Юлия Вознесенская

Звезда Чернобыль

© ООО «Гриф», оформление, 2015.

© ООО «Лепта Книга», текст, 2015.

© Вознесенская Ю.Н. 2015.

* * *

ТРЕТИЙ АНГЕЛ ВОСТРУБИЛ, И УПАЛА С НЕБА БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА, ГОРЯЩАЯ ПОДОБНО СВЕТИЛЬНИКУ, И ПАЛА НА ТРЕТЬЮ ЧАСТЬ РЕК И НА ИСТОЧНИКИ ВОД ИМЯ СЕЙ ЗВЕЗДЕ ПОЛЫНЬ; И ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ ВОД СДЕЛАЛАСЬ ПОЛЫНЬЮ[1], И МНОГИЕ ИЗ ЛЮДЕЙ УМЕРЛИ ОТВОД, ПОТОМУ ЧТО ОНИ СТАЛИ ГОРЬКИ

АПОКАЛИПСИС 8, 10–11

Пролог

Жили-были три сестрицы…

Разговор между сестрами, то затихая до печальной тишины, то поднимаясь до накала ссоры, шел уже пятый час. Было сварено и опустошено три кофейника, выкурено несчетное количество «Столичных» и «Беломора», но ни до чего путного они так и не договорились.

Анна поднялась с дивана, походила по комнате, подошла к окну.

– Полночь. Небо снова начинает светлеть…

– Белая ночь… Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса, – отчетливо проговорила Анастасия.

Анну слегка передернуло: она не любила и этот учительский – «диктовочный» тон старшей сестры, и ее пристрастие к заезженным школьным цитатам из Пушкина. Она отошла от окна.

– Хочешь, я поставлю еще кофе?

– Ну, поставь… Все равно сегодня не спать, а по кофе я соскучилась.

– Что ж не написала? Я бы прислала тебе.

– Ну, кофе, – роскошь. Стану я из-за этого тревожиться и тебя тревожить.

– Кофе не роскошь, а средство общения, – улыбнулась Анна. – А ты, часом, не проголодалась?

– Кто же ест в первом часу ночи!

– Бывает… Так я пойду варить кофе, а потом уже договорим.

Анна вышла из комнаты. Анастасия вздохнула, взяла новую папиросу, по-мужски размяла в пальпах и закурила.

Ехала она в Ленинград, основательно подготовившись к последнему разговору с Анной, последнему в их жизни, в котором она собиралась высказать сестре все, о чем молчала годы, о чем даже думать себе никогда не позволяла. Она собиралась предъявить сестре счет.

Она оглядела комнату. Прекрасная комната! Надо отдать должное Анне: как бы ни менялась мода, она сохранила почти всю родительскую обстановку.

Мамин книжный шкаф. «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» Ученикам в классе она объясняла, какую иронию вложил Чехов в эти слова. Но, приезжая изредка в Ленинград и попадая в старую родительскую комнату, она мысленно произносила эти слова уже без всякой иронии. Мама ни единой книги не сожгла в блокаду, сохранила все собранные в семье книжные сокровища.

И овальный дубовый стол стоит все на том же месте посреди комнаты. Да его и двигать особенно нельзя – может рассыпаться. И люстра над ним все та же, старинная, бронзовая, потемневшая от времени. Впрочем, сейчас эти вещи снова вошли в моду, так говорит Анна.

Когда-то в этой комнате жила счастливая семья: муж, жена и три дочери. Анастасия, Анна и Аленушка – все на букву «А». Жили впятером на этих вот двадцати пяти метрах, но, Боже мой, как они прекрасно тогда жили!

Отец был военным летчиком-испытателем, часто улетал в длительные командировки. Может быть, поэтому они с матерью были так влюблены друг в друга? Когда отец погиб на Новой Земле, Аленке было всего три года, Анна еще училась в школе, а сама Анастасия только что окончила педагогический институт и собиралась поступать в аспирантуру. Она считалась талантливой, ей прочили научную карьеру. И у нее тогда был жених Володя… И все рухнуло в какие-то несколько месяцев. Мать так и не пришла в себя после гибели отца, согнулась, состарилась и угасла как-то вмиг. Анастасия осталась с двумя младшими на руках. Жених, аспирантура – все сразу от нее отодвинулось. Надо было решать главное: как вырастить сестер? И Анастасия добровольно поехала преподавать в деревню, в дальнее село Ленинградской области. Там было легче прокормить девочек на мизерную учительскую зарплату. Комнату эту вот она сдавала, и это было значительным подспорьем в их скромном существовании. Когда Анна кончила школу, она не сразу смогла поступить в институт: сельских знаний не хватало для сдачи вступительных экзаменов. Целый год Анастасия не пускала ее работать и каждый день занималась с ней по усиленной программе. На другой год Анна сдала экзамены с блеском, поступила в Герценовский пединститут. Тогда пришлось отказать жильцам и поселить Анну в родительской комнате. Правда, она пустила к себе жить двух сокурсниц, и те платили ей по десятке, но что это были за деньги вместе с двадцатирублевой стипендией… Анастасия работала на полторы-две ставки, а на время отпуска устраивалась воспитателем в пионерский лагерь под Ленинградом: туда можно было брать с собой Аленку, и Анна была рядом. Так вот и шла жизнь, так и проходила молодость…

Анна начала свои фокусы сразу же после окончания института. Сначала бросила аспирантуру, потом вышла замуж и сразу же оставила мужа. Связалась с диссидентами, подписывала какие-то протесты, отбыла год в лагере. Помощи от нее, конечно, не было никакой. Да Анастасия помощи и не ждала, она только горевала, что Анна пошла по плохой дорожке. Когда младшая Аленушка закончила восьмилетку, Анастасия не сразу решилась отпустить ее к Анне. Но сделать это было необходимо. У нее самой уже не хватало знаний, чтобы подготовить Аленушку в институт, а после сельской школы куда бы она поступила? Разве что в профессионально-техническое училище. И тогда она решилась. Привезла Аленку Анне, чтобы девочка десятилетку закончила в Ленинграде. Аленушка была веселая и добрая девочка, особенно ничем не интересовалась, любила деревню, природу. Анастасия была уверена, что в свое диссидентство Анна ее не затащит, к тому же Анна поклялась ей в этом памятью матери. Аленушка, по замыслам старших сестер, тоже должна была поступить в педагогический институт, а потом Анастасия забрала бы ее работать в свою школу: она уже шесть лет была директором той самой сельской школы, куда приехала беспомощной молодой девушкой с двумя сестричками на руках.

И вот неделю назад она получает от Анны письмо, что той пришел вызов из ФРГ, что власти ее держать не собираются, и Анастасии надо срочно приехать в Ленинград, чтобы решить судьбу Аленки. Письмо, конечно, пришло в самый неудачный момент – у Анастасии шли выпускные экзамены в школе. Пришлось – впервые за пятнадцать лет работы – взять больничный на три дня. Врать не пришлось – сердце у нее давно барахлило. И она поехала в Ленинград разбираться. В дороге Анастасия готовилась к этому разговору с Анной. Она была уверена, что знает, о чем у них пойдет речь. Анна уедет в эту свою Западную Германию, Аленке же надо сдавать экзамены в институт, за ней нужен пригляд. Анастасия все взвесила, попереживала, но решила, что выбора у нее в сущности нет: придется бросить школу, с таким трудом завоеванное директорство, свою уютную пришкольную квартирку и перебраться в Ленинград к Аленке, на место Анны. Она была к этому уже полностью готова, собираясь лишь, может быть, впервые за всю свою жизнь, на прощание упрекнуть Анну в эгоизме, в пренебрежении к ее, Анастасии, судьбе. Были уже заготовлены справедливые слова: «Я поднимала тебя и Аленку, отказалась от личной жизни, оставив себе лишь работу. А вот теперь ты своим отъездом рушишь единственное, что мне осталось – мое продвижение по педагогической линии, пятнаешь мое доброе имя – мое, члена партии. Я должна бросить все, чего добилась своими руками, своей головой – директорство, квартиру, товарищей по работе, – и перебираться в твою коммуналку, искать заработок в городе, где учителей и без меня хватает, работают чуть не дворниками. А сколько у меня было из-за тебя неприятностей? Сколько раз меня вызывали в КГБ, расспрашивали о тебе? Чудом я в партии удержалась, чудом! Ты не боялась лагеря – это твое дело. Но ты не думала о том, что я могу и из партии вылететь и работу потерять. И вот теперь ты снова поступаешь так, как твоей душеньке угодно, бросаешь Аленку на произвол судьбы и уезжаешь в свою Европу. Конечно, я не брошу Аленку. Но, может быть, ты хотя бы теперь скажешь мне спасибо за то, что я вам не просто заменила мать, а всю свою жизнь вам отдала?»

Такие вот слова были приготовлены у Анастасии для Анны. Обидные, может быть, даже жестокие слова, но справедливые. Она была в этом уверена, с этим и ехала в Ленинград для последнего разговора с сестрой. И вдруг оказалось, что никакие заранее подготовленные упреки не понадобились. Дело, выходит, гораздо серьезнее и намного сложнее для Анастасии: Анна вовсе не собиралась бросать Аленку, а решила увезти ее с собой за границу. К этому старшая сестра не была готова. Об Аленке и ее судьбе и шел у них разговор уже пятый или шестой час подряд Анастасия докурила свой «Беломор» и потрясла пачку – она была пуста.

– Кончились папиросы, Настенька? – спросила Анна, внося в комнату кофейник. – У меня есть сигареты покрепче, кажется. Поискать тебе?

Анастасия сразу поняла, что в кухне, пока варился кофе, Анна поутихла и подобрела к ней. Ну, посмотрим, во что это выльется…

– Да, поищи мне, пожалуйста, что-нибудь покрепче, а то вашу эту травку я курить не могу.

Анна улыбнулась.

– Настенька, «травкой» зовут марихуану. Ты уж не делай из меня наркоманку, не дай Бог, КГБ подслушивает.

На это Анастасия ничего не ответила. Глупые шутки. Отношения Анны с КГБ ее принципиально не касались. Так она и на всех допросах говорила.

Анна нашла на полке с книгами пачку «Авроры», положила перед сестрой, разлила кофе по чашкам, села, снова закурила.

– Настенька! Ты столько сил отдала, чтобы поднять нас с Аленкой после смерти мамы. И личная жизнь у тебя ведь из-за нас не сложилась, я знаю.

– Надо же, знаешь!

– Настенька, мы же в деревне жили… Подросла я, и бабы мне все доложили. Из-за вас, мол, младшеньких, сестрица ваша жениха потеряла: не решилась она, как он ни бился, двух малолеток ему на шею вешать. Знаю и то, что уговаривали тебя тогда отдать Аленку в детдом, а меня в интернат устроить, да ты отказалась.

– Между прочим, в очень хороший интернат – с обучением на английском языке. Вот бы он тебе сейчас пригодился! – съязвила Анастасия, отпугивая этим свою растроганность словами Анны, неожиданными словами.

– Ну, в Германии я как-нибудь и своим немецким обойдусь. Не обо мне речь. Ты подумай о том, что ведь пора и мне что-то всерьез сделать для Аленки, моя теперь очередь. Тебе не кажется?

– Нет, не кажется. Ты взяла ее после восьми классов в город, вот и спасибо. С нашими знаниями в институт не попадают, к сожалению.

– Ну, это всего два года. К тому же Аленка легкий человек и училась хорошо. И это опять была целиком не моя, а твоя заслуга.

– Да, я давала Аленке знания сверх нашей сельской программы. И, между прочим, не только по истории и литературе.

– Ну, вот. А теперь моя очередь о ней позаботиться. Там девочка получит настоящее образование, увидит мир, будет знать языки.

– Где же она будет учиться, уж не в Оксфорде ли?

– Ну, скажем, в Хайдельбергском университете, куда меня уже пригласили прочесть курс лекций.

– Анна, о чем ты болтаешь, там же платное обучение! Откуда деньги у тебя возьмутся?

– Заработаю.

– А безработица?

Анна резко поставила чашку, но тут же взяла себя в руки.

– Настенька! Поверь мне, реальная жизнь на Западе весьма и весьма отличается от того, что пишут наши газеты.

– Ну, знаю я ваши диссидентские рассуждения. Вы не верите, даже когда наши газеты пишут о землетрясении в Ташкенте, вам все теперь ложью кажется.

– Милая моя сестричка, так ведь газеты наши и правду скажут – все равно прилгут. Ты разве не помнишь, как у нас за углом дом развалился, на Маяковской? Сколько тогда людей вывезли на скорой помощи, а что в газетах писали? «Жертв нет, благодаря своевременным мерам». Помнишь, ты тогда приезжала ко мне на каникулы, при тебе это все и случилось.

– Ты частный случай возводишь в систему.

– Да нет, Настенька, моя милая, это система уж такая, что каждый частный случай препарируется, обкатывается и преподносится вам в таком виде, в каком системе угодно его сохранить и в умах, и в истории. Ты, филолог и историк, неужели тебе никогда не бывает противно, что русская история превратилась в какую-то кунсткамеру, в ряд хорошо препарированных экспонатов? Неужели тебе не противно было вдруг обнаружить то роль Сталина в Октябре, то роль Брежнева в победе над фашизмом? Скажи, ну ты сама-то веришь в ту историю, которую преподаешь?

– Анна! Вот ты стала в Бога верить, крестилась. Тебе все понятно в Библии?

– Странный вопрос. К чему ты спрашиваешь?

– Нет, ты ответь. Тебе все понятно в Библии, в тексте молитв? Ты все-все, о чем тебе говорят ваши диссидентские священники, поняла разумом или что-то принимаешь на веру?

– Многое на веру принимаю, но при чем тут это, если мы говорим о системе?

– Для тебя это режим, система, строй. А для меня – моя партийная вера. Я тоже во многом сомневалась, многого не понимала. Но я знаю главное – я верю моей партии. Если хочешь, слепо верю, слепо повторяю то, чему учит партия. Я верю, что там, в сердце нашей партии, люди знают больше, чем мы с тобой, и если они что-то делают, на первый взгляд, непонятное, даже и не на первый, я им должна верить.

– Любому их слову?

– Да, любому. Ты ведь свои молитвы читаешь без купюр, не так ли? Так вот для меня каждое слово моей партии так же священно. И это я несу своим ученикам, и по моей вере верят мне и мои ученики. Как я могла бы учить их, если бы сама сомневалась, скажи? Я – верую, вот что.

– Так ты что, видишь себя кем-то вроде дьякона в Церкви?

– Да, если хочешь. Сравнение не хуже всякого другого. И у вас в Церкви та же иерархия, та же дисциплина, та же слепая вера, а точнее – доверие. Доверие к тем, кому доверено вести народ, пасти его.

– Пасти? Так вы, коммунисты, воображаете себя пастухами народа?

– А почему тебя это оскорбляет? У вас свои пастыри, у нас – свои. У вас одна вера, у нас – другая.

– Гм… А ты знаешь, Настенька, в этом есть какая-то правда. Может быть, правда даже более страшная, чем та, до которой додумались инакомыслящие бунтари. Не в этом ли корень воинственности вашего атеизма?

– Может быть, может быть. Вы тоже мечтаете о распространении христианства на все человечество. Ты сама мне рассказывала, как один из вас на суде прямо так и заявил: «Нам нужен весь мир!»

– Володя Пореш…

– Я ваших вождей по именам не помню, извини уж.

– Считаешь, что в историю они не войдут и их имена не надобно знать?

– Нет, не войдут. «Узок был их круг и страшно далеки они были от народа».

– Положим, Ленин это не о нас напророчил. Но ты хотя бы веришь в то, что эти люди, мы, то есть, действуем, исходя из нашей совести и наших убеждений?

– Какое это имеет значение?

– Ну, хотя бы то, что ваша партия клевещет на нас. Даже статью уголовную изобрели – «клевета на советский государственный и общественный строй» – какой-то уж вовсе сюрреализм Сажают за клевету тех, кто осмеливается говорить правду.

– Свою личную правду, заметь.

– И этого нельзя?

– Если это вредно для народа – нельзя.

– А почему вы, члены партии, решаете, что полезно и что вредно народу?

– Почему? Да потому, что мы и есть народ. И круг наш широк и живем мы среди народа. Как ты думаешь, кому больше поверили бы мои односельчане, тебе или мне, если бы мы вздумали при них вести эту дискуссию?

– Сегодня тебе, потому что тебя знают, тебе верят.

– Ну, вот круг и замкнулся – мне верят. А верят потому, что и я верю своей партии.

– Да, пожалуй, ты меня загнала в угол. Могу возразить лишь одно.

– Ну, попытайся.

– Если бы мы с тобой затеяли такую дискуссию, то посадили бы нас обеих, по одной статье.

– Да, поскольку такие дискуссии и запрещены. Но это еще не аргумент.

– Стоп, Настенька! Где, кем, когда запрещены такие дискуссии?

– Все, чего у нас нет, что не происходит, не проводится – и не должно проводиться, происходить, а потому и запрещено. Почему в вашей Церкви не проводятся дискуссии с атеистами? И танцы тоже не устраиваются?

– Да, Настя, ты стала крепкой партийной дамой. Скоро, гляди, и в номенклатуру попадешь.

– Теперь уже не попаду.

– Из-за нас с Аленкой?

– Опять «мы с Аленкой»? Я уже тебе десять раз сказала, что Аленку я с тобой не отпущу.

– А если она сама захочет со мной поехать?

– А разве она захочет?

– Она сомневается. Не хочет тебя оставлять одну. Жалеет она тебя.

– Спасибо, что ты от меня этого не скрыла. Было бы жаль, если бы мне пришлось удержать ее здесь помимо ее воли.

– Помимо воли? Неужели ты и на это готова пойти?

– Да, готова. Я отвечаю за Аленку перед памятью мамы.

– Слава Богу, что не перед своей партией!

– Перед партией тоже, но этого ты не поймешь. А маме я обещала перед смертью поставить вас на ноги. Тебя поставила, и не моя вина, что дальше ты сама забрела не на ту дорожку. Теперь мой долг – вырастить из Аленки правильного человека.

– Нет, но ты серьезно станешь ее удерживать, если она захочет ехать?

– Да, стану. Пока что я ее опекун по закону.

– Через два месяца Аленке исполнится восемнадцать лет, она сама получит право решать свою судьбу. Я могу подождать до 15 августа.

– Отлично. Вот и давай подождем А до тех пор пускай девочка спокойно сдает экзамены в институт. Так она твердо решила в педагогический?

– Ничего она не решила. Ты же знаешь Аленку. Я ей сказала «подавай», – она и подала. А сама даже не готовится. Один ветер в голове.

– Ну, ей было от кого ветру набраться. Хорошо, давай пока заключим перемирие: ты откладываешь выезд, Аленка сдает экзамены, а потом будет сама решать – с тобой ей ехать или со мной оставаться.

– Ну, хорошо, я согласна подождать.

– А пока отпусти ее со мной на пару недель в деревню – пусть девочка отдохнет перед сдачей экзаменов. Кстати, а который час? Вот это да – уже третий! И где же это она у тебя в такое время шляется?

– Наверное, опять чьи-нибудь проводы. С выпускного вечера как началось, так не кончается – то одного провожают в армию, то другая уезжает поступать в московский институт… Да еще, похоже, влюбилась.

– Кто он?

– Понятия не имею. Ты же знаешь Аленку, она хоть и болтушка, но иногда что-то затаит и не выспросишь.

– Ну, вот, как же с тобой отпустить ребенка, а? Вот такая же богема у вас будет в Германии или, не дай Бог, в каком-нибудь Париже!

– Да ну тебя, Настенька! Париж не какой-нибудь, а один-разъединственный на всю планету. И что плохого в том, что девочка в семнадцать лет влюбилась? Самое время.

– Время для тех, кто живет под надзором папы и мамы, кого побоятся оскорбить, обидеть. А Аленка – сирота. Ты хоть это-то понимаешь?

– Ну, какая же она сирота, когда у нее есть мы с тобой. Вот сидим и седьмой час подряд ее делим, как разводящиеся супруги. Тоже мне, нашлась сиротинушка!

– Ах, Анька, вечно ты со своей эмансипацией! Ничего ты в реальной жизни не понимаешь! А если это негодяй какой-нибудь, много старше ее?

– Если старше, то уж обязательно и негодяй?

– Чаще всего.

– Ты что, по опыту знаешь?

– Меня этим не обидишь. Да, по опыту. Только не по личному, а педагогическому. У нас четверть девчонок в деревне – матери-одиночки. Откуда, спросишь? Из летних студенческих отрядов школьницы детишек в подоле приносят. И что интересно, не столько от студентов, сколько от их руководителей. Так-то.

– А между прочим, студенческие летние отряды – тоже политика партии. Так что и матерей-одиночек зачисли на свой счет, на счет непогрешимой своей партийной религии. Или это в интересах партии, чтобы девочки-школьницы выравнивали демографический спад?

– Анна, оставь эту демагогию. Я тебя серьезно спрашиваю: где может гулять Аленка в третьем часу ночи?

– Настенька, голубушка, но ведь ночь-то белая! Когда же и погулять, как не сейчас? Ты что, сама в молодости по ночам не гуляла?

– Гуляла. Но недолго. Пока была жива наша мать. А потом я ночами Аленкино бельишко стирала и твои чулки штопала.

– Попрекаешь штопаными чулками? Ох, Настя! Человек ты, безусловно, высоконравственный и даже героический, но до чего же тяжелый!

– Да, я тяжелый человек. Тяжелый, как танк, и скучный, как мавзолей. И непробиваемый, как бетонный дот. Я все это уже много раз от тебя слышала. Но сейчас меня не интересует твое мнение о моем характере. Это уже неактуально, поскольку мы расстаемся навсегда и больше друг о друге, надеюсь, не будем вспоминать.

– Почему же? Я никогда не забуду тебя, Настенька. Я буду тебе писать, буду присылать посылки.

– Этого мне только не хватало! Я в подачках ЦРУ не нуждаюсь!

– Опомнись, Настя! При чем тут ЦРУ?

– А от кого же тебе приходили посылки, когда ты сидела в лагере?

– От наших друзей на Западе.

– Ну да, конечно, от друзей. Кому вы там нужны? Кого это могут интересовать противники режима в чужой стране?

– Но ведь и ты каждый год работаешь на субботнике в Фонд мира. А деньги ваши идут противникам режима в других странах.

– И занимаются распределением этих денег никакие не «друзья», а соответствующие специальные организации. – КГБ, что ли?

– Кому положено, тот и занимается. Как у нас, так и у них.

– Да, логично рассуждаешь. Только логика у тебя советская.

– У меня не может быть антисоветской логики. И вот поэтому я тебя заранее предупреждаю – никаких писем, никаких посылок нам с Аленкой!

– Почему «нам с Аленкой»? Мы еще про Аленку ничего не решили.

– Кто тут решает про Аленку? – раздался звонкий голос. – Вы что, мою судьбу обсуждаете всю ночь, пока добрые люди гуляют?

В дверях стояла младшая сестра. Платье на ней было мокрое, как после стирки, распущенные светлые волосы висели сосульками и с них на пол капала вода. В руках она держала охапку такой же мокрой, как сама, сирени и глядела на сестер веселыми сумасшедшими глазами.

– Аленка! Ты откуда такая мокрая?

– Из Невы.

– Господи! Ты что, тонула?

– Не-а. Я купалась.

– Прямо в платье?

– А что же я, по-вашему, должна была захватить купальник, идя на свидание? Я же не знала, что мне захочется купаться.

– А сирень у тебя откуда?

– От Пушкина.

– Ты что-то завираешься. Наломала в каком-нибудь городском саду? Вот бы тебя милиция за этим делом поймала!

– Да нет же, правда от Пушкина! Сегодня ведь шестое июня, день рождения Пушкина. Вот мы с Иваном и зашли в садик пушкинского дома на Мойке. А там такая сирень цветет!

– Наворовали, значит, сирени у самого Александра Сергеевича? – строго, но с трудом скрывая улыбку, спросила Анастасия.

– Настенька, да он не обидится! Он только рад был бы, что жених в его саду нарвал букет сирени для невесты.

– Не болтай чепухи, невеста полоумная! – по-настоящему строго проговорила Анна, собирая со стола посуду. – Иди переоденься, а то простудишься. Я сейчас завтрак приготовлю. Но сначала выпей вот горячего кофе, чтобы согреться.

– Я и не замерзла вовсе. А чего-нибудь другого у вас нет? Шампанского, например, или хотя бы водки?

– Ремня тебе надо, а не шампанского, – сказала Анастасия. – Переоденься и садись за стол. У нас будет серьезный разговор, надо решить твою судьбу.

– А решать ничего не надо. Я уже сама все решила. Вернее, мы с Иванушкой вместе решили.

– И что же вы там решили с твоим Иванушкой?

– Мою судьбу, я же говорю вам!

– И как же вы ее решили?

– Как самую прекрасную сказку. Жили-были три сестрицы. Старшая умница, средняя красавица, а младшая Аленушка – дурочка. Умерла их мать, старшие сестры растили-растили сестрицу-дурочку, а она все умнее не становится. И тогда стали они думать и гадать, куда бы им дурочку с рук сбыть, куда пристроить? А тут к Аленушке посватался физик Иванушка. Тоже дурачок, конечно. Аленушка подумала-подумала… Целых три часа думала! Да и согласилась выйти за него замуж. Они жили долго и умерли в один день. Вот и вся моя сказка.

– Анна! Брось посуду, иди сюда, послушай, что эта мокрая дурочка тут рассказывает! А ты немедленно иди в ванну и все сними с себя. Тоже мне невеста, мокрая и сопливая.

– Настенька, я не невеста. Я жена.

– Как? Что такое? Какая жена? Ты же, как я поняла, только сегодня получила предложение и дала согласие?

– Ну да. А потом я стала женой Ивана. А потом мы пошли купаться в Неве, вот и все. И через неделю мы вместе уезжаем с ним в Чернобыль, на Украину. Он работает на атомной станции. Вот и вся моя судьба, чего же еще?

– Так. А институт?

– Институт – заочно. Или вообще никак. Мне главное, чтобы были у меня сначала три девочки, а потом еще один мальчик. Или нет, сначала мальчик, а потом три девочки. Это, наверно, так прекрасно – иметь старшего брата! Но три девочки – обязательно. Как мы. Одну мы назовем в честь нашей мамы Ниной, а две другие будут Анна и Анастасия. Иван согласен.

– Нет, это что-то уже совсем ни на что не похожее. Анна, Анна! Забирай свою сестрицу и кати в Париж, в Амстердам, в Нотр-Дам, на Мадагаскар! Куда хочешь, только увози ее поскорей от этих чудовищных приключений!

Анна вошла в комнату с халатом в руках, накинула его прямо на мокрые плечи Аленки и повела ее в ванную.

– Иди-иди, чудовище. Так его что, и вправду Иваном зовут?

– Ну да. Могла ли я упустить такой случай? Иванушка с Аленушкой, вы понимаете?

– Лично я – нет. Я ничего не понимаю, – проговорила Анастасия, хватая сигарету и разминая ее дрожащими пальцами.

Анна вернулась в комнату и полезла в шкаф.

– Ты чего ищешь? – спросила Анастасия. – Уж не шампанское ли – по случаю торжества твоего свободного воспитания?

– Нет, шампанского у меня нет. Но где-то было полбутылки сухого.

Из ванной донесся шум падавшей из душа воды, потом пение Аленки, а потом ее крик:

– Настенька! Аннушка! Хоть вы и умные, а я дурочка, я все равно вас очень люблю и всегда буду любить!

Глава первая

Анна, Ирина и Свен узнают новость

– Аннушка! Пора вставать! Вас ждут кофе, томатный сок, омлет с грибами и Свен с новыми переводами.

М-м! Как хорошо начинается новый день! Анна улыбнулась и открыла глаза. Нигде она так легко не просыпалась, как здесь, в Стокгольме. Это, наверное, балтийский воздух так на нее действует – ветер с родной Балтики! Да и когда еще ее так будили, когда подавали ей в постель кофе?

– Спасибо, милая Ирина Борисовна. Доброе утро.

Анна одной рукой взяла чашку с кофе, другой стакан с томатным соком. Кофе бодрил, разогревал, сок освежал. Через две минуты от сна уже вовсе ничего не осталось.

Приняв душ и приведя себя в порядок, она спустилась в кухню по веселой деревянной лестнице с поскрипывающими ступенями.

– Привет, Свен!

– Привет, Анна! Как спала?

– Прекрасно. Правда, во сне кому-то читала какую-то лекцию, но сейчас уже не помню о чем.

– Это ты для того, чтобы не выбиваться из ритма, заданного Ириной?

Анна никак не могла привыкнуть к тому, что Свен, ученик Ирины Борисовны в прошлом, а теперь коллега и соавтор некоторых ее переводов, называет ее без отчества, просто по имени – Ирина. Вот бы кто-то из ставших взрослыми учеников Анастасии звал ее Настей! Демократично, но невозможно. Легкая грусть при воспоминании о сестре на миг охватила ее всю и тут же отпустила. Анна не позволяла себе расслабляться в воспоминаниях. Семь лет, как они расстались, семь лет – и ни одного письма ни от Анастасии, ни от Аленки. Одной писать не позволяет ее партия, другой – работа мужа на атомной станции. Хватит об этом.

К тому же, сейчас она отогрелась душой у милой Ирины Борисовны. Хорошо, что она согласилась на это турне по Швеции! Вот так, неожиданно, вдруг встретила родного душой человека и успела привязаться к нему, полюбить. Чем-то Ирина Борисовна напоминала Анне ее мать: такая же веселая, готовая радоваться чему угодно, как ребенок, – солнечному дню, красивому острому словцу. Среди неторопливых, спокойных шведов она несется по жизни, как метеор, все и вся заражая энергией, включая в свое движение И цель у нее такая прекрасная: по сути в Стокгольме только вокруг нее и существует этот островок внимания к России, к ее литературе, ее искусству. А ведь Ирина Борисовна уже больше двадцати лет назад выехала из Советского Союза со своим мужем-шведом. Господин Карлссон шутит: «В Швеции нет вулканов, ну так я вывез один из России!»

Пока Анна думала об Ирине Борисовне, та вовсю гремела посудой на кухне, одновременно что-то напевала и разговаривала со Свеном.

Анна оглядела стол, обнюхала, дергая носом:

– А что это тут так вкусно пахнет? Что еще на завтрак, кроме Свена?

– Омлет с грибами и с авокадо.

– Какая экзотика!

– Не большая, чем твой кофе с томатным соком, Анна, – улыбнулся Свен.

– Кофе с томатным соком – это мой личный вклад в западную цивилизацию.

– А не лекции о самиздатской поэзии и не статьи о ней?

– Нет, только кофе с томатным соком. Лекции может читать каждый, а вот кофе с томатным соком – это было озарение, это было, как удар молнии! В ту минуту, когда я поняла, что можно попробовать совместить два любимых напитка, я узнала, что испытывает гений, открывая что-то новое в искусстве. Я чувствовала себя Моцартом.

– А не Менделеевым? Ведь это уже химия.

– Эйнштейном! Это было преображение вещества.

– Дети, поторопитесь! – вмешалась в их болтовню Ирина Борисовна. – Через пять минут явится журналистка из женского журнала. Кстати, Анна, у вас далеко фотографии Ирины Ратушинской?

– Вон там пакет, на холодильнике. Я еще с вечера приготовила.

– Отлично. Свен, а ты что нам сегодня принес?

– Я перевел вот это.

Свен протянул ей листок со стихами.

– Нет, я лучше на слух. Аннушка, прочтите вы по-русски, а потом Свен прочтет по-шведски. На слух я лучше улавливаю, у меня ведь абсолютный слух, вы это знаете, дети! А если я буду читать, то обязательно отвлекусь на какие-то свои ассоциации, какие-то свои мысли вмешаются.

– Еще бы! Ирина думает со скоростью ЭВМ и без перерывов. Читай, Анна.

Анна взяла листок, прочла сначала – в который раз! – про себя, а потом вслух:

Над моей половиной мира

Распускают хвосты кометы.

На моей половине века —

Мне в глаза – половина света.

На моей половине – ветер

И чумные пиры без меры.

Но прожектор по лицам светит

И стирает касанье смерти.

И отходит от нас безумье.

И проходят сквозь нас печали,

И стоим посредине судеб,

Опираясь в чуму плечами.

Мы задержим ее собою,

Мы шагнем поперек кошмара.

Дальше нас не пойдет – не бойтесь

На другой половине шара!

Анна умолкла и положила свой листок на стол. Тогда Свен прочел стихи по-шведски. Ирина Борисовна слушала, покачивая в такт головой, будто слушала музыку. Анна пыталась по интонациям уловить, правильно ли Свен угадал, почувствовал стихи? Не повторил ли он ошибки французского переводчика, которому в стихотворении почудилась уверенность бо́льшая, чем это слышалось Анне? Он в своем переводе особенно подчеркнул это «мы задержим», «дальше нас не пойдет», «не бойтесь». Анна же хотела, чтобы Запад слышал другое: как хрупкие плечи пытаются задержать чуму, как маленькая женщина с кудрявой головой храбро пытается встать поперек смертоносного ветра. И в этом «Не бойтесь на другой половине шара» ей слышалось горькое: если вы нас не хотите слышать, хотите жить спокойно, то хотя бы помните, что нам-то все равно некуда уйти, потому что страшные звезды уже горят над нашей головой, потому что кошмар охватил нас со всех сторон, – и мы будем вас заслонять, у нас просто нет выбора. «На моей половине ветер и чума». Только вот иную чуму как раз ветром-то и разносит… Ирине Борисовне перевод понравился. Решили, что на лекции в Гетеборге она сегодня прочтет его в числе других переводов Свена.

– Мне это стихотворение понравилось еще тем, – сказал Свен, – что оно посвящено западному человеку: «Моему незнакомому другу Дэвиду Мак-Голдену». Значит, и всем нам тоже. Эти стихи заставляют думать.

– Вот и думайте! Мне кажется, что у Запада с этим как-то не очень… – не удержалась Анна.

Свен немножко обиделся. Его задевало, когда в голосе Анны начинали звучать эти нотки превосходства взрослого человека над детьми. И, конечно, его задевало то, что Анна, ровесница по годам, считает его, Свена, мальчишкой, едва ли не ребенком А ведь он влюблен в нее. Уже очень-очень давно, три недели, с самого приезда Анны в Стокгольм И ему хотелось ее опекать, защищать, заслонять от невзгод. А они, эти маленькие русские женщины, такие отважные, страдающие так гордо, не склоняющие головы перед судьбой, – они готовы сами весь мир заслонить собой от чумы! И Свен в своем переводе постарался выразить то, что он видел в Анне: отчаянную решимость хрупкого существа принять на себя весь ужас смерти, чтобы заслонить остальной мир, неразумный, счастливый и глупый. Вот пусть западный мир услышит эту отчаянную решимость, эту горькую любовь к нему маленькой мудрой русской женщины. И, может быть, тогда этому миру захочется, как Свену, почувствовать себя, черт возьми, мужчиной и встать, если не впереди, то хотя бы рядом с теми, кто принимает на себя ветер чумы.

– Что же это журналистка не идет? – прервала молчание Ирина Борисовна. – Этак мы опоздаем на поезд. А нам нужно выехать через сорок минут, чтобы успеть на вокзал к девяти тридцати. В этот поезд с нами сядет журналист из религиозного журнала. По дороге он возьмет у Анны интервью.

– Он что, из Гетеборга, этот журналист?

– Нет, из Стокгольма. Из Гетеборга он первым же поездом вернется обратно. У меня в расписании не оказалось для него другого времени.

– Ловко придумано! – засмеялась Анна. – Интервью за завтраком, интервью в поезде. Где еще сегодня?

– Больше нигде. Две лекции в Гетеборге, потом на поезд и ночью мы вернемся в Стокгольм. Свен будет нас встречать на вокзале и отвезет домой. И покажет новый перевод. Ведь тебе сегодня без нас нечего будет делать, Свен, так ты постарайся перевести еще одно стихотворение Ирины Ратушинской.

Анна улыбнулась: Ирина Борисовна всех умеет заставить работать. За эти три недели он переводил не только Ратушинскую, но и трех прекрасных ленинградских Елен – Игнатову, Шварц и Пудовкину, и стихи поэтесс, живущих теперь в эмиграции, которые прежде ходили в самиздате, – Горбаневскую, Владимирову.

– Что ты сейчас переводишь, Свенчик?

– «Соль-минорную симфонию» Лии Владимировой.

– А, это… «Я вам Моцарта привез, я приеду через час…»

Свен продолжил:

Не пришел он через час,

Не пришел он через день,

Не пришел он через год,

Не пришел он никогда…

Тут прозвенел звонок. Ирина Борисовна пошла открывать дверь и вернулась в кухню с молоденькой журналисткой в сопровождении солидного фотографа, увешанного камерами и еще с чемоданом в руке. Анна поморщилась: зачем снимать ее, когда у нее столько портретов Ирины Ратушинской?

Ирина Борисовна слегка пожурила журналистку за опоздание.

– О, простите! Но по дороге зашла в редакцию за фотографом, а там все обсуждают свежую новость. Вы уже слышали?

– Нет, мы не включали радио. А что за новость?

– В Швеции зарегистрирован повышенный уровень радиации. Есть предположение, что ее несет ветер из Советского Союза.

– О, Господи! – воскликнула Анна. – Столько болтовни о ядерном разоружении, а сами опять что-то потихоньку взорвали…

– В Норвегии и Финляндии тоже зарегистрировано повышение радиации.

– А делали запрос советским властям? – спросил Свен.

– Так они вам и признаются! – фыркнула Ирина Борисовна. – Эти бандиты…

– Нет, Советский Союз отрицает наличие на его территории повышенной радиации. Но метеорологи определили направление ветров за последние семьдесят два часа – ветер идет из СССР. Подозревают какую-то атомную катастрофу.

