину, угадать автора такой вот сентенции, времен американской Войны за независимость: «Я англичанин, но будь я американцем, и высадись в моей стране чужеземные войска, я никогда не сложил бы оружия – никогда! Вам не завоевать Америку». И если вы решили, что это какой-нибудь фрондирующий либерал, чтоб не сказать «национал-предатель», из прибогемных лондонских тусовок – черта с два! Это сказал британский экс-премьер Уильям Питт Старший, военный министр и главный стратег Империи времен Семилетней войны, успешно завоевавший для своей страны Индию и Канаду. А еще он сказал: «Признавать реальность – не значит ее одобрять».

Так вот, реальность нынче такова, что – «Вам не завоевать Калифорнию»! Да, калифорнийцы – очень прагматичные люди, склонные к компромиссам и не склонные к «бунту бессмысленному и беспощадному». Но если вы – да-да, именно вы и вам подобные персоны, ваше высокопревосходительство! – теперь уже обвиняющий перст министра иностранных дел был устремлен на министра колоний, – продолжите гнуть нынешнюю свою линию – они возьмутся-таки за оружие, смею вас уверить! А драться они будут с русской отчаянностью – «Эх, пропадай головушка!» – и с немецкой организованностью; кАк они это умеют – мы все видали уже не раз и не два. А если вы вообразили, будто их там хоть на миг остановит то, что мы тут «тоже русские-православные» – выбросьте это из головы, немедля!

– Ладно, – махнул он наконец рукой, как-то вдруг почувствовав, что обязанности председательствующего всецело перешли к нему. – Кто как, а я – спать, по примеру Его Величества. Мы всё равно до утра ни до чего не дотолкуемся, да и решать тут все равно не нам, а ему... Впрочем, нет! – один процедурный вопрос за нами остался: кому поутру идти с докладом к Государю. И я полагаю, господа, что справедливость требует возложить эту нелегкую, что и говорить, миссию, – тут он позволил себе мелкую, но сладкую месть, адресовав дальнему конца стола самую змеиную из своих улыбок, – на присутствующего здесь, среди нас, автора бессмертного слогана «Нам нужны не великие Америки, а великая Россия»!

--- --- ---

А чтобы понять, сколь мало влияют на Судьбы Мира все эти президенты, императоры, министры и адмиралы – ведь все они, в сущности, лишь массовка, спешно набранная в антрепризу «Мальчик с собакой», начавшуюся в эти дни в заброшенной иезуитской миссии «Вилларика» на берегу Новогамбургского залива, – следует всё же перенестись к самому началу тех событий.

Итак: Мальчик завис между жизнью и смертью (а то и чем-то похуже смерти...), но медленно-медленно соскальзывает в пропасть с этой обледенелой кручи, и пока лишь его собака с должной отчетливостью чует – насколько там уже всё страшно и плохо.

А всё дальнейшее зависит от того, сумеет ли всё же вытащить Мальчика, своими средствами, колдунья Мария-Луиза;

а это зависит от того, сумеет ли сейчас доктор Сейтон снять с нее часть ноши, вытащив, в свой черед, ее зависшего между жизнью и смертью возлюбленного, раненого ротмистра Расторопшина;

а это зависит от того, сумеют ли Ветлугин со своими хранителями, отстреливаясь в пять винтовок, отбиться от обложившей миссию орды тонтон-макутов;

а это зависит от того, дойдет ли молитва падре Игнасио до адресата, который (или, вернее сказать, которая)…

Конец

Костромская губерния, Хлябишино, май 2009 – Патагония, Cerro Castillo, январь 2015

Примечания

1

«Нет налогов без представительства» – лозунг, использовавшийся в качестве главной претензии американских колонистов; они не имели представителей в британском парламенте и не могли реализовать свои права, гарантированные принятым в 1689 году Биллем о правах (прим. ред.).

2

Ныне г. Буйнакск в Дагестане (прим. ред).

3

Неадминистрируемые территории (англ.) – так обозначались регионы, которые колониальная империя числит в зоне своего влияния, но по разным причинам не может создать там колониальную администрацию (в Британской империи – Верхняя Бирма, Белуджистан у афганской границы и т.п.). (прим. ред.)

4

Ныне г. Владикавказ (прим. ред.).

5

Английское выражение, бытующее с XIV века — с восстания Уота Тайлера (прим. ред.).