– Вот вам и «чумной ветер»… – вздохнула Анна. – Это наверняка с севера, там и база атомных лодок и полно ракет. Там погиб мой отец во время испытаний на Новой Земле. Это были тайные испытания.

– Нет, говорят, что ветер шел с юга европейской части.

– С юга? Странно. Что бы это могло быть?

– Не надо гадать, Аннушка. По дороге на вокзал купим газеты и сами все прочтем. А сейчас давайте работать, у нас очень мало времени.

Девушка-журналистка уселась напротив Анны и развернула блокнот. Фотограф уже бродил по кухне, пробуя свет и выбирая точку.

* * *

ЦК КПСС, Совет министров СССР, Всесоюзный центральный совет профсоюзов и ЦК комсомола подвели итоги Всесоюзного коммунистического субботника, посвященного 116-й годовщине со дня рождения В. И. Ленина. Он явился ярким свидетельством политической и трудовой активности советских людей, их стремления делом ответить на решения XXVII съезда КПСС, внести свой вклад в ускорение социально-экономического развития страны.

Радио «Москва», 26 апреля 1986 г. 11.00

Новые дома из керамзитобетона построены в селе Маркелово Тамбовской области.

Радио «Москва», 26 апреля 1986 г. 12. 00

Лесозаготовители Карелии сегодня вышли на работу в счет июня месяца.

Радио «Москва», 26 апреля 1986 г. 12.00

На одной из центральных площадей Киева раскинулась сельскохозяйственная ярмарка. Передаем репортаж нашего корреспондента…

Радио «Москва», 26 апреля 1986 г. 22.00

ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет министров СССР сердечно поздравили руководителей Демократической Республики Афганистан, весь дружественный афганский народ с национальным праздником, восьмой годовщиной Апрельской революции.

Радио «Маяк», Москва, 26 апреля 1986 г. 14.00

Сегодня советские моряки с ракетного крейсера «Вице-адмирал Дрозд», находящегося с деловым визитом в порту Триполи, почтили память ливийских граждан, погибших во время варварской американской бомбардировки 15 апреля. На могилу жертв налета были возложены венки.

Радио «Маяк», Москва, 26 апреля 1986 г. 22.00

Когда мы говорим «Ничто не забыто», то нами руководит не чувство мести, а чувство справедливости и заботы о будущем народов, заботы о том, чтобы никогда не повторилось столь ужасное злодеяние. Именно это вынуждает нас вновь и вновь возвращаться к разоблачениям гитлеровских преступлений, напоминать о закономерном финале фашистского режима.

«К сорокалетию Нюрнбергского процесса». «Красная звезда», 26 апреля 1986 г.

XI съезд Социалистической единой партии Германии проходил в дни, когда СЕПГ отмечает свое сорокалетие. Велики ее заслуги в формировании современной ГДР. В центре Европы, на родине Карла Маркса и Фридриха Энгельса, успешно воплощается в практику теория научного социализма.

«Правда», 26 апреля 1986 г.

Глава вторая

Анна едет впоезде и думает о Свене, о сестрах и о многих других вещах

Наконец-то притомившаяся Ирина Борисовна дремала, положив ноги на сиденье напротив. В купе никого, кроме них, не было, и Анна отдыхала, задумчиво глядя в окно.

Белая ночь, как у нас… Чем дальше к северу и к востоку забирались они в своих лекционных поездках, тем ближе становился дом, тем больше чувствовалось его существование где-то совсем рядом После тесноты Центральной Европы так отрадно было глазам видеть эти безлюдные лесные и гористые пространства. Редко-редко промелькнет озеро с поселком на берегу или одинокий дом среди деревьев. И дома совсем как у нас в Карелии, крашеные охрой, с белыми наличниками, на гранитных фундаментах. Промелькнуло болотце, поросшее цветущей морошкой. Нигде в Европе она не встречала ни морошки, ни морошкового, любимого, варенья. Брусники в Германии полно, ее подают к оленине и всякой лесной дичи. Клюкву можно купить в специальных магазинах, а вот морошка… Должен же быть и у них дефицит хоть чего-нибудь! Хорошо бы приехать в Швецию, когда морошка поспеет, поехать в деревню к родителям Свена, жить там в лесу и собирать ягоды. И отдохнуть немного. Вот уже семь лет, а ни одного отпуска. Кто бы мог подумать, что в эмиграции придется столько работать! Анастасия пугала ее безработицей. Есть безработица, что тут спорить. Но не для Анны, увы. Как отпуск, так либо какая-то лекционная поездка, либо заранее накопленная работа – статья, рецензия, очерк. За семь лет Анна объездила всю Европу, побывала в Америке и в Австралии, но ни разу не посетила даже самого маленького городка в Германии по своей воле: все по приглашениям, все по заранее намеченному плану. А что? Вот закончится официальная часть поездки, у нее останется еще три дня на обратную дорогу, но можно будет и в самом деле отправиться со Свеном на природу, а назад лететь самолетом, чтобы успеть на летние курсы русского языка. Там они будут работать вместе с Ириной Борисовной, так что в случае чего та может даже заменить Анну на день-другой, присоединить ее группу к своей. Надо будет так и сделать. Если только….

Что же там все-таки произошло, дома? Если бы промелькнуло что-то определенное в газетах или в телевизионных новостях, они бы не пропустили: Ирина Борисовна по пути покупала все газеты, а перед отъездом из Гетеборга они успели прослушать последние известия – ничего определенного. Радиация идет из Советского Союза, а Советский Союз на все вопросы отвечает, что ничего у них не происходит. Да, может пройти немало лет, пока правда выйдет наружу. О взрыве на Новой Земле тоже молчали, пока было возможно молчать. Потом признались Западу, а свои собственные граждане и по сей день не ведают, какой ужас там был, сколько людей заражены и болеют, умирают по сей день. И если бы не погиб тогда на Новой Земле их отец, так и Анна бы никогда ничего не узнала. Ну что ж, зато теперь все увидят, чего стоят разглагольствования Горбачева о гласности. Прямо диссидент какой-то, гласности возжаждал! О, Господи! Да захоти он и вправду этой самой гласности, на другой же день оказался бы там, куда за гласность сажают.

Из Гетеборга Ирина Борисовна звонила Свену, напомнила, когда их встречать. Милый, наивный Свен, оказывается, проводив их утром на вокзал, отправился в пресс-центр и там просматривал все советские газеты за последние три дня, надеясь найти какое-то сообщение об источнике радиации. Бедняжка, поди, до сих пор руки отмывает: после того как повозишься с советскими газетами час, руки надо два часа отмывать. Еще смеют говорить о «грязной буржуазной прессе». Анна вспомнила, как однажды, отправляясь в Париж из Франкфурта, купила на вокзале «Литературную газету». В купе она бросила ее в сетку над головой, а потом долго не могла понять, почему это соседи морщат носы, поглядывая на нее, пока сама не взяла в руки свою газету – от нее буквально воняло удушливой типографской краской. Пришлось газету просмотреть в коридоре и выкинуть: не разводить же вонь в купе до самого Парижа!

И все же, как только приедем в Стокгольм, надо будет настроить приемник на Москву – а вдруг сработает «горбачевская гласность»?.. Иногда все же мелькает мысль – а что, если? Ведь должны же, в конце концов, и наверху понять, что нельзя вечно обманывать всех – начнешь обманываться и сам. Иногда думается, что все они там, в политбюро, хоть и не верят собственной пропаганде, но и сами о реальности не имеют никакого представления. Просто крутят свое колесо, как белки, боясь из него выскочить, боясь остановки колеса. Ах, да ну их! Только бы узнать, что же там произошло? Если бы жила сейчас дома, то навряд ли тревожилась бы так. Это сейчас, отсюда кажется, что так тяжела там жизнь. А ведь жила сама этой жизнью, много успела тяжелого и повидать, и пережить. И все же маленькие радости жизни, каждодневные заботы как-то отодвигали гнетущее сознание того, что живешь в больном обществе, в почти умирающей стране. Отсюда, издали, все видится крупнее, значительнее, гораздо точнее и намного больнее. Живя дома, она никогда себя не жалела, не умела жалеть. Школа сестры Анастасии. Но отсюда даже собственная жизнь, кажется, слышится сердцем, как некая трагическая симфония, в которой, если и были светлые ноты, то лишь для того, чтобы оттенить общее звучание трагической безнадежности. Вера в Бога, вера в друзей, да вера в самих себя – вот чем они держались дома. Как мало было света, как мало было радости, а ведь молодость уже прошла, та музыка уже отзвучала, Так уж сложилась судьба, что надо теперь жить вторую жизнь. А как ее жить? Семь лет прошло будто в дымке; ничто уже не задевает глубин души, не так пахнут цветы и не те имена у деревьев. Душе легко – она вышла невредимой из-под пресса всех своих сознательных советских лет и расправилась на свободе. Анна не может объяснить ни Свену, ни другим своим западным друзьям, что такое свобода: разве объяснишь тому, кто прожил всю жизнь на берегу широкой полноводной реки, что такое вода в пустыне? Он будет слушать, кивать, сочувствовать, но что он поймет? Именно свобода, она одна теперь ее горючее. Вовсе не воля и не чувство долга делают ее неутомимой в работе. Те же самые дела на родине отнимали столько сил, нравственных и физических, что сейчас она легко переходит от одного дела к другому, сменяет одну работу другой, и если от чего единственно устает, так это от обилия впечатлений и знакомств. И еще – от многословия, чужого и собственного. Дома как-то само собой подразумевалось, что подолгу и всерьез нужно разговаривать только со своими ближайшими друзьями или с друзьями друзей. Лишь проверенным и надежным людям возможно и нужно было говорить о сокровенном. А здесь тебя приводят в гости и хозяйка через полчаса после начала ужина с улыбкой спрашивает тебя: «Скажите, а вы не тоскуете по родине? По своим сестрам?» А если да, если тоскую, то что же ты – купишь завтра туристскую путевку в Ленинград или в Чернобыль и привезешь мне оттуда приветы от моих сестер?

Анна вздохнула и попыталась отвлечься от этих невеселых мыслей. В сущности, это ведь не совсем справедливо. Это ей тяжело бывает с людьми, это ее часто ранит неосторожное слово о покинутом доме, но ведь их нельзя винить – они ведь и этого тоже понять до конца не могут, что она никогда, никогда не увидит ни сестер, ни своего дома, ни своего города. Так же легко можно спросить немца в Австралии, не тоскует ли он по Германии. И он тоже погрустнеет и начнет рассказывать что-то очень трогательное. Но какая разница! Пусть в прошлом году он не скопил достаточно денег, а в этом жена захотела провести отпуск на Гавайях, но он знает, что в следующем году может купить себе билет на чартерный рейс и отправиться в свой любимый Гамбург или Мюнхен, к родному морю или к любимым с детства горам. И разве это не прекрасно, что вокруг нее люди живут такой нормальной жизнью, что даже не в состоянии понять ее, Анниных, печалей? Пусть хоть они остаются счастливыми. Ведь она и для них тоже работает, о них заботится, когда пытается передать им трагический смысл той жизни.

Как ни старалась Анна, одни печальные мысли сменялись другими, не более веселыми. Какое-то смутное чувство заставляло ее вновь и вновь возвращаться к сравнению прошлой жизни с настоящей, будто готовилась ей какая-то новая неожиданная перемена, будто вот-вот снова придется что-то сложное и трудное решать, выбирать, обдумывать. А что с ней теперь может случиться? Заболеет, ну даже и умрет? Эти вещи ее давно не тревожат: боль она научилась переносить, а смерть не страшна – это ведь только переход от одной жизни к другой, от привычного к неизведанному. А она уже однажды подобное пережила, перелетев советскую границу. Впрочем, отчасти и раньше, когда не сломилась на допросах и тем самым тоже сделала свой выбор – лагерь. Там, в лагере, был тоже другой мир. Итак, три разных мира она прошла, бояться ли ей какого-нибудь четвертого измерения?

Жаль, что она так и не научилась спать в поезде. Вот и сейчас свернуться бы клубочком и задремать под какие-нибудь смутные и теплые мысли. Ну, хотя бы о Свенчике. Вон как сладко посапывает Ирина Борисовна, счастливица! Когда-то и Анна любила спать под стук колес, под раскачивание вагона. Это здесь поезда скользят по рельсам, как яхта по воде, а там переваливаются с боку на бок, громыхают, подпрыгивают на стыках. Кто-то из специалистов говорил ей, что в Советском Союзе железнодорожные пути давно износились и никакие ремонты уже помочь им не могут – надо строить заново. Зато спалось под этот стук-постук замечательно. Давно, в детстве, в юности. А потом были два месяца в «Столыпине», вагоне для перевозки заключенных, вагоне-тюрьме, где день и ночь охранники ходили по коридорам вдоль решеток камер-купе. Запах мазута, пыли, пота, мочи, омерзительный селедочный запах и нескончаемые стоны-просьбы: «Воды!» Спать в «Столыпине» было и мучительно и опасно: дикий северный и сибирский конвой обычно пил всю дорогу, а напившись, – приставал к женщинам. Вот с этой поры Анна и разучилась спать в поезде, и самая комфортабельная поездка превращается для нее в утомительную и бессонную, в любом вагоне ей мерещится запах «Столыпина».

Но вот, слава Богу, скоро и Стокгольм. Вот уже и знакомые фиорды пошли за окном Теперь надо приободриться, умыть лицо, а то на кого она будет похожа, когда Свен их встретит?

– Ирина Борисовна, голубушка! Пора вставать, скоро уже Стокгольм.

* * *

Иной раз, когда речь идет о гласности, приходится слышать, что надо поосторожнее говорить о наших недостатках и упущениях. Ответ на это может быть только один – ленинский: «коммунистам всегда и при всех обстоятельствах нужна правда».

«Правда», 26 апреля 1986 г.

Деловым людям, туристам!

Аэрофлот возобновляет регулярные полеты на воздушных магистралях Москва – Нью-Йорк – Москва с 4 мая и Москва – Вашингтон – Москва с 29 апреля. Москва ждет вас!

Аэрофлот «Московские новости», 26 апреля 1986 г.

Читатель газеты Кутаев обращает внимание на недостойное поведение ряда иностранцев, работающих в Советском Союзе, и ставит вопрос о необходимости более строгого спроса за нарушение советских законов зарубежными гражданами. Писем аналогичного содержания поступило в редакцию немало.

«Советская Россия», 26 апреля 1986 г.

Многие ташкентцы, конечно же, помнят то апрельское утро 20 лет тому назад, 26 апреля 1966 г., когда на наш город обрушилась стихия. В считанные секунды землетрясение разрушило большинство школ, сельских учреждений, больниц и другие здания. Почти 100 000 семей остались без крова. Вся страна отозвалась на боль жителей нашего города, протянув нам руку помощи, – и в короткий срок последствия взрыва подземной стихии были полностью ликвидированы. За 20 прошедших лет практически полностью построена центральная часть города, которая больше всего пострадала от землетрясения. И все же нам предстоит сделать еще очень многое. Следует откровенно сказать, что сегодня двухмиллионный Ташкент значительно отстает по уровню обеспеченности жильем, канализацией, телефонной связью и другими объектами городского хозяйства. Дел у нас много, и самое главное среди них – ускорение темпов городского строительства и улучшение качества квартир.

Первый заместитель председателя Ташкентского горисполкома Эрнест Резаев Радио «Москва», 26 апреля 1986 г. 17.00

Мощный взрыв произошел сегодня в центральной части испанской столицы – в Мадриде.

Радио «Маяк», 26 апреля 1986 г. 02.00

90 тонн нефти вылилось сегодня в океан у южного побережья Бразилии.

Радио «Маяк», 26 апреля 1986 г. 12.30

В Аргентине произошло сильное наводнение, вызванное проливными дождями.

Радио «Маяк», 26 апреля 1986 г, 10.00

Глава третья

Свен встречает Анну, рассказывает ей новости и немного в ней разочаровывается

Свен встретил их у выхода с платформы.

– Привет! Как удалась поездка?

– Замечательно! – блестя проснувшимися глазами, воскликнула Ирина Борисовна. – Большой успех везде и во всем! Вот только Анну совсем замучили вопросами. Она, бедняжка, с ног валится.

– Да нет, Ирина Борисовна, я отлично отдохнула в поезде. Есть какие-нибудь новости, Свен?

– О да, потрясающие! Сейчас сядем в машину и я начну рассказывать.

В машине Анна села рядом со Свеном, извинившись перед Ириной Борисовной. Та ничуть не рассердилась, признавая за Анной право первой выслушивать новости от Свена.

– Новость первая. Знаете ли вы такого эмигрантского журналиста Олега Туманова?

– Конечно, знаю. Я же часто бываю в Мюнхене, у меня там друзья. Туманова я видела несколько раз в разных компаниях. И знаю, что месяца полтора-два назад он пропал. Так что стало известно о нем?

– А то, что он сегодня давал интервью в пресс-центре Министерства иностранных дел СССР.

– Ого! Вот это новость! И что же он, раскаивался в своей работе на радио «Свобода», в измене родине?

– Ничего подобного. Он разоблачал радиостанцию, на которой проработал двадцать лет.

– Говорил, что это отдел ЦРУ, конечно?

– Да, в основном это.

– А не рассказывал он, каким образом вдруг оказался в Москве?

– Об этом говорили те, кто его представлял. Он будто бы обратился в советское посольство в одной из западных стран.

– Почему «в одной из»? Разве не в Германии, коли он жил в Мюнхене?

– Все наши журналисты тоже удивились этой таинственности. Но сказано было «в одной из западных стран».

– Все понятно, – заявила Ирина Борисовна. – Он обратился в советское посольство в Лондоне.

– Почему именно в Лондоне, Ирина Борисовна?

– А куда же еще? Если он заранее решил возвращаться, то лучшего адреса он выбрать не мог.

Именно через Лондон вернулись в Советский Союз и Светлана Аллилуева, и Олег Битов, и эти бедные мальчики, наши пленные из Афганистана. Похоже, что именно советскому посольству в Англии поручено возвращать домой заблудших советских овечек.

– В самом деле, странное совпадение. Я как-то не обращала на это внимания. Но если он так давно исчез с Запада, то почему же в Советском Союзе объявился только сейчас? О Битове, помнится, сообщили сразу же.

– Видимо, допрашивали, готовили к этой пресс-конференции. А может, ждали удобного момента, чтобы его выпустить. Впрочем, говорят, он был очень плохо подготовлен. Путался в ответах, приходилось за него отвечать другим советским участникам, Арбатову.

– Арбатов там был? О, значит, они придают этой конференции особое значение. Интересно, почему? И почему они выбрали именно этот момент для его выступления?

– Я не берусь утверждать, но, возможно тут есть связь со второй сегодняшней новостью. Конференция была два часа тому назад, а два с половиной часа назад ТАСС передал сообщение, что в СССР действительно произошла авария на одной из атомных станций.

– Ага! На этот раз они попались! – закричала Ирина Борисовна, стукнув кулаком по спинке переднего сиденья.

Свен слегка качнулся вперед.

– Ирина! Или я не буду дальше рассказывать, или вы обещаете, что не будете пугать водителя за рулем, а то и мы влетим в аварию.

– Молчу и недвижима!

– Ну, Свенчик, дальше! Где расположена эта станция, они сказали?

– Да. Сто с лишним километров от Киева. Город имеет такое трудное название. Тшер-нопыл, как будто…

– Чернобыль?!

– Да, именно так это звучало.

– Свен! Нет!

Анна рванула Свена за руку, заглядывая ему в лицо.

– Свен! Ты ошибся, Свен? Ослышался, да? Скажи же!

Свен бросил машину к тротуару и затормозил.

– Анна, что такое? Что, Анна?

Анна обхватила себя обеими руками за плечи и раскачивалась с закрытыми глазами. Ирина Борисовна обняла ее сзади.

– Аннушка, что случилось? У вас кто-то близкий в тех местах, да?

Анна, не открывая глаз, ответила сдавленным голосом:

– Сестра Аленушка… Наша младшая…

– Да вы погодите расстраиваться, Аннушка. Ведь авария – это еще не катастрофа. Свен, что они еще сказали?

– Что погибли два человека, пострадавшим оказывается помощь, жители эвакуированы.

Анна медленно повернула голову.

– Эвакуированы?..

– Да, конечно! Я это сам читал на телетайпе. Успокойся, Анна, дорогая. Завтра наверняка в газетах будут все подробности.

– А до завтра – терпеть? Нет, я вот что сделаю – я позвоню Анастасии. Это моя старшая сестра. Перед отъездом она взяла с меня слово, что я не буду ей ни писать, ни звонить. Но сейчас я имею право ей позвонить. Свен! Ты можешь ехать? Что ты встал?

Свен тотчас стронул машину с места. Ирина Борисовна гладила Анну по плечу.

– Да, Аннушка, вы правильно решили. Мы сейчас закажем разговор с Ленинградом, все узнаем и вы успокоитесь. Наверняка с сестрой все в порядке.

– Ах, знать бы еще точно, где сейчас Анастасия? В школе у нее каникулы, и она обычно это время проводит в Ленинграде, в нашей старой квартире. Но у нее может быть ремонт в школе или еще что-нибудь. Или в отпуск поехала. А вдруг она поехала к Аленке?

– Анна, успокойся, возьми себя в руки. Я не узнаю тебя. Через час ты уже будешь все точно знать про свою сестру, зачем же заранее так себя волновать?

– Ты ничего не понимаешь, Свен. Еще могут не дать разговора.

– Как это «не дать разговора»? Ты наберешь код Ленинграда, номер телефона сестры и будешь с ней говорить.

– С Советским Союзом нет автоматической связи, Свен.

Анна проговорила это холодным, назидательным тоном.

– Как нет? Атомные станции есть, а автоматической телефонной связи нет? Не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Если будет автоматическая связь, то как они будут успевать контролировать своих граждан и решать, кому сейчас можно разговаривать с заграницей, а кому – «нецелесообразно»? И вообще, Свен, ты сейчас не мучай Анну вопросами. Ты просто делай, что она скажет, вот и все.

– Да, да, пожалуйста.

И Свен замолчал, не столько в обиде, сколько в недоумении: ну, конечно, где-то случилась эта авария, возможно, что это имеет какое-то отношение к живущей в тех местах сестре Анны. Но зачем такая экспансивность? Все-таки эти русские странные. Даже она, Анна…

Войдя в квартиру, Анна сразу же бросилась к телефону.

– Вы знаете код вызова, Анна?

– Я же уже звонила от вас своим друзьям, я его помню.

Она заказала разговор с Анастасией и стала ждать. Ирина Борисовна пошла на кухню и тихонько позвякивала там посудой, готовя чай. Свен сидел неподалеку в кресле и думал, удобно ли ему уйти, не дожидаясь разговора Анны с Ленинградом. Он, собственно, не понимал, зачем ему тут сидеть и чем он может быть полезен Анне сейчас, когда она явно потеряла контроль над собой и преувеличивает серьезность происходящего?

Из кухни вышла Ирина Борисовна с газетой в руках.

– Между прочим, тут напечатаны рекомендации в связи с повышением радиации в Швеции. Целый список правил. Ну, наши шведы послушные, они все выполнят в точности. Завтра ни один не станет пить молока. Меньше гулять, не есть шпината, салата…

Анна подняла голову:

– Если здесь такое, то что же там?

Свен пожал плечами.

– Правильные, но наверняка завышенные предосторожности. Ну, и в Советском Союзе, конечно, жителям сообщили все меры предохранения от радиации. Это же элементарно.

Анна ничего не ответила, а Ирина Борисовна усмехнулась.

– Ах, Свен, милый мальчик! В Советском Союзе может быть так, а может – и наоборот.

Свен слегка вздохнул. Как они политичны обе… Нельзя всему на свете придавать непременно политическую окраску. Трудно представить себе столь идиотичное правительство, которое скрывало бы от собственных граждан грозящую им опасность. Да, в экстремальной ситуации, если эту ситуацию можно назвать именно так, и Ирина, и Анна повели себя не так, как он ожидал. Он с грустью чувствовал, что Анна теряет в его глазах не только свой героический ореол, но и очарование своей женственности. Увы, ее поведение очень и очень близко к истерике. Жаль…

Свен никогда не боялся смотреть в глаза реальности. Почувствовав происходящее в нем, он решил остаться и подождать разговора Анны с сестрой. Чтобы отвлечься, он достал листок с переведенными сегодня стихами и стал их перечитывать шепотом, еще раз проверяя работу на слух.

– Что это? – почти машинально спросила Анна. – Новый перевод? Прочти оригинал.

Свен поднял на нее глаза, вздохнул и стал читать стихотворение Лии Владимировой.

То не скорбящая страна

Просыпается на час,

То последняя вина

Надвигается на нас.

И цветет чертополох

По раздольям вековым,

И не верит светлый Бог

Темным свечкам восковым.

И кадит, кадит, кадит

Над пожарищами дым…

Слышишь, колокол гудит

Не по мертвым, по живым.

– Между прочим, это тоже стихи к Западу, Свен.

Анна сказала это без всякого выражения, как она говорила весь последний час. Но Свену показалось, что и в своем напряжении она заметила тот процесс разочарования, который происходил в нем «Заметила, но не отметила», – с грустью подумал он. Что ж, может быть, так теперь даже лучше. Между ними не было сказано никаких слов, без слов они и расстанутся.

Зазвенел телефонный звонок. Анна схватила трубку.

– Ленинград заказывали? Ждите.

– Жду.

В комнату на цыпочках вошла Ирина Борисовна. «Дают?» – спросила она глазами. Анна в ответ пожала плечами и закусила губу. Секунды длились невыносимо и вдруг…

– Алло, я слушаю.

– Настенька, это ты?

– Алло, алло! Да, я слушаю, кто это?

– Настенька, это я, Анна.

– Анна?! Долго же ты собиралась дать о себе знать. Мы уже решили, что ты нас с Аленкой вычеркнула из жизни и из памяти.

– Настенька, но ты же сама велела мне никогда…

– Мало ли что я велела, а ты могла бы и позвонить и написать.

– Ох, Настенька! Если бы ты знала… Настенька, запиши на всякий случай этот телефон! – Она продиктовала номер.

– Настенька, а как там Аленка?

– Аленка? Прекрасно. У нее двое парней, близнецы, Антошка с Алешкой. Я собираюсь к ним на месяц, дам Аленке отдохнуть от них.

– Сколько им, Настенька?

– Уже по четыре года.

– Боже мой! А где они сейчас, где Аленка, где ее муж? Что с ними?

– Что с ними может быть? У них все в порядке. А ты как там?

– Про меня потом. Настенька, но ведь там беда, авария.

– Какая еще авария? Что ты такое говоришь?

– Настя, на Чернобыльской атомной произошла крупная авария, два человека погибли. Радиация дошла до Швеции… Настя! Настенька! Алло! Алло! Прервали…

Анна опустила руку с трубкой. Свен и Ирина Борисовна явственно услышали короткие гудки.

– Я попробую еще раз. Можно, Ирина Борисовна?

– Конечно! Обязательно! А вдруг это случайность?

Анна покачала головой.

– Навряд ли. Прервали же, как только я заговорила о Чернобыле. Видишь, Свен, там никто ничего не знает. Может быть, какое-то сообщение и было, но его могли дать так, что никто и внимания не обратил.

Анна еще раз заказала разговор с Ленинградом. Заказ у нее приняли, но через полчаса телефонистка объявила, что «абонент не отвечает». Тогда Анна заказала по очереди номера всех своих знакомых в Ленинграде, в Москве и в Киеве. Ирина Борисовна тоже заказала разговор со своими друзьями в разных городах. Так обе до утра и сидели у телефона, срываясь на каждый звонок. Но всякий раз они слышали одно и то же: «Абонент не отвечает».

– Девушка, я заказываю уже десятый номер телефона. Может ли быть такое, чтобы сегодня никто не ночевал дома?

– Абонент не отвечает.

Напряженно, не проронив ни слова, Свен всю ночь просидел на диване.

* * *

Передача новостей московского радио 28 апреля 1986 г. 22.00.

Знакомством с одним из ведущих химических предприятий нашей страны, производственным объединением «Азот» имени Ленина, начал пребывание в Тульской области член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС товарищ Зайков. Он побывал на многих участках производства, где встретился с рабочими и специалистами объединения. Товарищ Зайков выступил перед ними с речью. (Запись речи товарища Зайкова.)

Буровики Главтюменьнефтегаза досрочно завершили выполнение плана за апрель месяц. (Рассказ об успехах буровиков.)

К севу зерновых культур и посадке картофеля приступили калужские земледельцы… (Рассказ о посевной зерновых культур и картофеля в Калужской области.)

От Совета министров СССР. На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия.

В соответствии с планом связи между КПСС и Компартией народов Испании с 19 по 27 апреля в СССР находилась делегация Компартии Испании для изучения опыта организационно-партийной работы КПСС.

Госсекретарь США Шульц заявил, что США не намерены отказаться от своей террористической деятельности, направленной против Ливии…

Израильские захватчики отторгли еще часть ливанской территории…

В Люксембурге открылась сессия Совета министров Европейского экономического сообщества, которое, как известно, переживает сейчас очередной финансовый кризис…

Глава четвертая

Анастасия ищет информацию в газетах

Анастасию взволновал разговор с Анной по телефону, такой неожиданный да еще среди ночи. До утра она не могла больше уснуть, но заставила себя подняться в привычное время, в шесть часов, принять душ, сделать зарядку. Потом выпила чашку крепчайшего кофе, чтобы взбодриться. Если уж она вырвалась в Ленинград, то время терять не стоило: библиотека работает только сегодня – значит, обязательно посидеть в библиотеке. Потом надо успеть сделать закупки: кое-что для школы, кое-какие продукты, колбаски и сырку к первомайскому празднику, если повезет и не будет большой очереди – торт к столу. Где-то по дороге успеть поесть и – в театр. А вечером – на поезд и домой. Завтра в школе с утра линейка, а вечером она пойдет в гости к подруге, тоже учительнице. Та, конечно, напечет пирогов, но хорошо бы привезти из Ленинграда и торт, давно ведь не лакомилась. Она для того и сохранила за собой ленинградскую комнату в коммунальной квартире, чтобы иметь возможность несколько раз в году приезжать в город, набираться знаний и культуры. Комната ее стала пристанищем и для других учителей школы и даже для командировочных из района: гостиницы в Ленинграде вечно переполнены, и потому она давала ключи от квартиры своим знакомым в поселке, в районе и даже знакомым своих знакомых. Ну, а те зачастую выполняли ее поручения, ведь для школы много чего надо, а в селе не все найдешь. Приходилось, конечно, платить не только за жилплощадь, но и за телефон, которым пользовалась она и ее гости месяца два в году, и за газ, и за свет в местах общего пользования, и еще приплачивать соседям за уборку. Была еще одна мысль, которая удерживала ее от того, чтобы сдать ленинградскую комнату: а вдруг Алена с мужем надумают переехать в Ленинград? А не они сами, так их сыновья. Вырастут племянники и захотят учиться в большом городе, все ведь может статься. А сегодня ее радовало и то, что вот и Анне было куда позвонить – в отчий дом, все по тому же, с детства знакомому номеру. А если бы сдала Анастасия комнату, то и век не нашла бы ее сестра-эмигрантка…

Уже сидя за столом в прохладном зале «публички» и просматривая номера журнала «Семья и школа» за последние полгода, Анастасия вспомнила окончание разговора с Анной. Что она такое начала говорить про Чернобыль, перед тем как прервалась связь? Анастасия так была взволнована самим фактом появления Анны после стольких лет разлуки, что и не обратила внимания на ее последние слова. Какая-то авария на Чернобыльской атомной? Ну, что ж, могла случиться и авария. А эти западные злопыхатели, конечно, раздули ее, как они раздувают все наши неполадки. И все же надо заглянуть в газеты и убедиться. Анастасия сдала свои журналы и отправилась в газетный зал. В сегодняшнем номере «Правды» на первой странице были лишь предпервомайские сообщения, но на второй странице в нижнем углу она увидела заголовок «От Совета министров СССР» и прочла под ним следующее:

Как уже сообщалось в печати, на Чернобыльской атомной электростанции, расположенной в 130 км севернее Киева, произошла авария. На месте работает правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совета министров СССР т. Щербины Б.Е. В ее состав вошли руководители министерств и ведомств, видные ученые и специалисты. По предварительным данным, авария произошла в одном из помещений 4-го энергоблока и привела к разрушению части строительных конструкций здания реактора, его повреждению и некоторой утечке радиоактивных веществ.

Три остальных энергоблока остановлены, исправны и находятся в эксплуатационном резерве. При аварии погибли два человека. Приняты первоочередные меры по ликвидации последствий аварии. В настоящее время радиационная обстановка на электростанции и прилегающей местности стабилизирована, пострадавшим оказывается необходимая медицинская помощь. Жители поселка АЭС и трех близлежащих населенных пунктов эвакуированы. За состоянием радиационной обстановки на Чернобыльской АЭС и окружающей местности ведется непрерывное наблюдение.

Анастасия прочла и ахнула: так вот о чем хотела и не успела сказать ей Анна! Вот почему она так взволнованно спрашивала об Аленке!

«Как уже сообщалось в печати» там сказано, значит, надо посмотреть предыдущие газеты. И почему не указано число, когда произошла эта авария? Впрочем, тут вообще мало что сказано, надо поискать предыдущие сообщения, там должна быть более полная информация.

Она полистала газеты, но никаких других сообщений не нашла.

– Девушка! – обратилась она к библиотекарше. – Помогите мне, пожалуйста, разыскать другие сообщения вот на эту тему – об аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Девушка покачала головой:

– К сожалению, не могу вам помочь: других сообщений на эту тему нет.

– Как это нет? Тут же ясно сказано: «Как уже сообщалось в печати»…

– Мне очень жаль, но в центральной печати действительно ничего нет. Мы с утра специально просматривали все газеты, ведь вы к нам не первая обратились.

– Как же это так?.. Ведь тут ясно сказано, и ведь не какая-нибудь заметочка, а сообщение от Совета министров.

– Вы знаете, мы даже украинские газеты просматривали, и там тоже ничего не нашли. Ошибка какая-то, наверное…

– Девушка! В Совете министров не те люди составляют информацию, чтобы допускать такие ошибки. Раз они пишут «сообщалось в печати», следовательно, надо искать в печати, причем в центральной! Не на районные же газеты ссылается Совет министров!

К их разговору прислушивался невысокий молодой человек, ждавший очереди за какой-то справкой. Он тронул Анастасию за плечо.

– А у вас что, родственники там, в Чернобыле? Почему вы так волнуетесь?

– А какое вам, собственно, до этого дело, молодой человек? Впрочем, да, родственники. Сестра с мужем и детьми.

Молодой человек сокрушенно покрутил головой.

– Сочувствую вам и вашим родственникам.

– А что такое случилось? И почему вы знаете, что нам надо сочувствовать?

– Да так, слышал кое-что…

– Слухи меня не интересуют. Вопрос слишком серьезный, и я хочу иметь достоверную информацию.

– Я говорю не о слухах. С вами можно говорить откровенно?

– Да, конечно. Я же говорю, что у меня там сестра.

– Тогда выйдем в коридор.

В коридоре они остановились у окна.

– Ну, я вас слушаю, – нетерпеливо проговорила Анастасия.

– Видите ли, я случайно слышал на днях «Голос Америки». Они передавали, что в ночь на 26 апреля в Чернобыле произошла крупная катастрофа на атомной станции. Радиация распространилась до Скандинавского полуострова. Есть данные о большом числе жертв.

– Двадцать шестого, вы говорите? Но, молодой человек, это же абсолютная чепуха – сегодня тридцатое…

– Двадцать восьмого было короткое сообщение по московскому радио.

– Так вы и московское радио слушаете, не только «голоса»?

– Да, конечно. Услышав это сообщение, я бросился искать что-нибудь в наших газетах, а потом, не отрываясь, слушал радио. Вот один раз проскочило короткое сообщение, и больше ничего не было.

– А как же вот эти слова, которыми начинается сообщение: «Как уже сообщалось в печати»?

Молодой человек усмехнулся.

– Может быть, они ссылаются в данном случае на западную печать: там все газеты пишут об этой катастрофе на первых страницах, публикуют советы для своих граждан – как предохраняться от радиации.

– Господи, чушь какая! Им-то чего предохраняться?

– Ну, не скажите… Радиоактивное облако пошло на Европу. Сначала на север, а потом переместилось к югу.

– Не знаю, верить ли вам, но западным газетам верить, разумеется, ни в коем случае не следует. Хорошо, закончим этот разговор. Спасибо вам за информацию, но я все же постараюсь получить сведения из собственных источников.

– Ну, желаю успеха.

Анастасия проводила взглядом странного молодого человека. Чем-то он ей напомнил Анну. Не только тем, что слушал радиоголоса… Вот так вот подойти к незнакомой женщине и выкладывать ей, что слушает западные радиостанции. И уж ясней ясного, что слушает он их не «случайно», а постоянно. Сочувствие или просто бравада своей осведомленностью?

Анастасия вернулась в газетный зал и попросила подшивку «Правды Украины». Просмотрела внимательно страницу за страницей номера от 26 апреля по 29-е. Нигде никаких сообщений о Чернобыльской АЭС. Номера за 30-е в библиотеке еще не было.

Разочарованная, Анастасия сдала газеты.

– Девушка, а иностранные газеты тоже можно получить у вас? – спросила она библиотекаршу.

– Какие иностранные газеты? Газеты компартий, «Юманите» и другие в этом роде? Рада бы, но сейчас их нет на месте. Они в обработке.

– Ну, так дайте мне американские газеты. Я знаю английский. Дайте мне те номера, где пишут о Чернобыльской аварии.

– Простите, вы что, с луны свалились?

– Нет, я приехала из области, со Свири. Это река такая, знаете? – пытаясь сдержаться, ответила Анастасия.

– Да-а… Нет, мы такие газеты выдаем только по специальным разрешениям. А газет с информацией об аварии на атомной у нас сейчас вообще нет. Газеты за последние дни почему-то не пришли еще. Так что ничем помочь вам не могу.

Анастасия вздохнула, попрощалась и вышла.

Библиотекарша, строгая молодая девушка в очках, задумавшись, смотрела вслед Анастасии. К ней подошла ее коллега.

– Ты о чем так задумалась, Наташа?

– Да вот, понимаешь, пришла чудачка со Свири и спрашивает американские газеты.

– Действительно чудачка! Ты у нее спросила, есть ли у нее специальный допуск?

– И спрашивать нечего, видно, что нет. Со Свири она приехала… Знаешь, Ниночка, вот так иногда послушаешь людей, посмотришь на все кругом и задумаешься: а не послать ли все к чертовой матери и не уехать ли куда-нибудь, хоть на Свирь, подальше от всего этого: жить бы в деревне, учить ребятишек и думать, что имеешь право читать американские газеты, если тебе это вздумается.

* * *

Указ Президиума Верховного Совета СССР

За выдающиеся производственные успехи, большой личный вклад в обеспечение ввода в действие энергетических мощностей и строительство города Припяти присвоить начальнику управления строительства Чернобыльской атомной электростанции Министерства энергетики и электрификации СССР тов. Кизиме Василию Трофимовичу звание Героя Социалистического труда с вручением ему ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот».

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Т. Ментешашвили

Москва, Кремль, 14 сентября 1984 г. Ведомости Верховного Совета СССР, 38, 1984 г.

Работа по наращиванию мощностей Чернобыльской АЭС продолжается. Пятый и шестой энергоблоки должны встать в строй в 1986 и 1988 гг. С вводом этих энергоблоков мощность электростанции достигнет б миллионов киловатт и она станет самой мощной в мире. /…/ Строительство должно идти без перебоев на базе строжайшего соблюдения строительной технологии. Но как раз этого и нет. Проблемы первого блока перешли на второй, со второго – на третий и так далее, но при этом еще увеличились, «обросли» огромным количеством нерешенных. Пятый блок… Низкое качество проектно-конструкторской документации, что, к сожалению, случается часто, требовало дополнительных затрат труда, переделок, материальных и моральных усилий. Невозможность, а то и неспособность инженерно-технических работников организовать работу строительных бригад привели к снижению требовательности. Начали сказываться «усталость», изношенность оборудования, машин и механизмов, нехватка средств механизации, инструментов и т. п. Словом, заострились и выявились все пороки строительного механизма, к сожалению, – типичные. Сейчас, ясное дело, принимаются меры к нормализации положения, но время упущено. /…/ Приводя эти факты, хочу заострить внимание на недопустимости брака при сооружении атомных электростанций. Каждый кубометр железобетона должен быть гарантией надежности, а следовательно, и безопасности. И главным контролером каждого, кто причастен к строительству энергетических объектов, должна быть прежде всего его совесть…

Любовь Ковалевская «Літературна Украіна», 27 марта 1986 г.[2]

Никто пока не может дать окончательный ответ на вопрос, что послужило причиной аварии на Чернобыльской атомной станции. /…/ Несомненно, самый убедительный факт в пользу принципиальной добротности реакторов РБМК-1000[3] – безупречная работа еще десяти реакторов этого типа на других советских атомных электростанциях. Причем первый из них был запущен на Ленинградской АЭС еще 13 лет назад.

АПН, 22 мая 1986 г.

Глава пятая

Анастасия обращается к старшему товарищу по партии

Анастасия вышла из библиотеки, перешла дорогу и зашла в скверик у Пушкинского театра.

Присела на скамеечке напротив памятника Екатерине Второй и задумалась.

Мимо шли люди, дети играли в песочек, старушка рядом вязала, а молодой человек читал газету. И никто-никто ничего не знал о том, что, может быть, в этот момент среди веселых кудрявых облаков над их головами проплывало одно какое-то облако, отличное от других, несущее всем им болезнь или гибель. Но можно ли верить какому-то диссидентствующему юнцу и его источникам информации, вражеским радиоголосам? Нет, Анастасия не должна раньше времени поддаваться тревоге, не должна верить этим сообщениям. Очень может быть, что враги из-за рубежа нарочно сеют панику через таких вот «радиослушателей». Вот ведь под Ленинградом уже с 73-го года работает атомная электростанция в Сосновом Бору – и ничего, никакой опасности. И Иван, помнится, говорил, что в Чернобыле стоят реакторы того же типа. И она, Анастасия, вовсе не одинока, это ей только показалось в минуту слабости. У нее есть товарищи по партии, надо идти к ним! А сначала надо постараться выяснить то, что в ее силах. Что это она раньше времени руки опустила и расхныкалась!

– Какая я глупая! – воскликнула она вслух, так что сидевшие на скамейке рядом с ней люди удивленно на нее посмотрели. «Надо срочно заказать телефонный разговор с Аленкой, вот и все!»

Стоянка такси была рядом, но за машинами была изрядная очередь. И Анастасия поехала на троллейбусе на свою Петроградскую сторону.

Заказ на разговор у нее приняли, но прошел час, другой, а звонка все не было. Она еще раз позвонила на междугородную. И тогда ей ответили:

– Связи нет и сегодня не будет. Повреждена линия. Заказ снимаем.

Конечно, скорее всего, так и было, могла повредиться линия, и даже необязательно вследствие этой аварии. Мало ли отчего повреждаются телефонные линии! И все же на сердце стало еще беспокойнее.

Анастасия курила папиросу за папиросой, ходила по комнате и раздумывала. Если оставить все как есть и ждать, пока Аленка сама даст о себе знать, так ведь можно и вконец известись. Она уже и так выбросила из головы не только праздничные закупки и театр, но и покупку нового методического пособия по истории, за которым, собственно, и ехала в Ленинград – не за тортом же!

Что же делать, что же делать теперь? Завтра праздник, завтра непременно надо быть в школе, и тогда придется оставаться в неизвестности: навряд ли что появится в праздничных газетах. Не портить же людям настроение на 1 мая. Если бы знать, что Аленка сама догадается позвонить в школу, то можно было бы ждать ее звонка у себя в кабинете. На линейку, конечно, придется выйти – что ж это за первомайская линейка без директора, да еще и последняя первомайская линейка для выпускников. У нее уже и речь приготовлена. И почему она так и не добилась, чтобы ей поставили телефон дома? Впрочем, она так мало времени проводит в своем опустевшем давно доме, что ей это и в голову как-то не приходило: сама целый день на работе, а телефон там под рукой. Аленка всегда звонила ей по утрам, перед началом школьных занятий – знала, что это единственное время, когда Анастасию не осаждают в ее кабинете, когда можно пять минут спокойно поговорить. Нет, что Аленка догадается завтра позвонить, на это нет никакой надежды. Да и где сейчас Аленка? Ведь в сообщении сказано, что жители поселка АЭС эвакуированы. Как жаль, что она так и не выбралась сама съездить к Аленке: вот теперь и не знает, далеко ли та живет от самой станции? Но самое главное, велика ли беда? Как же это узнать?

Анастасия подумала-подумала да и решила, что придется ей обратиться за помощью к Валерию Ивановичу. Если только он сейчас в Смольном, не уехал никуда в отпуск или на праздники. Впрочем, завтра демонстрация на Дворцовой площади, так что к вечеру он в любом случае вернется домой. А телефон его домашний у нее есть с собой. Вот ведь удача!

Анастасия позвонила сначала в Смольный, но там ей ответили, что Валерий Иванович на совещании и сегодня в Смольный уже не вернется. Тогда она позвонила по домашнему телефону. На счастье оказалось, что Валерий Иванович уже с совещания вернулся и, видимо, лег отдыхать – голос у него был какой-то сонный, непроспавшийся.

– Валерий Иванович, это говорит Анастасия Николаевна Лебедева.

– А, дорогуша, здравствуйте! Рад вас слышать! Ну, как дела на сельской ниве просвещения?

– В школе все в порядке, Валерий Иванович.

– Я в этом уверен. Ваша школа – наша гордость. Так в чем же дело, опять что-нибудь для своей школы пробиваете и нужна моя помощь? Поможем, поможем обязательно! Давайте после праздника прямо ко мне и все выложите, что там у вас за проблемы.

– Валерий Иванович, я по личному делу…

– По личному? А, понимаю, понимаю! Билетик хотите на трибуну? Будет, будет для вас билетик, дорогуша. Кому другому отказал бы, а вы достойны быть среди лучших людей города и области, равная среди равных. Я вам еще и интервью устрою для «Ленинградской правды» или на радио. Ну, так все ясненько? Прямо сейчас поезжайте в Смольный и у моей секретарши возьмите пригласительный билет, я ей сейчас же позвоню.

– Валерий Иванович, я…

– Ну-ну, не благодарите, не благодарите! Завтра увидимся на трибуне. Всего хорошего.

И в трубке зазвучали короткие сигналы. Экая досада! Что ж теперь делать-то? Анастасия с третьего слова поняла, что Валерий Иванович под хмельком, а вовсе не сонный и не усталый. Звонить ему еще раз, объясниться? Поймет ли, да еще и рассердиться может. И отказываться от билета на трибуну теперь уже неудобно – ведь это такая честь! Ну, что ж, делать нечего. Сейчас надо ехать в обком партии в Смольный за билетом, а завтра она попробует до него добраться и все разузнать. А в школе уж как-нибудь без нее обойдутся.

В Смольном Анастасия еще раз убедилась в добром отношении к ней Валерия Ивановича. Кроме билета, секретарша устроила ей по его распоряжению допуск в закрытый буфет, где Анастасия закупила к празднику и хорошей копченой колбасы, и свежих огурцов, и коробку прекрасных пирожных. Теперь можно было уже не бегать по магазинам, не толкаться в очередях. Дома она засунула всю эту роскошь в холодильник, единственную дорогую вещь в их комнате. Он и куплен был специально для наездов в Ленинград за продуктами.

В театр Анастасия не пошла: первомайская демонстрация начиналась рано, улицы города перекрывались милицией, поэтому надо было пораньше встать и для того сегодня выспаться.

Но спала она плохо, и сны ей снились тревожные.

Места для гостей и места для партийного руководства города были на трибуне, конечно, разделены, и Анастасии навряд ли удалось бы добраться до Валерия Ивановича, но он о ней сам вспомнил.

– Вот, прошу! – он неожиданно появился рядом в сопровождении бойкой девицы с фотоаппаратом и магнитофоном – Это наш сельский директор школы, а школа у нее одна из первых в области. Знакомьтесь!

Девица включила магнитофон и бойко затараторила о том, что вот директор сельской школы стоит на трибуне для почетных гостей города, смотрит на голубое небо и думает…

– О чем вы думаете, Анастасия Николаевна, глядя на это голубое первомайское небо?

Анастасия глянула на небо. Оно действительно было голубое.

– Вы, конечно, думаете о мире? О том, чтобы небо над планетой всегда оставалось таким голубым?

Анастасия усмехнулась.

– Боже упаси! Я ведь на селе живу и знаю, что постоянно безоблачное небо бывает только при большой засухе.

– Ах, ну я же образно! – с досадой воскликнула девица и пощелкала кнопками своего магнитофона. – Давайте еще раз сначала. О чем вы думаете…

И она опять заладила про голубое небо. Чтобы не портить чужую работу, Анастасия послушно пожелала всем народам планеты голубого безоблачного неба. Вспомнив о засухе в Эфиопии, все же поморщилась. Но что делать, каждая работа имеет свою специфику, газетная – в том числе.

Отделавшись от безоблачной девицы, Анастасия поискала глазами Валерия Ивановича. Он не успел далеко отойти и стоял в группе солидных партийцев. Анастасия подошла к нему и тронула за рукав.

– А, Настасьюшка! Ну, сегодня же прозвучишь по радио на весь Ленинград, а то и на всю страну.

– Спасибо, Валерий Иванович. Но я хотела с вами поговорить по серьезному личному делу.

– По личному, да еще и серьезному? Уж не бросать ли надумала сельскую жизнь? – принахмурился Валерий Иванович.

– Что вы! Нет, я совсем о другом Валерий Иванович, вы знаете об аварии на Чернобыльской атомной станции?

– Ну, кое-что знаю… Только зачем об этом в праздник, дорогуша?

– Простите, что напоминаю об этом сегодня, но у меня в Чернобыле живут близкие люди, сестра с мужем и двумя маленькими детьми. И у меня от них никаких известий.

– А чем они занимались в Чернобыле, где жили?

– Жили они в поселке энергетиков. Он – физик, работал на атомной. И вот от них ничего, и в газетах почти ничего, и я безумно о них беспокоюсь.

– Беспокоиться нечего. Авария на атомной – дело нешуточное, так что будьте уверены, там уже предпринято все, что нужно в таких случаях.

Разыщутся ваши родственники. Их, видимо, эвакуировали вместе со всеми, вот и все. Так что не переживайте, не портите себе праздник. Денек-то какой, а? Как по заказу!

– Валерий Иванович! Я осталась на 1 Мая в Ленинграде специально для того, чтобы разузнать хоть что-нибудь о Чернобыле. У меня вся надежда только на вас. Больше у меня тут нет никого, кто бы мог помочь, у кого была бы такая возможность.

Намек на большие возможности понравился Валерию Ивановичу. Он подумал, пожевал своими сочными губами и тут же снова просветлел лицом.

– Знаю, знаю, милая, кто вам все разъяснит! Идемте-ка…

Он повел Анастасию к партийным местам на трибуне, раскланиваясь по дороге со знакомыми. Остановился перед седым мужчиной в больших роговых очках.

– Вот, Геннадий Борисович может вас просветить насчет Чернобыля.

Геннадий Борисович и Анастасия познакомились.

– А почему, собственно, вас так интересует Чернобыль?

– Да сестра у нее там с мужем и детьми, вот и волнуется. Понять можно, дело-то какое-то незнакомое, неизвестное. Ведь это же первая авария на наших атомных! Ну, вы успокойте нашу Настасьюшку, вы ведь специалист по атомным-то делам…

Геннадий Борисович помолчал. Потом внимательно взглянул на Анастасию.

– Вы член партии?

– Да, уже пятнадцать лет.

– Язык за зубами держать умеете?

– Конечно.

– Так вот. Дела на Чернобыльской обстоят очень серьезно, очень. И тем, кто находился там во время аварии, не позавидуешь.

– Есть жертвы?

– Есть и жертвы, есть и значительный выброс радиации. Все население эвакуировано и обследуется. А где работал ваш родственник?

– На станции.

– Кем?

– Оператором.

– Тогда, не стану скрывать, у вас есть все основания о нем беспокоиться. По тревоге весь персонал был вызван на станцию, так что дозу он вполне мог хватить. Да, невеселая история… Но вы молодец, что не паникуете, а обратились за справками в обком партии. Это по-партийному. И я постараюсь помочь вам Праздники придется перетерпеть, а потом приходите ко мне и мы попытаемся разузнать о ваших близких все возможное.

Анастасия поблагодарила, записала телефон и пошла пробираться к своему месту на трибуне. Уйти было неудобно: Валерий Иванович мог заметить это и обидеться. Она стояла на трибуне и глядела на бесконечную людскую реку, протекавшую под ней, машинально читала повторяющиеся лозунги на красных полотнищах, слушала выкрики тех же лозунгов по радио. Смысл их до нее сейчас не доходил. Голова отчаянно болела, а над головой сияло безоблачное небо.

Глава шестая

Анастасия ходит по Москве с записками

…Милый Валерий Иванович позаботился о том, чтобы Анастасия получила номер в московской гостинице. С утра она отправлялась по делам и ходила из одного учреждения в другое, от одного важного лица к другому, и каждый раз у нее в руках была личная записка именно к этому липу. Геннадий Борисович дал ей записку в Министерство энергетики. Там ей ничего определенного не сказали, но дали записку в Комитет по атомной энергии. Там ей сообщили, что пострадавшие находятся на излечении в Московской больнице № 6. Последняя записка была к товарищу Гуськовой, заведующей отделением больницы, где лежат пострадавшие при аварии в Чернобыле.

В кабинет Ангелины Константиновны Гуськовой Анастасия попала вместе с группой советских журналистов. Ей не хотелось ни показывать свою записку при этой публике, ни начинать расспросы о личном, поэтому она решила переждать их беседу, стараясь не обращать на себя ничьего внимания.

Ангелина Константиновна, уже пожилая женщина с большими запавшими глазами и глубокими складками возле рта, с журналистами сразу же взяла самый решительный тон.

– Давайте сразу договоримся так. Случай у нас особый, наши пациенты действительно тяжелые. Есть такие, за чью жизнь мы особенно волнуемся. Поэтому всякое неосторожное слово, особенно чье-то конкретное имя, произнесенное в неосторожном контексте, может для них оказаться мощным отрицательным фактором. Никаких фамилий, никаких прогнозов.

– А с кем-нибудь из не особо тяжелых мы можем встретиться и поговорить?

– Ни в коем случае.

– Это ваше личное решение или приказ сверху?

– Здесь приказываю я.

– И вы не назовете нам ни одного имени?

– Почему же? Я расскажу вам о наших врачах и персонале, делающих все возможное для спасения облученных. Можем мы поговорить и об американском докторе Гейле, с которым у нас сложились прекрасные коллегиальные отношения.

Ангелина Константиновна повела с журналистами беседу властно, хитрые вопросы распознавала тут же и никакой информации, кроме касающейся общих сложностей лечения, она им не дала. О числе больных она выразилась кратко и неопределенно: около двухсот. Это те, кто был в ночь на 26 апреля в непосредственной близости к реактору.

– А можем мы поговорить еще с кем-нибудь из медиков?

– Нет. У моих помощников сейчас очень большая нагрузка. «Раскладка» такая: три смены врачей, четыре смены сестер, у дежурного по больнице в распоряжении целое войско. Поэтому и прошу вас, журналистов, моих помощников не трогать: они сейчас постоянно около больных.

– А как ваши больные относятся к американским врачам?

Профессор Гуськова улыбнулась.

– Когда мы предупредили наших пациентов, что к ним придут на обход американские врачи, у них была очень интересная реакция. Они сказали: ну, пусть приходят… им ведь тоже надо поучиться. Для нас такие слова – высшая похвала.

Журналисты засмеялись, зашушукались. Анастасия удивилась их реакции: что ж удивительного в том, что пациенты Гуськовой верят, что советская медицина выше американской! Это каждому школьнику известно – газеты сейчас все читают.

Ангелина Константиновна поднялась, показывая журналистам, что аудиенция окончена и ей пора приниматься за свою работу. Почтительно попрощавшись и поблагодарив за содержательную беседу, журналисты один за другим вышли из кабинета, на пути сделав последние кадры фотосъемки.

Анастасия одна задержалась в кабинете. Гуськова вопросительно на нее посмотрела.

– У вас еще какой-то вопрос? Я очень тороплюсь, меня ждут больные.

Анастасия подала ей свою записку. Та прочла и снова на нее взглянула.

– Так что вы, собственно, от меня хотите?

– Я бы хотела точно знать, нет ли среди ваших пациентов Алены и Ивана Прихотько?

– Я только что при вас говорила, что мы избегаем упоминать имена наших пациентов.

– Иван был оператором на атомной. Операторы тоже есть в числе ваших пациентов?

– Операторы тоже есть.

– А женщины есть?

– Женщин мало. Из серьезных больных – две. Ну, так и быть, я вам скажу: ни одну из них не зовут Аленой. Достаточно с вас этой информации?

– Что ж, это хоть что-то утешительное. Спасибо вам. Но я так рассчитывала, что кто-то из наиболее здоровых ваших пациентов сможет мне что-то рассказать о судьбе Ивана.

– Нет, свидания у нас категорически запрещены даже родственникам.

– Почему? По медицинским показаниям?

– И по медицинским показаниям – тоже. А теперь мы с вами распрощаемся. Всего доброго, желаю вам найти сестру здоровой и невредимой.

Анастасия вышла из кабинета Гуськовой. Тут ее ждал один из ассистентов, вежливо и молчаливо проводивший ее к выходу.

* * *

Как уже сообщалось, фактически погибли два человека, госпитализировано всего 197, из них 49 покинули госпиталь после обследования.

Совет министров СССР, «Правда», 1 мая 1986 г.

Серьезной опасности подверглись лишь те, кто находился в непосредственной близости. Их было немного, ведь Чернобыльская АЭС – высокоавтоматизированное производство.

Георгий Арбатов, директор Института США и Канады АН СССР АПН, 8 июня 1986 г.

Среди пострадавших 18 человек находятся в тяжелом состоянии. В числе пострадавших иностранных граждан нет.

Радио «Москва», 2 мая 1986 г. 9. 00

В результате аварии погибли двое, более ста человек получили радиационное поражение. В ночь на 27 апреля все они были доставлены в Москву.

А. Ковалев, заместителв министра иностранных дел СССР «Правда», 7 мая 1986 г.

Два человека погибли, один из них – пожарный, смело вступивший в борьбу с огнем.

204 человека, попавшие в зону заражения, госпитализированы. Часть из них после обследования покинула клиники.

Игорв Заседа, Максим Рылвский АПН, 8 мая 1986 г.

В тяжелом состоянии находятся 35 человек, шесть человек, пострадавших от ожогов и радиации, скончались.

Совет министров СССР Радио «Маяк», 12 мая 1986 г. 21. 00

В результате аварии погибли два человека, 197 были госпитализированы, из них около 20 находятся в серьезном состоянии, а 49 выписаны из госпиталя после медицинского обследования.

Спартак Беглов «Московские новости», 11 мая 1986 г.

На сегодня 299 человек госпитализировано с диагнозом лучевой болезни разных степеней тяжести. Семеро из них скончались.

Михаил Горбачев Выступление по телевидению 14 мая 1986 г. 21. 00

Я хочу, чтобы вы поняли следующее. Когда сообщается: больной находится в тяжелом состоянии, – это значит диагностируется острый период лучевой болезни, опустошение костного мозга. Через одну-две недели оно может нормализоваться. Поэтому сведения о состоянии пациентов, точно отражающие существующую ситуацию, меняются день ото дня.

Андрей Воробьев, чл-корр. АН СССР АПН, 22 мая 1986 г.

Почти 300 человек подверглись облучению – в разных дозах, в том числе опасных для жизни. Девять из них спасти не удалось.

АПН, 22 мая 1986 г.

Всего по состоянию на сегодня в лечебно-профилактических учреждениях страны находится 187 человек, имеющих зарегистрированный установленный диагноз лучевой болезни различных степеней. Несмотря на принимаемые меры и оказание эффективной медицинской помощи, 24 пациента за этот период времени скончались.

Первый заместитель министра здравоохранения СССР Щепин

Радио «Москва», 5 июня, 20.30

Поступило около двухсот больных. Выписано – около 70. Осталось порядка 120. Из них 70–80 человек занимают наш ум и сердце постоянно.

Профессор Ангелина Гуськова

«Известия», 28 мая 1986 г.

Хочу напомнить, что в Чернобыле погибло два человека, а не 2,5 тысячи, как в Бхопале, и пострадало 200 человек, а не 100 тысяч, как в Индии после взрыва на американском заводе «Юнион Карбайд». Кстати, из этих 200 человек 47 уже покинули больницы.

Георгий Арбатов

АПН, 8 июня 1986 г.

Глава седьмая

Анастасия попадает к диссидентам

Вечером Анастасия, исчерпав запас своих записок, решилась на отчаянный шаг: она сама с переговорного пункта позвонила Анне.

Трубку подняла хозяйка квартиры, судя по голосу, пожилая женщина. Анна все еще была в Швеции и очень обрадовалась сестре.

– Настенька! Ну что, есть какие-нибудь известия от Аленки? Я тут с ума схожу.

– Нет, пока ничего нет. Я сейчас пытаюсь что-то узнать в Москве, но пока мало что удалось. Боюсь, не пришлось бы ехать в Киев. Ты еще долго будешь в Швеции?

– Нет, я скоро вернусь в Германию. Запиши мой телефон и адрес в Хайдельберге.

Анастасия записала.

– А теперь, Анна, дай мне еще один телефон. Помнишь, у тебя был московский дружок, который так выручал тебя после 77-го года.

Анна тихо ахнула.

– Настенька!.. Ну, записывай.

И она продиктовала Анастасии телефон человека, который когда-то, когда Анна сидела в лагере, ездил к ней на свидания, посылал посылки и даже предлагал помощь сестрам, но Анастасия от этой помощи отказывалась, понимая, что помощь политическим заключенным находится вне закона.

Получив нужный ей телефонный номер и простившись с Анной, Анастасия тотчас же по этому номеру позвонила.

– Могу я говорить с Андреем Петровичем?

– Нет, к сожалению, не можете. Андрея Петровича нет в Москве.

– А когда он вернется?

– Через четыре года.

– А… Ах, вот как! Как жаль… Только он сейчас мог бы мне помочь.

– Многие так говорят про себя. А кто вы такая, вы можете назвать свое имя?

– Вы меня не знаете, но, возможно, знакомы с моей сестрой, Анной Лебедевой.

– С Аннушкой? Ну конечно! Как она поживает, что пишет? А я жена Андрея Петровича.

– Мы с ней по телефону разговариваем У нее все в порядке.

– Да, а почему мы-то с вами говорим по телефону? Вы ведь в Москве.

– В Москве.

– Ну, так приходите к нам Расскажете мне и об Аннушке и о том, какое дело у вас было к Андрею Петровичу. Может, я вам смогу помочь.

– Если это удобно…

– Конечно, удобно.

Записав адрес, Анастасия тотчас по нему и отправилась.

Семья Андрея Петровича жила в районе новостройки, в новой квартире, но не в отдельной, а с соседями. На звонок и открыла соседка. Она недоброжелательно взглянула на Анастасию.

– Ходят и ходят. Один уже доходился… Наташа, к вам!

В коридор вышла молодая женщина с малышом на руках.

– Анастасия Николаевна? Проходите в комнату.

Анастасия прошла за ней в небольшую светлую комнату, где за столом сидели еще двое детей, мальчик и девочка лет восьми-девяти. Мальчик был очень похож на Андрея Петровича, каким он запомнился Анастасии по нескольким встречам, такой же кудрявый и черноглазый. Да вот и портрет его на стене над письменным столом: худое, веселое и немного чудаковатое лицо. Впрочем, заниматься такой благотворительностью только чудаки и могли…

– Наташа! Если вам надо поговорить, вы можете пойти в садик, а мы посидим с Васькой, – предложил мальчик. Анастасии показалось странным, что он жену Андрея Петровича зовет по имени. Ну, да у диссидентов свои порядки.

Наташа многозначительно посмотрела на Анастасию.

– Пожалуй, нам действительно хорошо бы прогуляться. Тут у нас рядом хороший садик. Идемте?

Странная манера приглашать в гости и тотчас вести на прогулку, отметила Анастасия.

Наташа передала малыша детям, и они с Анастасией отправились в сад.

На улице Наташа спросила:

– Вы поняли, почему я предложила выйти из дома? У нас, скорее всего, подслушивают, а у вас, как я догадываюсь, серьезное дело. В саду разговаривать безопасней.

– Ах, вот оно что. А я удивилась… Так что же случилось с Андреем Петровичем?

– А вы что, совсем не в курсе?

– Нет. Знаете, я должна вам с самого начала сказать, что я к диссидентству моей сестры никогда не имела никакого отношения. Андрея Петровича я знаю потому, что встречала его раньше у Анны, а потом он ездил к ней в лагерь, привозил оттуда мне приветы, помогал собирать ей посылки. Я-то жила в селе, там у нас ни сгущенки, ни хороших консервов не было. Так вот и познакомились. Деньги нам с младшей сестрой Андрей Петрович предлагал, но я отказалась. Я ведь директор школы и член партии, неудобно. И еще должна вам признаться, что к деятельности Анны я всегда относилась с большим неодобрением Да я и сейчас не понимаю этого вашего «демократического движения». Но сейчас я попала в такую странную ситуацию, что мне уже больше негде искать помощи, как у вас.

Наташа слушала Анастасию и понимающе кивала головой, а на признание Анастасии в неприятии их движения только улыбнулась слегка.

– Расскажите мне все по порядку, что за беда у вас случилась. Может, я смогу помочь, а не я, так другие.

Стараясь быть спокойной и не произвести впечатления паникерши, Анастасия рассказала по порядку все, что произошло с ней за эти дни, от звонка Анны до сегодняшнего неудавшегося разговора с профессором Гуськовой.

Выслушав ее, Наташа не стала ни возмущаться действиями правительства, ни осуждать тех, к кому Анастасия обращалась за помощью. Она глубоко задумалась, а потом спросила:

– Если вы позволите мне рассказать это все моим друзьям, то, возможно, кто-то из них поможет вам искать следы вашей Аленки. Мне пока ничего не приходит в голову. Газеты читаешь, радио слушаешь – это одно. А тут живая история… Так можно мне рассказать все друзьям?

– А у меня нет другого выхода, – просто ответила Анастасия.

– Но придется подождать, пока отыщется нужный человек. Вы в гостинице остановились?

– Да.

– Но это же ужасно дорого! Знаете что, перебирайтесь-ка ко мне. У нас есть еще одна небольшая комнатка, в которой дети спят. А мы с вами устроимся в большой. И не стесняйтесь, Анна ведь была большим другом нашей семьи. Вы, может быть, не знаете, но я ведь получаю от нее посылки. Да и не я одна. Анна многим оттуда помогает.

Анастасия грустно улыбнулась: как это похоже на Анну. Другим она шлет посылки, а родным сестрам столько лет не давала о себе знать. Она забыла, как сама велела Анне вычеркнуть их из своей жизни. Теперь, после всего случившегося, ей казалось, что Анна не должна была так поступать: принципы принципами, а все же они сестры, у них одна кровь – и это главное.

Анастасия согласилась переселиться к Наташе и уже через час перевезла к ней свои вещи из гостиницы. А вечером у Наташи собрались ее друзья и друзья Анны. Много говорили, спорили, выпили по меньшей мере три чайника и решили, что все вместе станут помогать Анастасии разыскивать Аленку. И в первую очередь решено было выяснить, точно ли ни Аленки, ни ее мужа нет в Москве, в шестой клинике. И если в Москве следов сестры не окажется, Анастасия поедет в Киев, где друзья Наташи разыщут людей, могущих ей помочь.

Дни, которые Анастасия провела в доме Наташи, сблизили ее с прошлым миром Анны. Прежде она знала только, что у гордой и независимой Анны, не желающей признавать общепринятых норм и порядков, есть единомышленники. А что там у них за деятельность, этого она и знать не хотела. В ее довольно-таки смутном представлении было что-то вроде той же партии, только наоборот: свои люди, свои цели и даже свои привилегии. По тому, как помогал когда-то Анне Андрей Петрович, Анастасия с осуждением думала, что диссидентов неплохо прикармливают из-за границы, что дело это, хоть и рискованное, но не бескорыстное. Именно это ей приходилось слышать и на закрытых партсобраниях, это же говорил ей следователь, который вел дело Анны в КГБ. Но теперь она увидела нечто совсем другое.

Наташа каждый день поднималась в половине шестого. Она готовила детям завтрак, поднимала Ваську и везла его в ясли на другой конец города, а потом еще раз ехала через весь город на службу. Вечером этот путь повторялся, и домой она являлась не раньше семи, а то и позже. Надо было по дороге еще и в магазины заглянуть, покупки сделать. Старшие дети поднимались и завтракали самостоятельно. Мальчик, как оказалось, был сыном Андрея Петровича от первого брака. Его бывшая жена во время следствия над ним категорически отказалась от всяких связей с ним, наговорила много лишнего. А потом, после суда, вдруг заявила, что не намерена «воспитывать сына врага народа». На самом деле, как говорили ее и Андрея Петровича общие знакомые, ей подвернулся неплохой вариант нового замужества, но мешал ребенок. Она сдала мальчика в детский дом. Андрей Петрович каким-то образом узнал об этом и очень переживал. И тогда Наташа взяла Юру к себе. Мать согласилась отдать его при условии, что он будет прописан «на жилплощади отца», то есть у Наташи. И Юра стал для Наташи третьим ребенком. Ей, как жене политзаключенного, помогал фонд Солженицына, но помощи этой было недостаточно. Они жили бедно. И при этом Наташа, замученная работой, разъездами из одного конца города в другой, домашними ночными стирками и штопками, помогала семьям других политзаключенных, как бы замещая осужденного мужа. Питалась она с детьми в основном супчиками, молоком, картошкой да кашей. Фрукты в доме были редкостью, колбаса и сыр покупались самые дешевые, мяса почти не ели. А в холодильнике у Наташи стояли банки с тушенкой и колбасным фаршем для лагерных сидельцев, лежали копченые колбасы и плитки белого шоколада из Швейцарии. И никогда даже дети к этим дефицитным продуктам не прикасались. То же было и с деньгами. В дом приходили люди и приносили изрядные суммы. Наташа из какого-то потаенного места доставала свою тетрадь с зашифрованными записями, что-то отмечала, с чем-то сверялась, и в тот же вечер развозила эти деньги по адресам Кто-то при Анастасии однажды ей посоветовал: «Ты бы взяла такси, ведь эта семья живет на другом конце Москвы». – «Ты шутишь! Такие деньги за такси!» – ответила Наташа и поехала трамваем. Вернулась она поздней ночью и наутро едва не проспала.

При Анастасии Наташа получила и посылку из-за границы. В этот же вечер она собрала друзей, и у них началось обсуждение, кому что передать.

– Шоколад, кофе, конфеты с витаминами – это для посылок. А вот кому отдать джинсы? У кого из наших самый драный зад? – весело спрашивала Наташа.

«Самый драный зад» оказался у какого-то художника-нонкомформиста. Художник был немедленно вызван по телефону и получил свои джинсы. И только детские ботиночки Наташа, оглядев компанию, попросила себе.

– Если нет другого босявки на этот размер, можно я их возьму для Васьки? Детской обуви в магазинах днем с огнем не найдешь.

Из пестрой заграничной кучи продуктов и одежды одни эти ботиночки в доме и остались. Да еще старшим детям была выделена шоколадка на двоих, по настоянию гостей, и то лишь потому, что одна плитка оказалась не белого, а обычного шоколада – такой в лагеря не принимали.

Идеи идеями, взгляды взглядами, а вот эти ботиночки и протоптали тропинку в сердце Анастасии. Видя, как разрывается Наташа между работой, домом и «благотворительностью» – Анастасия все еще про себя произносила это слово иронически, памятуя горьковское «не унижать человека жалостью», – она, в конце концов, решила стряхнуть свою тревогу, приводящую ее в состояние окаменения, и чем-то помочь Наташе по дому. Кроме желания помочь, у нее был и простой разумный расчет: Наташа избавила ее от дороговизны гостиничного житья, и она должна за это побаловать ребятишек свежими овощами и фруктами.

Но московский рынок снова напомнил ей о Чернобыле. Когда она купила уже и огурцы, и редиску, и клубнику, купила даже букет цветов Наташе и уже вышла за ворота рынка, она увидела плачущую женщину с двумя большими корзинами, окруженную кучкой мрачных людей. Проходя, она услышала слова: «Та я ж не с Припяти, я ж с-под Киева!..» Анастасия тотчас подошла к плачущей и спросила, в чем дело и почему она поминает Припять?

– Редиска у нее зараженная. Радиацию привезла… Ездят торговать отравленным товаром, рвачи, – сердито сказала старушка с пучком редиски.

– Та кто ж его знает, откуль в редиске эта радиация? Мы ж от Чернобыля далеко, аж за Киевом! Дома-то нас и не проверяли.

– Представляете, что же тогда творится в самом Киеве? Что там продают на рынках? – возмущались женщины.

Подошел милиционер.

– А ну, гражданочка, забирайте свои корзинки и чтоб я вас больше тут не наблюдал. И вы, граждане, не скопляйтесь, не скопляйтесь. Не положено. Купили, что хотели, – и расходитесь по домам. Не сейте мне тут панику. Не положено. Это вам не Киев.

На одних наступая, других просто подталкивая, милиционер в секунду разогнал любопытствующих. Осталась одна Анастасия. Ее он не задел.

– Скажите, пожалуйста, а что, собственно, произошло? Я не здешняя, я из Ленинградской области.

– А-а! Ну то-то вы и спрашиваете. До вас-то не дошло, поди. Проверяют у нас в Москве товар, на всех рынках проверяют. На радиацию.

– И что, случается?

– Да сколько хочешь! Сами-то сейчас видели.

– И что тогда?

– Не допускаем к продаже. Чего ж еще с ними делать?

– А зараженные продукты уничтожаются?

– Да нет, где там! Такого распоряжения нету. Да ведь эти спекулянты сразу воспользуются случаем и станут требовать, чтобы им заплатили за уничтоженные продукты.

– Так ведь они же могут их повезти на другой рынок!

– Так они и делают. Ездят с рынка на рынок, авось где проскочат. А не проскочат, так тут же возле рынка за углом продадут. Желающие найдутся, если цена подешевле. Да и черт ее знает, эту радиацию, – поди разбери, что это такое! А спекулянты… Такой уж это народ проклятый, хоть бы уж скорее с ними покончили… Да вы откуда приехали, что простых вещей не знаете? – вдруг спохватился милиционер. – Откуда вы, гражданочка, а? А документик у вас есть? Паспорт есть?

Анастасия послушно достала из сумочки паспорт и протянула милиционеру.

– Так, со Свири, значит. По профессии кто будете?

– Директор сельской школы.

– А, ну вам можно в Москву ездить, забирайте ваш документик.

Анастасия хотела было поинтересоваться, а кому нельзя ездить в Москву и почему, но постеснялась: милиционер этот и так уж достаточно ее просветил. Она перехватила свою сумку в другую руку и отправилась поскорей к Наташиным ребятишкам, угощать их. Только дома она долго мыла каждую ягоду под краном. Редиску она сунула в мусорную урну еще по дороге.