6

Поселок под названием El Pueblo de Nuestra Señora la Reina de los Ángeles sobre El Río Porciúncula (исп.: Селение Девы Марии, Царицы Ангелов, на реке Порсьюнкула), ныне — Лос-Анджелес, был основан 4 сентября 1781 (прим. ред.).

7

Северо-Западный проход (Northwest Passage) – морской путь из Атлантики в Пацифику вдоль северного побережья Северной Америки. Безуспешные попытки достичь таким путем Индии и Дальнего Востока начались еще в 1576 году (плавания Форбишера). В 1852 году британская экспедиция Бельгера доказала, что непрерывный водный путь из Атлантики в Пацифику через Канадский Арктический архипелаг все же существует (это считают формальным «открытием Северо-Западного прохода»); никакого практического значения, однако, это не имело, ввиду очевидной невозможности наладить в тех полярных акваториях сколь-нибудь регулярную навигацию (прим. ред.).

8

Грибоваль (Gribeauval), Жан-Батист, франц. генерал. 1715–1789, изобретатель системы артиллерийских орудий, составившей эпоху в истории артиллерии и принятой во всей Европе до первой четверти XIX в. (прим. ред.).

9

Подлинный текст присяги, которую Арагонские кортесы приносили королю (прим. ред.).

10

Один из крупнейших раскольничьих центров в Российской Империи. Находился на границе с Речью Посполитой (на территории нынешней Гомельской области), в 1735 году был уничтожен русскими войсками, а жители, не успевшие бежать, были вывезены на территорию России – была осуществлена так называемая «выводка» Ветки (прим. ред.).

11

Некра́совцы (некрасовские казаки) – потомки донских казаков, которые после подавления Булавинского восстания ушли с Дона в сентябре 1708, сначала в Крымское ханство, впоследствии – в Османскую империю (прим. ред.).

12

Юнион Джек (Union Jack) – флаг Великобритании (Соединенного Королевства). Был введен в 1606 г. вступившим на английский престол под именем Якова I сыном Марии Стюарт (Яков VI Шотландский) как единый флаг для обоих государств. Объединил в себе английский георгиевкий и шотландский андреевский кресты (красный на белом и белый на синем). Первоначально использовался лишь как гюйс (jack) военных кораблей (прим. ред.).

13

Договоры должны соблюдаться (лат.) (прим. ред.).

14

Иго рабства Татарского (фр.)

15

Не правда ли? (фр.)

16

«Редкое счастливое время, когда можно думать, что хочешь и говорить, что думаешь» (лат.) – Тацит, «История», I, 1: о временах правления императоров Нервы и Траяна (прим. ред.)

17

Морские державы — принятое в середине XIX века именование Англии и Франции, многовековых мировых лидеров по мощи военных флотов («К несчастью, в настоящую минуту на нас вооружились не только морские державы, но и Австрия...» – из письма фельдмаршала Паскевича крымскому главнокомандующему Меншикову, 23 апреля 1854 года) (прим. ред.).

18

Император Николай I накануне Крымской войны в беседе с британским послом Сеймуром охарактеризовал Турцию как «больного человека Европы» (прим. ред.).

19

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778 — 1855) — один из видных деятелей царствования Александра I.

...В 1819 г. М. был послан в качестве ревизора в Казань с правами попечителя. В представленном им отчете он обвинял университет в растрате казенных денег и в безбожном направлении преподавания и предлагал торжественно разрушить самое здание университета. Сущность преобразований М., по его же определению, заключалась в искоренении вольнодумства и основании преподавания всех наук на благочестии. Профессора всех факультетов и кафедр, не исключая и медицинских, были обязаны проповедовать преимущество св. Писания над наукой. При самом назначении М. по его представлению были уволены 11 профессоров; затем последовали новые увольнения лиц, не подходивших в чем-либо к пропагандируемому М. направлению. ...Назначенная в 1826 г. ревизия ген.-м. Желтухина вскрыла перед правительством результаты системы М. в виде полного падения университета; обнаружилась и громадная растрата казенных денег. 6 мая 1826 г. М. был отставлен от должности попечителя; для покрытия растраты был наложен секвестр на его имения. (Энциклопедический словарь Брокгауза и Евфрона) (прим.ред.).