Анастасия провела у Наташи несколько дней, и каждый день приносил хоть какие-то известия о Чернобыле. Больше стало появляться материалов и в газетах, правда, все больше это были сообщения о героизме тех, кто работал на ликвидации последствий аварии. О судьбе больных и вообще о жителях района аварии информации было крайне мало, и носила она явно выраженный характер умалчивания.

В доме появлялись все новые люди, интересовались, как идут поиски, иногда приносили новости. Однажды кто-то привел американца, ассистента профессора Роберта Гейла, американского специалиста по пересадкам костного мозга, работавшего в клинике Гуськовой. Американец явно осторожничал и почти ничего о чернобыльцах не рассказывал. Но зато он много говорил об опасностях ядерной войны. Диссиденты слушали его вежливо, предоставляя Анастасии задавать вопросы. Не выдержала она сама.

– Неужели вы не понимаете, что меня интересуют сегодня не предполагаемые ужасы третьей мировой войны, а положение облученных сейчас, в мирное время. Меня не надо агитировать за мир и разоружение. Я сама коммунистка, директор школы, и эти вот ваши истины каждую неделю слушаю на наших школьных политических занятиях из уст пионеров и комсомольцев. Меня интересует то, для чего вас пригласили в Москву – судьба этих и других облученных.

Американец улыбнулся, пытаясь скрыть неловкость, и вдруг заговорил совсем в другом тоне.

– Как вы думаете, для чего меня пригласили в Москву? Меня, доктора Гейла, других врачей и большого друга вашей страны Армана Хаммера? Это только для нас, врачей, чисто научный визит, но не для вашего правительства, не обольщайтесь. Наши советские коллеги могли бы справиться и без нас. В этой области они вполне на нашем уровне – такие же невежды, как и мы. Честно говоря, я вообще не уверен, что при данной форме лучевого поражения необходимы эти пересадки костного мозга. Раз уж вы, коммунистка, советский педагог, заговорили откровенно, я тоже отвечаю вам откровенностью. По моему мнению, наше пребывание здесь имеет скорее политический характер. Ваше правительство допустило эту катастрофу, а теперь пытается преподнести ее как общую беду всего человечества. Тогда им и отвечать не за что. Таинственный атом, что с него возьмешь!.. Вот почему они нас сюда вообще пустили – для собственного алиби. Мы, врачи, тоже знаем очень мало. Это здесь в Москве триста больных из Чернобыля, а сколько в Киеве? Нам не говорят. Могу лишь сказать вам, что медики должны наблюдать в течение многих лет всех, кто попал под сильное облучение в первые дни аварии. Таких людей около ста тысяч, по нашим данным. Больше я ничего не могу вам сказать.

Каждый вечер Анастасия и Наташа проводили целые часы у приемника, слушая западные станции. Сообщения их были осторожными, но чувствовалось, что говорившие в эфир сами имеют куда более тревожную информацию, чем решаются сообщить советским радиослушателям, не имеющим почти никакой. Анастасию поразило, что западным гражданам разных стран давались рекомендации о том, как вести себя в условиях повышенной радиации, чего избегать, что не употреблять в пищу. Наташа записала советы западных врачей на магнитофон, а потом они с Анастасией до утра их перепечатывали несколько раз на машинке, сменяя друг друга. Старенькая «Олимпия» Наташи брала лишь четыре копии, но за ночь они сделали десять закладок и получили сорок копий. «Вот бы видела меня сейчас Анна? – подумала Анастасия, сидя в наушниках за магнитофоном и машинкой. – Чем не диссидентка?» Но она делала эту работу лишь потому, что это было нечто практически необходимое и полезное многим людям. Никаких политических воззваний она бы печатать, конечно, не стала. «Каждый человек имеет право получить информацию, оберегающую его здоровье. В этом нет никакой политики», – говорила она себе.

Наконец, ей сказали, что, похоже, удастся устроить свидание с одним из больных чернобыльцев в клинике Гуськовой. Помогли хлопоты Наташиных друзей. Санитаркой в отделении чернобыльцев работала бабушка одного из знакомых Наташи. Она-то, пожалев «бедную учителку», разыскивающую сестру, велела передать ей, чтобы приходила в воскресную ночь, когда будет ее дежурство, – проведет и познакомит «со своими больными».

За полночь один из новых знакомых подвез Анастасию к шестой больнице. Какими-то закоулками он привел ее во двор отделения, где им добрых полчаса пришлось поджидать старушку-санитарку возле больничной помойки. Наконец она вышла из какой-то полуподвальной двери с двумя мусорными ведрами в руках.

– Ай, давно дожидаетесь? Ну, идите за мной. Вот халат, наденьте прямо тут. А коли остановят, то отвечайте на иностранном каком языке – постесняются расспрашивать, поди. А вы тут оставайтесь! Вот тут, у забора, в тенечке за кустиками схоронитесь и дожидайтесь нас назад.

Анастасия облачилась в белый халат и пошла за старушкой.

Встреча происходила в дежурной комнате отделения. Анастасию провели туда через служебные помещения и кухню: больных «лучевкой» днем и ночью тщательно охраняли от контактов с посетителями.

Анастасия довольно долго сидела на диване и ждала, волнуясь и обдумывая вопросы к больному.

И вот раскрылась дверь, и он вошел, сел в кресло. В первую минуту Анастасия не могла с ним заговорить: с первого взгляда она поняла, что перед нею неизлечимо, смертельно больной человек и что болеть ему осталось немного. Он был не просто бледен, в его лице вообще не было красок. На голове лежали слипшиеся от какой-то мази редкие пучки волос. Лысел он клочьями, не так, как лысеют с возрастом. Но самая отчетливая печать болезни была в его глазах. Отрешенность и прозрачная тоска стояли в них. Заговорил он первый.

– Вы хотели что-то узнать о своих родных. Кто они?

Голос у него был тусклый и шелестящий, будто шел из-за плотного занавеса. Анастасия вздохнула и начала.

– Я разыскиваю свою сестру с детьми и ее мужа. Уже идет вторая неделя, как от них нет вестей. Муж работал на атомной, его зовут Иван Прихотько. Не знаете случайно?

– Знаю. И не случайно. Работали мы вместе и дружили с Иваном. Хороший был мужик. И жена ему досталась просто золото. Аленушку все кругом любили. Да ведь она ребенка ждала, бедняга…

– Она мне об этом не писала! Боже мой…

– Да рано еще писать было, ничего и не видно было. Это уж мне Иван как другу секрет открыл. Ищите, ищите сестренку-то… А я вот о своих тоже ничего не знаю. Живы ли, куда их вывезли? Говорят, не волнуйтесь, все эвакуированы. Если так, то чего же не пишут? Хоть бы знать, что с ними все в порядке…

Анастасия похолодела: вот оно как! Даже тем, кто умирает в этой клинике, о ком все газеты строчат героические оды, даже им трудно отыскать своих родных…

Больной погрузился в свои мысли и, казалось, забыл об Анастасии.

– Послушайте! Так где же был Иван в ту ночь?

– Иван? Иван в ту ночь дежурил на станции.

– А теперь где он? Вы это знаете?

– Знаю. В деревне Митино он. Туда наших увозят.

– Там что, какая-нибудь специальная больница?

– Кладбище там в Митино специальное. Всех нас туда свезут по одному. Ну, Иван раньше других отмучился.

Анастасия заплакала и плакала долго. Чернобылец спокойно и безучастно ждал, пока она возьмет себя в руки. А может, снова забыл о ней… Потом Анастасия подняла голову.

– А про Аленушку вы что-нибудь знаете еще?

– Нет, про Аленушку не знаю. Может, и она была среди баб возле станции. Сбежались они туда, когда зарево от пожара увидели и услышали, как «скорые» мчатся к станции. Ну, на территорию их, конечно, не пустили. А уж потом и рвануло. Так что ее-то поищите в эвакуации где-нибудь. Может, и жива она. Только этих баб всех тоже «скорые» увезли. По домам их не отпустили.

– Простите, ради Бога, что мучаю вас вопросами. Я вижу, что вам сейчас не до меня. Подскажите только, как же мне найти сестру, где искать?

– Если бы я знал… Я бы тогда свою жену с ребятишками тоже нашел. А я и не знаю: то ли она болезни моей испугалась и скрывается, то ли сама… Горевать или проклинать, не знаю. А вы поезжайте в Киев, там поближе и узнаете, может. И послушайте запишите данные моей жены и детей. Я тут прошу, прошу, а мне в ответ ни слова. Вдруг вы и моих по пути встретите? Расскажете им про меня… Да пусть жена напишет. Я хоть буду знать, что один на тот свет ухожу, что детей и ее вместе с собой не загубил. Запишете?

– Конечно! И обещаю вам, везде, где буду искать своих, там же буду искать и ваших. Спасибо вам, что вышли ко мне сюда, большое спасибо. И желаю вам…

– Не надо, – перебил ее больной. – Если моих разыщите – там за вас буду Богу молиться. Если примет Бог нас, чернобыльцев…

– Что вы такое говорите? – прошептала удивленная Анастасия.

– Да вы не слушайте, это я так. Это уже мои другие мысли. Вам их не понять. Если бы раньше такие мысли приходили, так и в Чернобыле бы ничего не случилось. Ну и прощайте теперь. Устал я.

Он медленно встал с кресла и пошел к двери. Медленно отворил ее и вышел, не оглянувшись на Анастасию. Белая дверь без скрипа затворилась за ним.

* * *

11 мая на всех рынках Москвы было проведено 2827 проверок поступивших продуктов. И все они оказались чистыми. 12 мая – 3501 проба, выявлено два «загрязненных» товара; 13 мая – один из 4621; 14 мая – семь из 2726; 15 мая шесть из 3123; 16 мая – три из 2920; 17 мая – один из 3071; 18 мая – 0 из 3001; 19 мая – 0 из 3017; 20 мая – один из 3008…

«Литературная газета», 28 мая 1986 г.

Чернобыльским атомщикам важно знать, что семьи их в безопасности, что они устроены… Но не все еще имеют вести от своих семей.

И сразу установить связи с ними не просто – ведь новые адреса получили десятки тысяч людей.

«Труд», 7 мая 1986 г.

Жена Леонида Телятникова Лариса Ивановна и дети сейчас в Киеве. Он говорит, что отправил им уже два письма. Ответа пока не получил. Не знает, как они.

«Известия», 10 мая 1986 г.

У меня в Припяти жена и двое детей. Конечно, беспокоюсь. Знаю, что помощь им оказана, но где они, как устроены, здоровы ли?

Д. Перч, мастер электроцеха Чернобыльской АЭС «Социалистическая индустрия», 8 мая 1986 г.

Первое время мы складировали одежду прибывших на лечение или обследование. Во многих случаях это совершенно безопасные вещи через две недели. Кстати, в Москве создана специальная химчистка, где каждый желающий может привести в порядок свою одежду.

Зам. министра здравоохранения СССР

Олег Щепин «Литературная газета», 21 мая 1986 г.

Мы ничего не держим в тайне… Мы открыто публикуем нашу информацию, делимся ею с зарубежными специалистами.

Профессор Ангелина Гуськова

АПН, 14 мая 1986 г.

Глава восьмая

Анна прощается со шведскими друзьями

В последний день пребывания Анны в Швеции Свен устроил прощальный ужин в своем охотничьем домике недалеко от Стокгольма. Анне было не до веселья, но все гости были приглашены на этот ужин заранее. Больше всех хлопотала Ирина, а уж ее обидеть отказом от этого ненужного празднества Анна никак не решилась.

Ужин проходил при свечах, Свен приготовил жаркое из дичи, которую хранил в морозилке.

Охотничий домик Свена был на самом деле старым домом его родителей. Но и родители, и их дети, братья и сестры Свена, давно перебрались в город и позабыли о своем крестьянском происхождении. Дом хотели продать, но Свен выпросил его себе и назвал «своей охотничьей хижиной». В большой кухне с очагом он устроил холл По стенам домика висели его ружья, рыболовные снасти и охотничьи трофеи. В холле стоял огромный сосновый стол, сколоченный руками хозяина, везде были разбросаны и развешаны какие-то шкуры. Две охотничьи собаки Свена, лайки, придавали «хижине» особый уют и напоминали Анне давнюю жизнь на Свири: у них с сестрами тоже жили две приблудные лайки – Енька и Дозор, черная и рыжая. Слушая вполуха разговоры Свена и Ирины с гостями, стокгольмскими журналистами и писателями, Анна, которой Свен переводил, рассеянно улыбалась, изредка вставляя в разговор слово-другое, но мысли ее, вернее, даже не мысли, а чувства, были далеко. Она гладила собак, вдыхала запах горящих в очаге поленьев, глядела, не отрываясь, на огонь, и все это остро напоминало ей другие зимние вечера, когда Анастасия отодвигала в сторону стопу проверенных тетрадей и спрашивала сестер:

– Ну что, вся работа на сегодня сделана? Посумерничаем, девочки?

У них не было ни шкур, ни камина. Но зато был старый, побитый молью ковер, перевезенный в деревню из ленинградской комнаты, и была печка. Они расстилали ковер перед печкой, открывали дверцу и сидели втроем, глядя на догорающие угли. Это был час, когда они могли говорить друг другу о самом главном, делиться всеми секретами и просто молчать, и им было хорошо втроем и тепло. И собаки вот так же лежали рядом и глядели на угли…

Анна не хотела расплескивать свою печаль, показывая ее гостям. Но рано или поздно разговор должен был зайти о Чернобыле, и разговор этот начался.

– Как вам нравится позиция наших «экологистов»? Вместо того чтобы говорить о том, по чьей вине в Европе наблюдается повышенная радиация, они потребовали закрытия вообще всех атомных станций у себя дома, а до Советского Союза с его атомными монстрами им словно бы и дела нет!

Это сказала Карола, женская писательница и редактор одного из женских журналов, как ни странно, совсем не левого направления. Ей ответил Хари, журналист из солидной газеты, сам отнюдь не отличавшийся солидностью.

– А почему бы нам, противникам атомной энергетики, не рассматривать этот случай как общее предупреждение?

– Между прочим, Хари, твоя газета придерживается других установок, – съязвила Ирина Борисовна.

– Это не моя вина, это моя беда, – отпарировал Хари. – Я вынужден держаться в рамках направления своей газеты, но своего личного отношения к проблеме я никогда не скрывал.

– Вы что же, вообще все атомные станции хотели бы закрыть? – спросила Диса, считавшая себя знатоком Советского Союза и советской жизни.

– Да, все. По крайней мере, сегодня, если сегодня возможны такие катастрофы, как в Чернобыле. Мир не готов к использованию атомной энергии, и Чернобыль это подтвердил.

– Вы не думаете, что это исключительно советская проблема? – спросил Свен.

– Нет, не думаю. Это могло случиться в любой стране мира. А что вы думаете об этом, Анна?

– Я думаю, что это не только советская проблема. Особенно в вопросе строительства и безопасности. Но для меня главное другое. До сих пор я не могу ничего узнать о судьбе своих близких, живших в Чернобыле. И никто в мире не знает ни истинного характера катастрофы, ни количества облученных. А вот это уже только советская проблема, только советская вина.

– Да, и это очень печально с точки зрения тех, кто желает Советскому Союзу только хорошего, – вставила Диса. – Я и мои друзья верили в то, что новое руководство вашей страны, Анна, поведет ее по более демократическому пути. Я думаю, вы не будете спорить, что были основания ждать от Горбачева совсем другого поведения в случае с Чернобылем.

Анна улыбнулась.

– Я вообще никогда ни с кем на Западе не спорю. Я просто рассказываю о нашем опыте и высказываю свои мысли. Так вот, я думаю, что перемен к лучшему можно было ждать и что перемены эти были и будут.

– Как, Аннушка? Что вы такое говорите! – встрепенулась Ирина Борисовна.

– Как всегда, говорю то, что думаю. Вы знаете, Ирина Борисовна, что при Горбачеве значительно повысилась производительность труда?

– Да, это факт. Но при чем здесь это?

– При том, что этот факт показывает, как легко было повысить эту производительность, достаточно было прикрикнуть сверху, кого-то сместить, кому-то пригрозить – и старая машина-развалина задвигалась чуть быстрее обычного. Она может набирать или сбавлять темп, но она никогда не обновится в принципе. То же происходит и с демократией в нашей несчастной стране. У нас такой люфт, такой запас бесхозяйственности и бесправия, что Горбачеву легко выглядеть реформатором и либералом: достаточно понемножку подправлять то и другое. Запаса хватит лет на двадцать-тридцать. Вот и сейчас, например, взяли и напечатали стихи расстрелянного в двадцатые годы поэта Николая Гумилева. Уверена, что даже на моей родине по этому поводу многие хлопают в ладоши и ждут счастливых перемен.

– Но разве это и в самом деле не признак демократизации общества, культуры?

– Нет, Диса, к сожалению, нет. Когда Гумилева не печатали, это был существенный показатель произвола властей в литературе. Но публикация его стихов дает куда меньший плюс, чем тот минус, который означал его замалчивание. Можно ежегодно печатать по одному из замалчиваемых старых поэтов, но в поэзии продолжать держать железную цензуру и всеми силами давить сегодняшнее новое и молодое. Можно ежегодно выпускать по десять тысяч эмигрантов, но это не будет означать открытия границ. Можно даже выпустить политзаключенных, но это не будет означать свободы слова для тех, кто даже не сидит в лагерях. Я радуюсь небольшому облегчению в жизни моего народа, которое как будто бы есть, – ну, хотя бы вот прекращению намеренного спаивания всей страны, и вместе с тем, ни одной минуты не верю в Горбачева-демократа.

– А я вот знаю одного вашего крупного режиссера, который уже получил приглашение вернуться в Советский Союз и, как мне показалось, готов это сделать. Он верит в то, что получит там полную свободу творчества.

– Я догадываюсь, о ком вы говорите. Я пожелаю ему счастливого пути, но сама пока подожду собирать чемоданы.

– Я понимаю Анну, – задумчиво сказал Хари. – Вот Горбачев все еще молчит по поводу Чернобыля. Он говорил о чем угодно и Западу и своему народу, но только не о главном, не о том, что волнует всех. А ведь он, судя по всему, должен был знать о катастрофе в тот же день – у вас ведь принято обо всем выходящем из ряда вон немедленно рапортовать в центр. Так, Анна?

– Так. Уверена, что кто-то из чернобыльского начальства в первый же час катастрофы больше думал о том, как рапортовать «наверх», чтобы избежать наказания, а не о ликвидации аварии.

– Ну вот, – продолжал Хари, – а если бы Горбачев в тот же день, 26 апреля, выступил по телевидению и честно поведал обо всем, в первую очередь, своему народу, если бы тут же на Запад пошло из Москвы предупреждение всем странам о необходимости принять срочные меры, то его авторитет мгновенно вырос бы в глазах всех. Что бы вы тогда сказали, Анна?

– Я бы ничего не говорила, я бы собирала свои чемоданы. А вернее, помчалась бы к советской границе без всяких чемоданов, а то и босиком бы пошла.

Все зааплодировали Анне, даже Диса.

Потом заговорила Карола.

– Вы знаете, я делаю для нашего журнала репортаж о Чернобыле, вернее, о том, чем страны Запада помогают Чернобылю. Я встречалась со многими деловыми людьми в Швеции и в Германии, с французскими врачами-специалистами по лечению лучевой болезни. Меня поразила одна вещь. Многие западные учреждения, фирмы и отдельные люди вызывались помочь, но их помощь не приняли. Швеции сначала был сделан заказ на дезактиваторный раствор, а потом от него отказались. С западногерманской фирмой были неожиданно прерваны переговоры о поставке в Советский Союз бульдозеров-роботов. А известный французский врач-радиолог вообще сказал, что доктор Гейл не специалист по лучевой болезни, хотя и прекрасный специалист по пересадке костного мозга. Только чернобыльцам эти пересадки противопоказаны. Чем все это можно объяснить, Анна?

– Насчет методов лечения ничего не могу сказать. Я не врач. А в остальном могу предположить, что главную роль здесь, как это обычно у нас бывает, сыграла политика. Были и соображения престижности: мол, мы сами в силах со всем справиться без посторонней помощи и посторонних глаз. И этот отказ от помощи меня тоже настораживает. Такое у нас всегда было. Когда в тридцатом году на Украине и в южных районах страны был страшный голод, люди доходили до людоедства, пожирали трупы и собственных детей, советское государство приняло мудрое решение продать за границу часть собранного урожая хлеба – чтобы там перестали «распускать слухи» о голоде в СССР.

– Между прочим, сейчас советские газеты тоже полны обвинениями Запада в распускании «злорадных слухов о Чернобыле», – вставила Ирина Борисовна.

– Не может быть! – воскликнула Диса. – Какое же тут может быть злорадство? Наша газета, например, тоже сначала повторила утку о двух тысячах жертв, но ведь это был слух из Москвы, не так ли?

– На этот счет я вам расскажу один советский анекдот. Хотите? – предложила Анна. – Слушайте. В один колхоз приехала американская делегация, приехала совершенно случайно: колхоз был захудалый, но носил то же название «Красная заря», что и передовой колхоз в соседнем районе, куда постоянно возили иностранцев. Председателя в колхозе в этот день не было, и делегацию встретил сторож при конторе. Он и повел американцев по колхозу, по полям, по фермам. Через день возвращается председатель и прямо к сторожу: «Говорят, Архипыч, ты американцев по колхозу водил?» – «Водил». – «Ну, ты хоть догадался их околицей провести, а то у нас на центральной улице сплошные лужи да ухабы?» – «Та не… Так по лужам и провел». – «Ну и что же они?» – «Ахали да смеялись». – «Ну, на молочную ферму хоть не водил? Там же крыша завалилась?» – «Чего же не сводить, сводил. Тоже ахали и вздыхали». – «Ну, хоть поля-то наши не показывал? Там же сплошные сорняки». – «Показал и поля». – «Ну и что они?» – «Кто смеялся, кто вздыхал». – «Ох, Архипыч, что ж ты наделал? Они ж теперь все это в своих газетах опишут!» – «Та нехай клевещут!»

Ирина Борисовна, отсмеявшись сама, перевела анекдот тем гостям, кто не понимал по-русски, с блеском изобразив действующих лиц. Воспользовавшись разрядкой в настроении, Ирина Борисовна сразу же предложила всем пойти прогуляться по лесу возле дома Свена, а Свену и Анне поручила приготовить для всех чай и кофе. Анна со Свеном остались вдвоем.

– Почему ты сегодня весь вечер грустный, Свенчик?

– Ты тоже была не очень веселая.

– У меня на то есть причины.

– У меня тоже.

Анна не спросила его о причине грусти, и тогда Свен продолжил сам.

– Ты уезжаешь, вот причина.

– Ты же знаешь, срок моей поездки подошел к концу, все лекции прочитаны.

– Но у тебя есть еще две недели отпуска. Ты могла бы остаться здесь.

– Где «здесь»?

– Вот в этом самом доме. Я же вижу, что тебе нравится этот дом. Ведь это правда?

– Правда, Свен. Но я хочу еще немного отдохнуть перед занятиями. Моя старшая сестра, кажется, решила ехать в Киев и там искать следы нашей Алены. В любой момент ей может понадобиться материальная помощь. Я хочу немного прийти в себя, чтобы быть наготове. Может быть, мне придется очень много работать, читать лекции, помимо университета, искать заказы на статьи для журналов.

– Анна, если ты не хочешь остаться здесь, то возьми меня с собой.

– Как ты смешно это сказал: «Возьми меня с собой». Как маленький мальчик.

– Ты сама делаешь так, что я чувствую себя рядом с тобой маленьким мальчиком.

– Тебе это нравится?

– Если честно, да, нравится. Вы, русские женщины, такие надежные, такие сильные.

– Ты разве много знал русских женщин, Свен?

– Знаю тебя, Ирину и всех, кого я переводил. Ирину Ратушинскую, например.

– А ты знаешь, Свен, что даже самой сильной женщине мужчина нужен для защиты, для опоры? Бывает ведь так, что надо, хотя бы на одну минуту, стать слабой и опереться на кого-то, прислониться к чьему-то плечу?

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты правильно думаешь, что я, возможно, не был бы тебе опорой и защитой в той жизни, которой ты жила у себя дома. Да ведь я и сам не знаю, Анна, как бы я вел себя в тех обстоятельствах. Жить в вашей стране, просто жить и оставаться простым нормальным человеком, – это, по-моему, уже подвиг. Не знаю, гожусь ли я для таких подвигов. Но сейчас мы на Западе оба. Здесь другие мерки, другие опасности и заботы. Мне хочется дать тебе отдых, оградить тебя от житейских забот. Я догадываюсь, как трудно эмигранту из России жить по-западному. И я хотел бы сделать так, чтобы ты меньше уставала от этой жизни, чтобы вечерами у тебя не появлялись вот эти тени под глазами.

Свен осторожно, кончиками пальцев провел по лицу Анны. Эта робкая ласка будто сломала внутри Анны какую-то жесткую пружину, она вдруг всхлипнула и уткнулась ему в плечо. И даже не в плечо, а куда-то под мышку, потому что до плеча она ему не доставала.

– Возьми меня с собой, – шепотом повторил Свен.

* * *

Чернобыль стал проверкой политической морали Запада.

АПН, 19 мая 1986 г.

Самое худшее заключается не в аварии реактора четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС, а в слухах, источником которых являются вымыслы, распространяемые нашими врагами.

«Московский комсомолец», 22 мая 1986 г.

Во всей шумихе, связанной с аварией на нашей АЭС, сквозит ненависть к Советскому Союзу.

Георгий Арбатов «Московские новости», 18 мая 1986 г.

Речь идет именно о преднамеренно раздутой и хорошо оркестрируемой шумихе с целью до предела загрязнить политическую атмосферу в отношениях Восток – Запад миазмами антисоветской истерии и этим отравленным облаком прикрыть цепь преступных акций милитаризма США и НАТО против мира и безопасности народов, недавнюю американскую агрессию против Ливии, ядерные взрывы в Неваде, милитаристскую программу «звездных войн».

«Московские новости», 11 мая 1986 г.

Мысли у меня тревожные, честно вам скажу. Тревожные не с точки зрения аварии на АЭС – человечеству прогресс никогда не давался легко. А тревожные от той загрязненной политической атмосферы, которую сейчас всячески поднимают западные круги вокруг этого вопроса.

Владимир Гордон, ветеран войны из Москвы

Московское радио, 12 мая 1986 г. 12. 00

Одна шведская фирма через посредников предложила нам свои услуги в части поставок обеззараживающих химикалиев. Запросили восемнадцать с половиной долларов за килограмм. А мы сегодня успели сами наладить выпуск аналогичной жидкости. И масштабы производства таковы: тридцать тонн в сутки. Легко подсчитать, сколько валюты сэкономлено.

Иван Силаев, заместитель председателя Совета министров СССР

«Известия», 14 мая 1986 г.

– Ольга Федоровна, что, по-вашему, было главным в выступлении М. С. Горбачева 14 мая по телевидению? – То, я бы сказала, что он еще раз показал заботу партии о наших советских людях.

Олвга Федоренко, учителвница средней школы Ивановского района Киевской области

Радио «Киев», 16 мая,19. 00

Для разжигания ажиотажа вокруг аварии в Чернобыле оснований не было. Он был создан как повод для того, чтобы попытаться опорочить СССР, ослабить воздействие советских предложений по прекращению ядерных испытаний и ликвидации ядерного оружия.

Олег Хлестов, представителв СССР МЦНТИ АПН, 26 мая 1986 г.

Глава девятая

Анастасия летит в Киев

На другой день после встречи с умирающим чернобыльцем Анастасия вылетела в Киев.

Ее соседкой оказалась весьма разговорчивая пожилая дама. Устроившись в кресле и заранее пристегнув ремни, дама принялась с интересом разглядывать входивших в салон пассажиров.

– Вот вы скажите мне, – вдруг спросила она, завидев молодую женщину с двумя ребятишками и повернувшись к Анастасии всем своим пышным корпусом, – скажите вы мне, куда эта сумасшедшая везет своих детей? Они что, надоели ей?

– Почему же ей нельзя лететь с детьми в Киев? – удивилась Анастасия. – Кажется, в Киеве все в полном порядке.

– В полном порядке? Чтоб у моей соседки в квартире был такой полный порядок, какой сейчас в Киеве!

– В газетах пишут, что никакой опасности для жителей Киева нет.

– Газеты пишут! Что им прикажут, то они и напишут. А вот вы бы послушали, что говорят люди, которые были умные и бежали из этого «нормального» Киева без оглядки!

– Что же говорят люди?

– Люди говорят, что больницы переполнены облученными, что за Чернобылем строят лагеря, в которых будут держать всех, кто попал под радиацию. Подержат, понаблюдают и похоронят. Говорят, что весь Киев пьет зараженную воду из Днепра, потому что другой нет. Вся вода у них, у киевлян, радиоактивная. Будто бы прямо в городе копают артезианские колодцы и ведут водопроводы из других рек, куда не попала радиация. А еще говорят, будто под землей в Чернобыле скопилась эта самая радиоактивная вода и продвигается под землей. И вот куда она двинется, там тоже все вымрет. Теперь вы понимаете, куда эта сумасшедшая везет своих прелестных деток?

– Ну, мне кажется, что все это слухи.

– Слухи, вы говорите? Ну, так послушайте еще. Слухи – вещь полезная, не было бы слухов, мы бы вообще ничего не знали, кроме Программы КПСС. Мне сами киевляне рассказывали, что у них творилось в первые дни, какая паника была на вокзалах и в аэропорту, как они побросали все трудом нажитое добро и, забрав только своих деток да по паре чемоданов, выбирались из Киева. Вы представляете, что сделало это киевское начальство? Оно выгнало людей на демонстрацию 1 Мая! Вот так вот прямо под радиацию их, бедных, колоннами, колоннами… А еще говорят, что из Чернобыля облученных так и везли, так и везли, целыми автобусами. Кого в больницы, а кого прямо на кладбище и кучами, кучами закапывали в братские могилы.

– Какой ужас! Это видел кто-нибудь из ваших знакомых?

– Видеть никто не видел, но слышать многие слышали.

В полете словоохотливая дама, оглянувшись на соседей и убедившись, что их никто не подслушивает, пододвинулась ближе к Анастасии и заговорила громким шепотом, перекрывая шум двигателей:

– Вы можете не верить слухам, а верить этим вашим газетам Ведь я же вижу, что передо мной партийная женщина. Ведь так?

Анастасия кивнула.

– Ну вот. Я человек наблюдательный, жизнь научила издали узнавать партийных людей. И хотя партийных дам я боюсь куда больше, чем партийных мужчин, ваше лицо внушает мне доверие – в нем есть что-то женское. Так вот я вам скажу, что я видела своими глазами в Москве. Пришла ко мне соседка и попросила: «Виктория Львовна, а не можете ли вы съездить вместе со мной и моей сестрой на небольшую загородную прогулку? Я вам сразу скажу, что прогулка у нас будет не очень веселая и на пикник не похожая. Сестра моя едет хоронить сына, погибшего от радиации. Она уже перенесла один инфаркт, и я очень опасаюсь, что на похоронах с ней может случиться что-нибудь нехорошее, так хорошо, если рядом будете вы. Вы человек сильный и опытный». Если хочешь хорошо жить с соседями, надо выполнять каждую их небольшую просьбу, и я поехала с ними на похороны. Повезли нас за двадцать километров от Москвы на какой-то государственной черной «Волге» и в сопровождении товарища. Вы понимаете, кого я называю «товарищем»? При нем не особенно поговоришь. Так и промолчали мы всю дорогу. Ну, вот. Приехали в деревню Митино, а там оказалось сельское кладбище и на нем в ряд были выкопаны одинаковые могилы, штук пятьдесят. Несколько уже с камнями – белые, мраморные, только имена и даты, а где жил да умер, неизвестно, а другие – пустые, ждут. Вот в одну из пустых и опустили племянника моей соседки. А гроб был закрытый, и матери на сына взглянуть не позволили. И рядом были такие же «закрытые» похороны, одни и вторые. И тоже в сопровождении товарищей. Довезли мы потом благополучно бедную мать до дома, а на другой день я и спрашиваю соседку: «Анна Гавриловна, а что же это было, что за странные такие похороны, без цветов, без музыки, без родни? И почему так далеко от Москвы?» А соседка мне отвечает: «Вы про это забудьте, пожалуйста, будто ничего и не было. Сестра ведь подписку давала не разглашать. Но подписка подпиской, а я сразу догадалась, откуда этот бедный мальчик, которого мы так по-дикому хоронили. И в тот же день я решила, что мне надо немедленно лететь в Киев.

– Простите, а зачем?

– Я лечу спасать своего ребенка. Мой сын Семочка работает в Киеве, он инженер по электронике. У него жена и две девочки. Семочка хороший отец, он еще 26 апреля откуда-то узнал про эту их катастрофу и мигом отправил девочек ко мне в Москву. Слава Богу, они еще не успели отравиться киевской водой за один-то день. Я нашла частным образом врача, который их проверил на радиоактивность. Обе здоровенькие. А теперь я лечу забрать Семочку и его жену Иру. Я специально не послала им телеграмму, чтобы они меня не встречали, хотя у них есть машина. Нет, я приеду к ним на такси, я позвоню к ним в квартиру, я войду и скажу: «Немедленно собирайте вещи! Завтра же вы летите со мной в Москву! А квартиру мы потом обменяем на комнату в Москве». Вот что я скажу моему сыну и его жене.

– А если вашего сына начальство не отпустит с работы?

– Начальство? Какое начальство ему может быть главнее матери, которая вырастила его без отца и дала ему образование? Они там устраивают свои катастрофы, а потом будут решать, спасать ли мне своих детей! Вы плохо знаете моего Семочку, если думаете, что начальство ему дороже спокойствия родной матери. Он сделает так, как ему скажет его мама, вот увидите. Простите, а вы зачем едете в Киев? Вы случайно не из начальства? Туда сейчас много начальства едет.

– Нет, я, в общем-то, еду за тем же, что и вы: мне надо разыскать и вывезти свою младшую сестру.

– Вот это вы правильно решили. Раз они не умеют беречь людей, так об этом должны позаботиться родные. Мне пусть они не рассказывают свои геройские сказки про то, что вся страна должна помогать Чернобылю. У кого нет других забот, пусть помогает начальству, а я буду помогать своим родственникам. Бог меня не спросит, хорошо ли я работала на субботнике в помощь Чернобылю, а спросит: «Где, Виктория Львовна, ваши дети, где ваши внуки, все ли у них в порядке?»

Тут соседка Анастасии задохнулась от волнения и поглядела в иллюминатор. За стеклом проплывало огромное кучевое облако, пронизанное солнечными лучами, как молниями. И Виктория Львовна продолжала, обращаясь уже непосредственно к этому небесному страннику:

– И я скажу Богу: «Ты знаешь, легко ли мне было, Господи. Мужа я не сберегла, отца и мать тоже похоронила рано. Беспомощная я была дочь, робкая я была жена. Но ты знаешь, Господи, какие муки я вынесла, чтобы поднять и выучить моего Семочку. В школе я билась с учителями за каждую отметку моего мальчика, и Семочка получил-таки золотую медаль, А сколько я сбила каблуков и сколько потратила денег, чтобы устроить мальчика в институт? А когда он болел, его лечил не этот забегавшийся врач из районной поликлиники, а частный врач Герман Андреевич, и за каждый визит Семочкина мама платила ему двадцать рублей из своей восьмидесятирублевой зарплаты. И когда Ты, Господи, допустил эту их катастрофу в Чернобыле, разве я не спасаю его и его семью, чтобы они не пили эту отравленную воду?» Потому что, – это Виктория Львовна сказала уже не Богу, а Анастасии, – через три дня в Киеве уже и следа Семочкиного не останется. И что же, по-вашему, ответит мне Бог?

– Не знаю.

– Так я вам скажу. Он скажет мне: «Виктория Львовна, вы все делали, что должна делать каждая мама, и у меня к вам нет никаких претензий». А с теми, кто выпускает радиацию на невинных детей, Он тоже еще разберется! И хорошо им не будет, уж это вы мне поверьте.

Тут стюардессы начали развозить завтрак, и беседа оборвалась. А после завтрака Виктория Львовна достала из сумки большой теплый платок, укутала им ноги и уснула, посоветовав Анастасии сделать то же самое. Но Анастасия не спала и раздумывала над словами соседки: какова может быть доля правды во всех этих слухах, которые она ей только что поведала? И что же это происходит, почему руководство страны так боится дать людям точную и полную информацию? Если бы люди знали досконально все, что происходит в Чернобыле и вокруг него, разве не легче было бы им ориентироваться в этой ситуации, разве не меньше было бы паники и вздорных слухов? Ведь надо полагать, не один Семочка отправил своих детей к бабушке, подальше от Чернобыля. А как поступили те, у кого нет родных в других городах? Уехали неизвестно куда, прихватив своих детей? И сколько их, этих беглецов от опасности? Если власти утаивают информацию, опасаясь паники, то можно усомниться в их мудрости, ведь неизвестность-то и есть мать паники.

В таких раздумьях и прошел для Анастасии весь полет. И вот самолет приземлился на Бориспольском аэродроме. У Анастасии не было багажа, кроме дорожной сумки, но соседка попросила ее помочь донести ее багаж до такси. «Надо выполнять небольшие просьбы соседей», – вспомнила она слова Виктории Львовны, улыбнулась и согласилась. В багажном отделении было не слишком многолюдно, но когда они с двумя чемоданами Виктории Львовны вышли в общий зал, их поразили огромные очереди к кассам, люди, сидевшие в проходах, на вещах – везде, где только можно было найти свободное место. По залу сновали милиционеры и какие-то молодчики в штатском Идя к выходу, они успели услышать необычное объявление: «Пассажирам, улетающим рейсом на Москву, необходимо пройти в контрольный медицинский пункт».

– Интересно, что это за контроль? – удивилась Анастасия.

– А вы не догадываетесь? Да проверяют их на радиацию, вот это что!

На стоянке такси они расстались.

Наташа снабдила Анастасию адресами киевских друзей, но у нее был и свой адрес, адрес старой институтской подруги. Вот к ней она и отправилась, решив Наташины адреса приберечь на крайний случай. Еще в Москве она заметила, что какие-то подозрительные молодые люди стали ходить за ней, и потому решила без особой надобности уже к киевским диссидентам не обращаться.

* * *

1 Мая, Киев, площадь Октябрьской революции. Десять часов утра. Начинается праздничная демонстрация. Громкоговорители разносят слова Первомайских призывов ЦК КПСС. В ответ мощной волной прокатывается многотысячное «Ура».

…Сегодняшний Первомай мы празднуем в обстановке всенародного подъема, вызванного историческими решениями XXVII съезда КПСС. У нашей партии мудрые глаза Ильича… Колонны сменяют одна другую, многоголосое «ура» раз за разом оглашает праздничный город.

«Правда Украины», 2 мая 1986 г.

Понятно, что в Киеве с особым интересом следят за сообщениями с Чернобыльской АЭС – ведь до нее 150 километров.

Радио «Маяк», 7 мая 1986 г., 19. 30

Пожалуй, вначале киевлянам не хватало полной информации о происходящих событиях, о положении в городе. И это давало основания для всевозможных слухов, которые, кстати, весьма активно распространялись разными «голосами» Запада.

«Правда», 9 мая 1986 г.

Гласность – залог того, что меры по ликвидации аварии, намеченные и частью уже осуществленные, будут истолкованы правильно, а выполнены – неукоснительно.

«Комсомольская правда», 13 мая 1986 г.

Но тут необходимо помнить о потенциальной опасности другого рода – уклона в сторону запугивания людей. Поэтому мы принципиально против такого уклона, именуемого на языке некоторых рьяных обвинителей «исчерпывающей информацией».

Виктор Сидоренко, первый заместитель председателя Госкомитета СССР по контролю за безопасностью атомной энергетики.

АПН, 26 мая 1986 г.

Наиболее расхожей претензией стали упреки за несвоевременность информации. Но будем реалистичны: буквально через несколько часов состоялось решение правительства.

Борис Щербина, зам. председателя Совета министров СССР. Пресс-конференция в МИДе СССР, 6 мая 1986 г.

Сейчас в аэропортах, на железнодорожных и автобусных вокзалах введен строгий контроль за отъезжающими. Его цель – оказание первой медицинской помощи тем, кто в ней нуждается.

В. Ветчинкин, начальник Главного сануправления Украины.

«Известия», 9 мая 1986 г.

Если вы хотите иметь объективные сведения о советской Украине, слушайте нашу «Информационную программу» каждый вечер в этот час. Наше кредо: правдивая и оперативная информация.

Радио «Киев», 19 мая 1986 г. 23. 00

Глава десятая

Анастасия беседует с киевскими друзьями

По дороге из Борисполя к Киеву Анастасия обратила внимание на непрерывный поток машин, идущий по шоссе в обе стороны и на множество милицейских постов: они стояли на всех перекрестках и съездах. Таксиста расспрашивать о причине такого сильного движения она не решилась, вспомнив слова кого-то из Наташиных друзей о том, что КГБ вербует сотрудников среди таксистов. Но она и сама понимала, что, скорее всего, это связано с работами в Чернобыле и особым режимом жизни в Киевской области.

Когда они переезжали Днепр по мосту академика Патона, Анастасия с испугом увидела пустую, без единого суденышка, воду под мостом и далеко простиравшуюся полосу совершенно безлюдных пляжей. Когда такси съезжало с моста, она увидела неподалеку на берегу щит с крупной надписью «Купаться запрещено. Опасность!». Она вздохнула и стала думать о том, что ждет ее в Киеве.

Еще перед выездом из Москвы Анастасия позвонила Татьяне, своей киевской подруге, у которой намеревалась остановиться на несколько дней. Разумеется, та очень радушно пригласила ее к себе, посетовав лишь на то, что утром у нее занятия, и она навряд ли успеет к самолету, но дома к приезду Анастасии она уже будет обязательно.

Татьяна когда-то училась на одном факультете с Анастасией, а теперь преподавала русский язык иностранным студентам, обучающимся в Киеве. Бывая в Ленинграде, она вместе с мужем, известным киевским врачом-кардиологом, всегда останавливалась в комнате Анастасии, а сама Анастасия была у них лет десять назад во время отпуска.

Жила Татьяна в центре города, на одной из боковых улиц, выходящих к Крещатику, и пока такси везло ее по городу, Анастасия старалась понять, есть ли что-нибудь необычное в его облике, в людях?

Цвели каштаны. Те самые знаменитые киевские каштаны, с которых начинались почти все репортажи из Киева – даже касавшиеся Чернобыльской катастрофы. Почему-то журналистам казалось, что сообщение о своевременном зацветении каштанов должно действовать успокаивающе.

Необычное сразу же бросилось в глаза: на улицах почти не было детей. Изредка мелькали небольшие группки школьников, а малышей совсем не было видно. Лишь однажды через уличный переход перед их такси молодая мама провезла коляску, но верх коляски был поднят и занавешен белой занавеской. Люди все были в головных уборах, подчас слишком уж плотных для такой жары. Не было на улицах привычных для весны лотков с мороженым, пирожками, соками.

Татьяна обняла и расцеловала Анастасию, но, оглядев ее, покачала головой.

– Сдаешь, Настенька, сдаешь! Уж не сердце ли? Надо будет Алексею тебя послушать. Правда, он теперь уже не в клинике: устал воевать со своими ретроградами, сдался и ушел работать на санэпидемстанцию. Ушел, как на пенсию. Вот увидишь, какой он теперь стал брюзгливый старикан. Но тебя-то он, конечно, послушает и осмотрит.

– Нет-нет, Танюша, ничего этого не надо. Сердце у меня и вправду здорово барахлит, но сейчас мне не до него. Авось не подведет, выдержит, сколько потребуется. Для меня сейчас главное – найти Аленку.

– Так и нет никаких известий? Да, сейчас многие семьи растерялись. Прямо, как в войну… Но ты молодец, что приехала. Вот придет Алексей с работы и мы вместе подумаем, что можно для тебя сделать. А сейчас идем на кухню пить чай, за чаем и поговорим.

Даже на кухне у Татьяны Анастасия заметила перемены. В прежний ее приезд она была завалена зеленью и фруктами: Татьяна с мужем были убежденными вегетарианцами. Теперь вместо зелени, плодов и ягод на столе и на полках стояли банки с компотом и бутылки с соками.

– Вы что, совсем не едите свежих овощей и фруктов? – спросила Анастасия.

– Остерегаемся. Берем только то, что привозят на рынок из других республик. Все продукты проверяются дозиметристами, но бывают случаи, что за взятки на рынок пропускают зараженные овощи и фрукты. Вот мы и едим только привозное. Да и то приходится мыть и мыть: пыль ведь везде. А пыль, сама знаешь, какая… И дождя, как назло, все нет и нет, хоть бы город промыл как следует. Алексей велит мне каждую ягодку мыть отдельно под краном, а потом еще споласкивать минеральной водой из бутылки и вытирать полотенцем. И замылись мы совсем, каждый день нужно голову мыть с мылом, хоть без косынки я на улицу больше не выхожу.

– Неужели так серьезно?

– А вот я тебе покажу, если хочешь. Ну-ка, идем на балкон.

Татьяна провела Анастасию на балкон через гостиную. Балкон был затянут марлей со всех сторон.

– Это изобретение Алексея и мое мученье, эта марля. Утром и днем я должна ее опрыскивать, а вечером стирать. И стирать только в перчатках, он за этим очень строго следит. А я не медик и в перчатках работать не привыкла, все норовлю снять, пока он не видит. И вот только через балконную дверь мы и проветриваем наше жилище, остальные окна всегда наглухо закрыты. Но я тебе хотела показать не это, а вот что.

Татьяна вынула из кармана небольшой прибор, похожий на авторучку, и поднесла его к марле. Раздалось легкое потрескивание.

– Счетчик Гейгера?

– Он самый. Алексей тайком с работы принес.

Она отвела счетчик, но еле слышное потрескивание оставалось. Поднесла к волосам Анастасии – треск стал громче.

– Слышишь? А сколько минут ты была на воздухе?

– Ну, с полчаса, пока стояла в очереди за такси. Но ведь это небольшая радиация, да?

– Угу. Небольшая. Но один час чуть-чуть, другой, третий – а там и набежало на хороший рачок, как мрачно шутит мой Алексей. Они вернулись на кухню.

– Может быть, выпьешь кофе вместо чая? Что-то ты совсем вялая, устала с дороги?

– Пожалуй. А ты скажи мне, правду ли говорят, что облученные больные находятся не только в Москве, что их и тут полным-полно? Мне одна моя попутчица таких ужасов нарассказала в самолете, что волосы дыбом встают.

– Да, слухов ходит много, но и ужасов хватает. И количество больных, действительно, в официальных сообщениях сильно преуменьшено. В основном ведь и пишут о тех, кто попал в Москву. А у нас сколько лежит? А в области? Белоруссия тоже о своих больных молчит, а ведь им тоже досталось. Много заболевших среди врачей из Чернобыля с Припяти. Они там работают без смены. Облучится врач, свалится с ног – только тогда увозят в больницу и присылают на смену другого, а полностью сменить весь состав никому в голову не приходит, да и некем Алексей придет с работы, он тебе расскажет поподробнее, каково там достается медикам Между прочим, там и женщин полно. Нет, не думают они о людях!

Как ни внимательно слушала Анастасия подругу, но она обратила внимание на то, что та налила в кофейник воды не из-под крана, а из бутылки с надписью «Нарзан».

– Это что у тебя, новомодный способ варки кофе – на минералке?

– Вот именно – новомодный! С ног сбиваемся, доставая минералку. Алексей категорически запрещает мне использовать для варки водопроводную воду.

– Да? Я читала в газетах, что вода в Киевском водохранилище, в Днепре и в Припяти в полном порядке.

– Будь все в порядке, зачем бы столько заявлений на этот счет печатать? Ты что, девочка?

– Значит, дело куда серьезнее, чем пишут газеты?

– Разумеется. Детей рекомендуют без нужды на воздух не пускать. Скажу тебе по секрету, что обсуждалась общая эвакуация всех детей из Киева. Ее бы надо с самого начала провести, но решается вопрос неспешно, а главное – с учетом возможной паники родителей. Поэтому решено провести не эвакуацию детей, а просто сократить для них учебный год и пораньше отправить на каникулы. Так оно выглядит благопристойнее.

Но только учти, Анастасия, что это я тебе выбалтываю секреты, так что ты уж меня не подводи. Мне коллеги из средних школ рассказывали, как им краснеть перед родителями учеников приходится. Те спрашивают, на какое время брать отпуск, чтобы вывезти куда-нибудь подальше своих ребят, а им врут по инструкции, что и экзамены и каникулы будут проходить в обычное время. Да еще и прикрикивают на них: «Не распускайте вздорные слухи, не сейте панику!» А каникулы начнутся с пятнадцатого мая, но объявят об этом за день, за два.

– Зачем такая секретность от родителей? Они же действительно не смогут тогда поехать отдыхать с детьми.

– А для того, милочка, все и делается. Детишек вывезут, а родители пусть остаются и план выполняют – в соответствии с решениями двадцать седьмого съезда партии.

Анастасия поймала себя на том, что выпад Татьяны в адрес съезда ничуть ее не задел.

– А ты посмотри, когда они дали медицинские рекомендации? На одиннадцатый день! Вот они, во вчерашней газете – 6 мая! Они преступники, потому что период полураспада радиоактивного йода восемь дней! Иод-131 – ты слышала? И у нас в институте тоже свое свинство, – продолжала Татьяна. – Студенты из капиталистических стран, как только услышали про аварию, собрались и уехали. А бедолагам из развивающихся стран, которым мы стипендию платим, наши власти поручили осудить уехавших паникеров и вообще западных клеветников. Вот они теперь и разоблачают «происки проклятых империалистов». Послушаешь их выступления на собраниях, так они никогда так прекрасно себя не чувствовали, как сейчас, дыша радиоактивной пылью.

– А врачи их обследовали?

– Зачем же? Они ведь не жалуются…

Они уже допивали по второй чашке кофе, когда с работы вернулся муж Татьяны Алексей. Когда они с Анастасией увиделись, то едва узнали друг друга. А не виделись-то всего года три… То ли неудачи с работой, вынудившие Алексея уйти из клиники, так подкосили его, то ли еще что, но он действительно крепко сдал, поседел, сгорбился. А на лице его Анастасия прочла, что и сама она изменилась не к лучшему.

Алексей тоже сел к столу, и Татьяна подала обед. Покончив с ним, перешли в гостиную.

– Что нового, Алеша? – спросила Татьяна.

– Что может быть нового? Вот новые артезианские скважины будут бурить.

– Господи! Да сколько же их уже пробурили за последние дни?

– Пока что только на самых важных объектах: на молокозаводах, на мясокомбинате и других пищевых предприятиях. А город так и пьет эту заразу. Придется строить водоводы, чтобы обойти опасные источники воды.

– Это что такое – «водовод»? – спросила Анастасия.

– Тебе, историку, это объяснить проще простого: водовод – это современный водопровод наподобие римского акведука, который строится над землей.

– Потому что так дешевле?

– Ну да. Это ведь, в отличие от древнеримского, временное сооружение, и его потом можно будет снести, а трубы использовать в другом месте.

– Но ведь это не так быстро строится? Целый надземный водопровод!

– «Целый водопровод»! А два не хочешь? Сейчас уже второй водовод проектируется.

– Теперь ты понимаешь, почему я варю кофе на минералке? – спросила Татьяна Анастасию.

Та понимающе кивнула в ответ.

– Настенька, а какой же у тебя план действий в Киеве, как ты собираешься искать свою Аленку? – обратился к ней Алексей.

– Ну, я думаю поначалу все-таки обратиться в Киевский обком партии и в обком комсомола. Аленка еще не вышла из комсомольского возраста и должна быть у них на учете. Потом я читала в какой-то газете, что матерей с маленькими детьми и беременных женщин вывезли первыми и поместили в санаторий, а Аленка ведь, как оказалось, ждет третьего ребенка. Может быть, она с ребятишками в этом санатории?

Алексей кивнул.

– Правильный ход. Вообще-то я слышал, что партийные органы информацию о родственниках никому не дают, но, возможно, для тебя они что-то сделают: ты и член партии с большим стажем, и приехала издалека. Обязательно постарайся выяснить, не лежат ли твои племянники в детской больнице, куда поместили облученных детей.

– Как? Разве и среди детей есть больные?

– Настенька, ты ведь не глупый человек. Ну, подумай сама, как им не быть, если авария произошла в ночь с пятницы на субботу, а в субботу детей в Чернобыле и Припяти как ни в чем ни бывало отправили с утра в школу. Малыши, конечно, в садик и ясли не пошли, но зато гуляли с мамашами во дворах, – это ведь выходной день был. А много ли малышу надо, чтобы облучиться? И в воскресенье эвакуация началась только в два часа дня, и опять ребятишки до обеда гуляли. Погода в те дни стояла прекрасная, а о радиации мало кто знал.

Анастасия невесело задумалась.

– Я жалею теперь, что не съездила в Москве на могилу Ивана.

– А ты знаешь, где его похоронили?

– Знаю. В Митино, где и остальных чернобыльцев, которые уже в Москве умерли. Если найду Аленку, что я ей скажу?

– Только бы найти, – вздохнула Татьяна.

– А как тебе удалось узнать, где его похоронили?

– Я разговаривала с его другом, чернобыльцем со станции.

– В клинике Гуськовой?

– Да.

– Я все хотел тебя спросить, Настенька, а как это тебе удалось туда попасть, добиться с ним свидания?

– Ого! Ты добилась разрешения на свидание? – удивилась и Татьяна.

– Не добилась, а пробралась. Нелегально, конечно.

Алексей улыбнулся и покачал головой.

– Однако, ты, Настенька, оказывается, не такая уж «правильная», какой мы все привыкли тебя считать. Сидит, значит, и в тебе та простая русская баба, которая, если нужно, «в горящую избу войдет».

– Хорошая баба не только войдет, но и выйдет обратно, Алеша! – вмешалась Татьяна. – И вот, чтобы Настенька не только смогла войти во все двери, но и вышла обратно, давай мы ей поможем. А то получится с ней такая же история, как вышла с Ерофеевым.

– Что это за Ерофеев? – спросила Анастасия.

– А это у нас один преподаватель, у которого сын был в те дни в командировке в Припяти. Какой-то инженер, не имеющий отношения к АЭС, радиоинженер. Там ведь радиозавод есть. Ну и не вернулся в срок. Отец бросился разыскивать, пошел в обком партии, начал там требовать, чтобы ему сына помогли найти. И сам пропал. А сын через два дня домой вернулся и теперь отца по всем психбольницам разыскивает. Так что, давай, Алеша, не будем одну Настеньку отпускать в эти походы. Ты завтра ведь в вечер работаешь? Ну, вот ты мог бы с ней с утра сходить в областной отдел здравоохранения, а потом по больницам проехаться. А я с утра проведу пару лекций и отпрошусь с работы. И после обеда мы с тобой, Настя, пойдем в обком партии и в обком комсомола. А одну мы тебя никуда не отпустим, правда, Алеша?

– Ну конечно! Татьяна дело говорит, с ней это случается. Если тебя язык до Киева благополучно довел, то это еще не значит, что он же не заведет тебя куда-нибудь подальше, куда Макар телят не гонял. Договорились?

– Договорились. Спасибо вам, дорогие мои.

– Ладно, потом спасибо скажешь, когда Аленку твою разыщем Ну, а что твоя другая сестра, Анна? Замуж там не вышла за какого-нибудь лорда?

– Да нет как будто. Она сейчас лекции читает в Швеции, тоже очень переживает за Аленку. Это ведь она первая мне сообщила, что в Чернобыле авария произошла, когда еще у нас на эту тему помалкивали.

– Так ты, значит, не отказалась от сестры из-за партийного билета? Поддерживаешь с ней отношения? Молодец. А Татьяна тебе не рассказывала, как я с работы ушел?

– Нет, я не успела. Только сказала, что ты теперь на санэпидемстанции работаешь. Но ты расскажи, Насте это интересно будет, да и от своих печальных мыслей она отвлечется.

– Верно. Ничто так не лечит нашу печаль, как рассказ о чужих горестях. А дело было так. Был у меня старый дружок. Замечательный врач и замечательный человек. Мы с ним оба занимались хирургией сердца, написали в соавторстве несколько работ. Два года назад уехал он в Израиль, там великолепно устроился и стал звонить мне прямо в клинику. Сама понимаешь, мы вели не только дружеские разговоры, но и профессиональные. Вот на этом меня и заловили наши бдительные бездари, которые в медицине двигались медленно, зато лихо продвигались по партийно-служебной лестнице. Донесли, что я, мол, своему бывшему коллеге выдаю секреты отечественной медицины. Ну и начали меня зажимать. То доносы, то допросы. В конце концов, вызвали куда надо и потребовали, чтобы я переписку и телефонные разговоры со своим другом прекратил. Я, само собой, послал их подальше, хотя и в вежливой форме. А работу мне пришлось оставить. Еще хорошо, что врачей всегда нехватка, всегда можно устроиться.

Анастасия выслушала рассказ Алексея и не сказала ни слова о том, что она-то семь лет не писала и не звонила Анне. Не потому, что ей было стыдно, хотя было и это, а просто сейчас не было сил все объяснять и оправдываться. Не до того.

Легли рано. Алексей напомнил Анастасии, чтобы она перед сном не только приняла душ, но и хорошенько вымыла голову с мылом.

– Алеша! Я же всего полчаса была на открытом воздухе!

– Все равно. Порядок есть порядок, будешь мыть каждый день, даже если и вовсе из дома не выйдешь. И вообще, в этих вопросах я требую полного подчинения и дисциплины. Даром я что ли в такой нужный момент переквалифицировался из кардиолога в санврача?

* * *

Уровень радиации в Киеве не превышает уровня солнечной радиации на курортах южного берега Крыма в июле.

Министр здравоохранения УССР Анатолий Романенко.

Киевское ТВ, 8 мая 1986 г.

В мае Киев всегда неповторим. Цветут каштаны, полыхают белоснежными кронами сады…

«Правда», 9 мая 1986 г.

Первое, что бросилось в глаза, это нормальная жизнь в Киеве. На улицах гуляют мамы с колясками, полным ходом шла велогонка мира.

«Советская Россия», 13 мая 1986 г.

По нашим графикам радиационный фон в Киеве возвратится к норме где-то к 19 мая.

Профессор М. Шандала.

«Известия», 12 мая 1986 г.

Минздрав республики считает целесообразным довести до сведения жителей Киева и области рекомендации, соблюдение которых позволит существенно снизить уровень возможного воздействия радиоактивных веществ на жителей города[4].

Киевское радио, 6 мая 1986 г. 06. 00

Школы Киева в эти дни выглядят не совсем обычно. В их дворах, на спортплощадках не увидишь привычной ребячьей толпы.

Учителя следят, чтобы дети не находились вне помещений.

Начальник Управления народного образования Киева А. Тымчук

«Известия», 9 мая 1986 г.

Меня возмущает, что некоторые люди в городе распускают вздорные слухи. Мол, школы закрываются, детей увозят из города. Из-за этого у некоторых людей скучные лица, подавленное настроение. Я знаю, что экзамены в школе начинаются 25 мая. Зачем же распускать такие слухи?! Так и напишите: медработник Кузьменко знает по существу, а не по слухам, что опасного для здоровья людей в Киеве ничего нет!

«Правда», 9 мая 1986 г.

В Киеве учебный год в 1-7-х классах завершится до 15 мая. Учащиеся этих классов будут направлены на летний отдых в лагеря и оздоровительные учреждения других областей республики.

«Известия», 13 мая 1986 г.

Все так же многолюдны и молоды улицы Киева, но если присмотришься внимательнее, заметишь, что в городе очень мало ребятишек.

«Литературная газета», 4 июня 1986 г.

С сегодняшнего дня началась отправка в пионерские лагеря практически всех школьников из районов Киевской области, принявших эвакуированных из зоны Чернобыльской АЭС. Следом поедут и ученики младших классов из Киева. Хотя, по заключению медиков, дети здоровы, в нынешних условиях признано желательным предоставить им дополнительный отдых. Проезд в лагеря к Черному морю и пребывание там – бесплатные.

Радио «Маяк», 14 мая 1986 г., 18. 00

Ни Днепр на всем протяжении, ни конечно же Черное море, не получили никаких радиоактивных добавок.

Председатель Госкомитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды

Юрий Израэль. АПН, 12 мая 1986 г.

Киевское водохранилище – основная питьевая «чаша» города. На всем его протяжении и на самой реке Припять сразу же после аварии были расставлены посты контроля. Результаты их анализов, берущихся каждый час, убеждают: никакой опасности нет.

Председатель Совета министров Украины А. Ляшко

«Известия», 10 мая 1986 г.

Разработан комплекс мер, предусматривающих, в частности, более широкое использование воды из реки Десны и ее артезианских колодцев.

Главный санитарный врач Украины Анатолий Касьяненко «Правда Украины», 10 мая 1986 г.

При своевременной реализации предлагаемых мер население Киева и других приднепровских городов будет обеспечено чистой питьевой водой. Наши химики в кратчайшие сроки разработали методы фильтрации и очистки питьевой воды из Днепра.

Президент Академии наук Украины Борис Патон

«Московские новости», 22 июня 1986 г.

Как известно, после аварии на АЭС вся продукция, в том числе рыночная, проходит дозиметрическую проверку. Иные торговцы пытаются обойти новые правила торговли с помощью взятки.

«Радянска Украіна», 18 июня 1986 г.

В вузах Киева обучается 8000 иностранных студентов. Только восемь из них покинули город.

«Известия», 13 мая 1986 г.

Как известно, из более чем восьми тысяч зарубежных студентов выехали лишь 250 человек.

«Правда Украины», 28 мая 1986 г.

Глава одиннадцатая

Анна и Свен отдыхают в Альпах

За полтора дня, заночевав лишь один раз во Франкфурте-на-Майне у друзей Анны Беловых, они со Свеном добрались от Стокгольма до самых Альп. Анна впервые за семь лет совершала такое большое путешествие на машине и с удивлением обнаружила, что это вовсе не так утомительно, как ей думалось раньше. Свен, видя энтузиазм Анны, предлагал перемахнуть и через Альпы, добраться до Италии и заехать в Венецию, но Анна не согласилась. Ей важно было иметь под рукой телефон с постоянным номером. Уже три дня у нее не было связи с Анастасией, и она спешила поскорей где-то остановиться. Они доехали до Гармиша, но там показалось слишком людно. Свернули влево и поехали вдоль австрийской границы, изредка заезжая на территорию Австрии и снова возвращаясь в Германию: граница в этих местах была довольно извилистая. Свен к этим заездам относился совершенно невозмутимо, но зато Анна получала от них искреннее удовольствие.

– Опять минут пятнадцать ехали по Австрии без виз – и никаких неприятностей!

– Что же тут удивительного? – недоумевал Свен.

– А вот увидишь когда-нибудь советскую границу, ну хотя бы с той же социалистической Польшей, тогда поймешь. Там на километре столько колючей проволоки намотано, что можно три концлагеря огородить.

– Противно должно быть жить и знать, что живешь за колючей проволокой, если вся страна так огорожена.

– Когда это осознаешь, – противно. Поэтому люди и эмигрируют. Смотри, Свенчик, снова Австрия!

На обочине мелькнул пограничный столб и щит с надписью «Республика Австрия», и Анна опять радостно засмеялась. Свен с улыбкой на нее покосился.

– Знаешь, Анна, с тобой только я начинаю чувствовать, какие мы тут свободные люди. Только через тебя я могу осознать это как настоящую радость.

– Еще бы! Это так понятно: ты ведь не радуешься тому, что дышишь воздухом. А я тебе напоминаю, что свобода – это чудо и естественное право, так? Но есть еще вещь, которая для нас, русских, даже важнее свободы. Воля. Но этого я тебе объяснить, пожалуй, не сумею.

– Разве есть какая-то разница в понятиях «свобода» и «воля»?

– Есть, и огромная. Воля больше, чем свобода. Без свободы тошно, а без воли – душно. Свободой я тут у вас просто упиваюсь, а вот воли мне у вас маловато.

Свен покосился на нее.

– Анархия?

– Совсем нет! Но я не знаю, как это тебе объяснить. Вот в лагере, например, где никакой свободы не было и в помине, я все равно была вольным человеком.

– Внутренняя свобода?

– Уже ближе. Но и это не совсем то. В общем, объяснить не берусь. Потом как-нибудь, когда под рукой будут русские книги, ладно?

Свен, конечно, согласился подождать, обрадовавшись тому, что Анна, как само собой разумеющееся, представляет их вдвоем и в будущем, где-то, где будет много русских книг.

За разговорами они не забывали поглядывать по сторонам, выбирая себе пристанище. Они проезжали горные деревушки и небольшие городки, но Анна всякий раз говорила:

– Это не то. Я хочу, чтобы было все сразу: речка, озеро, лес и горы. И чтобы суеты поменьше.

Вдруг они увидели съезд с надписью «Частная дорога».

– О! Частная дорога! Это что же, по ней нельзя ездить? Как ты думаешь, Свен? А дорога, кажется, такая красивая, прямо вдоль речки идет.

– Не думаю, – возразил Свен. – Скорее всего, здесь просто надо заплатить за проезд.

Так и оказалось. На краю дороги стояла деревянная будка с симпатичным толстым баварцем в окне. Он спокойно предложил им заплатить четыре марки и сказал, что впереди есть и дома, и деревни, где можно снять комнату, и большие озера с отелями на берегу.

Они поехали по частной дороге, которая почти все время шла вдоль быстрой горной речки. На другом ее берегу белели снежными вершинами горы. Сама речка была очень живописна, она то расходилась на рукава, образуя зеленые острова и галечные отмели, то снова сливалась в один поток. Машин на дороге было совсем мало, только три-четыре попались им навстречу, а по их стороне, похоже, и вовсе никто не ехал.

– Кажется, Анна, здесь места достаточно диковатые для тебя, как ты думаешь?

– Похоже. Если только мои немцы просто не объезжают эту дорогу из экономии. Они же все «ошпаренные».

– Что значит «ошпаренные»?

– Это русские эмигранты так их дразнят. Соединили немецкий глагол «шпарен» и русский «шпарить». «Ошпаренные» значит помешавшиеся на экономии.

– У них не была бы такая богатая страна, если бы они не умели экономить.

– И работать, Свен! Это важнее, чем экономия.

– Ну, ты-то, насколько я понимаю, экономить совсем не умеешь.

– Тебя это огорчает?

– Ничуть. Наоборот, радует.

На самом деле Свена обрадовало то, что Анна спросила его так, будто ее огорчил бы его утвердительный ответ. Свен все еще никак не мог понять, действительно ли Анна согласна связать свою судьбу с ним, а она на его прямые вопросы отвечала уклончиво, переводила речь на другое. Потому-то он и старался по каким-то косвенным признакам угадать ее состояние.

Вскоре они выехали на берег большого озера. Вид был превосходный, но Анна тотчас решительно заявила:

– Мы сюда еще вернемся, но остановимся в другом месте. Видишь, вон там отель, там другой. Нам это не подходит.

Дом, который они выбрали для остановки, Анна увидела сразу же, как только он показался за поворотом. Одинокий большой дом, окруженный обычной деревянной галереей, обвешанный геранью.

– Ты посмотри, как здорово, Свен! Один-единственный дом на всей горе и никакой деревни близко не видно. И коровник, и коровы вон там на лугу пасутся. По-моему, мы приехали. Только бы в нем сдавались комнаты!

В доме как раз оказалась одна свободная комната, и недорогая, и очень удобная: угловая, с выходом на галерею. На секунду задумавшись, или это показалось Свену, Анна сказала, что комната им подходит. Хозяйка, цветущая женщина лет сорока, встретила их приветливо, помогла вынести вещи из машины и рассказала, что впереди по дороге есть небольшой поселок с рестораном, где они смогут обедать. Завтрак входил в стоимость комнаты, в те же тридцать марок.

Анна сразу же спросила, можно ли пользоваться телефоном. Хозяйка провела ее в нижний зал, сказала их номер и показала, где стоит аппарат. Тотчас Анна позвонила Ирине Борисовне и попросила ее записать номер телефона для Анастасии, если та позвонит из Киева.

Потом Анна и Свен по очереди приняли душ – он был в коридоре – и отправились пешком обедать. В ресторане они выбрали самый дальний столик, отделенный от остального зала невысокой деревянной перегородкой. Официантка в баварском костюме, с косами, уложенными корзиночкой, принесла им меню.

– Смотри, Свен, сколько тут всякой дичи, и оленина.

– У-м-м, ты любишь дичь?

– Обожаю!

– Из тебя выйдет хорошая жена для охотника.

Анна кивнула, продолжая углубленно изучать меню. И опять Свен пытался угадать, означает ли что-то конкретное ее кивок.

Они заказали олений шницель, Свен выбрал вино. За обедом Анна не забывала оглядываться по сторонам и то и дело требовала, чтобы Свен обратил внимание на старинный камин в углу, на часы с кукушкой, на прическу баварки-официантки. Свен и не подозревал, что она умеет радоваться таким пустякам, и с волнением наблюдал, как прямо на его глазах меняется Анна за эту их недолгую поездку. Он ожидал перемен. Когда она вдруг так решительно согласилась, чтобы он ехал с ней в Германию, он видел, что в ней произошел какой-то перелом Свен ожидал, что в Анне, всегда такой спокойной и сдержанной, проснется женщина, но в ней просыпалась девчонка, ребенок, – и это было неожиданно и даже пугало Свена. Это было так странно, видеть ее детскую радость и слышать это постоянное: «Посмотри, Свен!» Такой Анны он не знал.

Пришла компания молодых немцев и села за соседний столик. Официантка поставила перед каждым огромную кружку пива, и новые посетители завели какую-то дискуссию. Анна прислушалась и нахмурилась.

– О чем они? – спросил Свен, который немецкий знал хуже Анны, «на гастрономическом уровне», как он сам признавался.

– Об атомных станциях. Спорят, нужны ли они вообще или можно без них обойтись.

– Ну, и каково же их мнение?

– Они все против станций, спорят только о том, достаточно ли других, как они говорят, «альтернативных» видов энергии… Теперь перечисляют известные им аварии на атомных станциях в разных странах. Нормальные люди, у них нормальное и отношение к этому: раз опасно для людей, значит, преждевременно, а экономика и финансы их, кажется, мало волнуют. И все же, Свен, давай пересядем за другой стол. Иначе мы с тобой тоже заведемся и заведем свою дискуссию.

Официантка удивилась, но не возражала, когда они перешли за столик в другом углу.

На новом месте Анна потерла рукой лоб и тряхнула волосами:

– Не хочу! Не хочу сегодня думать об этом. Хотя бы один вечер пусть пройдет без этого.

Свен погладил ее по руке и, поискав глазами, остановился взглядом на большой кабаньей голове на стене.

– Знаешь, я еще никогда не охотился на кабанов. Надо будет попробовать.

– Ну, конечно, ты охотился все больше на львов, так?

– Тебе не удастся меня поддеть. На львов я и в самом деле охотился. Только не с ружьем, а с фотоаппаратом, когда был в Африке.

– Ого! Ну-ка, рассказывай.

Свен начал свой рассказ, следя за тем, как с лица Анны уходит тень, вызванная подслушанной беседой. Потом она рассказала Свену, как ходила однажды вместе с местными охотниками на Свири охотиться на лося. Потом увлеклась и стала просто рассказывать о том, какие леса были у них на Свири, где они жили с Анастасией и Аленой…

За десертом веселость Анны вдруг куда-то пропала, и она умолкла.

– Устала? – спросил Свен, беря ее за руку.

Анна тихо освободила свою руку и не ответила.

Зато через минуту вдруг заявила, что теперь она хочет мороженого. Принесли мороженое. Когда Свен уже доел свою порцию, Анна все еще возилась с одним шариком. Тут только Свен догадался, что она просто тянет время, чтобы не идти к дому, что боится остаться с ним вдвоем, боится близости с ним Уразумев это, Свен тотчас ощутил прилив мужества, впервые за их знакомство он видел, что инициатива переходит в его руки. Он решил не упускать момента.

– Нам пора идти, Анна, – сказал он и подозвал официантку.

Придя в их комнату, Анна сразу же раскрыла свой чемодан и принялась вешать в шкаф платья, возиться с какими-то вещами. На Свена она старалась не смотреть. Зато он уселся в кресло, скрестив руки и не отрываясь смотря на нее. Анна чувствовала его взгляд, но делала вид, что очень занята раскладыванием своих вещей и даже что-то напевала, будто бы в увлечении своей работой. Только голос ее при этом слегка дрожал.

– Иди сюда, Анна, – тихо позвал ее Свен.

– Не могу, Свен, – жалобно ответила она, опускаясь на колени перед чемоданом и совсем упрятав лицо в какой-то свитер. – Ты видишь, мне надо все разобрать, я все так наспех складывала, что ничего не могу найти…

Тогда Свен встал со своего кресла, подошел к Анне и опустился рядом с ней на колени. Анна тотчас спрятала лицо куда-то ему под мышку, как в тот раз в его охотничьем домике. Свен понял, что она нашла себе убежище и выманить ее оттуда будет не легче, чем сторожкого лесного зверька. Он не понимал робости Анны, но чем больше она робела, тем уверенней и спокойней чувствовал себя он сам Он осторожно ее обнимал, гладил ее волосы, плечи, спину, а если она вздрагивала под его рукой, тотчас убирал руку и начинал все сначала, с легкого прикосновения к волосам. И так шли минуты за минутами, а они все сидели на полу перед раскрытым чемоданом, и Свен никак не мог увидеть ни лица, ни глаз Анны. Но он не торопил ее, спешить было некуда.

У Свена в его тридцать лет было достаточно женщин, были легкие студенческие связи, были и серьезные увлечения. Он был даже женат, но брак оказался неудачным и быстро привел к согласному разводу. Иногда ему было легко с женщинами, иногда – трудно. Порой случалось и так, что он при первой близости с ними был не на высоте. Прежде он боялся, что у него и с Анной может случиться такая оплошность – уж очень она была решительна и смела. Но сейчас, обнимая ее обмирающее от ему не понятного страха тело и в то же время ясно чувствуя, что защиты от этого страха она ищет у него и только у него, а не в себе самой, не в своем сильном характере, он как никогда чувствовал себя мужчиной.

Если бы Анна в эти минуты могла рассуждать, она бы все равно не могла и самой себе объяснить причину своей внезапной робости. Тут было и одиночество последних лет, когда она усилием воли внушала себе, что на Западе уже не ждет ее никакая любовь. Приключений она не хотела и не имела, а потому старалась видеть в мужчинах только друзей или коллег. Но зато она слышала немало разговоров о чужих романах и просто связях. Иногда в откровенных беседах русские мужчины признавались ей, что лишь в отношениях с западными женщинами они сполна познали сексуальную сторону жизни. А уж что именно они там с ними познали, оставалось для Анны тайной за семью замками и любопытства у нее к этому не было. Еще в дороге она думала о том, что, когда у них со Свеном дойдет до главного, не окажется ли она Дунька Дунькой? Но она отмахивалась от этих мыслей, как-то не осознавая, что время идет неуклонно и в конце концов они останутся вдвоем не в машине…

Прошло не меньше часа. Анна поняла, что никакого штурма не будет, и успокоилась. Она хотела было освободиться из рук Свена, но ей сразу показалось, что в комнате очень холодно, и она снова прильнула к нему, сама обхватив его обеими руками. Свен уселся на полу поудобнее и, усадив Анну к себе на колени, стал тихо ее покачивать. Она полностью расслабилась и даже начала дремать, устав от волнения. Услышав ее ровное дыхание, Свен прошептал:

– Так. Мы уже засыпаем. А на полу спать не годится.