20

«Кавалерия Святого Георгия» – английское выражение, возникшее в эпоху Наполеоновских войн: золото, используемое Англией для решения своих внешнеполитических проблем вместо военной силы. Название пошло от изображения Святого Георгия на золотом соверене Георга III (прим. ред.).

21

Балаклавское сражение обогатило английскую мифологию двумя событиями, известными как «атака лёгкой кавалерии» и «тонкая красная линия». Атака британской легкой кавалерии на хорошо защищённые позиции тяжёлой русской артиллерии практически погубила бригаду как боевую единицу, но благодаря журналистам, а затем и деятелям английской культуры, атака под Балаклавой прославилась как пример высочайшего мужества и самопожертвования, а выражение «атака лёгкой кавалерии» стало нарицательным, означающим безнадёжный и безрассудный, но высокий героизм. Оборону шотландских горцев от наступающих казаков восторженно описывали английские журналисты. Обмундирование шотландцев имело красный цвет, и корреспондент газеты «Таймс»описал обороняющихся как «тонкую красную полоску, ощетинившуюся сталью». Выражение «тонкая красная линия» как символ мужественной обороны из последних сил вошло в устойчивый оборот сначала в Англии, а затем и в других странах Запада (прим. ред.)

22

Камеаме́а I (ок. 1758–1819) – первый гавайский король, известный также как Камеамеа Великий. Установил партнёрские отношения с Англией, США и Францией. С помощью европейского оружия и советников покорил и объединил крупнейшие Гавайские острова в Гавайское королевство в 1810 году (прим. ред.).

23

Сопротивление материалов (фр.).

24

Белоголовый орел (правильнее – белоголовый орлан, Haliaetus leucocephalus) – государственный символ США, фигурирующий на гербе страны и в иной ее официальной атрибутике (прим. ред.).

25

Черт побери! (фр.)

26

Даунинг-стрит – улица в Лондоне, на которой расположены резиденция премьер-министра Великобритании и Министерство иностранных дел; в переносном смысле – британское правительство (прим. ред.).

27

Восьмиугольник с внешними укреплениями и бастионами, напоминающими по форме звезду. Вобан, Себастье́н Ле Претр, маркиз де Воба́н (1633–1707) – выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, признанный гений фортификации. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества (прим. ред.).

28

Необходимое условие (лат.) (прим. ред.).

29

Лайм (Limey) – старое, часто уничижительное прозвище англичан, первоначально относилось к морякам: сок лайма в британском флоте использовался для профилактики цинги (прим. ред.).

30

Мэйн (Main), сокр. от Mainland (материк) – принятое в Британской Вест-Индии, в т.ч. среди пиратов, наименование южноамериканского побережья, принадлежавшего Испании (прим. ред.).

31

Опоньское царство — вымышленное государство русских старообрядцев, в котором якобы укрылись «древлеправославные иерархи», от которых должна в России возродиться «истинная церковь» (прим. ред.).

32

«Осуждение Фауста», опера, 1846 г. (прим. ред.).

33

На границе (фр.).

34

Шарль Поль де Кок (1793–1871) – чрезвычайно плодовитый французский писатель XIX века, чьё имя долгое время служило нарицательным обозначением фривольного автора (прим. ред.).

35

Возможно, я хоть здесь, под вашим гостеприимным кровом, смогу изъясняться на присущем мне языке? Так случилось, что французским я не владею вовсе, а русским – позорно слабо… Ах, да! – я забыл представиться: Фиц-Джеральд, Арчибальд Фиц-Джеральд – из Валентийских Фиц-Джеральдов, капитан штаба Бенгальской Армии, к вашим услугам. Временно прикомандирован к здешнему посольству.

36

Без французского при путешествии по России у вас могут возникнуть проблемы, сэр.

37

Ну, у меня еще имеются в запасе турецкий, армянский, грузинский и фарси, плюс пара северокавказских наречий; как думаете, фарси не поможет делу, нет?..

38

Простите, сэр, утверждают, будто именно штаб Бенгальской армии направляет работу британских секретных служб по всему Среднему и Дальнему Востоку. Это действительно так?

39

Приветствую вас, Грегори! Срочные новости?

40

Простите меня, Джереми, если я излишне буквально понял вашу просьбу «будить в любое время суток, если выяснится что-то новое по исчезновению Расторопшина». Вот, ознакомьтесь: я получил это письмо только что, и дело, как мне сдается, не терпит отлагательств. Вам перевести?