Он осторожно поднялся вместе с Анной на руках и понес ее к кровати. Он положил ее на постель и хотел оставить ненадолго, чтобы отойти и раздеться, но Анна, так и не открывая глаз, притянула его к себе.

– Не уходи далеко, мне без тебя холодно.

– Я только разденусь…

– Я сама тебя раздену.

Она ощупью принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, одновременно ища губами его губы.

Им было так хорошо друг с другом, как никогда ни с кем другим. По крайней мере, так им показалось. Потом Анна уснула на самом деле, а Свен лежал рядом, совершенно спокойный и счастливый, и ждал, когда она проснется.

Она проснулась, когда в комнате уже начало темнеть.

– Свен, я ужасно хочу…

– Я тоже! – перебил он ее и одним рывком притянул к себе.

И в этот раз он с восторгом ощутил, что Анна, которую уже давно полностью оставил всякий страх, полностью отдает себя в его власть, отвечая с радостью на любое его движение и ни в одно мгновение не пытаясь навязать ему ничего своего.

Потом, чуть отстранившись от него, чтобы остыть, Анна засмеялась.

– А я вовсе не то хотела сказать. Я хотела сказать, что я ужасно хочу есть.

– Ты маленькая обжора.

– Неправда! Я большая обжора А ты мог бы спуститься вниз и попросить у нашей хозяйки молока?

– Ну конечно! Ты это замечательно придумала, Ани!

Анна улыбнулась тому, что Свен придумал ей новое имя – Ани. Теперь суровое «Анна» ей и вправду не подходило.

Свен оделся и пошел вниз. Минут через десять он вернулся, сел на кровать и взял Анну за руку.

– Ты знаешь, нам, наверное, снова придется идти в ресторан. Хозяйка сказала, что им запрещено продавать молоко. Сюда тоже дошла радиация.

* * *

Радиационная обстановка на западных границах СССР нормальная, на территории Украины и Белоруссии уровни радиации остаются прежними.

Радио «Маяк», 11 мая, 21.00

Как известно, с 1971 по 1984 год в 14 странах мира имели место 151 авария на атомных станциях, и никогда в Вашингтоне подобной реакции не наблюдалось.

«Правда», 4 мая 1986 г.

Атомную энергетику не остановить. Она будет развиваться.

«Правда», 7 мая 1986 г.

Не будем скрывать, что среди писем, поступающих в газету, есть и такие, в которых высказывается негативное отношение к атомной энергетике.

«Правда», 2 июня 1986 г.

Глава двенадцатая

Анастасия посещает киевскую больницу и обком партии

В областном отделе здравоохранения Киева с Анастасией отказались разговаривать, а когда Алексей добился приема в Министерстве здравоохранения Украины, один из заместителей министра узнал его и сказал с усмешечкой:

– Вы что же, товарищ Петренко, думаете, что мы забыли о ваших заграничных связях? Разумеется, никаких сведений о больных из Чернобыля вы здесь не получите! А вы, товарищ Лебедева, лучше бы вернулись в Ленинград и там ждали, пока ваши родственники сами дадут о себе знать. Если к нам начнет съезжаться вся родня наших больных со всех концов страны и каждый потребует, чтобы с ним разговаривали, то у нас не останется времени на работу. Надо иметь терпение и выдержку!

Анастасия расстроилась, но Алексея отказ начальников от здравоохранения ничуть не обескуражил.

– Я ничего другого и не ждал от них, а вот мы попробуем другой путь.

Он повел Анастасию по коридорам министерства и вошел с ней в чью-то приемную. Их встретила пожилая секретарша.

– Алексей Иванович! Рада вас видеть. А начальника моего нет, он в области.

– А мне ваш начальник и не поможет. Я к вам, Вера Петровна. Беда у меня, и я к вам за помощью.

– Алексей Иванович, миленький, да я в лепешку расшибусь!.. Говорите скорей, в чем дело?

Вера Петровна, слушая Алексея, все данные записывала на листок. Потом задумчиво посмотрела на Анастасию.

– Не скажу, что это легкая задача. Но вы, Алексей Иванович, знаете, чем я вам обязана. А потому садитесь вот в тот уголок, а я буду висеть на телефоне. Вот удача, что моего начальства сегодня нет!

Анастасия пересела в кресло для посетителей и набрала первый номер.

– Городская больница номер один? Это говорят из Министерства здравоохранения, секретарь товарища Александрова. Пожалуйста, выясните скоренько, есть ли в вашем отделении, где лежат больные из Чернобыля, Прихотько Алена?.. Из Припяти. Нет такой? Спасибо, до свидания.

Она обзванивала больницу за больницей в городе и в области. Анастасия напряженно следила за ее лицом, стараясь угадать ответ еще до того, как Вера Петровна повторит его вслух. Потом Вера Петровна позвонила в город Гомель Белорусской республики.

– Это уж на всякий случай, хотя там у них свои больные, из белорусской части тридцатикилометровой зоны.

В Белоруссии, как и следовало ожидать, больных из Чернобыля и Припяти вообще не было.

– Так, что у нас еще осталось? Ах да, детская больница!.. Здравствуйте, говорят из приемной Александрова из министерства. Мне необходимо срочно выяснить, не лежат ли у вас Антон и Алексей Прихотько четырех лет, близнецы из Припяти. Впрочем, может быть, и один из них… Так… Понятно… Да, конечно, я понимаю. Угу.

Анастасия насторожилась, в волнении крепко схватив за руку Алексея. Он успокаивающе похлопал своей рукой ее руку и шепнул: «Спокойно».

– Так… – продолжила Вера Петровна. – Ну так вот что. Сейчас к вам подъедут от нас два товарища, доктор Петренко и родственница, которая может опознать мальчика. Покажите им больного. И благодарю вас за информацию. До свидания.

– Ну, что?

– Там у них есть мальчик лет четырех-пяти в глубоком шоке. Никто о нем не спрашивал, а сам он ничего не говорит. Придется вам туда ехать. Вы сумеете опознать его, если это ваш племянник?

– Ну конечно. Я в прошлом году их видела. Не могли же они за год измениться до неузнаваемости.

– За год не могли, а за эти дни очень многие изменились так, что их от матерей прячут… Желаю вам, чтобы этот мальчик не оказался одним из ваших племянников.

– Кто эта милая женщина, Алеша? – спросила Анастасия, когда они вышли на улицу.

– Мать одного мальчика, которому я сделал операцию. Удачную, одну из тех, которой я и по сей день горжусь.

Через полчаса Алексей и Анастасия входили в детскую больницу. Главный врач провел их в отделение, где лежали маленькие чернобыльцы. Анастасии приходилось бывать в районной детской больнице, навещая порой своих заболевших учеников. Любая детская больница – тяжелое зрелище для посетителей, но везде это впечатление смягчается звуком веселых голосов выздоравливающих детей. Здесь стояла полная тишина и в коридоре, и в палатах, мимо которых они проходили.

Их привели в палату для тяжелых. Дети разного возраста лежали в кроватях. Рядом с некоторыми стояли капельницы с кровью и растворами. На стуле в углу сидела санитарка и что-то вязала. Круглосуточное дежурство, как объяснил главврач.

– А вот тот мальчик, о котором я говорил по телефону.

В кроватке у окна лежал мальчик. Даже в детской кроватке он казался слишком маленьким для предполагаемых четырех лет. Худенькое личико синеватого оттенка, гладкая головка. Его левая рука была привязана бинтами к подставленной рядом табуретке и в вену воткнута игла капельницы. Ему вливали кровь.

– Третий раз вливаем, а своя кровь все не растет и не растет, – шепнул главврач. – Ну, ваш или не ваш?

Анастасия подошла ближе к мальчику и тихо позвала:

– Антоша!.. Алеша!..

Мальчик не реагировал. Глаза его были закрыты.

– Ну? – спросил главврач.

– Он в таком состоянии, что трудно разглядеть, – ответила шепотом Анастасия. – И волосики острижены так коротко, что невозможно определить цвет.

– Они не острижены… Выпали.

– Если бы он открыл глаза!

Главврач наклонился над мальчиком и одним пальцем пощекотал его под подбородком. Синие веки на миг приоткрылись, и Анастасия увидела черные вишенки глаз, будто затянутые тоже синеватой пленкой.

Она с мучительным вздохом покачала головой.

– Нет, это не наш мальчик. У наших глаза были голубые, даже синие. Цвет глаз ведь не мог измениться?

– Нет, не до такой степени. Ну что ж, могу только поздравить вас.

И они на цыпочках вышли из палаты.

После обеда, который прошел в подавленной тишине, Анастасия с Татьяной отправились в областной комитет партии.

Поначалу, узнав, что Анастасия – директор школы из Ленинградской области, их встретили приветливо и направили к одному из секретарей. Тот принял их без очереди, хотя в приемной томилось десятка полтора посетителей.

Стройный моложавый секретарь, явно горбачевской формации, сразу начал по-деловому и конкретно.

– Вы, как мне доложили, по поводу Чернобыльской аварии? Задавайте вопросы, я отвечу на любой. Нам скрывать нечего, мы готовы дать полную информацию. Беды не стыдятся – с бедой сражаются. И надо вам сказать, у нас на этом фронте если не полный порядок, то, во всяком случае, всеобщая полная готовность добиться ликвидации всех последствий аварии и навести порядок в зоне и по всей области в целом. А вы, простите, к нам от какой организации?

– Я сама по себе, а не от организации. Но в партии я состою уже пятнадцать лет, так что, если хотите, и от партийной организации тоже. Но вопрос у меня чисто личный.

– Так, понятно, – несколько разочарованно произнес секретарь. – Что ж, личный вопрос – это тоже партийный вопрос. Вы знаете, какое внимание сейчас уделяется повсеместно человеческому фактору.

– Я – не человеческий фактор. Я – просто человек. И у меня без вести пропала сестра с детьми. Можете вы мне помочь их разыскать?

– Без вести на войне пропадали. А у нас произошла авария, так что давайте без этих паникерских выражений. Расскажите мне, кто такая ваша сестра?

Анастасия рассказала, заодно прибавив к рассказу маршрут своих безуспешных поисков.

Выслушав ее довольно внимательно, секретарь задумался. Потом взял со стола какую-то увесистую папку и покачал ее на ладони.

– Знаете, что у меня здесь?

– Заявления потерявшихся родственников?

– Нет. В этой папке находятся заявления о приеме в партию, написанные теми, кто сейчас работает по ликвидации последствий аварии. Среди них есть и работники АЭС, и не все из них знают, где сейчас их жены и дети. Но пишут они не о женах и детях, а просят срочно принять их в Коммунистическую партию Советского Союза. Как вы думаете, почему они этот вопрос считают важнее?

Анастасия пожала плечами.

– Ну, так я вам отвечу. Потому что они верят, понимаете, верят! Верят, что государство и партия не оставят их родственников в беде, где бы те ни находились. А вы, член партии с пятнадцатилетним стажем, несетесь из Ленинграда в Москву, в Киев, сеете по дороге панику, отрываете врачей, отрываете партийных и государственных работников от того самого дела, которое направлено на благо всех пострадавших от аварии! Всех! И ваших родственников, в том числе. У меня все. А остальное вы можете прочесть в газетах. Вы знаете, что теперь у нас новая линия, наша печать пишет одну только правду.

– А что же ваша печать делала все предыдущие семьдесят лет советской власти, враньем занималась?

– Ну, это вы перебарщиваете. Нехорошо, вы же член партии со стажем!

– Да, у меня стаж пятнадцать лет. И все эти годы я верила партии. А теперь не верю больше ни одному слову. И как раз из-за ваших газет. Заврались вы с Чернобылем, совсем заврались. Сегодня пишете одно, завтра – другое.

– Да вы соображаете, что вы говорите? Да вас за такие слова…

– Что? Расстрелять надо?

– Из партии исключать, вот что. Я сообщу в Ленинградский обком партии, чем вы тут занимаетесь: сеете панику, клевещете на советскую власть. Да вас на пушечный выстрел нельзя к школе подпускать! Вам доверили воспитание подрастающего поколения, а вы!..

Секретарь поднялся за своим столом, как багровая скала, глаза его метали молнии, в голосе громыхал начальственный гром. Но Анастасию он не испугал. Она достала из сумочки партийный билет и подошла вплотную к столу секретаря. Секретарь попятился и снова сел в кресло, будто задвинутый ее взглядом в его кожаную глубину.

– Можете писать на меня донос в Ленинградский обком партии, – тихо и раздельно произнесла Анастасия. – И к доносу приложите вот это.

Она положила билет на стол и вышла из кабинета. В приемной она увидела взволнованную Татьяну и бледную секретаршу. Татьяна подхватила ее под руку и вывела в коридор.

– Что там у вас произошло, Настенька? Вы оба так кричали, что и в приемной было слышно.

– Погоди, дай отдышаться… – Анастасия прерывисто дышала, держась рукой за сердце.

– Тебе что, нехорошо? Давай хоть в кафе зайдем, оно тут на втором этаже.

– Нет уж, хватит с меня этих номенклатурных закоулков, кабинетов, кафе с икрой! Идем домой.

По дороге, успокоившись, Анастасия рассказала подруге все, что произошло в кабинете секретаря. Закончив рассказ, спросила озабоченно:

– У вас с Алексеем не будет из-за меня неприятностей?

– Еще неприятности? – улыбнулась Татьяна. – Пожалуйста, мы к ним уже привыкли. Он врач, я педагог, что мы, работу себе не найдем в другом городе? Дадим объявление: «Меняем двухкомнатную квартиру в Киеве на однокомнатную в любом другом городе. Хиросиму и Нагасаки не предлагать». Между прочим, Алексей тоже вернул им свой партбилет еще два года назад. Только он и разговаривать с ними не стал, а послал его по почте.

Вечером, когда с работы пришел Алексей, все трое пили чай и обсуждали события этого дня.

– И все-таки я одного не понимаю, чего они боятся? Вот в этом замалчивании, газетном вранье, истериках по поводу западной реакции, хамстве, с которым они разговаривают с людьми, – во всем этом за агрессивностью так и чувствуется какой-то подпольный страх. Уж если кто больше всех паникует, так это сами власти. Причем везде: здесь, в Москве, в прессе, – сказала Анастасия.

Алексей задумчиво посмотрел на нее.

– Чего они боятся? Они, собственно, не паники боятся, а неожиданной какой-нибудь реакции. С одной стороны, каждый начальничек боится своего вышестоящего начальства. Вы не думайте, что эта авария обойдется без номенклатурных жертв. Полетят, полетят еще партийные головушки! Это сейчас, поначалу все изображается так, будто и в самом деле все необходимые меры были сразу же приняты, все оставались на своих постах и геройски руководили спасательными работами. Как бы не так! Некоторых начальничков по сей день найти не могут. Между прочим, даже из врачей кое-кто сбежал, не успев попрощаться. И бежали-то как раз те, кто хорошо понимал, что это за катастрофа и чем она им грозит, их личному здоровью. Как же им не бояться паники среди простых людей, если специалисты так паниковали? Но еще больше, чем паники, они боялись народного возмущения. Еще неизвестно, как повели бы себя отцы, если бы знали, чем грозит в будущем их детям схваченная доза радиации. И власти сделали все, чтобы оглушить людей сначала полным молчанием, потом внезапной эвакуацией под надзором милиции, а теперь глушат успокаивающей информацией. Знаете шуточку киевских журналистов?

– Я-то знаю, – улыбнулась Татьяна. – А ты расскажи для Настеньки.

– Наши журналисты такую пустили шуточку: «Передаем репортаж из Чернобыля. Радиационная обстановка на Чернобыльской АЭС стабилизируется, обстановка стабилизируется… обстановка стабилизируется… обстановка стаб… Доктора!.. Дорогие радиослушатели, после недолгого перерыва наш репортаж продолжит другой корреспондент. Он расскажет вам о том, что обстановка в Чернобыле уже стабилизировалась».

– Неужели у людей еще хватает мужества шутить на эту тему? – удивилась Анастасия.

– Ну, Настенька, да, неужели ты не помнишь, что большинство советских анекдотов, если они не про баб, так обязательно про какие-то тяжелые события или про власти родимые. Помнишь, еще про Брежнева шутили, что он коллекционирует не только иностранные машины, но и анекдоты про себя – три лагеря насобирал. Помнишь?

– Нет, не помню. Это моя сестра Анна такими анекдотами забавлялась. Кстати, друзья мои, раз уж мы пустились во все тяжкие, можно я от вас закажу разговор с Анной в Стокгольме? Может, она еще там, а если вернулась в Германию, то мне дадут ее телефон.

– О чем разговор? Давай номер, я сама закажу, – сказала Татьяна.

В ожидании вызова все снова принялись за чай. Чтобы отогнать невеселые мысли, Анастасия спросила:

– Ну, неунывающие киевляне, какие же у вас еще ходят анекдоты про Чернобыль?

– Да все больше профессиональные. Синоптики, например, шутят так: «Передаем прогноз погоды на 26 апреля. В Киеве небольшая переменная облачность, без осадков, температура днем 24–26 градусов, ночью 16–18. Винница – ясно, температура 22–24 градуса. Чернобыль – температура две тысячи градусов, облачно». А те, кто бывают в зоне, привезли оттуда два лозунга. Первый: «На милитаристский взрыв в Неваде ответим взрывом мирного атома в Чернобыле!» и второй: «Мирный атом – в каждый дом!»

– А вот послушайте, какой анекдот рассказали ребятишки в школе одной моей приятельнице, – вступила в разговор Татьяна. – Анекдот-сказочка: «Катится по лесу Колобок, а навстречу ему Лиса. „Колобок, Колобок, а я тебя съем!“ – „Не советую. Я же не Колобок, а Ежик из Чернобыля“». А ребята постарше нарисовали новый герб города Киева – двуглавый петух. Украинцев-то хохлами, петухами дразнят.

Они невесело посмеялись, а потом невесело замолчали.

– Да, эти вот анекдоты, – проговорил задумчиво Алексей, – это уже свидетельство крайнего отчаяния, невозможности помочь собственной беде своими силами, прямо какая-то древняя зависимость от рока, где роль этого самого рока играет власть.

– Нет, не согласна, – Татьяна стукнула кулаком по ручке кресла. – Нет! Пока народ еще способен смеяться даже над самой черной своей бедой, значит, есть у него самосознание. Только загнано оно в подсознание и прорывается оттуда в виде вот этих анекдотов, народных частушек, современного «черного юмора».

– Народное, национальное подсознание? – усмехнулся Алексей. – Это что-то новенькое.

– Да-да, и не спорь со мной, ты, старый пессимист!

– Пессимист, матушка, это хорошо информированный оптимист. Не забывай, где я теперь работаю.

– Да, уж угораздило тебя перейти на санэпидемстанцию в этакое времечко. А ты, Настенька, что думаешь на этот счет? Существует или нет народное подсознание? Ведь если народ это не просто скопление отдельных личностей, некая сумма единиц, а целый организм, то как может он быть проще отдельного человеческого организма? Значит, и механизм его жизни намного сложнее, чем это представляется нашим руководителям.

– Пожалуй, ты права, И если представить себе, что народ и власть это не одно целое, что «народ и партия» вовсе не «едины», как гласят лозунги на всех перекрестках, то получается, что это два совершенно разных и антагонистичных друг другу организма. И тогда уже становится понятнее такой же подсознательный ужас властей перед любым непроизвольным, неподконтрольным движением народного организма. Вот как сейчас, например.

– Два разных организма, говоришь… – Алексей задумался. – Ну, у меня, у медика, на языке другое сравнение. Не два разных организма, а один больной организм – общество, разъедаемое переродившимися клетками. Злокачественная опухоль. И как там ее ни перестраивай, ни видоизменяй, рак остается раком.

– А как же тогда лечить это больное общество? Операцией?

– Ну нет, я хоть и кардиолог, а не онколог, но даже и мне ясно, что в этом состоянии хирургическое вмешательство уже противопоказано. Метастазы. Тут может быть два пути. Первый – это осторожная, продуманная терапия.

– А второй? – живо спросила Анастасия.

– Второй – это чудо.

– Чудо? – удивилась Татьяна. – Это ты говоришь, атеист?

– Какой же я атеист, Танечка. Я вовсе Бога не отрицаю. Я Его просто не знаю. Но я вполне допускаю мысль, что есть Нечто, скрытое от моего восприятия и понимания. Допускаю же я мысль, что и в медицине есть много неизвестного и пока непонятного, а уж в медицине-то я немножко разбираюсь. А отрицание Бога требует убежденности, что Его именно нет. У меня нет информации о несуществовании Бога. А верить слепо в Его отсутствие – это уже тоже значило бы быть религиозным человеком, только навыворот. Нет, мне подавай либо четкие доказательства, желательно строго научные, либо я должен почувствовать внутреннюю бездоказательную убежденность. Ну, вот как мне не надо доказывать, что я люблю Танечку и что она лучшая женщина на свете. Доказывать не берусь, а уж верую – любой монах-отшельник позавидует такой вере! – и он быстро поцеловал жену.

– Да ну тебя, – отмахнулась польщенная Татьяна. – Вечно любой серьезный разговор сведешь к шутке.

– Но что же это за второй путь исцеления – чудо? – с улыбкой глядя на них, спросила Анастасия.

– Чудо? А вот какой случай был с одним знаменитым онкологом. Собственно, таких случаев у него, говорят, было немало, но я знаю один. Привезли к нему в клинику старуху с раком желудка и кишечника. Он ее начал успокаивать, готовить к облучению, а старуха ему и говорит: «Да ты, милый, меня не успокаивай, я ведь знаю, что рак у меня, и неизлечимый». Профессор не растерялся, а осмотрел ее и говорит: «Ну, мать, я ведь и вправду хотел тебе в историю болезни рак вписать. Чего ж это ты мне голову морочишь? Ты мне лучше скажи, ты кислой капусты много ела?» Ну, вопрос-то был проще простого: кто в деревне не пробавляется всю зиму картошкой да кислой капустой? Бабка и отвечает: «Конечно, ела, батюшка. Много за жизнь капустки съедено». А тот моет руки и строго ей говорит: «Вот она, твоя капуста, теперь тебя и отравляет. Не рак у тебя, матушка, а дурак. Придется мне с тобой повозиться, хотя по дурости твоей и не стоило бы. Но, что б уж, как вылечу, больше этой капусты ты в рот не брала! А то и лечить не стану!» И так он бабку уговорил этой кислой капустой, что та поверила и по вере своей взяла да и выздоровела. И таких чудес история медицины знает множество. Ну, а вот ты, филолог и историк, – он вопросительно поглядел на Анастасию, – ты в чудеса веришь?

– Я верю в силу человеческого духа. Духа, а не фактора.

– Бр-р… Это же надо выдумать словечко – «человеческий фактор». Мне представляется какая-то жуткая сказка: «Вышел из пещеры Человеческий фактор о шести ногах и двенадцати языках и заговорил человеческим голосом».

Все трое засмеялись, и тут как раз зазвонил телефон.

– Стокгольм заказывали? Ответьте абоненту, – раздался хамоватый голос телефонистки.

– Алло! Алло! Аннушка? – проговорила Анастасия, прижимая трубку к уху, – слышимость была отвратительная, в трубке что-то щелкало, вплетались чужие отдаленные голоса.

Ответила ей дама, которая и в прошлый раз подходила к телефону. В этот раз она сама заговорила с Анастасией.

– Здравствуйте! Что вы так долго не звонили! А наша Аннушка уже уехала к себе в Германию.

– Вот как… Как же я теперь ее найду?

– Очень просто. Запишите ее телефон. – Она продиктовала номер. – Это городок где-то в Альпах. Аннушка там сейчас вместе со Свеном отдыхает после поездки к нам.

– Со Свеном? А кто такой этот Свен, можно узнать?

– Да это же, – в трубке помолчали, – жених нашей Аннушки!

– Да? Это для меня новость, что у нее есть жених. Ну хорошо, спасибо вам.

– Погодите, не вешайте трубку! Скажите мне сначала, что же с Аленушкой, нашли вы ее? Мы тут все ужасно переживаем за вас.

– Нет, пока я никого не нашла. Спасибо вам за телефон… И за новость.

– Пожалуйста, пожалуйста! В случае чего вы можете звонить мне без всякого стеснения, я все передам Анне. Я и сейчас сразу же ей позвоню, скажу, что вы звонили.

– Тогда, знаете что? Если вас не затруднит, то передайте ей мой телефон в Киеве. Я уж сама тогда не буду ей дозваниваться, от нас это сложно. А вас, кстати, как зовут?

– Ирина Борисовна Карлссон. Ну, давайте телефон. А то у вас, поди, деньги так и летят, я ведь знаю.

Анастасия продиктовала киевский номер и, попрощавшись и поблагодарив бойкую собеседницу, повесила трубку.

Повесив трубку, она покачала головой и пожала плечами.

– Ну, Анна! Вы знаете, чем она занимается, пока я тут разыскиваю ее сестру? Она замуж выходит! Жених у нее там объявился, какой-то Свен.

Татьяна улыбнулась и погладила Анастасию по руке.

– Настенька, правильный ты наш и строгий человечек! Ну нельзя же так! Ведь тебе не о свадьбе сообщили, а о том, что у Аннушки есть жених.

– А если бы даже и свадьба? – возразил Алексей. – Что ж, теперь и жизнь прекратится? Вот меня завтра приглашают на свадьбу в поселок, куда вывезли эвакуированных из Чернобыля и Припяти. Помнишь, Танечка, Сергея Кузьмича, нашего бывшего рентгенолога? Он, как вышел на пенсию, переехал к дочери в Чернобыль. Дом они там купили с хорошим садом, Кузьмич катер приобрел и думал закончить жизнь за рыбалкой да сажая клубнику. А получилось вон как… И сегодня вдруг звонит он мне из Иванкова и приглашает на свадьбу в дом к своим теперешним хозяевам, каким-то Евдокимовым. А голос у него такой, что сразу понятно, что невеселая это будет свадьба. И все же…

– И ты поедешь? – спросила Татьяна.

– Обязательно. Он очень просил. А мне как раз надо завтра пробы брать поблизости от их района, вот и заверну по дороге.

– Алексей! – встрепенулась Анастасия. – Возьми меня с собой! Вдруг среди эвакуированных я найду Аленку?

– Ну, это сомнительно, там ведь их десятки тысяч, в Иванковском районе. А справки навести я мог бы и без тебя.

Но Анастасия, сжав руки, смотрела на него такими умоляющими глазами, с такой надеждой, что он не устоял.

– Ладно, Настенька. Поедем со мной. Возьму тебя в качестве лаборанта, будешь помогать пробы брать. Представим себе, что и ты решила сменить профессию, как я сменил свою.

– Да если это поможет мне поближе к Аленке пробраться, так я и всерьез пойду к тебе работать хоть лаборанткой, хоть уборщицей. Если бы еще в самую зону попасть да там ее следы поискать!

– Глупости говоришь. В зону тебя никто не пустит, да там и нет никаких следов – всех ведь вывезли. Нечего там делать. А уборщицами там работают солдаты да роботы-бульдозеры. Ну, а если ты хочешь и вправду завтра со мной ехать, то сейчас иди как следует вымойся под душем и ложись пораньше спать.

– Спасибо тебе огромное. Мне почему-то кажется, что завтра я что-то узнаю об Аленке. И тебе спасибо, Танечка.

И она послушно отправилась в душ, послушно вымыла голову и затем улеглась в приготовленную Татьяной постель. Уснула она сразу же.

* * *

Такой электростанции в наших краях еще не было! Немало технических приемов тут будут применены впервые, вот почему мы – экспериментаторы. Темпы необычные, судите сами – уже в конце пятилетки будут установлены первые турбины. Трудовой атом Полесья вдохнет новые силы в жизнь зеленого края!

Журнал «Наука і суспільство» № 11, 1971 г.

В первые, самые тревожные и напряженные дни, мне пришлось работать в Полесье. Здесь, на базе районной больницы, был организован центр по оказанию специализированной помощи. Удивительное понимание обстановки, высочайший такт и благородство проявили ее пациенты, находившиеся там на излечении. Те из них, у кого недуги были не слишком тяжелы, попросили, чтобы их выписали из больницы. Они уступили свои места особенно сильно пострадавшим от аварии на АЭС.

В. Козлюк, работник Министерства здравоохранения Украины.

«Известия», 7 мая 1986 г.

Присутствовавших на встрече глав дипломатических представительств с председателем Совета министров Украины А. Ляшко интересовало: чем вызвано расхождение в цифрах – 92 тысячи эвакуированных и более чем 220 тысяч человек, прошедших специальное медицинское обследование? Объясняется это тем, что сейчас особое внимание оказывается каждому человеку, который обратился к врачу с жалобой на плохое самочувствие.

«Известия», 23 мая 1986 г.

Всего из района Чернобыльской АЭС эвакуировано 135000 человек.

Московское радио о пресс-конференции в МИДе. СССР 21 августа 1986 г., 19.00

Здесь резко выявились трусы и родились новые герои. Авария на АЭС будет для нас не только жестоким техническим уроком, но и уроком нравственным.

«Правда Украины», 9 мая 1986 г.

До сих пор не уведомили о своем местонахождении несколько комсомольцев с припятского завода «Юпитер». Сидят, видно, где-то, как мыши, выжидают, когда здесь все успокоится.

«Правда», 23 мая 1986 г.

Всего в Припятской городской партийной организации состоит на учете 2 611 коммунистов. До сих пор установлено местонахождение 2434 человек.

«Правда», 3 июля 1986 г.

Прежние руководители станции освобождены от должностей. Бывшие директор АЭС В. Брюханов и главный инженер Н. Фомин в сложной обстановке аварии не сумели обеспечить правильное, твердое руководство, должную дисциплину, проявили безответственность и нераспорядительность. В самый сложный момент заместитель директора АЭС Р. Соловьев покинул свой пост. Заместители директора АЭС И. Царенко и В. Гундар без должной ответственности отнеслись к своим служебным обязанностям. До сих пор часть работников АЭС находится «в бегах».

«Правда», 15 июня 1986 г.

Киев и Украина ответили на события в Чернобыле мощной вспышкой юмора. Острое, соленое словцо особенно ценится среди тех, кому приходится работать в опасной зоне.

«Литературная газета», 4 июня 1986 г.

Глава тринадцатая

Анастасия беседует с шофером Колей об эвакуации и вообще о жизни

Анастасия проснулась задолго до рассвета. Как только в комнате стало светлеть, она тотчас поднялась со своей раскладушки и босиком прошла на кухню. Достала из холодильника бутылку минеральной воды, чтобы сварить кофе, яйца и стала готовить завтрак, с нетерпением прислушиваясь, не звонит ли будильник в комнате, где спали хозяева.

В половине седьмого они с Алексеем, наконец, вышли из дома.

– Придем на санэпидемстанцию пораньше, пока из коллег никого еще нет, – сказал ей Алексей еще за завтраком. – Не хочу лишних расспросов. Оставлю записку начальству, что выехал за пробами в сельские районы, вот и все. Главное, выписать для тебя бумажку. Да не забыть прихватить халат – для пущей убедительности. Контроль везде очень строгий, повсюду расставлены посты. Ну, да ничего, проберемся куда надо.

– Мы что, в случае чего, сможем и в Чернобыль поехать?

– Ну, нет, в Чернобыль и вообще в зону въезд по особым пропускам Туда даже московские киношники пока не смогли пробиться. Хотели хронику снимать, но наше начальство не пропустило – куда там! Да нам в зону и не надо, там же никого нет, кроме тех, кто на ликвидации последствий работает. Аленку твою надо в районах искать, куда эвакуированных свозили. Туда вот мы и направимся.

На санэпидемстанции они пробыли около часа. Алексей выписал себе и Анастасии путевки и выхлопотал машину с шофером Взял нужные карты.

– Шофер у нас надежный и осведомленный, – шепнул он Анастасии, когда они шли к зеленому «газику». – Он сам участвовал в эвакуации, людей вывозил. К властям настроен скептически и язык за зубами держать умеет. Зовут Колей.

Коля оказался здоровенным дядькой за сорок с лицом добродушного выпивохи.

– Куда сперва двинем, начальник? На море?

– На море, Коля. Возьмем пробы, а там поедем дальше по районам.

«Морем» киевляне звали Киевское водохранилище, догадалась Анастасия. Они довольно скоро к нему подъехали. Алексей взял бутылки для проб и пошел к зеленой зловонной воде, а Коля с Анастасией остались ждать его на прибрежной дороге.

– Алеша говорил, что вы участвовали в эвакуации жителей из района аварии, – сказала Анастасия, которой не терпелось узнать у Коли, как это все происходило.

– Угу, вывозил людей. В автобусных парках шоферов не хватало, так нас туда вызвали.

– А правду пишут газеты, что эвакуацию начали уже через два часа после аварии?

– Брехня, – спокойно ответил Коля и закурил папиросу. – А вы чего интересуетесь, по делу или так? Я, по правде говоря, не люблю любопытных не по делу.

– По делу, Коля. Я с первых дней аварии разыскиваю свою сестру. Муж ее работал на станции. У нее два мальчика и третьего ребенка ждет. А муж погиб, умер уже в Москве от лучевой болезни.

– Тяжелый случай. Тут была такая неразбериха, что полно людей порастерялось. До сих пор многие найти друг друга не могут. Да оно и понятно, если вспомнить, как они, власти то есть, всю эту эвакуацию провернули.

– Может, мы присядем, Коля, и вы мне расскажете, как она проходила?

Коля снисходительно улыбнулся.

– Куда ж ты, мать моя, присядешь? На травку, что ли? Так ведь сначала надо Алексея Иваныча с дозиметром звать, чтоб он травку эту проверил, а то ведь и задницу обжечь недолго, не говоря о чем поважнее. Айда в машину.

Они сели в машину. Коля положил обе руки на руль и оперся на них подбородком.

– Про эвакуацию спрашиваешь… Ну, я расскажу, что сам видел, где сам был. Вызвали меня в воскресенье утром 27 апреля и говорят: «Поедешь в Припять с колонной. Готовься». Выехали мы с утра, порастянулись на несколько километров. Едем, кругом посты понаставлены, но пропускают нас без запинки. Подошли мы к Припяти, но в поселок не вошли, а расставили нас так, чтобы из поселка не очень-то заметно было. Велели ждать, мол, людей к эвакуации готовят, мы вышли из машин ноги поразмять и обалдели прямо: люди-то, похоже, знать не знают, что им готовят какую-то эвакуацию! Там пацанье в футбол гоняет, там баба белье на просушку вешает, там рыбак с ведерком с реки идет. Рыбки радиоактивной наловил и радуется, а подсказать некому…

– А что же, взрыва никто не слышал? Не глухие же они все были…

– Взрыв-то в самом блоке произошел. Слышно-то было чуть-чуть. Про взрыв только те знали, кто был на станции. Ну, потом нас развели по городу и поставили возле домов, к подъездам Милиции кругом понагнали, дома все враз оцепили. Прямо будто военный десант город захватил. Люди бегут к своему дому, а их менты в охапку и в автобус, кто в чем был. Потом начали людей из домов выводить. Кто сам идет, а кто кричит: «Не поеду!» Бабы в рев, без детей не поедут. Все одно запихивают в автобус без разговоров. Иные сообразительные мамаши детишек одели, как в дорогу полагается, а других в коротких штанишках так и вывели. День-то жаркий был. Иные, что порасторопнее, хотели вещи с собой взять, с сумками и чемоданами вышли. Ну, им велели все бросить, ничего с собой не брать: «Эвакуация всего на день-два. На местах для вас все приготовлено». Я уж старался не глядеть, у меня и без того руки дрожать стали: ну, будто со скотом бессловесным обращались! Это они все паники боялись, вот и постарались врасплох захватить, чтоб никто не успел ни подумать, ни спросить.

Да… Ну и повезли мы их, куда велено. Колонна ползет медленно, детишки за спиной ревут, бабы рыдают, мужики ругаются. Я много в жизни поездил, на севере в лагерях за баранкой сидел, в аварии попадал, но такой поездки у меня еще не было. Ну, развезли мы их по местам…

– А по каким местам?

– Кого куда. Вообще-то первый рейс был в Полесский и Иванковский районы. Но там уж кого куда: автобус туда, автобус сюда. И сразу же с людьми пошла неразбериха. Первыми-то сажали матерей с детьми и тех детишек, что вовсе без родителей вывозили. Из садиков, яслей. И только мы людей из автобусов выпустили, как тут же крик поднялся: «Где мои дети? Куда мою жену отвезли?» На местах их тоже милиция да местные власти встречали и тут же по домам местных жителей разгоняли. Тем приказ дали: хочешь не хочешь, – бери в дом эвакуированную семью и устраивай на жительство. Ну, надо сказать, бабы-то наши сердобольные, они эвакуированных ласково встретили, повели по своим хатам. Не все, конечно. Полно было и таких, что жаловаться обещали, в дом пускать не хотели: «От них зараза идет, радиация! Они мне моих детишек заразят! Не пущу и точка!» Ну, этих живо усмиряли. На каждого есть управа не у милиции, так у местной власти. При мне председатель в одной деревне обещал у одного мужика и дом отнять, если не возьмет к себе семью. Не знаю уж, каково у таких эвакуированным жить. Да и то понять людей можно: ведь не война, так легко ли в дом пустить сразу чужую ораву с ребятами, кормить, устраивать? Это наши власти сообразили живо, что можно всю работу на других спихнуть поначалу, а там уж видно будет.

– Я не совсем понимаю вас, Коля. Если столько народу сразу вывезли в один день, то куда же их деть? Видно, другого выхода не было.

Коля поднял голову и резко повернулся к ней.

– Выхода, говоришь, не было? А мы тут с ребятами-шоферами беседовали за рюмочкой и тоже рассуждали: был ли выход какой, чтоб людям легче было?

– И нашли другой выход?

– Конечно, нашли. Сразу же. Вот, послушай. Во-первых, мать моя, в первый день эвакуировали вовсе не все девяносто тысяч, а только людей из Припяти, из поселка энергетиков, да из Чернобыля сколько-то. Мы после еще по ночам несколько рейсов делали и туда, и туда. А про остальные места я и не говорю: из пятнадцатикилометровой зоны – сначала-то зону в пятнадцать, а не в тридцать километров установили, – девять дней вывозили, мне шофера говорили и милиционер один знакомый. А из тридцатикилометровой зоны и вовсе не спешили, так что навряд ли и по сей день всех вывезли. Вот. А по области не меньше тысячи одних пионерских лагерей сейчас пустует – каникулы-то еще не начинались. Вот бы людей и развезли по этим пустым-то лагерям и поселили так, чтобы на местное население всю заботу о них не сваливать. Верно мы с братвой рассудили?

– Пожалуй, да. А почему же власти до этого не додумались?

– Додуматься-то они, может, и додумались, а только им это не подошло. И тоже ясно, почему не подошло.

– Почему же?

– Так ведь людей сразу кормить надо было – раз! Потом по селам их на второй-третий день можно к работе приставить, на поля колхозные послать – это два. Вот тебе и расчет. А что людям спокойнее было бы по-другому, так это кого же волнует? Никого. Но, помяни мое слово, от лагерей-то, только не пионерских уже, эвакуированные все одно не уйдут. Слышал я, что уже строят для них лагеря на краю малых сел.

– Зачем же теперь строить? Ведь в газетах пишут, что люди очень скоро вернутся в свои дома.

– Думаю я, что не так уж скоро они вернутся. Не похоже, что эта история скоро кончится, а похоже, что она только начинается. Надо властям людей к зиме на постоянное жительство определять будет, ну вот они загодя для них и строят особые поселки. Ты газеты-то читаешь, радио слушаешь?

– Иногда. Я ведь почти все время в дороге, да и пишут сегодня одно, завтра другое.

– Оно и видно, что читать газеты правильно не умеешь. А если бы ты газеты толком читала каждый день да радио слушала, то научилась бы читать и слышать больше, чем они тебе предлагают.

– Это как же? Зарубежное радио, что ли?

– Зачем зарубежное. Хотя и вражьи голоса иногда послушать не мешает для сравнения. А только умный человек и без всяких голосов узнает, что ему надо, хотя врут и радио, и газеты.

– Ну, а каким же это образом он узнает, если все врут?

– А между строк читать да между слов слушать надо учиться, мать моя. Вот слушаю я, к примеру, о том, что такие-сякие ударники в Петрозаводске срочным образом строят по спецзаказу сборные деревянные дома для эвакуированных. А после диктор радостно объявляет, что через месяц-два жители вернутся и в Чернобыль, и в Припять. Ну, а я себе соображаю, что никуда они не вернутся, а поселят их где-то в сторонке в эти вот самые сборные домики. И уж если такие дома заказали в Петрозаводске, когда у нас поближе есть такой же комбинат в Карпатах, то надо полагать, что и карпатских строителей заказом не обошли, а просто домов таких нужны тысячи и тысячи. Дальше мне врут, что никто из жителей от радиации не пострадал. Я, положим, знаю, сам их по больницам возил не раз, облученных-то жителей, но, допустим, я им верю. Потом я слушаю, что работает с эвакуированными тысяча сто медиков, триста бригад. И тут уж я понимаю, что со здоровыми людьми, чтоб их раз-другой проверить, для такой армии медиков на день-два работы. Ну и делаю свой вывод: как вы ни успокаивайте публику, а больных-то у вас хватает. И делаю я, мать моя, вывод: и домики эти, и врачи со всех концов Украины нужны вам потому, что вы больных хотите еще и изолировать от глаз подальше – раз. Людей навек в новые места переселить – два. А врать вам приходится потому, что дела-то совсем плохи, – три. Вот так, мать моя, они врут, а умный человек правду от них получает. Поняла?

– Как будто бы. Хотя сложно это для меня, признаюсь, такой вот способ получения информации.

– Ну, оно и понятно – что с бабы взять. Да ты не обижайся, я правду говорю. Я ведь вижу, что ты с образованием. А только бабу хоть профессором сделай, она все бабой останется, и если что понимает в жизни, так животом, а не головой. Хоть вот взять в политике. Вот ты мне скажи, к примеру, ты до Чернобыля власть уважала?

– Уважала, Коля. Я сама член партии. Была, – тихо, почти про себя добавила Анастасия.

– Так. А теперь, когда тебя жареный петух в жопу клюнул, как у тебя на этот счет мнение? Понимаешь ты, что много тут зла и брехни развели вокруг этой аварии? И не какие-то там акулы империализма – те акулы по своим морям плавают, а наши собственные. Поняла ты, что наплевать им на тебя с твоей сеструхой и с ее детишками, что у них своя забота – как бы им из этой истории чистенькими выйти да людям рот и уши заткнуть?

– Поняла, Коля.

– Вот. Так и учти, что не умом ты это поняла, а нутром своим бабьим. Будь ты мужиком, то тебе для того мозги бы требовались поболе, чем у других. Мужик должен все по мозгам разложить, тогда он постепенно, помаленьку думать начинает и до правды может додуматься. А баба – ей все по-другому открывается. Иной раз смотришь, дура дурой, ничего в жизни не сечет. А коснулось ей до сердца, вдруг такое скажет, что и профессору не додуматься. Ну, а с сестрой это ты правильно решила, что искать самой надо. И это тебе тоже пример политики нашей власти. Вот мы приедем в Иванков, так ты увидишь там записки на заборах – люди родных, детей разыскивают. А по радио в это время часами рассказывают, какие молодцы пожарники на атомной, какой там вообще героизм все сплошь проявляют. И нет, чтобы дать на часок микрофон для полезного дела: зачитать бы эти вот записочки: «Разыскивается мальчик Юрочка трех лет, волосики светлые, одет в голубую рубашечку и красные штанишки. Знает свое имя».

Коля стукнул кулаком по баранке и выматерился.

– Ты прости, мать, за дурное слово. Но как вспомню эти записочки… А по радио каждую неделю передача идет: разыскиваются родные, что в войну потеряны. Этого они сегодня не боятся, это дело прошлое. А после войны что было? Да я ведь сам детдомовский, военный. И ведь имя свое помнил, говорил уже и даже знал адрес в Ленинграде, по которому мы жили: Сенная площадь, дом тринадцать, квартира шестьдесят один. Вырос, поехал – там моих уже нет, другие люди живут. А вот фамилии своей я не помнил. Видно, адрес родители заставили выучить, чтобы не потерялся, а фамилию не догадались. А если бы тогда по радио хотя бы час в день такие розыски вели, так не знал бы я своего счастливого детства на государственный счет, о котором вспоминать не хочется. Да и не надо… А ты молодец, что Алексея Иваныча для такого дела нашла: он мужик толковый и с душой, поможет. Да и я подскажу, ежели что соображу по ходу дела. Как я понимаю, нам сейчас путь держать в Иванков. Не плачь, лягуха, не потопнем!

Коля по-свойски похлопал Анастасию по плечу, и этот дружеский жест приободрил ее. В ней еще больше окрепла уверенность, что она близка к тому, чтобы найти первые следы Аленушки.

Вернулся Алексей с пробами воды, сел в машину, и они поехали вдоль залитого солнцем пустого пляжа. На воде тоже было пусто, лишь в одном углу зеленого пространства белел неподвижный теплоход.

– «Академик Марзеев», – кивнул в его сторону Алексей. – Плавучая лаборатория. Шлюз сторожит.

– Зачем надо сторожить шлюз? – спросила Анастасия.

– Затем, чтобы в случае резкого повышения радиоактивности закрыть плотину.

– Значит, такая опасность есть, что радиация в любой момент может еще повыситься?

– Конечно, есть, как не быть… И тогда с водой вовсе плохо будет. Мы ведь и так на голодном водном пайке.

– Что ты говоришь? Неужели на Украине так плохо с водой?

– Очень плохо, Настенька. И до Чернобыля у нас воды было в девятнадцать раз меньше общесоюзной нормы.

– Как? Считая среднеазиатские республики с пустынями?

– Представь себе. Вот так мы хозяйствуем, матушка… Не любит нас природа. Лозунг наших мелиораторов знаешь? Превратим все болота в пустыни! Так-то…

– Куда едем? – спросил Коля.

– В Иванков, – ответил Алексей.

* * *

В 30-километровой зоне и сейчас можно жить. Эвакуацию провели в ней лишь потому, что людьми нельзя рисковать.

«Правда Украины», 8 мая 1986 г.

В считанные часы были эвакуированы жители поселка при станции.

М. Горбачев. Из выступления по Централвному телевидению, 14 мая 1986 г., 21. 00

Эвакуация населения началась 27 апреля. Первыми отправили женщин и детей. Из Чернобыля и прилегающих районов в радиусе 30 километров было эвакуировано около 48 тысяч человек. В качестве профилактической меры были розданы таблетки йодистого калия населению внутри 30-километровой зоны и за ее пределами.

Обзор представителей МАГАТЭ

АПН, 12 мая 1986 г.

Пожар потушен. Но впереди не менее сложное и ответственное дело, требующее, с одной стороны, такта и понимания, с другой – особой скорости выполнения. Речь идет об эвакуации. И милиция с этим делом справилась хорошо. Весь город Припять был разбит на пять секторов, в соответствии с секторами было укомплектовано и пять эвакуационных групп. Их возглавили ответственные сотрудники городского отдела внутренних дел, МВД Украины. 26 апреля в Припять прибыл заместитель министра внутренних дел республики генерал Г. Бердов, 27-го начальник политотдела генерал-майор А. Боровик. В Киев они возвратились только 4 мая, когда были наконец выполнены наиболее сложные операции.

«Известия», 7 мая 1986 г.

Прибыв на рассвете 26 апреля в Припять, генерал Бердов не поверил своим глазам: в стороне над промплощадкой полыхало зарево, а здесь с субботней ленцой, не торопясь, просыпался город. Открывались магазины, наполнялись прохожими улицы. По-летнему одетые, с детьми, с утра пораньше спешили они на природу… Тысячи беспечных, празднично настроенных семей, не чувствующих опасности.

«Социалистическая индустрия», 16 мая 1986 г.

Милиционеры перекрыли все дороги к АЭС и к поселку. Ведь окрестности станции – места очень живописные, и люди по выходным дням любили здесь отдыхать. А в этот день как раз была и суббота. Но места отдыха стали теперь опасной зоной, и милицейские наряды, вполне естественно, закрыли к ним подступы.

«Правда Украины», 8 мая 1986 г.

Тысяча автобусов уже стояла под городом атомщиков. Колонна вошла в него ровно в 14 часов. У каждого подъезда остановилась машина. Многие люди просто не думали, что отлучка может быть длительной, и выходили налегке.

«Правда Украины», 8 мая 1986 г.

Людей, конечно, встревожило сообщение о предстоящей эвакуации. Целая делегация явилась в исполком. Встретиться с людьми, успокоить их поручили генералу Бердову. Геннадий Васильевич вышел к людям в генеральской форме. Высокий, седовласый, спокойный, он сумел найти самые нужные слова о предстоящей эвакуации города.

– Кто-то пытался возмущаться, но на баламута зашикали, – рассказывает генерал, – люди, хотя и с трудом, но осознавали реальность опасности.

«Советская Россия», 8 мая 1986 г.

Сборных пунктов не устраивали, чтобы избежать сутолоки и паники. И добились желаемого.

Генерал-майор А. Боровик, началвник политотдела МВД Украины

«Известия», 7 мая 1986 г.

– Ну, нас подняли по тревоге. Построились в колонну и отбыли в город Припять. Машин было очень много, я не знаю точных данных. Но было более тысячи машин и автобусов. Я уже не говорю о грузовых автомобилях и прочих. Не было никакой паники.

Работники ГАИ дежурили круглые сутки. Вот я там был два раза. Первый раз, потом второй раз. Ночью. Нам приходилось в основном ездить только ночью. Но везде на дорогах был порядок, везде…

Интерввю с водителем Александром Милевским

Радио «Маяк», 17 мая 1986 г. 03.35

Некоторые родители выводили ребятишек в коротких штанишках, легких рубашонках, да еще выпускали из подъездов поиграть на улице. Было обидно: беспредельна ли глупость?

«Комсомолвская правда», 11 мая 1986 г.

Эвакуация выплеснулась на дороги тысячами машин… Девять дней в районе Чернобыльской АЭС для генерала Геннадия Бердова и его коллег… стали самыми трудными днями в жизни.

«Правда Украины», 8 мая 1986 г.

– Прекрасно. Мы ничего не чувствуем. Нормально все.

Ответ эвакуированных в село Обуховичи на вопрос корреспондента об их самочувствии.

Радио «Киев», 8 мая 1986 г.

В верхнем течении Днепра, Сожа и Припяти на территории Белоруссии, действительно были пойманы рыбы, у которых было обнаружено некоторое количество радиоактивных веществ. От рыбалки здесь лучше временно воздержаться.

«Советская Белоруссия», 8 июня 1986 г.

В течение полутора суток вдвое увеличилось население многих деревень. В домах к ужину накрывали столы на семьи, увеличившиеся до 10–12 человек.

«Советская Белоруссия», 8 мая 1986 г.

Есть Петро Артеменко в селе Блидча. Большой дом, своя машина, живет с форсом, заносчиво. Он наотрез отказался принять кого-нибудь из эвакуированных: полы в новом доме покрасил, видите ли, испортят, грязи нанесут, украсть что-то могут в квартире…

«Правда», 23 мая 1986 г.

В первые дни после эвакуации она искала детей. Потерялись 13 малышей. Ехали отдельно от родителей, а тех разместили не в городах – в ближайших селах. Составляли списки, вывешивали, где только можно, сообщали телефоны, сами звонили по сельским советам.

«Комсомолвская правда», 11 мая 1986 г.

Ныне в 52 селах десяти районов Киевской области полным ходом сооружают жилье для населения, эвакуированного из зоны Чернобыльской АЭС. Сорок тысяч посланцев из разных уголков республики трудятся от зари до зари в прямом смысле этих слов. Строительство развернуто, в основном, близ малых и отдаленных сел.

«Сілвскі вісті», 13 июля 1986 г.

Уже к осени в местах отселения в Белоруссии возведем 40 новых поселков.

А. Граховский, председателв Гомелвского облисполкома

«Правда», 23 июля 1986 г.

Вы видели обстановку в лагере «Сказочный»? Записки на деревьях, на заборе. Ищут родных, жен и детей. Люди не знали, где их близкие, а сами шли на дежурство…

«Правда», 2 июня 1986 г.

Глава четырнадцатая

Анастасия и Алексей гуляют на свадьбе

В Иванкове, районном центре, Алексей велел Коле ехать сразу же к райкому партии: он знал, что «на пятачке» перед райкомом вывешиваются объявления о розыске родных. И действительно, на дверях райкома, на заборе рядом, на деревьях перед зданием – везде белели бумажки о розыске жен и мужей, родителей и детей. Разглядывая и прочитывая их внимательно одно за другим, Анастасия увидела листок из школьной тетради в косую клетку. Кривым детским почерком было написано: «Ищу маму и папу. Катя Самойленко».

Объявления Алены не было. Алексей дал Анастасии листок из записной книжки. Она попросила еще один и написала о розыске Алены Прихотько, а на другом – о просьбе больного чернобыльца из московской клиники сообщить в Москву о местопребывании его семьи.

Потом поехали в районное отделение милиции. Вокруг него тоже все заборы и деревья были увешаны подобными же объявлениями. У Коли в этом отделении оказался дружок, простой постовой милиционер. Он обещал посмотреть списки эвакуированных в Иванковский район и позвонить заодно в Полесье, куда тоже вывозили людей из Припяти и Чернобыля, а потом прийти в дом Евдокимовых и сказать о результатах. Возле милиции Анастасия тоже оставила свои объявления.

Покончив с этими делами, они поехали на свадьбу к Евдокимовым.

В саду возле деревянного дома с мезонином были накрыты столы. Свадьба была в полном разгаре.

Алексей поморщился.

– Зря это они устроили, под открытым небом… Впрочем, здесь совсем другие настроения, чем в Киеве. Люди устали беречься. Жизнь берет свое. Ну, сама увидишь.

Увидев Алексея, из-за стола поднялся худой старик с белой пышной шевелюрой.

– Иваныч! Вот разодолжил, ну прямо уж и не ждал тебя!

Они обнялись.

– Знакомься, подруга моей жены из Ленинграда. А это Коля, шофер мой.

Анастасию посадили рядом с Колей, а с другой стороны ее соседкой оказалась бойкая женщина примерно одних с ней лет.

– Чего вам покушать положить? Гуся хотите? Баранинки? У нас сейчас мяса вдоволь. Говорят, оно неопасное, ну так мы режем, переводим домашность. Кормить-то нечем… А баклажанов желаете? А чего ж вы не выпьете за жениха с невестой? Пейте, пейте! Сейчас всем надо пить спиртное, оно от радиации защищает, все говорят…

Анастасия пригубила стопку. В ней оказался самогон, и она поперхнулась.

– А вы вот комгютиком запейте! У нас все бабы, что непьющие были, теперь самогонку с компотом пьют от радиации. Водку не завозят – борются. Ну, а мы уж запросто, по старинке выпьем за дорогих жениха и невесту.

Она лихо опрокинула стопку самогона, выдохнула воздух и закусила соленым огурцом. Потом привалилась к Анастасии и зашептала:

– Ой, что ж люди делают, из ума вышли – женятся и женятся. Как с цепи сорвались – торопятся. Свадьбы-то в наших краях всегда по осени. А тут уж четвертая свадьба, как с Чернобыля их привезли на нашу голову. Это какие же дети пойдут от этих свадеб, вы скажите мне! С квадратными, что ль, головками?

Анастасия терпеливо слушала соседку, рассеянно поддакивала. Хотела положить себе салата из огромной миски, но Алексей сделал ей знак глазами: «Нельзя!» Тогда Анастасия взяла кусок пирога, оказавшийся очень вкусным.

– А вот вареники, гости дорогие, варенички! – Из дома вышли женщины, неся огромную кастрюлю с варениками, от которой по саду пошел аппетитный запах. – Кому с творогом, кому с картошкой?

Анастасия вопросительно взглянула на Алексея. Он понял ее и громко сказал:

– Хозяюшки! Кто положит мне вареников с картошечкой?

Тогда и Анастасия попросила вареников с картошкой, хотя блюдо это оказалось ей незнакомым. Но вареники понравились, картошка была смешана с поджаренным луком и салом.

Произносили тосты за молодых, за родителей, прибывали новые гости – пили и за новых гостей. Потом появились два молодых парня с баянами. Начали петь хором украинские и русские песни. С песен перешли на пляски. Специально для этого хозяйка полила из лейки площадку перед домом Соседка шепнула Анастасии:

– Велено, чтоб везде, где пыль, – землю поливать.

Плясали и старые и молодые. Забавно было видеть, как ребята в джинсах лихо отплясывали гопака вместе с пожилыми гостями. Потом частушки запели. По мере того как гости хмелели, частушки становились все смелее и смелее, и вот уже звучали на последней грани пристойности.

В круг пляшущих выскочил парень в спортивных брюках и вылинявшей синей майке.

– Это Шлык! Ну, сейчас отмочит что-нибудь… – хихикнула соседка Анастасии.

Парень лихо прошелся по кругу и, остановившись возле баянистов, запел отчаянным голосом

У меня случилась драма,

От меня сбежала дама

Я сижу и крою матом:

«Вот, что сделал мирный атом!»

Хохот покрыл его слова. А Шлык продолжал, на этот раз имитируя девичий голос.

Мой миленочек с Припяти,

С ним намаешься в кровати.

Когда с… щось не тэ,

Я звертаюсь в МАГАТЭ!

Гости снова засмеялись, поглядывая при этом на жениха с невестой. Жених, побледнев, встал:

– А ну, кончайте музыку. Горилка стынет.

Баянисты оборвали частушечную мелодию и пошли к столу вместе с плясунами. Невеста украдкой вытирала слезы. Шлык куда-то исчез.

– Зачем же он такое поет при женихе с невестой? – спросила Анастасия соседку.

– Та ему ж все равно, он у нас отпетая головушка, – ответила та и, сделав круглые глаза, громким шепотом добавила: – Вин в зону ходит!

– В зону? Зачем?

– Как «зачем»? А там же дома, квартиры брошенные стоят. Ну он с дружками своими и подбирает, где что плохо лежит. И уж регентов этих нахватал, проверяли его недавно, сам просил. Теперь ему подавно все равно, как жить и чего петь.

Анастасия задумалась. Потом тихонько выбралась из-за стола и пошла в сад искать Шлыка.

Она нашла его под цветущими вишнями. Тут была своя компания: ребята и девушки сидели кружком и тихо пели под гитару. Мелодия была знакома Анастасии, что-то подобное пели ребята и в ее школе. Только слова были другие.

Гитарист пел:

Пыль по всей Европе расстилается

Гриб стоит, не низок, не высок…

И все хором подхватили:

Скатертью, скатертью

Стронций аж стелется

И забирается под противогаз.

Каждому, каждому

В лучшее верится —

Что обойдет его смерть на этот раз.

Когда молодежь допела свою песню, Анастасия подошла к ним и тронула Шлыка за плечо.

– Молодой человек, можно мне с вами поговорить?

Тот оглянулся и уставился на нее.

– Вы что, из новых училок? Что-то я вас не видел.

– И не могли видеть. Я из Ленинграда и у меня к вам очень серьезное дело. Отойдемте куда-нибудь.

Заинтересованный Шлык повел ее в другой угол сада. Там они уселись рядом на маленькой скамеечке возле бочки с водой для поливки. За нею их было не видно ни гостям, ни друзьям Шлыка. Первое, что сделала Анастасия, это достала из сумочки все имевшиеся при ней деньги, сняла с руки часы и вынула серьги из ушей.

– Это все, что у меня сейчас есть, но потом я смогу вам выслать еще из Ленинграда. А еще у меня есть сестра в Западной Германии, так что посылки оттуда вам обеспечены. А теперь послушайте, что мне от вас нужно…

Они проговорили не меньше получаса и разошлись. Анастасия тотчас пошла разговаривать с Алексеем.

– Ты куда пропала? Тут наш приятель из милиции приходил. Но, правда, вестей у него для тебя никаких нет. Разве что можешь считать проверенными Полесье и все села Иванковского района: там твоих нет.

– Я знала, Алеша, что так будет. И теперь у меня к тебе огромная просьба. Не спрашивай меня ни о чем и оставь на пару дней тут. У меня здесь дело. Кажется, есть еще одна возможность, и я ее использую.

– Сказать не можешь, в чем дело?

– Не могу. Один человек обещает мне помочь узнать что-нибудь об Алене. А как – это уже не моя, его тайна.

Алексей глубоко задумался. Потом взял Анастасию за руку.

– Настенька, я не хотел тебя тревожить, но мне не нравится твое состояние. Из-за этого мне не хочется оставлять тебя одну, мало ли что… Но обещай мне, по крайней мере, что когда вернешься в Киев, ты согласишься сделать электрокардиограмму.

– Обещаю, Алеша. Но ты не беспокойся: пока это нужно, сердце у меня будет тянуть. Я себя знаю.

– Ну, смотри. И все же побереги себя, пожалуйста. А когда за тобой приезжать?

– Завтра вечером Сможешь?

– Какой разговор! Приеду.

– Ну, а сейчас мы можем вернуться к столу. Хоть и похожа эта свадьба больше на поминки…

А свадьба продолжалась.

* * *

Земледельцы районов, что поблизости Чернобыльской АЭС, работают даже успешнее обычного.

«Правда Украины», 8 мая 1986 г.

В 30 километрах от АЭС жизнь идет своим чередом. И есть в ней все. И даже свадьбы.

«Советская Россия», 18 мая 1986 г.

– Мы приняли в селе Розважное 2100 человек из Чернобыля. Принимали очень-очень радостно.

– Интересно, а как молодежь?

– Нормально. Свадьба в районе, женятся.

– Когда справляли?

– 9 мая, в День Победы.

– Очень хороший день выбрали.

– Народ у нас бодрый, не паникуют, живут.

– Зато в Нью-Йорке паникуют.

– Нехай паникуют. У нас все абсолютно наоборот.

Московское радио, радиоперекличка корреспондентов Киева, Минска, Кишинева.

12 мая 1986 г., 12. 00

Звонок такого рода был единственным. На другом конце провода женский голос взволнованно спрашивал: «Где ваши дети? А, молчите! Значит, подкатила к вашему подъезду белая „Волга“ и увезла ваших сыновей в Крым. А наши-то здесь, в теснотище…» Еще раз напомним: редки, почти единичны случаи паники. Беда переживается достойно.

«Комсомольская правда», 1 мая 1986 г.

Рыдал навзрыд. Старался подавить плач – напрасно. Уронил голову на стол, закрыл лицо, бессильно ворошил седеющие волосы натруженными, от работы состарившимися пальцами. Горе у него, большое горе у этого немолодого рабочего из Припяти. Пожар на Чернобыльской атомной, срочная эвакуация. Как был в синем тренировочном костюме и домашних тапочках, так и повезли за несколько десятков километров в соседний Иванков. Думал, увозят на три-пять дней – обойдется. Не обошлось. А на руках уже давно и неизлечимо больная, мучительно угасающая старушка мама. Кто-то тронул за плечо, негромко проговорил что-то мягкое… Секретарь Припятского горкома комсомола Анелия Перковская помогала десяткам напуганных, растерявшихся.

«Комсомольская правда», 11 мая 1986 г.

Эвакуация из сел и деревень шла сложнее. Ни один колхозник не хотел уезжать в разгар весенних работ, многие еще не сознавали степени опасности.

«Московские новости», 1 июня 1986 г.

Мне приходилось принимать участие в ликвидации вспышек холеры, бывать в очагах чумы, посещать лепрозории. И поэтому, когда я выехал в Полесский и Иванковский районы, непосредственно примыкающие к тридцатикилометровой зоне, многое из того, что довелось увидеть в больницах и санэпидемстанциях, поначалу показалось знакомым: необычно большое количество медицинского персонала, среди которого много приезжих, дворы, забитые машинами «скорой помощи» с номерными знаками всех областей Украины, кабинеты главврачей, похожие скорее на боевые штабы во время войны. Но то, что происходило там, не идет ни в какое сравнение с событиями, имевшими место во время эпидемий прошлого: ни по степени стремительно нараставшей опасности для населения, ни по сложности задач, вставших перед медиками, ни по масштабам передвижения огромных людских масс.

Юрий Щербак, д-р медицинских наук, писатель «Литературная газета», 21 мая 1986 г.

Рассказывают и о тех, кто преподал детям первый урок жестокости – об учителях, покинувших своих учеников, предавших их. Это был урок измены, и он вызвал у детей шок. Нам всем известно, в первую очередь педагогам, писателям, врачам, что уже сейчас следует крепко задуматься над тем, как максимально смягчить последствия психологической травмы, нанесенной детям. Проблема существует, и ее нельзя решить одними подарками и самодеятельностью в пионерских лагерях. Стоит прочитать письма детей с юга, где созданы превосходные условия. Дети пишут о гостеприимстве, о тепле, с которым их встретили, но в звонкие голоса постоянно вплетаются смятение и беспокойство за судьбу родного дома.

«Литературная газета», 23 июля 1986 г.

Глава пятнадцатая

Анастасия пробирается в тридцатикилометровую зону

В зону отправились на велосипедах. Шлык раздобыл для Анастасии дамский велосипед без перекладины впереди, иначе она не смогла бы и ехать, поскольку этот вид транспорта был ею основательно забыт с времен юности. С собой взяли рюкзаки с водой в бутылках, бутерброды и карманные фонарики.

Пока ехали по проселочным дорогам, Анастасия помаленьку освоилась со своим стареньким драндулетом. Но когда въехали в лес, стало труднее. Велосипед то и дело норовил свернуть с тропинки и врезаться в дерево. И все же это было еще не так трудно, как пошло потом… Вдруг Шлык скомандовал вполголоса:

– Гаси, тетка, фонарик. Зона.

– Я же ничего не вижу, Шлык!

Парень остановился, достал из кармана белый платок и привязал его сзади к седлу.

– Вот за белым пятном и держись. Свалишься – не ори, враз застукают. А если застукают, то помни: ты за поездку отвечаешь, я тебя из гуманизму в зону веду, сестру искать. Заметано?

– Заметано, – послушно подтвердила Анастасия.

В одном особенно опасном месте они шли пешком, ведя велосипеды за руль. Прошли мимо черного щита с надписью «Запретная зона. Опасно для жизни!». В темноте белая надпись была отчетливо видна издали. Потом ехали уже только лесом и кустарником. Раза два останавливались, пили воду из бутылок. Один раз такой привал был возле ручья.

– А из ручья напиться нельзя? – спросила Анастасия.

– Нельзя. Тут она повсюду, радиация эта. И где ее больше, где меньше, этого никто не знает. Бывает, что за пятнадцать километров хватают дозу больше, чем возле самой станции. А вон и она сама. Видишь, небо светится? Промплощадка это. Там день и ночь работы идут. Реактор шапками закидывают.

– Почему «шапками»?

– Да потому что так в газетах пишут – нам, мол, Чернобыль не беда, нам все лабуда! Людей понагнали, солдатни. Жалко ребят. Я близко подходил, видел, как они работают. Респираторов и тех не хватает, в марлевых повязках радиацию эту лопатами сгребают. Жуть!

– Но ведь и ты в зону ходишь, не боишься радиации?

– Кто тебе сказал, что не боюсь? Дураки только не боятся. Я таблетки йода пью и чистый спирт каждый день. Я, понимаешь, на год жизни собрать хочу, год пожить, как душа просит, а потом можно и на коечку больничную.

Он помолчал, а потом продолжил тихо:

– Погулять я хочу, тетка. Еще раз, другой схожу в зону – и на юга подамся. А солдатикам что светит за их геройство? Хорошо, отпуск дадут. Утром вертушки полетят. Ну, вертолеты ихние. Так вот, в каждом вертолете свинцовая прокладка. Я с одним вертолетчиком разговор имел. Смеется: «Если хочешь быть отцом, закрывай свой… свинцом». Ему-то нужно и посмеяться, а иначе – хоть топись. А все же он подлетел к реактору, сбросил мешки с песком и глиной – и назад на базу. А солдатик в своей марле день и ночь в зоне. Так-то, тетка! А теперь хватит нам с тобой тут рассиживать. У нас впереди самое опасное место – шоссе проскочить надо. Айда!

Они сели на велосипеды и снова двинулись в путь. Взошла луна, и в ее свете Анастасия лучше видела белое пятно Шлыкова платка впереди. Но ехать легче не стало: дорога пошла кустарником и ветви немилосердно хлестали ее по лицу.

Скоро послышался ровный машинный гул. Шлык приостановился.

– Сейчас будем ехать по кустам вдоль дороги, а потом рванем через шоссе.

Гул становился все яснее, и вот уже между кустов стало видно мокрое шоссе. Анастасия уже знала, что его специально поливают, чтобы смыть радиоактивную пыль. Мелькнула мысль, что вода эта стекает потом с шоссе и, возможно, достигает тропинки, по которой они едут, осаждая здесь радиацию.

Вскоре Шлык спрыгнул с велосипеда и знаком велел Анастасии сделать то же самое. Потом они встали за широким кустом. Перед ними был поворот шоссе, в обе стороны уходившего за темную стену высоких кустов. Шлык крепко схватил ее за руку и вполголоса сказал:

– Теперь надо ждать, чтоб у них затор на дороге случился. Тогда и проскочим на ту сторону.

Ждать пришлось долго. Машины почти непрерывным потоком шли все в одну сторону, туда, где светилось небо над промплощадкой. В обратную сторону редко проскакивала одна-другая, больше легковые. Но вот машины пошли реже, затем поток прервался. Шоссе опустело. Шлык дернул Анастасию за руку и бегом, согнувшись, ведя велосипед за руль, рванул через шоссе. Анастасия побежала за ним, на бегу больно ударилась ногой о педаль, но от Шлыка почти не отстала.

На той стороне шоссе тропинки не было, и они шли напролом по придорожному кустарнику, стараясь меньше цеплять колесами за ветки кустов. Потом у них на пути возник небольшой холмик, и Шлык свернул к нему.

– Дот. С войны оставлен, вроде памятника. А мы в нем отдохнем малость, водички попьем. Дальше опять на великах двинем, отсюда тропинка к самому поселку.

Отдыхали в доте недолго, фонарики не зажигали: шоссе гудело в нескольких метрах от них. После этого привала уже снова ехали.

Перед съездом в поселок велосипеды спрятали в кустах и дальше отправились пешком Шлык уверенно крался вдоль заборов, вел Анастасию через дворы и кусты детских площадок. В одном месте он вдруг рванул ее за плечо:

– Ложись! Менты!

Неподалеку от них по широкой улице проехала милицейская машина.

– Патруль, – пояснил Шлык, когда машина скрылась за поворотом – Раз в ночь они все тут объезжают. Это нам повезло: теперь уже во второй раз они сюда не сунутся. Им тоже лишние рентгены хватать неохота.

Они вышли на довольно широкую улицу с высокими домами. При свете луны эти громады с мертвыми темными окнами казались зловещими. Анастасия чувствовала, как больно колотится ее сердце, то ли от волнения, то ли от перенапряжения сил в этой ночной поездке.

– Ну, вот тебе проспект Энергетиков. Какой дом-то?

– Сорок два.

– Это вон в тех корпусах. Пошли!

Они подошли к одному из высоких домов. Номера хорошо видны были издали. Шлык подергал ручку входной двери, и дверь послушно отворилась.

– Или запереть забыли, или кто-то уже побывал. Ну, идем, я тебе дверь твоей квартиры вскрою, а потом в соседние дома наведаюсь. Тут, видно, кто-то до меня побывал.

Они поднялись на третий этаж. Дверь, и на ней табличка «Прихотько И.». Что-то ждет ее там? Разгадка или еще один безрезультатный шаг? Шлык достал из кармана связку ключей и отмычек, оглядел замок.

– Французский. Это нам раз плюнуть. Гляди-ка, дверь-то просто прихлопнута была. Торопились, видать…

Дверь бесшумно открылась, в глубине квартиры чуть светлело окно, кажется, распахнутое настежь.

Анастасия стояла на пороге и слышала громкие удары своего сердца.

– Ну, иди, давай, чего время терять. Шторы сразу задерни, а уж потом фонарем свети, поняла? Так я тут пошарю в округе и за тобой приду. Пока, тетка!

Шлык неслышной тенью заскользил вниз по лестнице.

Анастасия вошла в квартиру. Она постояла, пока глаза привыкли к почти полной тьме, потом пошла к окну, закрыла его и задернула штору. После этого она решилась зажечь фонарь, направив его раструбом вниз, как учил Шлык. Обошла комнату. Это была гостиная. Диван, два кресла, круглый стол, книжный шкаф. В углу письменный стол. Везде порядок, будто хозяева спят в соседней комнате. Анастасия подошла к столу и провела рукой по его поверхности. Даже в тусклом свете карманного фонарика она увидела, что ладонь ее покрыта густым слоем пыли. Анастасия вытерла ладонь о подол юбки и пошла в следующую комнату. Это была спальня и детская одновременно. Напротив большой двуспальной кровати стояли рядышком две пустые детские кроватки и рядом с ними шкаф с игрушками. Кроватки были не застелены, одеяльца лежали небрежными комками. Двуспальная кровать была расстелена только с одной стороны…

Дальше была ванная комната без окна. Машинально Анастасия коснулась выключателя и ахнула, тут же рванула за собой дверь: в ванной вспыхнул свет. Она огляделась. Стиральная машина, на ней ворох детского бельишка. И здесь тоже все было покрыто пылью. Видно, она налетела сюда через открытую дверь из гостиной.

Выключив свет, Анастасия снова вышла в коридор. Кухня. Кругом порядок, припорошенный сверху этой вездесущей пылью. Как скоро она налетела! Чайник на плите. Холодильник. Анастасия зачем-то приоткрыла его, но тотчас прихлопнула – в нем тоже зажглась лампочка. Хоть и тусклая, но рисковать не стоило.

На столе стояла чашка и в ней на дне Анастасия увидела остатки чая. Хлеб лежал в хлебнице. Он уже, конечно, превратился в один большой сухарь. Сахарница. Банка с вареньем. Боже мой! Между сахарницей и банкой с вареньем Анастасия увидела листок бумаги. Она схватила его, сдунула пыль и поднесла фонарик к самому листку.

«Иванушка! Я встала посмотреть детей и увидела в окно зарево над станцией. У вас, кажется, пожар. Пыталась тебе дозвониться, но телефон все время занят. Бегу узнать, в чем там дело. Дети спят спокойно, не волнуйся. Если придешь раньше меня, поставь чайник и жди меня. Аленка».

Еще не осознав полностью смысла прочитанного, Анастасия пошла с запиской в руках в ванную комнату. Там плотно закрыла дверь и зажгла свет. Еще раз внимательно прочла записку. Потом упала головой на груду пыльного детского белья на стиральной машине и оцепенела.

Очнулась она оттого, что кто-то тронул ее за плечо. Это Шлык вернулся из своего похода.