41

Ну, разобрать русский печатный текст такого уровня сложности я все же способен.

42

Что-что? (фр.)

43

«Роман плаща и шпаги» (фр.).

44

Вдвоем (фр.).

45

КрокИ (фр. croquis – набросок). В топографии – план местности, выполненный приёмами глазомерной съёмки (прим. ред.).

46

«Рядовой Шоу» – псевдоним полковника Лоуренса.

47

Вы позволите войти, святой отец? (исп.)

48

Испанские иезуиты, писатели и философы. Объединяет их принадлежность к т. н. монархомахам, в широком смысле — сторонникам революционных учений, оправдывающих восстание и тираноубийство во имя естественного права или во имя интересов церкви (прим. ред.).

49

Талабайцы — коренное население низовьев Енисея; название это было впоследствии перенесено русскими на любых невоинственных аборигенов Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера (прим. ред.).

50

«Серые» и «синие» – южане и северяне; названы так по цвету мундиров в армиях Конфедерации и Союза (прим. ред.).

51

Флит-стрит – улица в Лондоне, на которой расположены редакции крупнейших газет; в переносном смысле – пресса (прим. ред.).

52

Жеводанский зверь (фр. La Bête du Gévaudan) – огромный волк-людоед, терроризировавший в 1764–67 гг. провинцию Жеводан на юге Франции; совершил около сотни нападений, жертвами которых стали более шестидесяти человек (прим. ред.).

53

«Король-Солнце» (фр. Le Roi Soleil) – прозвище короля Людовика XIV (прим. ред.).

54

«Бони» – прозвище Наполеона Бонапарта, принятое в Англии эпохи Наполеоновских войн (прим. ред.).

55

Льянеросы (исп. llaneros, от llano – степь, равнина) – индейцы, жители степей Южной Америки, пастухи, охранявшие стада крупного рогатого скота и табуны лошадей; великолепные наездники и меткие стрелки. В годы Войны за независимость испанских колоний в Америке 1810–26 гг. первоначально выступали на стороне испанцев, но после того как Боливар издал декрет о наделении солдат освободительной армии землёй (1817), перешли на сторону патриотов (прим. ред.).

56

Приетствую вас, господин обер-лейтенант! Что стряслось? (исп.)

57

«Матрас со звездами» – жаргонное именование флага США (прим. ред.).

58

Чёрный ка́мень (хаджар аль-асвад) – священный для мусульман камень яйцевидной формы, вмонтированный в одну из стен Каабы. Согласно исламскому преданию, Чёрный камень когда-то находился в раю и Аллах подарил его Адаму; вероятно, имеет метеоритное происхождение (прим. ред.).

59

Рокамболь (фр. Rocambole) – главный персонаж весьма популярного цикла авантюрно-уголовных романов середины XIX века французского писателя Понсона дю Террай (прим. ред.).

60

Внимание! Это Госбезопасность! Здание окружено, и мы знаем, что ты внутри! Выходи медленно, держа руки над головой! (нем.)

61

Повторяю: внимание! Это – Госбезопасность!..

62

Алло, ребята! Вы не меня ль ищете? (нем.)

63

«Крекер» – уничижительное прозвище белых среди чернокожих (прим. ред.).

64

Сoadjutor formati spirituales– духовный коадъютор (лат.), т.е. посвященный в духовный сан и занимающийся обучением юношества, миссионерством, исповедованием и проповедничеством (прим. ред.).

65

Приказ отменен, парни! Я успел, успел, хвала Всевышнему!

66

Корпус инженеров-топографов – правительственное агентство, образованное в 1813 г.; позднее, в рамках задач по организации топографической съемки всей страны, был объединен с Корпусом военных инженеров и переподчинен Военному министерству. После 1863 г. обязанности Корпуса были расширены; в них были включены «планирование и проведение работ по улучшению рек и гаваней; тригонометрическая, гидрографическая и топографическая съемка северных озер; астрономическое определение границ и начальных точек; топографическая съемка и разведка внутренней части страны и западных территорий». (прим.ред.)

67

Прозвище шестнадцатого президента США Авраама Линкольна (прим. ред.).

68

«The cat did it» – английский аналог русского «Я не я и лошадь не моя».

Content

Еськов Кирилл Юрьевич Америkа (reload game)

А м е р и k а (reload game)

Примечания