– Ты чего, тетка? Уснула, что ли? Анастасия протянула ему записку. Шлык прочел и присвистнул.

– Хана дело! И чего эту дуру понесло за мужиком? Ладно, чего ж теперь делать. Вставай давай, а то скоро уже светать начнет.

Анастасия попробовала встать на ноги, но тут же ухватилась за край машины.

– Я не могу идти, Шлык. Возвращайся без меня. Я как-нибудь завтра отсюда выберусь.

– Как это завтра? Да завтра тебя тут менты обнаружат! Да ты с ума рехнулась, что ли? Ты ж меня заложишь! А ну, вставай, пошли!

Шлык кричал уже во весь голос, не боясь быть услышанным с улицы.

– Ты же видишь, Шлык, что я не могу. А нам ведь еще ехать на велосипедах. Нет, уж ты оставь меня, пожалуйста.

– Дура! Ты знаешь, сколько ты тут за ночь радиации наберешься? Тебя ж завтра ни одна больница не примет!

– Ах, ну какое это все теперь имеет значение… Иди, Шлык, иди. Не задерживайся из-за меня. Жива буду – получишь ты и магнитофон и джинсы из-за границы. Обещаю тебе.

– Да ну тебя в жопу с твоими джинсами. Мне-то самому все равно хана. Как я тебя тут брошу? Тут же ра-ди-ация! Эх, дурак я, что с тобой связался…

Шлык был на грани истерики. Собрав последние силы, Анастасия заговорила с ним учительским тоном.

– Ну вот что, молодой человек. Я не девочка и сама за себя отвечаю. И никому я ничего про тебя не скажу, можешь быть спокоен. Я выберусь. А сейчас – иди! Вот тебе и вправду оставаться тут опасно.

Учительский тон подействовал. Шлык сразу обмяк, вздохнул и сказал:

– Ну, ладно, сделаем, как ты говоришь. А завтра постарайся все же хоть подальше отсюда отойти и иди деревнями. На шоссе не высовывайся. Там сейчас движение днем, как в Киеве на Крещатике. Будь здорова, коли так.

И Шлык бочком, чтобы не выпускать слишком много света в коридор, вышел из ванной, и вскоре шаги его затихли совсем.

Анастасия снова положила голову на детское белье. Сквозь запах пыли пробивался смешной, совсем забытый детский запах. Так когда-то пахли рубашечки и платьица Аленушки. Вдруг вспомнилась старая русская сказка, которую она читала маленькой сестричке. Про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Иванушка, злой ведьмой обращенный в козленка, стоит на бережку и плачет:

Сестрица Аленушка! Сестрица Аленушка!

Выплынь, выплынь на бережок!

Горят костры горючие,

Кипят котлы кипучие —

Злая мачеха хочет меня погубить.

А сестрица отвечает ему со дна реки:

Не могу я выплыть, братец Иванушка!

Бел-горюч камень на груди лежит,

Шелковые травы ноги опутали,

Злая змея сердце сосет!

Анастасия сидела на полу, обхватив голову руками, раскачивалась и все повторяла слова старой сказки…

Потом она заставила себя встать. Подошла к раковине и отвернула кран. Тонкой струйкой потекла вода. Радиоактивная? Ей было все равно. Она сполоснула лицо, намочила блузку там, где сердце. Стало чуть легче дышать. Потом потушила свет в ванной и вышла в кухню. Уже начало светать и можно было обходиться без фонарика. Она взяла чашку, из которой в последний раз ее Аленушка пила чай, и налила себе воды из-под крана. Выпила. Она забыла, что в рюкзаке, который остался в передней, у нее еще была вода из Иванкова. Потом она еще раз обошла всю квартиру, стараясь все запомнить. В спальне подошла к детским кроваткам. В одной на подушке лежал заяц, в другой – в ногах сидел медвежонок.

Она взяла обе игрушки и, прижимая их к себе, вышла из Аленушкиного дома.

На улице было уже почти совсем светло. Вдалеке слышался все тот же неумолчный гул работ, но вокруг не было ни души, никакого движения. Анастасия долго шла по мертвому городу в сторону, противоположную той, откуда доносился шум Кончились каменные дома, пошли сады и деревянные одноэтажные домики. Во дворе одного из них Анастасия увидела копошащихся в пыли кур. На крыльце дома сидела ожиревшая лисица и лениво поглядывала на глупую добычу, никуда от нее не убегающую. Иногда какая-то курица, уже совсем дура, подходила к самому крыльцу, и тогда лисица тоненько тявкала на нее – требовала уважения. Не выказывая ни малейшего волнения, курица отходила на всякий случай подальше. За домашнюю собаку куры принимали свою губительницу? Думали, что ли, что она сторожить их приставлена куда-то пропавшими хозяевами? Анастасия почувствовала смутную ненависть к наглой хищнице и жалость к бедным бездумно покорным курам, и хотела уже подобрать какой-нибудь камень и шугануть с крыльца нахалку, но тут услышала над своей головой приближающийся рокот. Она инстинктивно укрылась под листвой ближайшего дерева. Над нею пролетел вертолет. «Реактор шапками закидывать…» – вспомнила она слова Шлыка. Дальше она пошла по деревенской улице, держась ближе к заборам и стараясь все время быть в тени деревьев. О курах и пасшей их лисице она сразу же забыла.

Вертолеты все летели и летели один за другим, но скоро их рокот перестал проникать в сознание Анастасии. Она с трудом переставляла ноги, заставляя себя двигаться, сама не соображая куда. Ей казалось, что если она остановится, то остановится сразу же и ее сердце. Движение притупляло боль.

Анастасия проходила мимо ничем не приметного дома, такого же молчащего, как все дома вокруг, и вдруг вздрогнула от тихого окрика.

– Доченька, а доченька! Погоди-ка…

Она поглядела туда, откуда шел голос. Там, за забором, в тени большого куста сирени, стояла маленькая старушонка с палочкой. На ней была длинная темная юбка, серая вязаная кофта, на голове белый в горошек платочек, повязанный низко на глаза, так что ни волосинки не выбивалось. Старушонка поманила ее рукой. Анастасия подошла ближе, в недоумении и страхе глядя на эту фигуру, такую неожиданную здесь, в покинутых людьми местах. Если бы ей навстречу вышел дозиметрист в белом спецкостюме и в маске, она бы испугалась меньше.

– Вы… кто? – спросила, холодея, Анастасия.

– А я тутошняя, живу здесь. У тебя хлебца нет, девушка?

Старушка тоже подошла ближе к забору и положила сухонькую темную руку на штакетник. На руке Анастасия разглядела пятна, будто синяки. Но темные глаза старушки глядели на нее из-под нависшего платка живо и приветливо, в другой руке она держала несколько яиц.

– Так нет у тебя хлебца-то?.. – снова повторила она свой вопрос. Тут только Анастасия поняла, что это никакое не видение, а самая настоящая живая старуха.

– Бабушка! Да вы что здесь делаете? Как вы тут оказались одна?

– Я ж тебе говорю, живу здесь. Доживаю. А ты зайди ко мне в садочек, не бойся. Бона калитка-то…

Анастасия увидела в нескольких шагах калитку и вошла в сад.

– Так вы что, не эвакуировались, бабушка?

– Чего? – переспросила бабка, подставляя ухо. – Не эвакуировалась, спрашиваешь? Так ведь забыли меня. Не до меня было, внуков собирали. Внукам-то жить, а мне все одно помирать. Да мне оно и лучше, так-то. Коли помирать вскорости выходит, так уж я лучше дома, возле курочек своих, возле цветочков. Родилась я тут, в доме этом, в нем и помру. Это и хорошо, что меня-то забыли. А другие наши старики так по погребам отсиживались, прятались от эвакуации.

– Так вы тут не одна?

– Есть и другие… – хитровато, как показалось Анастасии, ответила старушка. – А ты сама кто будешь? Работаешь тут али что?

– Нет. Я издалека приехала. Сестренку я здесь искала, Аленушку.

– Нашла?

– Не нашла. Пропала она, бабушка.

– Погибла, говоришь, – повторила бабка, опять не расслышав. – Ну, это лучше, чем болеть-то. Молодые тяжко болеют, я видела. Мы-то, старики, тихонько догораем, а им каково, кто еще на свете мало пожил? И лучше оно, коль сразу… Значит, у Бога твоя сестричка. Этих мучеников, поди, Господь сразу к себе взял. Невинные они, а смерть приняли лютую… Да идем в хату, чего ж мы тут на виду стоим? Еще проедет кто мимо, увидит. Ездят они тут иногда… Идем, девушка! Ой, да ты вовсе и не молоденькая, как я погляжу. Вон и волосы совсем белые, как у меня раньше-то были. А я гляжу, что юбчонка на тебе короткая, ступаешь пряменько, ну и думаю – девушка. А ты уж в годах…

Так, приговаривая, старушка повела Анастасию в дом Через веранду они прошли в чистенькую кухоньку. Пахло свежевымытым полом и сиренью. Большая ее охапка стояла в кувшине на простом некрашеном столе. Под окном на лавке кипел на электроплитке чайник. Старушка подошла к нему, передником сняла крышку и опустила в кипящую воду яйца.

– По первости мы всухомятку ели, а потом снова ток дали, так теперь на плитках варим Курочки мои несутся, в огороде лучок, петрушечка, в подполе картошка есть и сало в кладовке. Жить можно. Хлебушка вот только нет, соскучали мы по нему. Так у тебя тоже, говоришь, нету? Ну и ладно, и без хлеба завтракать будем.

Слушая старушку, Анастасия оглядывала кухню. В простенке между окон она заметила зеркало и подошла к нему. Да, волосы у нее действительно были белые, хотя и покрытые сверху налетом пыли. А еще вчера была лишь седина на висках… Анастасия провела рукой по лицу.

– Умыться бы мне…

– Так в углу вон умывальник. Только уж ты больно не размывайся, за водой-то мне далеко идти. Ночью ведро принесу и на весь день. Ты как яички-то любишь, вкрутую или по-городскому?

– Мне все равно. Да я и есть не хочу, бабушка.

– Чегой-то ты все «бабушка» да «бабушка»? Тебя как звать?

– Анастасия.

– Ишь, имечко какое ладное. Анастасия! Ну, а по батюшке?

– Николаевна.

– Николаевна, значит. А я Лукьянишна. Садись к столу, завтракать будем.

Анастасия, сполоснув лицо и руки под рукомойником, вытерла их о висевшее рядом вышитое полотенце и села на лавку. Лукьянишна положила перед ней яйцо, поставила солонку и придвинула белую луковицу с перьями. Анастасия взяла яйцо и начала задумчиво катать его по столу.

– Да ты не играйся, не маленькая. Ешь, давай!

– Лукьянишна, а вы не хотите уехать отсюда? Туда, к людям?

– А пошто мне уезжать? Соседка моя, Макаровна, что на третьей улице отсюда живет, спервоначалу-то со своими эвакуировалась, да на третий день и воротилась. Невмоготу ей там стало, в эвакуации этой. Людей чужих стеснили, те их боятся, что зараза на них идет. А выгнать тоже боятся. Один внук у ней заболел, так его вместе с остальными забрали у матери и вывезли куда-то. Одежи нет, постелей нет, на полу всех в ряд клали. Затосковала Макаровна, глядя на разор этот, да и назад тайком пришла.

– И много вас тут таких?

– Да нет, теперь уж немного, как помирать стали. Да помирают-то в своем дому, в своей постели. Не сравнить как там, в чужих-то людях. Тут и обмыть есть кому, и дед Егор молитвы по книгам читает. Сам-то он не встает, паралитик он. А книга у него есть старинная, важная, еще от дедов осталась. Там и про Чернобыль сказано.

– Что сказано про Чернобыль? Как это может быть, если книга старинная?

– Так ведь только в старых книгах и правда, милая. А сказано там, что перед тем, как прийти концу света, будут еще людям предупреждения всякие. И одно предупреждение, сказано, такое: зажжет Ангел над землей звезду Полынь, а «полынь» – это по-нашему и будет «чернобыль». Вот ведь слово какое неслучайное! И падет огонь от той звезды Чернобыль на истоки рек и станут они отравленными. Что же, не так оно? Вот мы с тобой потом по лесенке на чердак влезем, так ты увидишь, что они в городе творят: дома моют, землю сдирают, будто шкуру с мертвой коровы. С домов пыль смывают, а отравленная вода опять в землю уходит, станет под землей ручьями растекаться и все живое в округе потравит. Копошатся, что муравьи, а Божий-то гнев водой не смоешь, нет! Мы хоть и в стороне, а издали все видать. Самих этих смывателей тоже забирают и увозят. Скорые машины с врачами так и ездят, так и ездят… А еще дед Егор говорит, что предупреждение-то это не последнее. Звезда Чернобыль догорит и людям передышка будет, чтоб опомнились. А не опомнятся, тогда страшный мор падет на них. Да ты и сама можешь деда Егора послушать. Я вот тебя покормлю, а потом огородами пойду к нему, так, ежели хочешь, иди со мной. Покормить надо старика. Лежит он, бедняга, до вечера один, а вечером, как стемнеет, мы к нему все собираемся. А кого не досчитаемся, – к тому сами идем Хоронить, значит, надо. Так пойдешь со мной? Деда перевернуть надо, обмыть. А то дух от него тяжелый, понос с кровью из него идет. Скоро и конец. Ты вот мне и поможешь.

– Я пойду с вами, Лукьянишна. А ночью я вам хлеба принесу и продуктов, – сказала Анастасия, вспомнив, что рюкзак остался в квартире Алены.

– Ой ли! А мы уж по хлебушку вот как соскучали… Да ты чего не ешь? О сестре все печалишься? А игрушки эти у тебя чьи?

– Племянников.

– А они где?

– Не знаю, Лукьянишна. По всему судя, их вывезли. Может, соседи забрали с собой. Их еще искать надо теперь.

– А, ну так ты отсюды уйдешь, значит, – разочарованно, как показалось Анастасии, проговорила Лукьянишна. – А я-то думала, что ты с нами останешься, вроде как на могилке своей сестры то есть.

– Не могу, Лукьянишна. Побуду с вами, а потом туда вернусь, к людям, и буду искать племянников. Надо ж их теперь кому-то дальше растить.

– А больше-то у вас никого родни нет?

– Есть еще сестра, средняя. Но та еще дальше, чем Аленушка. За границей она живет, давно уже.

– Ну, вернется, коль узнает, что такая беда стряслась, детишки одни остались. Любила она сестру-то покойну?

Слова «покойная сестра» с новой силой ударили в сердце Анастасии. Она с трудом преодолела головокружение и провела рукой по глазам.

– А ты сама не больна ль, Николавна? – вдруг спросила, глядя на нее, Лукьянишна. – Аль облучилась?

– Сердце у меня больное. А про облучение ничего сказать не могу. Дорога сюда по опасным местам шла, да и здесь я пропылилась основательно. Но ты не беспокойся, я побуду с вами, помогу вам. Хоть водой и продуктами вас обеспечу. Как же я вас брошу, старых да больных?..

– Куда ж тебе с больным сердцем воду носить?

– Ну, а кто же вам наносит? Вот стемнеет и пойду за водой.

– Ишь, какое, знать, у тебя сердце: и болезнью болит, и горем болит, а людей видит. А горевать сильно – грех. Вон у тебя глаза какие сухие и все в стенку ими глядишь. Тебе поплакать надо. Чай, еще и не плакала?

Анастасия покачала головой.

– То-то и оно. А слезы даны человеку, чтобы сердце от горя отмывать, не то оно коростой, сердце-то, покроется, тогда уже в него никто со своей бедой не достучится. Поплачь, поплачь, говорю! Ну, руки-то вот так положи на стол, голову сверху и давай. Плачь, тебе говорю!

Лукьянишна сложила Анастасии руки и своей сухонькой рукой в черных пятнах пригнула ее голову к столу. Та послушно склонила голову и заплакала громко, в голос. Обняв ее, заплакала и Лукьянишна.

* * *

В субботу 26 апреля в три часа ночи я был поднят по звонку телефонному и быстро прибыл на поле сбора. И самолетом мы прибыли в Киев, а потом в Чернобыль. Сообщения были тревожные. Еще в Москве мы узнали, что авария не простая, но то, что увидели, показало, какими грозными в действительности являются события.

Евгений Игнатенко, заместитель начальника Союзатомэнерго

Радио «Маяк», 24 мая 1986 г., 11. 00

Здесь бытует выражение: «Сколько схватил?» Так вот, заместителем начальника объединения Союзатомэнерго тов. Игнатенко «схвачено» много – несколько десятков рентген. Но он специалист и отлично знает допустимые нормы. «Ничего страшного, – уверенно говорит он. – Есть люди, имеющие и побольше».

«Советская Россия», 13 мая 1986 г.

Пять рентген в год – норма для работников АЭС. Если работник АЭС получает за год 25 рентген, он отстраняется от работы.

Академик Леонид Ильин, «Правда Украины», 16 мая 1986 г.

27 апреля с первыми экипажами прилетели многоопытные летчики Б. Нестеров и А. Серебряков. Они начертили схему захода на реактор для сброса мешков. Первые мешки с песком набивали все разом. Как сбрасывали? Зависали над кратером, открывали дверь и, заглядывая в жерло, целясь в него глазом, сбрасывали. А ведь из жерла аварийного блока били не солнечные лучи. И каждый это хорошо сознавал. Но думали о мешках. Их было мало, и они вскорости кончились. Генерал метнулся в своем «газике» в ближайшую деревню и собрал там по дворам партию тары.

«Красная звезда», 7 июня 1986 г.

Десять дней после аварии еще существовала угроза, что она может расшириться.

«Правда», 13 мая 1986 г.

По дороге в АЭС в Чернобыль слева и справа сотни машин, строительная техника. В строгом порядке разбиты военные городки. Армия оказывает огромную помощь в ликвидации беды.

«Труд», 21 мая 1986 г.

Локализуем четвертый блок, а там на очереди, видимо, восстановление жизнедеятельности первых трех блоков, которые могут и должны действовать. Мы задумываемся и о ведении строительства пятого и шестого блока.

«Комсомольская правда», 13 мая 1986 г.

Серьезная проблема – захоронение радиоактивных обломков, снятого бульдозерами верхнего слоя земли, пораженных радиацией стволов деревьев в зоне выброса взрыва, воды, охлаждавшей аварийный реактор, а сейчас отведенной в специальные емкости. Все, что представляет опасность, должно быть надежно изолировано. Но строительство так называемых «могильников» требует больших средств, множества техники и, главное, времени.

«Известия», 24 июля 1986 г.

От Чернобыля и до Киева не поливается, а тщательно моется каждый метр дорог.

«Социалистическая индустрия», 10 июня 1986 г.

Через каждые три часа сменяют друг друга в подземном забое АЭС горняцкие смены, хладнокровно и мужественно выполняя поставленную задачу.

Московское радио, 19 мая 1986 г., 19. 00

Среди машин, которые можно встретить здесь, на улицах Чернобыля, часты машины «скорой помощи».

Радио «Маяк», 23 мая 1986 г.

Солдаты, сержанты и офицеры работают исключительно самоотверженно, а подчас просто героически. По мере надобности воинские подразделения сменяются. Ну, тут понятная забота о здоровье людей.

Московское радио, 19 мая 1986 г., 22. 00

Только за два дня, 19 и 20 мая, в одном из районов Гомельской области сдали кровь более тысячи доноров.

Московское радио, 6 июня 1986 г., 12. 00

Странно и непривычно выглядит с вертолета Припять. Белоснежные, многоэтажные здания, широкие проспекты, парки и стадионы, игровые площадки рядом с детскими садами и магазины… Город пуст. Ни одного человека на улицах, а по вечерам ни в одном окне не загорается свет.

«Правда», 6 мая 1986 г.

Это злые языки только говорят, что по опустевшим городам и селам ходят-бродят любители поживиться чужим добром.

Полковник милиции Дмитрий Чаус «Советская Россия», 10 июня 1986 г.

Все-таки бывают еще случаи, когда люди пытаются проникнуть в свой дом. Это можно понять: осталось там имущество, даже цветы остались не политые…

Московское радио, 26 мая 1986 г. 10.00

Ходили по квартирам, проверяя, все ли уехали. Оказалось – не все.

«Комсомолвская правда», 11 мая 1986 г.

Молодая пара не просто панически бежала из города, но и оставила в квартире отца-инвалида. Отца эвакуировали милиционеры, увидевшие зажженный свет в окне, когда город был уже пуст.

«Правда», 23 мая 1986 г.

Две старушки в конце мая были отправлены в больницу: Анастасия Степановна Семеняка, 1901 года рождения, проживавшая по улице Героев Сталинграда, 10, квартира 114, и Мария Ивановна Карпенок, 1912 года рождения, жившая на улице Курчатова, 27, квартира 8. Во время массовой эвакуации они спрятались. Да так, что и найти их никто не мог. И только 28–29 мая они вышли из своих укрытий.

«Советская Россия», 10 июня 1986 г.

Глава шестнадцатая

Анна и Свен принимают решение

Погода капризничала. В общем было довольно тепло, но внезапно в долину врывался ветер, накрывал горы тучками и разражалась гроза. Иногда ливень застигал Анну и Свена на прогулке, и когда они возвращались, промокшие, в дом, хозяйка каждый раз напоминала им:

– Обязательно примите душ! Дождь очень опасен сейчас – радиация.

В конце концов Свен не выдержал и шепнул хозяйке, чтобы она лишний раз о радиации Анне не напоминала: «У Анны сестра жила в Чернобыле…» С этого дня хозяйка стала особенно внимательна к Анне.

А в те дни, когда пасмурно было с утра, они занимались работой. Свен еще в Стокгольме загорелся идеей выпустить книгу стихотворений неофициальных русских поэтесс. Он уже перевел почти все, что было из Ирины Ратушинской и ленинградок, которых Анна знала лично. В Хайдельберге у нее осталось несколько папок с их стихами, и сейчас она очень жалела, что не может немедленно показать их Свену. Но зато она многое знала наизусть и читала ему подряд все, что ей приходило на память.

Однажды она прочла ему стихотворение Елены Игнатовой о жене Лота.

Ты обернешься… – Нет!

Ты обернешься… – Нет!

…И в городе своем

Увидишь дымный свет.

О чем ручьи поют? —

…Там пепел и зола

Над Ангелом встают

Два огненных крыла

– Они грешили. – Так.

– Они виновны. – Так.

На грешной наготе

Огня поставлен знак.

– Не обернусь. Святым

Дано соблазн бороть.

По рекам золотым

Ведет меня Господь.

– По рекам золотым

Ведет тебя Господь?

А там кричит в дыму

Обугленная плоть,

Ребенок на бегу —

Горящая звезда…

Ты плачешь? – Не могу.

Всем поворотом – Да!

Дочитав до конца прерывающимся голосом, Анна замолкла. Потом подошла к Свену, сидевшему у стола, опустилась перед ним на пол и спрятала голову ему в колени. Он молча гладил ее вздрагивающие плечи.

Потом она подняла к нему мокрое лицо.

– Свен! Я абсолютно не знаю, что мне делать сейчас!

– Что мы сейчас можем делать, Ани? Надо ждать. Теперь уже недолго. Анастасия все узнает об Аленке. Нашла же она Ивана… Мертвого, но нашла. Бог поможет ей найти живых его детей.

– Уже четвертый день нет звонка.

– Может быть, ей просто не дают позвонить нам. Киевское КГБ могло пронюхать, что она звонит тебе, а ведь они так боятся, что здесь узнают правду о Чернобыле.

– Да, это верно… Помнишь, Свен, я тебе говорила, что не могу объяснить разницу между свободой и волей? Вот теперь, кажется, уж могу. Сейчас я свободна, как никогда, а воли у меня нет. Я не вольна ничем помочь своим сестрам, это бессилие сдавило меня со всех сторон. А наша Анастасия, которая всю свою жизнь ограничивала себя ради нас с Аленкой и ради своей партии, она сейчас делает все возможное и невозможное, прорывается сквозь все преграды, все берет на себя, все-все! Вот она – вольная. Я получила свою свободу, о да! И даже счастье получила – тебя. Но я утратила возможность проявить свою волю. Будь я дома, никакая советская власть, никакие гэбэшники не помешали бы мне разыскать Аленушку. Живую или мертвую.

– Терпение, Ани, терпение! Ты сейчас проходишь через мертвую точку – ничего не можешь узнать, никому не можешь помочь. Но это только небольшое пространство молчания. Позвонит Анастасия, и мы что-то узнаем, будем думать, что можно сделать. Сестрам твоим нужны будут деньги. Мы оставим себе только самое необходимое, чтобы мы могли начать жизнь вдвоем, да мой охотничий дом. У меня не хватит сил с ним расстаться. Остальное пошлем твоим сестрам. Аленушка, – он на секунду запнулся, – наверное, тоже все потеряла, как все люди из Чернобыля. Вот мы и поможем им начать новую жизнь, да, Ани?

Анна кивнула, уже немного успокаиваясь.

– Вот. А потом мы поженимся и решим, где нам лучше жить, в Германии или в Швеции. Устроим себе жилище и сядем за работу. У нас будет не только у каждого своя работа, но и общие переводы. И мы выпустим книгу стихов твоих подруг, потом книгу Ирины Ратушинской. И еще я хотел тебе сказать… – Свен неожиданно умолк, а потом столь же неожиданно добавил: – Но только сядь, как следует, а то я не вижу твоего лица.

Анна села за стол напротив Свена и приготовилась слушать.

– Я должен признаться тебе, Ани, что в первые дни я тебя не понимал и считал, что ты неоправданно трагично воспринимаешь случившееся. Запад же воспринял все как страшное известие, даже сенсацию, но близко к сердцу мало кто принял эту трагедию. Разве что вот наша хозяйка, понесшая такие убытки, да другие крестьяне в Германии, в Италии, Австрии. Мне нужно было самому прожить с тобой рядом эти две недели, чтобы понять, что случившееся – удар по всем. Чернобыль – это предупреждение, тут ваша пропаганда права. Но она-то сводит все к ядерным испытаниям в США, то есть опять-таки ведет спекуляцию в свою пользу. А дело куда важнее. Посмотри, сколько данных об авариях на Западе приводится в советской прессе! Если правда, хотя бы десятая часть, то все атомные станции надо завтра же закрывать. Конечно, они этими данными хотят успокоить советского читателя, я понимаю…

– Да, но эффект получается обратный! – перебила его Анна. – Советский читатель, прочитав, что на Западе столько аварий на АЭС, сразу начинает соображать: «Если уж у них с их техникой такое творится, то что же должно происходить на наших собственных станциях при нашей-то вездесущей туфте?»

– Что такое «туфта», Ани?

– Ах, прости. Это такое лагерное словечко. Это означает создавание видимости работы для начальства, для пайки. Пайка – это хлебная выдача заключенному.

Свен кивнул – это слово он знал. Анна продолжала:

– В общем, я согласна с тобой Свен. До атома человечество еще не доросло. А уж в советских руках, с их параноидальным стремлением поразить весь мир, с их истеричной экономикой, это все равно что спички в сумасшедшем доме: рано или поздно будет пожар. Я сейчас еще не в состоянии видеть Чернобыль отстраненно, чтобы до конца понять суть трагедии. Я все время думаю о своих. Но когда-нибудь потом мы с тобой обо всем этом сможем поговорить и подумать спокойнее…

За окном посветлело, дождь кончился, и Свен предложил прогуляться вдоль реки.

Они шли по дороге и смотрели, как разлилась река от ливня. Анна вдруг заметила густые заросли какой-то травы возле самой реки.

– Свен! Это, кажется, мята. Надо нарвать и заварить с чаем.

Она сорвала несколько стебельков.

– Да, чудесный запах. М-м! Но только заваривать мы ее не будем Ты же знаешь, что сейчас нельзя…

Анна вздохнула.

– Боже мой, ни на миг ни отвлечься, ни забыться… А знаешь, когда мы жили на Свири втроем, у нас травами занималась Аленушка. Она нашла себе подружку, деревенскую бабку, и та ее научила распознавать всякие травы. Мы с Анастасией ничего в этом не понимали. Если бы ты знал, какая она была, наша Аленушка!

– Почему же «была», Ани? Не надо так.

– Была, потому что я говорю об очень дальних годах. Господи, как это давно все было! Деревня, Настина школа, и мы, две дурочки. Но я-то, конечно, считала себя умной. Много читала, учиться старалась лучше всех в классе. А Аленушке было все равно, какие у нее отметки, как на нее смотрят учителя, одноклассники. Учила она только то, что ей было интересно, а все остальное только проглядывала, чтобы получить тройку. Но если Настенька была недовольна ее отметками, она вдруг зарывалась в книжку и к концу четверти выправляла все свои оценки. И делала это только для того, чтобы сестра не огорчалась. Она все на свете делала только для того, чтобы кому-то было лучше. Еще маленькая была, мы с ней начнем, например, воду носить в огород для поливки, и она спрашивает: «Мы водичку принесем, а кто обрадуется? Настенька, да? И капуста, да?» Когда мы с Настей спорили, с кем ей остаться, она, глупенькая, наверное, подумала, что мы обе хотим от нее избавиться, что Настя не хочет ее снова к себе брать, а я не хочу ее с собой в эмиграцию тащить. Да только она уже своего Ивана нашла. Она перед свадьбой так нам и сказала: «Нужен же мне был хоть один человек, которому я в радость, а не в тягость!» Не знаю, как Настя, а я так и не успела ее переубедить. Это меня сейчас просто жжет. Ох, только бы она нашлась!

И снова принялась рассказывать Свену о том, какой Аленушка была в детстве, как ее любили все вокруг.

– К ней запросто подходили все собаки на улице. Издали увидят и улыбаются по-собачьи, представляешь? И с цветами она разговаривала. Да что с цветами, это еще бывает! Она иногда стоит перед помидорным кустом и выговаривает ему: «Ты куда растешь, я тебя спрашиваю? Ты что, тополь? Тебе пора уже цветы давать, а ты все куда-то вверх гонишь. Нехорошо это. Завтра же давай, выпускай цветы». И что ты думаешь? Мы с Настей смеемся: «Ну что, уговорила свой помидор?» А она серьезно так отвечает: «Уговорила лентяя. Подите взгляните, выпустил первую кисть».

Рассказывая об Алене, Анна оттаивала, светлела, поэтому Свен готов был ее слушать без конца.

Едва они вошли в дом, как хозяйка позвала Анну:

– Вас вызывает Киев!

Анна побежала вниз и отсутствовала минут пятнадцать. Когда она снова вошла в комнату, на ней не было лица.

– Свен! Случилось что-то ужасное. Анастасия ушла в зону и не вернулась. Ее киевский друг говорит, что у нее было очень плохо с сердцем в последние дни. Сейчас он ее разыскивает, всех поднял на ноги. Уверяет, что найдет и вывезет из зоны.

Свен молча ее обнял.

– И это еще не все. Нашлись дети Аленушки. Они в Одесской больнице почему-то оказались. Оба мальчика больны. Теперь пусти меня, я лягу. Мне тоже нехорошо стало.

Анна пролежала с закрытыми глазами несколько часов, но Свен видел, что она не спит. Иногда она даже открывала глаза, взглядывала на него, будто припоминая, где она, кто с ней, потом снова их закрывала. К вечеру она поднялась и попросила горячего кофе. Когда Свен поднялся в комнату, неся поднос с кофе и бутербродами, Анна уже была на ногах. Ее чемодан стоял посреди комнаты, и она складывала в него свои вещи.

– Ани? – вопросительно окликнул ее Свен.

– Да, Свен. Я должна возвращаться в Хайдельберг.

– Почему именно сейчас? Это можно отложить до завтра. Опять пошел дождь, будет трудно ехать по горным дорогам, да и ты должна прийти немного в себя.

– Свен! Я поеду на поезде, и одна. Мы с тобой должны расстаться.

Она старалась не смотреть на Свена, пряча от него лицо, как и в день их первой близости. Но тогда все было иначе, тогда Свен понимал, что происходит с Анной. Сейчас он видел ее согнувшуюся под страшной тяжестью спину и ее упрямый подбородок. Голос ее звучал глухо и равнодушно.

– Ани, опомнись! Ты можешь оставить на несколько минут свои сборы и объяснить мне, почему ты так решила? Я имею на это право.

– Лучше не надо. Я так решила и этого достаточно. Прости меня и не пытайся удерживать.

– Я не могу удерживать тебя силой, ты свободный человек. Но ты ведь решаешь сейчас не только свою судьбу, мою тоже. Вот и ответь мне, что случилось такого, что я стал лишним?

– Я решила вернуться в Советский Союз. Я должна туда вернуться.

– Но это невозможно! Тебя никто не впустит обратно.

Анна повернулась к нему, и Свен увидел, что она улыбается сжатыми губами. Помолчав, она сказала:

– Есть много способов вернуться, не спрашивая на то их милостивого согласия, Свен. Какой-нибудь из них подойдет и мне. Никто меня не задержит на моем пути, если я пойду по нему. А я пойду, я так решила.

– Так, понятно… Вот она, твоя воля. Хочешь поменять свободу на волю?

– Нет, Свен. Я ничего не хочу для себя, кроме одного – быть человеком Дети больны, а их родителей… Я не могу допустить, чтобы больная Анастасия, если она вообще жива, снова все взвалила только на свои плечи. Нельзя, чтобы один человек совершал подвиг за подвигом всю свою жизнь, а другие в это время занимались своими личными делами или утверждали себя в делах общественных, литературных и прочих. Все это долой, хватит. Сейчас только одно для меня важно: найти этих детей и заменить им мать, как это когда-то сделала Анастасия для нас с Аленушкой. Кстати, она тоже тогда из-за нас отказала своему жениху. Ты понимаешь, что и я не могу навязывать тебе свою судьбу, если в ней ничего радостного пока не предвидится? Ты во всем этом не виноват, зачем тебе чужое горе?

Свен вздохнул и сел напротив Анны.

– Ну, я понял, что это у вас семейное: брать все на себя, никому ничего не оставляя. Спасибо, что ты так печешься о моем благополучии. А теперь помолчи, Ани. Главное ты уже сказала и начинаешь говорить глупости. Давай выпьем кофе и помолчим Я должен подумать, а голова, вот черт, просто раскалывается. Зря мы столько ходили под дождем Анна пристально на него посмотрела.

– Тебе кажется, что это что-то серьезное – вот эта твоя головная боль?

– Ну конечно! Что может быть сейчас серьезнее моей простуды с насморком? – усмехнулся Свен. – Налей мне кофе и помолчи, пожалуйста.

Анна пожала плечами и налила кофе в чашки, себе и Свену. Они молча его выпили, потом Свен сказал:

– Ани, я уже начал думать своей больной головой и кое-что в ней начинает шевелиться, какие-то начальные мысли. Так вот, ехать в Советский Союз лучше не тебе, а твоему мужу, шведскому гражданину. Я поеду в Киев, найду там друзей Анастасии и у них все узнаю. Потом поеду в Одессу, найду детей и потребую от советских властей, чтобы они выпустили со мной моих племянников. Если они откажут, я буду требовать снова и снова. Мы поднимем кампанию за наших ребятишек. Вот как мы сделаем, Ани. И мы их выцарапаем, как когда-то Карлссон выцарапал у них свою Ирину. Вот так, Ани. Согласись, что тебе попался не самый глупый муж на свете. Ну?

Анна подошла к Свену и обняла его.

– Прости меня…

– Прощаю. Но обещай мне, что больше такого никогда не будет. И в следующий раз, когда тебе захочется принять еще какое-нибудь важное и мудрое решение, посоветуйся сначала со мной.

Анна кивнула.

– Вот и прекрасно. А теперь я должен лечь, иначе завтра из-за моего насморка мы не сможем двинуться в путь.

– А я что буду делать? – спросила Анна, улыбаясь сквозь слезы.

– А ты мух отгоняй, как примерная библейская жена, и не превращайся в соляной столп. Это, может быть, красиво, но абсолютно нецелесообразно, пока мы еще можем двигаться и что-то делать.

В наступившей тишине они слышали, как в просыхающем саду засвистел дрозд, а внизу хозяйка загремела подойником, собираясь идти доить не нужное людям молоко.

* * *

Американка: Я хотела бы узнать о Чернобыле. Когда вы узнали об аварии, какой была ваша реакция?

Русская: Вы знаете… Мы, конечно, узнали об этом тоже с небольшим опозданием. И, конечно, первое чувство было – тревога. Тревога и страх…

Другая русская (решительно перебивает): Никакого страха! Было только желание помочь, помочь и помочь! Мы все желали только одного, чтобы вы задумались о том, что будет, если… В общем, извините, я очень волнуюсь. Мы переживали также и за Челленджер. А Челленджер и Чернобыль – это предупреждение. Девочки, давайте бороться за мир!

Третья русская: Мы не можем закрыть эти станции. Мы только должны стараться, чтобы ваши ученые и наши ученые все вместе объединились и работали на то, чтобы это было наиболее безопасно.

Американка: Семь лет назад у нас случилась авария на станции Тримайл Айленд, по масштабам она была значительно меньше, чем авария в Чернобыле. Но в результате этой аварии акции предприятий атомной энергетики упали. И теперь в нашей стране произошел сдвиг в отношении к различным видам энергетики – какие из них должны развиваться. Ведь существуют альтернативные источники энергии. Наш народ был возмущен. Что вы об этом думаете?

Молчание.

Телемост Ленинград-Бостон Передача Центрального телевидения 17 июня 1986 г., 19.35

Примечания

1

ЧЕРНОБЫЛЬ – крупный вид полыни (Artemisia vulgaris). Вл. Далъ. Толковый словарь.

2

За месяц до катастрофы. (Примеч. автора)

3

То есть того же типа, что взорвался в Чернобыле.

(Примеч. автора)

4

Через десять дней после Чернобыльской катастрофы. (Примеч. автора.)

Content

Юлия Вознесенская
Звезда Чернобыль

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания