Эльвира Барякина

Князь советский

роман об иностранных журналистах в СССР

Copyright © 2015 Эльвира Барякина

* * *

Пролог

1.

Климу Рогову,

неблагодарному мерзавцу, которого я зря пригрел на своей груди

От Фернандо Хосе Бурбано,

его начальника и хозяина этой чертовой радиостанции, пропади она пропадом!

ПО ПОВОДУ

твоего подлого увольнения по собственному желанию

28 сентября 1927 г.

Китайская Республика

г. Шанхай

Примечание секретаря-машинистки О. Харпер: Извините, Клим, я печатаю то, что диктует босс.

Неблагодарный мерзавец!

Ты не имеешь права увольняться с моей замечательной радиостанции и ехать к черту на рога, то есть в Советскую Россию! Ты наш лучший ведущий, и без тебя у нас будут большие проблемы с рекламой, а мы только что заключили контракт с ребятами, которые производят таблетки «Успокоин». Я обещал, что ты сделаешь им конфетку, а вместо этого ты сделал ноги, за что я тебя ненавижу и проклинаю, чтоб ты пропал!

Учти, что назад я тебя не приму, даже если ты приползешь на брюхе и будешь просить прощения целый год.

Объясни мне, какого черта тебе надо в твоей сумасшедшей стране? Ведь ты едва уехал оттуда после революции! Ведь там правят большевики, которые не чтут Бога и отбирают частную собственность у добрых коммерсантов!

Если ты просто сбрендил, купи себе «Успокоин» – ребята дадут тебе скидку по знакомству. А если ты сознательно дуришь, то, надеюсь, большевики повесят тебя на ближайшей осине.

Твой друг Фернандо

2.

Моему начальнику, другу и хозяину этой чертовой радиостанции

Фернандо Хосе Бурбано

От неблагодарного мерзавца

Клима Рогова

По поводу моего увольнения

29 сентября 1927 г.

Китайская Республика

г. Шанхай

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Дружище, не сердись на меня: я просто делаю то, что должен.

Моя жена попала в беду: большевики вывезли ее в СССР, и ей там грозит смертельная опасность. Я доподлинно знаю, что советская политическая полиция, ОГПУ, хватает вернувшихся на родину белогварейцев и отправляет их в лагеря где-то далеко на севере. Чекистов не интересует, виноват человек или нет – они «нейтрализуют» его на всякий случай, так что я должен попытаться спасти Нину.

Мне наперед известно, что ты скажешь: «Такие дамочки приносят мужчинам одни несчастья». Безусловно, ты прав: возвращаясь в Советскую Россию, я сам рискую попасть в лапы ОГПУ – ведь я такой же белогвардейский эмигрант, как и моя супруга. И даже если я верну ее, я не надеюсь на мирную семейную жизнь – Нина с ее страстной душой и напористым характером не приспособлена к этому.

Как бы объяснить, чтобы ты все понял и не обижался на меня?

Допустим, ты решил привести свой особняк в приличный вид и вложил в эту затею десять тысяч. Грузчики привезли театральную люстру на цепях и оставили ее в вестибюле – в разобранном виде; рабочие вырыли котлован для бассейна, и теперь у тебя на заднем дворе громадная яма, на дне которой стоит дождевая вода и разводятся комары. Рам в окнах нет, камин не работает, и вот уже полгода ты ужинаешь не дома, а по ресторанам и друзьям – потому что в твоей кухне и столовой все разворочено.

Бросишь ты свою затею? Нет, конечно! Ты зашел слишком далеко и уже не в состоянии повернуть назад. К тому же перед твоими глазами стоит дом твоей мечты – и тебе отчаянно хочется жить именно там.

Нечто подобное испытываю и я. Мы познакомились с Ниной десять лет назад, в 1917 году, когда я приехал в Нижний Новгород за папенькиным наследством. Всю свою взрослую жизнь я прожил за границей и чувствовал себя молодым и талантливым избранником богов – ты можешь мне не верить, но я считался одним из лучших журналистов в Аргентине. А потом оказалось, что я еще и богат, как падишах, – отец оставил мне приличное состояние.

И вот представь: я пожертвовал всем, что у меня было, ради прекрасных Нининых глаз. Когда большевики взяли власть в России, все советовали мне вернуться в Буэнос-Айрес, но я решил, что моя любовь важнее и денег, и журналистской славы. Я не мог взять Нину с собой – ей не давали визу, и мне пришлось остаться в стране, в которой полыхала гражданская война. И хоть я потерял состояние и аргентинский паспорт, нажил немало шрамов и насмотрелся на такое, что и в страшном сне не привидится, я ни о чем не жалею.

Мне досталась роскошная, единственная в своем роде женщина, ради которой стоит лезть к черту в зубы. Рядом с ней я чувствую себя живым.

У каждого свои сокровища, Фернандо. Ты готов рисковать ради прибыли, а мне просто лень добывать золото или создавать торговые империи. Если я что-то делаю, то ради своей жены и маленькой дочки. Извини, вот такой у меня недостаток.

Пожалуйста, не отговаривай меня. Да, мы с Ниной разругались в пух и прах; да, наши отношения зашли в тупик и я не вижу из него выхода. Но мне уже поздно идти на попятную.

Твой друг, соратник и сотрудник,

Клим Рогов

3.

Климу Рогову

От Фернандо Хосе Бурбано

По поводу твоей *** объяснительной записки

Китайская Республика

г. Шанхай

Примечание секретаря-машинистки О. Харпер: Там, где стоят звездочки, мистер Бурбано выражался нецензурно. Извините, если что не так.

Катись к чертовой матери, ты ***, ***, чтоб тебя ***!

Слушай, если ты вернешься живым из СССР, давай сделаем радиоспектакль по мотивам твоих похождений? Публике, наверное, понравится. Если ребята, которые делают «Успокоин», к тому времени не разорятся, мы привлечем их в качестве рекламодателей.

Ты будешь рассказывать, как за тобой гонялись *** большевики, а во время рекламных пауз посоветуешь слушателям принимать таблетки от нервов.

В общем, записывай все, что с тобой будет происходить, а если тебя там начнут убивать, ты выкрои минутку и отправь свои рассказики нам, а мы пустим их в эфир.

Если тебе потребуется заупокойная служба, телеграфируй. Ты хоть и не католик, а православный ***, я за тебя помолюсь и сделаю все, как надо.

Твой друг Фернандо

Глава 1. Побег из Китая

1.

Окно в комнате, которую занимала Нина Купина, было забрано тонкими красными рейками, сложенными в затейливый узор. Когда-то тут жила супруга важного китайского чиновника, и деревянное кружево на ее окне служило символом успеха и процветания.

Но для Нины это был символ тюремной решетки. С тех пор, как большевики привезли ее сюда, ей не разрешали выходить за пределы усадьбы, и вот уже два месяца как ее мир сузился до внутреннего двора с заросшим прудом и высокой каменной стеной.

Официально здесь жил ученый-востоковед; неофициально это была штаб-квартира советской агентуры, присланной в Пекин для организации восстания рабочих и создания нового очага Мировой революции.

Несмотря на ранний час вся усадьба была на ногах. Взад-вперед бегали сотрудники; на земле, посреди луж, валялись забытые вещи и бумаги.

Нина в тревоге разглядывала автомобили, стоявшие у ворот: дверцы их были распахнуты, и девчонки-стенографистки торопливо пихали внутрь узлы и чемоданы.

Значит это было правдой: из Москвы пришел приказ об эвакуации.

С утра стояла влажная жара, но Нину сотрясал озноб. Если большевики уедут, что станется с нею? Она страстно надеялась, что они ее отпустят или попросту забудут о ней – и тогда она сможет разбить красную решетку на окне и выбраться отсюда.

В последнее время советские работники жили как на пороховой бочке: революция в Китае не задалась, советское полпредство было разгромлено, а местных коммунистов казнили без суда и следствия. Их отрубленные головы выставляли на городских площадях – в назидание народу.

К августу 1927 года стало окончательно ясно, что дело проиграно. Большие города контролировали белые колонизаторы и местные бандиты-генералы, а нищие крестьяне интересовались делом социализма не больше, чем погодой в Австралии.

Москва потратила огромные средства на пропаганду и гражданскую войну в Китае, и поражение на Дальнем Востоке означало для советского правительства крушение всех надежд. Кто-то должен был ответить за случившуюся катастрофу, и агенты, работавшие в Пекине, оказались зажатыми между двух огней: с одной стороны, их поджидали китайские полицейские с кривыми мечами, а с другой – строгие товарищи по партии.

Что и говорить – возвращаться в СССР было страшно.

На крыльцо вышел Борисов, инструктор по партийной работе, и Нина невольно вздрогнула. Напиваясь, этот негодяй всегда ломился к ней в комнату: «Давай займемся классовой борьбой!», и она спасалась только тем, что устраивала у двери баррикаду из мебели.

К Борисову подбежали какие-то люди и они вместе принялись разглядывать разложенную на капоте карту.

«Лишь бы обо мне не вспомнили!» – молилась про себя Нина.

Полгода назад она случайно оказалась на одном пароходе с советскими агентами и вместе с ними угодила под арест. Китайские власти не стали разбираться, кто из них красный, а кто белый – все русские были для них на одно лицо, и их скопом отвезли на суд в Пекин. От казни их спасло только то, что большевики дали судье огромную взятку и тот выпустил подсудимых из-под стражи.

Но из одной тюрьмы Нина попала в другую: пекинский правитель объявил охоту на продажного судью и русских заговорщиков, и им пришлось скрываться в старой усадьбе на окраине столицы. Одного за другим Нининых «подельников» вывезли в СССР; обитатели дома несколько раз сменились, а она все сидела в своей комнате и ждала, пока неведомые начальники решат ее участь.

Сколько раз Нина просила Борисова отпустить ее домой!

– У меня в Шанхае остались муж и маленький ребенок.

Но разжалобить его было невозможно. Он знал, что Нина удочерила китайского найденыша, и не верил, что она могла всерьез привязаться к своей Китти. А что до мужа – Борисов лишь смеялся над Ниной:

– Знаем мы вас, шлюх белогвардейских! Приехала в Китай, честно трудиться неохота, вот и продалась какой-нибудь империалистической сволочи.

Если бы ему рассказали, что Нина владела крупным охранным агентством и под ее началом служило больше сотни вооруженных белогвардейцев, он бы сам поставил ее к стенке. Это в глазах русских иммигрантов она сделала головокружительную карьеру, а большевики смотрели на ситуацию по-другому: кем могла быть дамочка, сбежавшая в Китай после революции и внезапно там разбогатевшая? Ведь такого не бывает, чтобы в капиталистической стране люди добивались успеха своим умом и трудом! К тому же Нина раздобыла для себя и Клима американские паспорта – в порядке исключения, не въезжая в страну. Ясно, что она шпионка и враг трудящихся!

Борисов поднял голову, взглянул на Нинино окно и решительно направился в дом.

У нее екнуло сердце. Что делать? Снова забаррикадироваться? А если Борисов начнет стрелять? Или – того хуже – устроит пожар? Несколько дней назад большевики говорили, что после отъезда усадьбу надо сжечь, потому что им не под силу вывезти все секретные архивы.

Борисов ввалился в комнату и схватил Нину за руку:

– Ты едешь с нами.

– Куда?! – ахнула Нина.

– В Советский Союз. Будешь перековываться из буржуйки в трудовую единицу.

Она рванулась, но на помощь Борисову примчались двое охранников. Вытащив Нину из дома, они затолкали ее на заднее сиденье автомобиля.

Борисов привалился рядом и поднес к ее лицу кулак в синюшных наколках.

– Только пикни, стерва! Убью!

2.

Маленькая кавалькада выехала из Пекина в середине августа и несколько недель кружила по проселочным дорогам, пытаясь сбить со следа полицию.

Все это время большевики не спускали с Нины глаз. Усталые и нервные, они срывали зло друг на друге и на любом, кто попадался под руку. Для них «отпустить Нину» означало «подарить белогвардейской дамочке шанс на спасение» – а она явно этого не заслуживала.

Когда они добрались до Внутренней Монголии, к ним присоединились несколько машин с китайскими коммунистами и их русскими советниками. Те нагнали на беглецов еще больше страху, рассказав, что в Москве началась грызня между высшими партийными деятелями.

Иосиф Сталин, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), неожиданно стал набирать силу и обвинил во внешнеполитической катастрофе не кого-нибудь, а самого Льва Троцкого – одного из главных организаторов Октябрьского переворота и создателя Красной Армии. Его сторонников в открытую называли контрреволюционерами и травили в печати. Это был плохой знак: советские агенты, работавшие в Пекине, почти поголовно были троцкистами.

Нина слушала эти разговоры с содроганием: если правоверные большевики всерьез опасались за свою судьбу, что могло ждать ее? Впрочем, она могла вовсе не добраться до Советской России: Борисов нисколько не скрывал, что собирается «проучить» ее. Он купил на деревенском базаре хлыст, сделанный из тонких и длинных металлических звеньев, и пообещал Нине, что скоро опробует на ней свое приобретение.

Великая пустыня Гоби начиналась за грядой невысоких гор, и перебравшись через нее, кавалькада покатила по каменистому бездорожью. Одна из машин заглохла, и пока ее чинили, спустилась ночь. Впервые после отъезда из Пекина беглецы позволили себе немного расслабиться. У Борисова в багаже имелась рисовая водка, и его фляга пошла по кругу.

Нина поняла, что это ее единственный шанс на побег: они не успели уехать далеко от последней китайской деревни.

Пока разомлевшие революционеры сидели у костра и вспоминали свое китайское житье-бытье, Нина торопливо собрала вещи. Она взяла с собой только компас, одеяло, сухари и флягу с водой. Брать больше не имело смысла: если она заблудится, то все равно погибнет.

Нина старалась не думать, что с ней будет, когда она доберется до китайцев. Она не знала их языка, документов у нее не было, а послать весточку в Шанхай было невозможно – ближайший телеграф находился за сотню миль. Но лучше уж сгинуть в глухой китайской провинции, чем попасть в лапы Борисову.

Захмелевшие большевики один за другим разбрелись по палаткам, и когда небо над холмами начало светлеть, Нина потихоньку выбралась из лагеря.

В сизом сумраке почти ничего не было видно, и она ориентировалась по звездам, шагая по плоской, усеянной мелкими камешками равнине.

Вокруг стояла гробовая тишина. Подвернешь ногу, напорешься на скорпиона или просто натрешь пятку – и поминай как звали.

– Главное – дождись меня! – шептала Нина.

В последние месяцы она постоянно разговаривала с мужем – словно Клим мог ее услышать. Когда китайцы ее арестовали, он примчался в Пекин и принял самое деятельное участие в ее освобождении – и это несмотря на все ссоры и обиды! Что бы между ними ни происходило, он никогда не бросал ее в беде.

Большевики наверняка не сказали Климу, куда они увезли Нину после суда, и она могла только догадываться, что с ним случилось после этого. Он вернулся домой в Шанхай? Или, может, остался в Пекине?

– Вот увидишь – я вернусь к тебе… – повторяла Нина. – Я все исправлю: главное, дай мне шанс!

3.

Над пустыней поднялось огромное розовое солнце, а Нина все шла и шла в гору. От усталости у нее гудело в ушах, в боку кололо, но останавливаться было нельзя: надо было уйти как можно дальше до того, как начнется жара.

Внезапно тишину разорвал грохот выстрела, и совсем близко от Нины взметнулся фонтан мелких камешков. Вздрогнув, она оглянулась и похолодела: внизу, у подножья холма, стоял знакомый пропыленный «Бьюик». Немец Фридрих, служивший у большевиков летным инструктором, опустил карабин и поманил Нину рукой.

– Спускайтесь!

Спрятаться было негде. Нина опустилась на землю и закрыла лицо ладонями: тащите куда хотите.

К ней подскочил Борисов и, схватив ее за плечо, заставил подняться.

– Дура! – заорал он и залепил Нине пощечину. – Знаешь, сколько мы из-за тебя бензина сожгли?!

Нина попыталась вырываться, но Борисов вывернул ей руку и поволок к машине.

– Ну ты у меня сейчас получишь! – прошипел он. – Всех товарищей под удар подставила! А если б тебя поймали? Ты бы всех нас сдала китайцам!

Борисов снова хотел ударить Нину, но Фридрих остановил его.

– Поехали! Нам еще ребят надо догнать.

Они посадили всхлипывающую Нину в «Бьюик» – между ящиками с консервами и блестящей трубой от граммофона.

– Я тебя отпущу через недельку – без воды и еды, – пообещал Борисов. – Только предварительно выдеру как сидорову козу.

Фридрих взглянул на Нину в зеркало заднего вида.

– Пересаживайся в машину к Магде, – вдруг заговорил он по-английски. – И не отходи от нее ни на шаг, а то этот мерзавец забьет тебя до смерти.

Нина растерялась. Она и не думала, что кто-то из большевиков ей сочувствует.

Борисов нахмурился.

– Ты чего ей сказал?

Английского он не знал – даром, что три года околачивался в Посольском квартале.

– Пусть перебирается в фургон с багажом, – отозвался Фридрих. – Я ее в своей машине терпеть не буду.

4.

Англичанка Магда Томпсон ощущала себя парией среди большевиков: у нее имелся врожденный и неисправимый недостаток – она была наследницей крупного мыловаренного завода под Ливерпулем. Высокая и грузная, она походила скорее на дочь мясника, чем на «принцессу мыла», но это не помогало: большевики смотрели на нее косо, а при случае откровенно насмехались над ней.

Магда путешествовала по миру в свое удовольствие и, приехав в Пекин, поселилась в гостинице недалеко от Посольского квартала. Однажды ночью она читала книгу и вдруг услышала подозрительный шорох под дверью. Выглянув в коридор, она обнаружила человека, зажимавшего кровавую рану на руке.

– За мной гонится китайская полиция, – проговорил он, тяжело дыша. – Можно, я немного у вас побуду? Меня зовут Фридрих, а вас?

Как Магда могла устоять перед тевтонским рыцарем с соколиным взглядом и коротким ежиком полуседых волос? Она оставила Фридриха у себя и начала помогать ему чем только можно: возила его по конспиративным квартирам и организовывала эвакуацию китайских коммунистов и их русских советников.

По ночам они с Фридрихом предавались страсти, а потом Магда осторожно расспрашивала его, что он намерен делать дальше.

– Поеду в Москву, – отвечал он.

– Но зачем? – страдая, шептала Магда. – Вы же немец, что вы там забыли?

– Там зарождается заря нового мира. А на вашем Западе только пошлость, скука и стяжательство.

Фридрих рассказал Магде, что во время войны он попал в плен к русским, познакомился с большевиками и понял, что его судьба – это вершить Мировую революцию. В Китае он обучал молодых красных летчиков искусству воздушного боя.

Про себя Магда называла Фридриха «Великим»: он презирал опасность и заботился не столько о себе, сколько о своих товарищах и о Правом Деле – как он его понимал. Первый раз в жизни она столкнулась с мужчиной, которому было плевать на ее богатство. Более того, он считал, что от него надо поскорее избавиться.

– Я не могу, – с сожалением говорила Магда. – Это же не мои деньги, а папины. Он просто платит по моим счетам.

Фридрих никогда не говорил с ней о любви и полагал, что Магда помогает не ему, а делу социализма – за что ей большое спасибо. В один прекрасный день он крепко пожал ей руку и сказал, что уезжает в Советский Союз.

– Партия никогда не забудет вашей доброты, мисс Томпсон!

– Я еду с вами! – решительно объявила Магда.

Фридрих оторопел. Он называл ее сумасшедшей и намекал на то, что в СССР у британской капиталистки могут возникнуть серьезные проблемы, но Магда ничего не желала слушать.

Она отправилась к новым знакомым из советского полпредства и получила визу.

Фридрих был в ярости.

– Они что там, с ума все посходили? – орал он. – Как вы их уговорили?

Магда загадочно улыбалась. Она предложила соратникам Фридриха большой санитарный фургон, в котором они могли вывезти из Китая личные вещи. Государство выделило им деньги только на эвакуацию людей, партийного архива и оружия, а бросать родное барахло, накопленное в Китае, было жалко.

Фридрих разругался с Магдой и сказал, чтобы она даже близко к нему подходила. Другие большевики тоже старались держаться от нее подальше – как будто она могла заразить их «британским империализмом».

Дорога была дальняя, и измаявшись от страха и отверженности, Магда очень обрадовалась, когда к ней подселили Нину Купину, которая к тому же прекрасно говорила по-английски. Слава богу, она была худенькой и умудрилась втиснуться за пассажирское сидение. В кузове совсем не было места: все было заставлено тюками, корзинами и ящиками.

День за днем санитарный фургон катил по пустыне, похожей на застывшее каменное море. В ногах перекатывались арбузы, а над головами трепетали перьями шляпы, приколотые к потолку кабины, – посольские дамы хотели с прибылью продать их в Москве (и после этого они еще смели рассуждать о вреде капитализма!).

Шофер-китаец то пел песни, то ругал проводников, которые вечно все путали и не раз заводили колонну черт знает куда.

– Что будем делать, если бензин кончится? – то и дело повторял он. – А если будет пылевая буря?

Магда и слушала и не слушала его. Впереди ехал «Бьюик», который вел Фридрих Великий. Она готова была отдать все на свете, чтобы оказаться рядом с ним. Если будет авария, хорошо было бы погибнуть вместе, в одну секунду! Пусть их засыплет песком и пусть их через триста лет откопает какой-нибудь археолог. Они будут сидеть рядом и держаться за руки – и даже смерть не сможет разлучить их.

Но Фридрих взял к себе в машину Борисова и дополнительную бочку воды, так что ему нечем было порадовать археологов будущего.

Магда не понимала, почему Фридрих ее отвергает. Да, не красавица; да, англичанка – но ведь раньше его это не смущало!

А что если по приезде в Москву он не захочет с ней мириться? Возьмет и просто исчезнет, а ты иди, куда хочешь.

Магда понятия не имела, чего ожидать от Советской России. Десять лет назад там была революция, а чуть позже – гражданская война и голод, унесший пять миллионов жизней. Один из приятелей Магды ездил в 1921 году в Петроград и потом рассказывал, что в тамошних гостиницах бегают крысы, а постояльцам дают по ведру воды в день – чтобы помыться и самим приготовить себе еду.

– Нина, а вы когда уехали в Китай? – спросила Магда.

– В октябре двадцать второго года, – отозвалась та. – В России в то время было очень голодно.

Понятно… За пять лет там вряд ли что-нибудь изменилось. Магду зло брало: большевики в собственном доме не могли навести порядок, а все туда же – лезли учить мир, как строить счастливое будущее.

Она повернулась к Нине. Та сидела на полу, держась за подлокотник Магдиного кресла – фургон то и дело подбрасывало на камнях и ухабах.

– У вас есть где остановиться в Москве?

– Нет.

– Хотите быть моей переводчицей? Я совсем не знаю русского и, боюсь, пропаду без вашей помощи.

Нина помолчала.

– А как долго вы собираетесь оставаться в Москве? Пока Фридрих не сменит гнев на милость?

Магда не ожидала, что о ее чувствах так легко догадаться.

– Я пока не знаю, – смутившись произнесла она.

– Ну что ж, давайте помогать друг другу, – со вздохом сказала Нина.

Магда давно приглядывалась к ней и не раз подмечала, что этой женщине все было к лицу и все шло на пользу – даже истрепанные кофта и юбка и неизбывная печаль в глазах.

Нина ничего не должна была делать для того, чтобы привлекать внимание: она просто родилась такой – с большими серо-зелеными очами, вьющимися темными волосами и нежной линией шеи и плеч. Одного взгляда было достаточно, чтобы возникло желание ее присвоить – так хочется забрать себе красивую кошку или найденную на рынке необычную статуэтку.

А Магде всю жизнь приходилось доказывать, что она заслуживает внимания и любви.

– Интересно, каково быть такой, как вы? – спросила она, испытующе глядя на Нину. – Вы с первого взгляда нравитесь мужчинам. И не говорите, что это не так!

Нина нахмурилась, и уголки ее губ скорбно опустились.

– Я не выбираю, кому понравлюсь, а кому нет. И ничего не могу с этим поделать.

Магда рассмеялась. У нее были точно такие же проблемы.

Глава 2. Пролетарская столица

1.

Месяц спустя беглецы пересекли границу СССР и добрались до безымянного полустанка, где их поджидал пригнанный из Москвы международный спальный вагон.

У большевиков отлегло от сердца: если их так встречают, значит, никаких выволочек не будет. Кажется, партийное руководство осознало, что агенты, посланные в Китай, сделали все, что могли, для победы Мировой революции. Просто обстоятельства оказались сильнее.

Их охватило ребяческое веселье: добрались-таки до своих! Не погибли в пустыне, не напоролись ни на солдат, ни на хунхузов, грабящих торговые караваны. Все будет хорошо!

Пропыленные, дочерна загоревшие, беглецы заталкивали свои вещи на багажные полки.

– Поезд отправляется через пять минут! – крикнул проводник, красивый дед с пышными седыми усами.

Нина и Магда забрались в отведенное им купе. На полосатых диванах лежали стопки туго накрахмаленного постельного белья, на откидном столике стояла вазочка с цветком и меню из вагона-ресторана. Из-за стенки, примыкавшей к уборной, слышался смех – кто-то, как чуду, радовался воде, текущей из крана.

Нина подошла к висевшему на двери зеркалу и подняла над головой кудрявую прядь волос – та так и осталась стоять дыбом.

– Когда мы доберемся до ванной, мы с себя по фунту грязи смоем, – сказала Магда. – Ну, если в Москве еще остались ванные.

Кто-то постучал в стекло, и она открыла окошко.

– Нину позови! – велел Борисов.

Нина нехотя подошла к окну.

– Что вам угодно?

Борисов вытащил из кармана газету и швырнул ее Нине.

– Вот – только что на станции купил.

На первой полосе чернел крупный заголовок: «Троцкий исключен из кандидатов в члены Исполкома Коминтерна»[1]. Тут же рассказывалось об аресте нескольких предателей, которые «подрывали основы партийного строительства» и «вносили раскол в большевистскую среду».

– Ехать в Москву – это верное самоубийство, – прошептал Борисов. – Если даже Троцкого снимают с должностей, нас всех сожрут и не подавятся. Ну и тебя заодно.

Борисов оглянулся по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, тихонько добавил:

– Поехали со мной в Хабаровск! У меня есть деньги – так что не пропадем. Или ты с этой английской коровой поедешь на убой?

Нина с грохотом опустила оконную раму.

– Что он вам сказал? – спросила Магда, когда поезд тронулся.

Нина села на диван и обхватила себя руками – как от холода.

– Мисс Томпсон, ехать в Москву опасно! Давайте сойдем на первой же станции и поедем во Владивосток! Оттуда пароходом можно добраться до Шанхая.

Но Магда наотрез отказалась:

– Я понимаю, что вы стремитесь вернуться к мужу. Но я тоже не хочу терять Фридриха! Я сумею вас защитить – у моего отца много друзей в парламенте. Мы отправим Климу телеграмму, и он пришлет вам деньги на обратную дорогу.

– Большевики плевать хотели на ваш парламент! – в отчаянии воскликнула Нина. – Тут нет ни ваших дипломатов, ни правосудия. Вас обвинят в шпионаже и расстреляют!

Но Магда считала, что это к ней не относится: когда она путешествовала по Южной Америке, индейский колдун дал ей выкурить особой травы и заговорил ее от насильственной смерти.

За окном тянулись сопки, покрытые рыжей травой; изредка проходили встречные составы, и в раскрытых дверях теплушек мелькали лошадиные морды и суконные шлемы красноармейцев – куда-то перебрасывали войска.

Магда прихлебывала принесенный проводником чай.

– И кого этот Фридрих обманывает? Ни один человек не способен жить без любви. Он просто боится навлечь на меня беду… Но я ему сразу сказала, что ничего не боюсь! Ну… кроме моего папы, когда он сердится. Нам просто нужно время, чтобы получше узнать друг друга.

Нина слушала ее и думала о том, что с каждой секундой она уносится от Клима все дальше и дальше.

2.

Поезд пролетел полстраны и наконец въехал в дымную, залитую электрическим светом Москву.

Нина готовилась к самому худшему: сейчас к дверям вагона встанут люди из ОГПУ, прибегут следователи и начнут ее допрашивать: как вы оказались в Китае? Чем вы там занимались?

Магда тоже сидела на диване ни жива ни мертва и встревоженно смотрела на здорового носильщика, топтавшемся перед их окном. У него была зверская рожа и растрепанная борода, а с мясистой губы свисала тлеющая цигарка. Такими на политических плакатах изображали большевиков, лезущих в перепуганную Европу.

– Если нас арестуют – прыгайте на пути и прячьтесь под вагонами, – проговорила Нина дрогнувшим голосом. – Побежим в разные стороны: вы к вокзалу, а я вон туда – к товарняку. Встретимся через сутки на площади перед вокзалом – там, где стоят извозчики.

В дверь постучали, и у Нины оборвалось сердце: «Вот и все!» Но это был всего лишь Фридрих.

– Ну, чего расселись? Езжайте во Второй Дом Советов – там вас примут.

– А вы куда поедете? – встрепенулась Магда.

– В общежитие Коминтерна.

Фридрих позвал носильщика, и тот, связав чемоданы кушаком, вскинул их на плечо.

– Куды волочь?

– На выход, – отозвался Фридрих и повел Магду и Нину сквозь вокзальную толпу.

Нина не знала, то ли ей бежать, пока не поздно, то ли наоборот держаться поближе к Магде. Если сбежишь, то где спрячешься и на что будешь жить? А у Магды все-таки есть влиятельный папаша, который, случись что, поднимет на ноги весь британский парламент.

– Фридрих, что такое «Второй Дом Советов»? – спросила Нина.

– Сейчас сами увидите.

Наверное это было учреждение, где допрашивали иностранцев.

3.

Нина ожидала, что Москва будет похожа на обезлюдевшую, разграбленную врагом крепость. Ничего подобного! Нарядное здание вокзала недавно отремонтировали; народу, особенно молодежи, было полно – хотя люди, одетые по-европейски, почти не попадались.

Тут была своя мода: мужчины носили суконные брюки, косоворотки и кепки, а женщины щеголяли в ситцевых платьях и косынках, низко надвинутых на лоб.

Рабочие снимали со стены выцветший транспарант: «Да здравствует Мировая революция!» и вешали на его место новый лозунг: «Даешь индустриализацию и укрепление обороны!» Кажется, у большевиков поменялись планы на жизнь.

Фридрих вывел Нину и Магду на площадь и показал на маленький «Рено», стоявший неподалеку:

– Наймите себе таксомотор.

– Когда мы сможем встретиться? – с мольбой в голосе произнесла Магда.

– Я сам вас найду.

Сев в машину, она вновь принялась рассуждать о любви, но Нина не слушала. Мимо проносился сумеречный город, о котором за границей говорили как об оплоте мирового зла.

Толпы народа текли по узким тротуарам и впадали в раскрытые двери магазинов. Нина с трудом разбирала надписи на вывесках: в отличие от Шанхая, тут их не подсвечивали. «Минеральные воды Боржом», «Столовая-пирожковая имени тов. Рыкова[2]», «Искусство – социальная сила!» – все писалось по новым правилам орфографии, без «i», ятей и еров.

По сравнению с Китаем автомобилей было совсем мало – люди передвигались либо на пролетках, либо в переполненных трамваях. Дома освещались сверху донизу, и даже из полуподвальных окон, вросших в тротуары, выпадали желтые прямоугольники света.

– Почему везде горит электричество? – спросила Нина у шофера.

– Жильцов в каждую комнату подселили, вот они лампочки и жгут, – разъяснил тот. – Раньше барин один в целой квартире жил, а сейчас таких порядков нету. Одна комната на семейство – и никаких излишков.

Нина перевела Магде его слова.

– Представляете, если бы в ваш дом подселили незнакомых людей?

– Если среди них будет Фридрих Великий, то я согласна, – самонадеянно отозвалась та.

Кажется, индейский колдун заговорил ее не от смерти, а от здравого смысла.

4.

Оказалось, что Второй Дом Советов – это бывшая гостиница «Метрополь». Раньше в ней проживали члены правительства, но потом они получили отдельные квартиры, а номера вновь стали сдавать иностранцам.

Увидев вполне приличный вестибюль с мраморными полами и сверкающими люстрами, Магда окончательно воспряла духом.

– Вот видите – все идет как надо! – сказала она Нине.

Правда, цены в «Метрополе» оказались немыслимыми – за сутки надо было платить столько, сколько в Пекине требовали за месяц.

– Стране валюта нужна, – без обиняков пояснил администратор.

Когда он попросил документы, Магда подала ему свой паспорт с вложенной в него бумажкой в пять фунтов.

– Эта женщина будет моей гостьей, – сказала она, показав на Нину.

– Понятно, – вздохнул администратор и уронил купюру в выдвижной ящик стола.

В советском государстве, как и во всем мире, деньги решали если не все, то многое.

5.

Никто и не думал арестовывать Нину и Магду. Они жили себе в «Метрополе», ходили обедать в ресторан на первом этаже и знакомились с иностранцами, прибывавшими в Москву на празднование десятой годовщины Октября.

Магда всех расспрашивала о Фридрихе – в надежде, что кто-нибудь из членов иностранных компартий знает, где его искать. Но все было напрасно. Дни шли за днями, а от Фридриха не было ни слуху ни духу: он явно не собирался поддерживать отношения с бывшей возлюбленной.

– Он просто очень занят и ему нужно время, чтобы разобраться с делами, – разглагольствовала Магда. – Надо еще подождать: ведь он знает, где меня найти.

Нинины дела тоже шли неважно. Она отправила телеграммы домой и Климу на службу, но они вернулись с пометкой: «Адресат выбыл». Она сходила с ума при мысли, что с Климом и Китти что-то случилось.

Телеграммы друзьям тоже остались без ответа. В Шанхае было неспокойно, и многие белые колонисты уехали от греха подальше.

Надеяться было не на кого, и Нина сама должна была добывать деньги на дорогу домой. При жаловании, которое ей назначила Магда, на это требовалось несколько месяцев, а ведь еще надо было достать документы и каким-то образом пересечь границу!

Повысить Нинину плату Магда не могла – ей самой не хватало наличности. Отец наотрез отказался оплачивать ее счета: он не желал вкладывать ни пенса в большевистскую Россию и требовал, чтобы его дочь немедленно вернулась в Англию.

По правде говоря, Магда и так содержала Нину из милости – та оказалась не бог весть каким специалистом в современном русском языке. За последние годы в моду вошел телеграфный стиль с его сокращениями, и народ вовсю обрезал и скрещивал слова. Учителя превратились в «шкрабов» – школьных работников, прислуга – в «домработниц», министерство – в «наркомат», и даже жалование стало «зарплатой». Порой Нина вовсе не понимала, о чем идет речь. Вот скажите на милость, что это такое: «В коопмаге Нарпита выбросили ширпотреб»?

Целыми днями Нина и Магда ходили по городу и осматривали достопримечательности – от Мавзолея, в котором лежал мумифицированный Ленин, до Антирелигиозного музея, устроенного в бывшем Страстном монастыре.

Москва вовсю готовилась к Дню 7 ноября: везде шел ремонт, а по улицам маршеровали трудящиеся: кто с винтовками, кто в противогазах – это были репетиции военного парада.

Советский Союз жил в предчувствии скорой войны, и это ощущалось во всем – от передовиц газет до разговоров на рынках.

По городу были развешаны плакаты:

«Красная Армия – верный страж страны Советов».

«Укрепляйте союз рабочих и крестьян – он сделает СССР непобедимым!»

«Социалистическим наступлением повысим обороноспособность!»

«Смерть кровавым империалистам!»

– А с кем большевики собрались воевать? – недоумевала Магда.

– С англичанами – с кем же еще? – усмехалась Нина. – Вы ведь хотите напасть на СССР – об этом во всех газетах пишут.

Магда ужасно расстроилась, узнав, что в СССР всерьез ждут появления английских боевых аэропланов.

– Слушайте, но ведь это полная ерунда! В Кремле прекрасно понимают, что это физически невозможно. Зачем они сознательно врут населению?

Нине было понятно – зачем. Все эти годы большевики, грезившие Мировой революцией, тратили огромные суммы на финансирование забастовок и вооруженных восстаний в других странах. Дело кончилось тем, что Советский Союз стали считать государством-злоумышленником, которое поддерживает радикалов и ничуть не стесняется в глаза говорить о дружбе между народами и параллельно устраивать диверсии на территории соседей.

Великобритания расторгла дипломатические отношения с СССР, Франция выслала советского полпреда, в Польше полпред был убит, а в Китае коммунистов истребляли, как бешеных собак. Более того, газеты по всему миру перепечатывали документы, которые доказывали, что большевики вели подрывную деятельность как в Европе, так и в Азии.

В Кремле это истолковали как «готовность империалистов задушить молодое советское государство» и принялись готовиться к масштабной войне. Нагнетание военной истерии было совершенно необходимо, чтобы народ сплотился вокруг вождей и мобилизовался на борьбу «до последней капли крови». Кроме того, населению надо было объяснить, почему полки в магазинах опустели, а у хлебных лавок растянулись очереди. Спустя десять лет после революции страна пришла к такой же экономической катастрофе, что и в 1917 году – и это в мирное время!

Магда повела Нину в универмаг, чтобы подыскать ей теплую одежду, но оказалось, что уродливые туфли с кривыми прострочками стоят 40 рублей, хлопковые чулки – 7, а пальто – 150. Как такое могло быть, если средняя зарплата рабочего в Москве составляла 75 рублей, а служащего – и того меньше?

Так ничего и не купив, Магда отдала Нине бархатную шубу, приобретенную в Пекине в качестве сувенира. Это было огромное ярко-красное страшилище с откидным воротником и вышитыми на спине драконами.

– Если хотите, переделайте ее, – разрешила она. – Вы не можете ходить без верхней одежды, а покупать вам пальто по советским ценам – это безумие.

Несколько дней Нина просидела за шитьем, и у нее получилась вычурная, но нарядная разлетайка в восточном стиле и берет – вроде того, что носила Татьяна в «Евгении Онегине».

В них Нину постоянно принимали за участницу антибританских костюмированных шествий. Молодежь из агитационных бригад возила по улицам здоровую куклу англичанина, время от времени ставила ее на колени и после чтения пламенных речей била проклятого «англо-сакса» по голове. Один раз Нине даже вручили деревянный молот и велели треснуть им куклу от имени восставшего китайского народа.

Магда пыталась придумать, как ей заработать денег на жизнь. Каждый день в номера «Метрополя» приносили советские газеты и листовки, в которых рассказывалось о том, что СССР собирается модернизировать свое производство и ему срочно нужна помощь в освоении новых технологий.

Магда написала брошюру о мыловарении и велела Нине перевести ее на русский.

– Я в подробностях описала, как у нас в Британии делаются мыло и стиральный порошок, так что мою книжку должны сразу взять в печать.

Но к ее удивлению никто из издателей не предложил ей заключить договор.

– Тема, конечно, интересная, но нам нужно разрешение от Главного управления по делам литературы, – сказали Магде в Госиздате.

В других местах потребовали еще и бумажку из Наркомата просвещения, в третьих – из Высшего совета народного хозяйства, а в четвертых – из ОГПУ.

– Они думают, что я написала что-то неправильное? – кипятилась Магда. – Пусть проверят – пусть отправят мою брошюру специалистам!

– Не будут они ничего проверять, – со вздохом отозвалась Нина. – Им просто не нужны проблемы с иностранцами. Кто вас знает – может, вы шпионка и вредитель? А им потом отвечать.

Хоть она и убеждала себя, что не имеет никакого отношения к Советам, ей было стыдно перед Магдой и за издательства, и за куклу англичанина, и за туфли за сорок рублей.

6.

Нина тоже пыталась придумать, как заработать денег.

ВОКС, Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, раздавало обитателям «Метрополя» билеты в Большой театр – чтобы иностранцы приобщались к советскому искусству. Но желающих слушать оперу было немного, и соседи охотно продавали билеты Нине – за символическую плату.

Они не догадывались о том, что Большой театр – это оплот высшего общества в СССР. Там можно было увидеть жен наркомов, известных писателей, а иногда и членов ЦК. Чтобы попасть в партер, люди были готовы тратить последние деньги, а билеты в ложи для иностранцев считались чуть ли не пропуском в рай.

Нина вернулась в номер после очередной сделки с театральными барышниками и разложила на кровати свое богатство. Сто тридцать рублей – немного, конечно, но теперь впереди забрезжила хоть какая-то надежда.

Спрятав деньги в вязаный кошелек, Нина выглянула в окно. Часы, установленные посреди площади Свердлова, показывали пять вечера. Куда, интересно, подевалась Магда?

Мисс Томпсон решила, что писательство – это ее призвание, и начала собирать материалы для будущей книги о СССР. Один раз Магда явилась к цыганам, живущим в Петровском парке, в другой раз отправилась в ночлежный дом, где обитали сотни уголовников, проституток и нищих. Она считала, что при ее росте и силе ей никто не страшен.

Стемнело, и по стеклу забарабанил мелкий осенний дождь. Нина несколько раз принималась за взятый в гостиничной библиотеке роман «Чапаев», но все ее мысли были только о Магде.

Куда ее занесло на этот раз? К чистильщикам уличных писсуаров? На партийное собрание троцкистов?

В час ночи в коридоре послышались тяжелые шаги и стук в дверь.

– Здрасьте… я вернулась… – проговорила Магда пьяным голосом.

Она прошлепала через комнату и прямо в ботинках и пальто повалилась на кровать.

– Что с вами?! – ахнула Нина.

– Это не со мной, это с Фридрихом… Он все-таки ко мне неравнодушен.

Магда нашла общежитие Коминтерна, пробралась туда через кухню и подоспела как раз к торжеству в комнате Фридриха – ему простили все вольные или невольные прегрешения в Китае и назначили пилотом на новенький пассажирский аэроплан.

– Fokker-Grulich F II! – со смаком произнесла Магда. – Теперь Фридрих три раза в неделю будет летать по маршруту Москва – Берлин.

Внезапно она побледнела и, вскочив, понеслась в уборную. Вскоре оттуда раздались утробные стоны – кажется, Магду рвало.

Ей было так плохо, что Нина всю ночь не отходила от нее. Когда Магде становилось чуть легче, она с нежностью в голосе описывала свою встречу с Фридрихом:

– Завтра будет проходит парад в честь годовщины революции, и Фридрих дал мне пропуск на трибуну для особо важных иностранцев. Это будет боевой смотр Красной армии – чтобы продемонстрировать врагам… ну, то есть нам… что советские люди ничего не боятся.

– А про ваши отношения вы говорили? – допытывалась Нина.

– Нам было не до этого! Фридрих сказал, что все ресурсы страны будут брошены на укрепление обороны. Враг не дремлет и… Ой, мне опять надо в уборную!

Нина сходила к дежурному по этажу и принесла свежие полотенца.

– Не умеете пить – не беритесь! – злилась она на Магду.

– У нас… то есть у Фридриха было горе, – слабым голосом отозвалась Магда. – Он убежденный сторонник Льва Троцкого, а ему пришлось отречься от него и подписать одну бумагу. Там говорилось, что китайскую революцию погубили троцкисты, вступившие в сговор с мировым капиталом. Но ведь иначе его могли посадить!

«Так вот за что ему дали „Фоккер-Грулих“! – подумала Нина. – М-да… вот тебе и герой-революционер!» Впрочем, она слышала, что всех остальных троцкистов поставили перед точно таким же выбором: либо опала и репрессии, либо предательство.

Она уложила Магду и легла сама, но сон к ней не шел. В глубине души Нина надеялась, что ее покровительница разочаруется во Фридрихе и поедет вместе с ней в Китай – в компании большой, самоуверенной Магды все было бы намного проще. Но, кажется, этим мечтам не суждено было сбыться.

– Я наверное не смогу пойти на парад, – чуть слышно прошептала Магда. – Но мне очень нужны снимки оттуда – я хотела вставить их в мою книгу.

– Спите, ради бога! – отозвалась Нина.

Пружины кровати страдальчески заскрипели.

– У меня в кармане пальто лежит пропуск… Нина, сходите вместо меня!

– Да я же не иностранка!

– Если вы пойдете в своей китайской шубе, никто не заподозрит, что вы русская. Вы, главное, молчите и не выдавайте себя. Я прошу вас!

Ее снова вырвало – на этот раз прямо на пол.

Нина уже была готова пообещать ей все, что угодно, лишь бы она угомонилась.

Глава 3. Годовщина октября

1.

По подернутому влажной дымкой городу носились грузовики и топали молчаливые солдаты в буденовках с опущенными отворотами. В переулках темнели силуэты броневиков; временами раздавалось конское ржание и гулкий цокот копыт – кавалерия готовилась к параду.

Нина шла в толпе прохожих, прижимая к груди зачехленную фотокамеру. Магда сказала, что у нее осталась последняя пленка, и просила беречь ее, как зеницу ока.

Все пялились на нелепую Нинину шубу. Девочка, заглядевшись на нее, уронила на мостовую букет астр и тут же получила подзатыльник от матери:

– Смотри за цветами, а то чем на параде махать будешь?

На подступах к Красной площади царили суета и нетерпение – как перед боем. В клубах тумана покачивались знамена и гигантские портреты вождей; инструкторы обходили отряды рабочих, приплясывающих от холода, и командовали, кому за кем идти.

Нину тоже бил нервный озноб: ей казалось, что она непременно наткнется на милиционеров и они начнут выяснять, кто она и как раздобыла пропуск на трибуну для иностранцев.

Но все обошлось: у Иверских ворот Нина предъявила пропуск и вышла на немощеную, подмерзшую за ночь Красную площадь.

Над кремлевской стеной развевался алый флаг; на шпилях древних башен золотились едва различимые в тумане царские орлы – большевики пока еще до них не добрались. На другой стороне площади, на здании ГУМа, подрагивало и пузырилось полотнище с изображением Ленина – круглоголового вождя в буржуазном костюме и галстуке. Огромный, великий и вечный, как фараон, он с грустью смотрел на свою собственную гробницу, сделанную в форме усеченной пирамиды. Странный выверт истории – в двадцатом веке в России возродились обычаи Древнего Египта.

Нина поднялась на трибуну и села с краю на деревянную скамью. Вроде никто не обратил на нее внимание.

Постепенно собирались иностранные гости: европейцы и американцы, индийцы и арабы, но больше всего было китайцев – Нина даже узнала нескольких старых знакомых, которые ехали с ней через пустыню Гоби. Вроде они отнеслись к появлению Нины как к должному.

Все переговаривались, дули на озябшие пальцы и пытались найти более удобное место для фото– и киносъемки. Высокий сутулый мужчина в пенсне ходил между ними и на разных языках спрашивал, как дела и нет ли у дорогих гостей каких пожеланий.

– А вы кто будете? – дружелюбно осведомился он у Нины.

Она сделала вид, что не понимает его. Этот тип сразу ей не понравился: худой, с аккуратной русой бородкой и утиным носом, он напоминал зловредного спальника из сказки о Коньке-Горбунке.

Потоптавшись рядом, товарищ в пенсне сел на лавку позади Нины, и она услышала, как он спросил у кого-то:

– Кто это такая? Вон та – в красной шубе.

– Не знаю, товарищ Алов, – ответил молодой голос. – Я ее не припомню.

– Надо выяснить!

Наверняка это были агенты ОГПУ, и Нина уже проклинала себя за то, что пошла на поводу у Магды. Вдруг этот Алов попросит у нее документы? Вдруг кто-нибудь из китайцев доложит ему, что она не иностранка?

На трибуны вышли члены правительства, и иностранцы, повскакав с мест, защелкали фотокамерами. Нина понятия не имела, кто из вождей кто, но на всякий случай тоже сфотографировала их – вдруг они пригодятся Магде? Было странно, что все они оказались маленькими и неказистыми, – и тем нелепее смотрелась на них полувоенная форма: словно провинциальные счетоводы решили нарядиться в героев войны.

К Алову подскочила женщина с тонкой папкой и что-то зашептала ему. Нина разобрала слова «Троцкий» и «стихийные выступления».

– Вот дьявол! – пробормотал Алов и, сбежав вниз по лестнице, затерялся среди солдат, стоявших в оцеплении.

У Нины немного отлегло от сердца. Она решила, что сделает несколько снимков и уйдет подобру-поздорову.

На Спасской башне заиграли колокола, и с прилегающих улиц донесся мощный гул человеческих голосов:

– Ура-а-а-а! Ура-а-а-а!

Под звуки «Интернационала» на площадь потекли первые колонны демонстрантов.

2.

На столбах надрывались репродукторы:

– В великий праздник, равного которому не было во всей истории человечества, наша первая мысль о Ленине – вожде победоносных пролетарских колонн, бесстрашно пошедших на штурм капиталистических твердынь!

Шли кавказские джигиты, броневики, вооруженные рабочие, Красный Крест, пионеры… Флагов было столько, что Красная площадь действительно становилась красной.

«Слава механизации!» – читала Нина надписи на транспарантах.

«Да здравствует победа пролетарской революции о всем мире!»

«Вторая автобаза, даешь знамена Октября!»

Члены правительства улыбались, отдавали честь и снисходительно махали демонстрантам ладонями, затянутыми в кожаные перчатки.

С мавзолеем поравнялась колонна молодых людей – по всей видимости, студентов. Они остановились, и через мгновение над их головами развернулся транспарант: «Долой Сталина!»

Оркестр смолк, и на площади повисла такая тишина, что стало слышно, как чирикают воробьи, слетевшиеся на свежие конские яблоки.

– Да здравствует Лев Троцкий! – выкрикнул звонкий мальчишеский голос. – Долой оппортунизм и раскол в партии!

– Ура-а-а! – нестройно подхватили его товарищи.

Со всех сторон к ним ринулись милиционеры.

Нина подняла камеру и сделала снимок. Иностранцы вокруг нее тоже защелкали фотоаппаратами.

– Нельзя снимать! Прекратите! – заорал кто-то.

Перепрыгивая через две ступеньки, на трибуну взлетел Алов. Его блуждающий взгляд остановился на Нине.

– Не снимать! – рявкнул он и вырвал у нее фотокамеру.

– Вы что делаете?! – позабыв об осторожности, ахнула Нина. – Отдайте!

– Ты русская, что ли? – Алов схватил ее за плечо. – Ты как здесь оказалась? Ты кто вообще такая?

Нина вырвалась и, не помня себя, побежала вниз.

– Держите ее! – крикнул Алов, но милиции было не до Нины: перед Мавзолеем завязалась ожесточенная драка.

3.

Нина целый день бесцельно бродила по городу, не зная, куда податься. Возвращаться в номер было нельзя: чекисты наверняка уже вычислили, кто она такая и где живет. В глазах ОГПУ белогвардейская дамочка, снимавшая выступление троцкистов, могла быть только шпионкой, и Нину ждал неминуемый арест.

Магду было жалко: как она будет обходиться без камеры и без переводчицы? К тому же Алов наверняка будут допрашивать ее насчет Нины. Дай бог, чтобы ее саму не заподозрили в шпионаже!

Оказалось, что пока на Красной площади проходил парад, в городе начались волнения: сторонники Льва Троцкого передрались с милицией и внедренными в праздничную толпу провокаторами. У Елоховского собора вся мостовая была залита кровью: там дружинники напали на колонну оппозиционеров и жестоко избили их.

Из столицы надо было бежать, и Нина решила, что купит билет до станции, до которой хватит денег, а там на месте разберется, как доехать до Владивостока. Но на вокзале ей сказали, что на ближайшую пару месяцев билеты распроданы.

Нина вышла на площадь и села в первый попавшийся трамвай. Куда теперь ехать? Где ночевать? В парке на лавочке? Если удастся найти угол, то скопленные деньги уйдут меньше, чем через месяц. А дальше что?

– Товарищи, за проезд передаем! – надрывался кондуктор, продираясь сквозь плотный строй пассажиров. – Билеты – восемь копеек.

Нина сунула руку в карман и похолодела – кошелька в нем не было.

Держась за ременную петлю, кондуктор навис над Ниной.

– Ну что, за проезд платить будем?

– У меня кошелек украли…

Он грубо схватил ее за воротник.

– Тогда слазь с трамвая! А то ишь – барыня выискалась: как в парче-бархате ходить – она первая, а как за билет платить – так у ней копейки не допросишься!

– Да она, чай, с любовником поссорилась, – усмехнулся стоявший рядом голубоглазый красноармеец. – Она ему не дала, а он ей тоже не дал… в смысле денег.

Пассажиры засмеялись.

Нина протолкалась к выходу и, когда трамвай замедлил ход, спрыгнула с подножки в грязь.

Уже стемнело. Где-то в глухих дворах выли собаки; уличные фонари не горели, и только в распахнутых дверях маленькой церкви видны были желтые огоньки свечей.

«Ну вот и приехала – никаких мне Владивостоков, никакого Китая, – в тоске подумала Нина. – Завтра с голодухи продам шубу, а потом утоплюсь в Москва-реке».

Она постояла, посмотрела кругом блуждающим взглядом и направилась к храму. Может, оттуда не выгонят?

Внутри никого не было – только причетник в мягких валенках ходил от лампады к лампаде и подливал в них масло.

– Бессовестный ты человек! – вдруг рассердился он на кого-то. – Входя в храм, шапку снимать надо!

Нина оглянулась и увидела давешнего голубоглазого красноармейца.

– А я баба, – осклабился тот и распахнул полы шинели. – Хошь проверить?

Причетник попятился.

– Господи-помилуй… Ну у тебя и рожа!

Лицо у бабы-красноармейца действительно было такое, что в ней трудно было узнать женщину: бровей нет, горло провисло, передний зуб наполовину сломан. Наверняка она пила – и много.

Нина подошла к иконе Николая Угодника – покровителя тех, кто попал в беду.

– Помоги мне, грешной и унылой, в настоящем сем житии…

Пока Нина молилась, голубоглазая баба стояла у нее за спиной и в упор разглядывала ее.

– Тебя как звать? – наконец спросила она.

– Нина.

– Правда, что ль? А меня тоже! Только я это имечко не люблю – меня все Шило зовут.

Она погладила золотистого дракона на Нининой спине.

– Шубка у тебя знатная. Любовник подарил?

Нина покачала головой:

– Сама сшила.

– Так ты из рабочих? А любовник у тебя не из Мосторга? Я знала одного директора аптеки, так он своим бабам чего только не дарил: и презервативы, и клизмы… Очень душевный был товарищ – правда, его потом расстреляли за хищения.

– У меня нет любовника, – сказала Нина.

– А кто есть? Муж, что ли? – Шило округлила глаза и понимающе закивала. – Так его арестовали, да? С конфискацией имущества? Милиция сейчас как с цепи сорвалась: всех спекулянтов хватает без разбору. Статья сто седьмая Уголовного кодекса.

Нина не стала спорить – баба явно была сумасшедшей.

– Слушай, продай мне свою шубку, а? – попросила Шило. – Уж очень она мне нравится.

– Мне больше не в чем ходить.

– Ну давай меняться! Я тебе пальтишко добуду и еще деньгами заплачу.

– Гражданочки, мне церковь закрывать надо, – подал голос причетник.

Шило схватила Нину за руку:

– Пойдем сейчас ко мне – я все устрою!

– Куда?

– Переночуешь у меня. Тебе ж все равно некуда идти.

Нина в изумлении оглянулась на икону – Святитель Николай и вправду сотворил чудо.

4.

Шило привела Нину к старинному монастырю, выстроенному посреди города. Над окованными железом воротами покачивался фонарь, и слабый огонек время от времени выхватывал из темноты надпись на вывеске: «…трудовой дом имени…»

От голода и усталости в Нине перегорели все чувства – даже страх. Ей было все равно, куда ведет ее Шило, – хоть в монастырь, хоть в ночлежку.

Шило тихонько постучала в боковую калитку:

– Захарка, отпирай!

В зарешеченном окошке мелькнула чья-то голова.

– Шило, ты?

– Ну!

– А это кто с тобой?

– Швея. Федор Степаныч просил найти.

Лязгнули запоры, и калитка распахнулась.

– Заходите.

Под низкой каменной аркой была устроена караулка, едва освещенная керосиновой лампой.

Привратник, молодой крепкий солдат, недоверчиво посмотрел на Нину.

– Документ покажь!

– Нет у нее, – отозвалась Шило и, выудив из кармана Нинин кошелек, отсчитала привратнику пару рублей.

«Так это она меня обокрала!» – догадалась Нина.

Закричать? Потребовать деньги назад? Но ведь Шило не отдаст их, да еще и выгонит Нину на улицу.

– Ну что стоишь? Пойдем! – скомандовала та.

Они вышли на темный двор.

– Если увидишь череп – не пугайся, – сказала Шило, ступая на доску, брошенную через лужу. – Тут раньше старинное боярское кладбище было, и наши девоньки его маленько разворошили. Бывало достанут мертвеца, а на нем столько золота – хоть ювелирную торговлю открывай. Федор Степаныч праздник тогда устраивал, всем водки приносил и закусок разных… По два-три дня пировали без продыху. Но хороших могил уже не осталось – только черепа и кости валяются. Федор Степаныч велит их закапывать, а они опять откуда-то появляются. Тошно им, видать, в общей яме валяться, вот они из-под земли и лезут.

– Кто такой Федор Степаныч? – спросила Нина.

Шило рассмеялась.

– Начальник нашего исправительно-трудового дома – тюрьмы то есть. Я тут уже две недели сижу – хорошее место.

– Сидишь? – изумилась Нина. – Ты что – заключенная?

– Ага. Если сажают без строгой изоляции и «принимая во внимание низкий культурный уровень и тяжелое материальное положение» – так вообще красота. Федор Степаныч нас на заработки отпускает, а мы с ним за это делимся.

– И никто не убегает?

– Что мы – дуры, что ли? На воле поди-ка, найди отдельную комнату и бесплатную жратву! Нас даже в баню по пятницам водят, а пионеры нам шефские концерты устраивают, чтоб мы побыстрее перевоспитались.

Нина не удержалась от нервного смешка. Ну что ж, пусть будет исправительно-трудовой дом. По крайней мере, Алов вряд ли ее тут отыщет.

Шило поднялась на крыльцо низкого одноэтажного дома и открыла скрипучую дверь:

– Заходите, будьте как дома!

В темной комнате пахло воском и пылью. Шило запалила огарок, и Нина огляделось кругом. Зарешеченное окно, печка-буржуйка, связка дров и накрытый одеялом топчан – вот и все убранство.

– Здесь хорошее место – намоленное, – сказала Шило, раскладывая шинель на полу перед печкой. – Ко мне сюда часто ангелы прилетают. Сядем мы с ними под окошко, закурим по папироске – и грехов моих как ни бывало. Святое присутствие для них – лучше, чем пятновыводитель «Мечта».

– Ты все-таки отдай мне деньги, – попросила Нина. – У меня больше ни копейки не осталось.

– Тогда шуба моя. Идет? – Шило кинула Нине ее кошелек. – А насчет пальто не беспокойся – я тебе новое принесу.

– Украдешь?

Шило не ответила и достала из-под тюфяка краюху хлеба и помятую охотничью фляжку.

– Хлеб тебе, а это мне. – Она глотнула из горлышка и по комнате потек тяжелый запах самогона. – Все-таки ты мне очень понравилась. Даже не из-за шубы, а так…

– Что же во мне такого? – спросила Нина.

– А ты на меня похожа. Ну, до того, как меня из окна выкинули.

Нина сидела на топчане, жевала хлеб и уже ничему не удивлялась.

5.

Утром их разбудил громкий мужской голос:

– Это кто еще такая?

Нина испуганно села на расстеленной на полу шинели. Перед ней стоял маленький седой китаец в накинутом на плечи тулупе.

– Здрасьте, Федор Степаныч! – бодро сказала Шило. – Я тебе портниху привела. Глянь, какие она одежки шить умеет!

Тот придирчиво осмотрел бархатную шубу.

– Тебя кто учил шить? – спросил он у Нины.

– У меня родители были портными.

– Слышь, начальник, возьми ее на службу! – предложила Шило.

– Она может прямо тут и пожить – ей все равно идти некуда: ейного мужа вчера арестовали за спекуляцию.

Федор Степаныч задумчиво поскреб подбородок.

– Надо дать ей задание на пробу, – сказал он и повернулся к Нине.

– Если справишься, мы тебя оформим как руководительницу курсов кройки и шитья. Пойдем!

Нина не могла поверить в свою удачу: если ей разрешат остаться в исправдоме, да еще будут платить за работу, она сможет накопить на железнодорожный билет до Владивостока.

Шило дала ей одеяло, чтобы она не замерзла, и, завернувшись в него, Нина пошла вслед за Федором Степанычем.

Днем монастырь выглядел совсем не зловеще: кирпичные стены, рябые от слезшей побелки, голые кусты, лужи – но кругом чистота, а на дорожках – следы от метлы. Черепов нигде не было видно.

Перед древним собором стояли выстроенные в ряд женщины и по команде поднимали руки.

– Тянемся вверх! Делаем выдох! – кричала в рупор надзирательница.

Арестантки дружно выдыхали облачка пара.

– Это я утреннюю гимнастику ввел, чтобы они физически развивались, – пояснил Федор Степаныч. – Все наши бабы – жертвы капитализма: кто воровка, кто проститутка. Я их трудом перевоспитываю – у меня без дела никто не сидит.

Он рассказывал о своем исправдоме, как хозяин об усадьбе времен крепостничества. У Федора Степаныча имелось двести душ заключенных: кто-то крутился по хозяйству, кого-то он брал в услужение, а большинство было пристроено к изготовлению погребальных венков и портянок для Красной Армии.

Федор Степаныч ничуть не скрывал того, что отпускает наиболее искусных воровок на промысел.

– Они только у нэпманов крадут, а им все равно скоро крышка.

Нина уже знала, что нэпманами в СССР называют коммерсантов, которым с 1921 года разрешили заниматься производством и торговлей. НЭП, новая экономическая политика, должна была восстановить хозяйство страны до довоенного уровня, а потом всех нэпманов следовало ликвидировать как класс и приступить к строительству социализма – то есть общества, в котором все средства производства будут принадлежать государству, а частное предпринимательство будет запрещено законом.

Федор Степаныч привел Нину в монастырскую ризницу, находившуюся в пристройке рядом с храмом. В холодной, пропахшей мышами комнате стоял стол, швейная машинка и потемневшие от времени сундуки, на которые были навалены горы церковных облачений.

– Вот твое рабочее место! – сказал Федор Степаныч и сунул Нине фиолетовую мантию. – Из этого надо пару юбок сделать. Думаю, материи хватит.

Нина в недоумении перевела на него взгляд.

– Но ведь это кощунство…

– Попам это барахло больше не понадобится, – махнул рукой Федор Степаныч. – Их давно уже на Соловки отправили, чтобы они побыстрее до Царствия Небесного добрались.

Он начал выкладывать на стол рясы, фелони и стихари.

– Бархат пустим на юбки, парчу – на пояса и воротнички, а из зимних ряс будем кроить польта для трудящегося элемента. Спать можешь прямо тут, на сундуках. Я тебе буду давать пару поленьев на день, чтобы ты тут с холоду не околела.

Глава 4. Клад барона Бремера

1.

Нина отлично справилась с пробным заданием, но Федор Степаныч сказал, что жалования ей не полагается:

– Ты и так за казенный счет у печки греешься и в столовке ешь. Чего тебе еще надо?

Нина поняла, что попала в ловушку. Завернули такие холода, что без верхней одежды нельзя было и носу высунуть на улицу, а Шило так ничего ей и не принесла. Нина не могла даже сходить на рынок и купить себе что-нибудь теплое.

– Вы посадили меня в тюрьму без суда и следствия! – возмущалась она, но Федор Степаныч лишь посмеивался:

– Иди на все четыре стороны! Кто тебя держит?

Он был несказанно рад, что у него появилась дармовая швея, умеющая работать с дорогими тканями. Нинина продукция шла проституткам, работавшим в Петровском пассаже, и приносила Федору Степанычу немалый доход.

Он зорко следил за тем, чтобы Нина не прибрала к рукам обрезки материи, и самолично заглядывал к ней, чтобы пересчитать лоскуты. Если у него было хорошее настроение, он подолгу засиживался в ризнице и вспоминал молодость.

По его словам, до революции он жил в Хабаровске и был «ходей» – так называли китайцев, которые ходили от дома к дому и предлагали мелочный товар на продажу.

Как ему хотелось перебраться в Канаду! Тамошнему Обществу железных дорог требовалось население для обслуживания путей в глухих лесах, и на семейство с двумя взрослыми мужчинами давали электрическую пилу и беспроцентный кредит на двадцать пять лет. Но оказалось, что китайцев Канада не принимала – ей требовались только белые люди, и, смертельно обидевшись, Федор Степаныч вступил в партию большевиков и принялся бороться с империализмом – в качестве начальника женских тюрем.

Шило тоже заглядывала к Нине, и если была пьяной, заводила старую песню:

– Мы с тобой прям как сестры – только я познатнее буду, – говорила она, усаживаясь боком на стол для кройки. – Наше семейство произошло из Прибалтики. Слышала про баронов Бремеров? Ну так это мы и есть!

Шило в деталях описывала свое поместье, балы и родственников, которые служили чуть ли не при дворе императора, но из ее рассказов достоверным выглядело только одно: во время революции ее изнасиловали и выкинули из окна солдаты, после чего Шило тронулась умом.

– У нас был особняк в Петровском переулке – красивый, ну прям дворец! – возбужденно говорила она. – Мама велела вырезать на дубовых панелях портреты всех детей – меня и братьев, – как будто мы ангелочки. И эти панели повесили у нас в столовой.

– И куда делись твои братья? – спросила Нина.

– Их расстреляли в восемнадцатом году. Мать тут же померла от сердечного приступа, а папаша пережил и революцию, и войну. Он все это время ботинки чистил на Первомайской – как раз напротив нашего доходного дома. Да только этим летом его ломовик задавил.

Нина только вздыхала: у всех были потери, у всех кого-то убили – если не большевики, так белые.

– У меня ведь когда-то жених был, военный атташе из Франции, – продолжила Шило и вдруг перешла на французский – правильный, почти без акцента.

Она рассказала остолбеневшей Нине историю своей любви: как она познакомилась с Жаном-Кристофом на скачках и как потом переписывалась с ним.

Нина вглядывалась в ее испитую рожу. Может, Шило и вправду была баронессой? В Москве было сколько угодно бывших полковников, служивших швейцарами, и бывших княжон, работавших уборщицами. Каждый выживал, как мог, и менялся не только внешне, но и внутренне.

Впрочем, Шило с ее неуемной фантазией могло привидеться все, что угодно – и дворянское прошлое, и ангелы в буденовках, и самовар, поющий «Интернационал».

– А еще я, знаешь, что помню? – задумчиво произнесла Шило. – У меня в библиотеке под подоконником были спрятаны леденцы. Мой брат Мишка вечно их отбирал, а я – вот ведь какая умная! – тайник сделала. Там дощечка одна сдвигалась и можно было кое-что спрятать.

Шило схватила карандаш и обрывок старой выкройки и начала рисовать план:

– Вот Петровский переулок, а это наш дом. Здесь ворота, здесь двор… Входишь, поднимаешься по лестнице…

Рассказ был до того подробным, что Нина не знала, что и думать.

– Я тебе докажу! – суетилась Шило. – У меня все документы есть! После революции папаша зарыл их во дворе – там целый клад был. Если ты его откопаешь, то сама увидишь.

Не далее, как вчера, Нина делала выкройку из газеты, в которой была напечатана статья о кладах, спрятанных «буржуями» на черный день. Рабочие, делавшие ремонт в бывших барских домах, то и дело находили коллекции фарфора, старинные вышивки, золотые монеты и фамильное серебро. Все это передавалось государству, а нашедшие получали грамоты и ценные призы.

– Ты не помнишь, что именно закопал твой отец? – осторожно спросила Нина.

Шило пожала плечами.

– Альбом с фотографиями точно имелся. Там есть одна карточка – мне на ней семнадцать лет. Я на ней точь-в-точь как ты!

Шило засмеялась и обняла Нину.

– Я ведь как пригляделась к тебе в трамвае, так и обомлела: во, думаю, как на меня похожа!

– Погоди! – отстранилась от нее Нина. – Ты знаешь, где зарыт клад?

– А то! – восторженно заорала Шило. – Как войдешь во двор, отсчитывай пятый кирпич на стене справа. Там будет выбоина: это Мишка бросал подковы и кусок кладки отбил. Копать надо под ней – прямо у стены. Только я туда не пойду – там черти водятся.

– Какие черти?

– Те, что меня из окна выкинули.

– Так это десять лет назад было!

– Не пойду! Ты, если хочешь, сама иди – я тебя провожу до места.

– У меня верхней одежды нет.

– Я тебе дам твою шубку поносить. Слушай, если ты наш альбом с фотокарточками добудешь, я тебя вовек не забуду. Вот ей-богу, что хочешь для тебя сделаю! Мне бы хоть одним глазком на моих посмотреть!

В ту ночь Нина не могла уснуть. А вдруг это ее шанс на спасение? Если клад действительно существует, возможно, в нем сохранились какие-нибудь ценности: их можно будет продать и на вырученные деньги вернуться в Шанхай, а потом вернуть Шило долги.

Но кто знает, что сейчас происходит в бывшем особняке Бремеров? Может, там устроили отделение милиции или еще что похуже?

2.

Шило сходила на разведку в Петровский переулок.

– В наш дом въехала какая-то контора, – сказала она Нине. – Правда, вывески никакой нет; ни собак, ни дворника не держат, зато в каретнике имеется автомобиль.

Вечером она принесла Нине китайскую шубку и короткую саперную лопатку.

– Глянь, что я у наших гробокопательниц раздобыла! У них сейчас плохо идут дела: они ходят на городские кладбища, но там одних голодранцев хоронят – у них даже золотых зубов нет. Давеча наши бабы специально на похороны к одному комиссару пошли: удостоверились, что он в гробу в сапогах лежит, вскрыли могилу – а сапогов-то и нету! Кто-то уже прибрал.

Нина не представляла, как она полезет в чужой двор – ведь это грех! Но после переделки церковных облачений ей уже нечего было терять: с таким послужным списком все равно в рай не попадешь.

– А если меня поймают? – заранее ужасалась она.

– Подумаешь! – фыркала Шило. – Милиционеры решат, что ты воровка, и вернут тебя в наш исправдом. А ты и так тут сидишь.

В случае успеха Нина решила не возвращаться к Федору Степанычу и перед выходом переоделась в платье, перешитое из темно-серой рясы и украшенное бархатными бордовыми вставками. Смешно – она отправлялась копать клад в наряде, больше подходившем для вечеринок с коктейлями, но ей было жалко оставлять такую прелесть проституткам. Это было ее лучшее швейное творение.

С наступлением темноты Нина и Шило отправились в Петровский переулок. Начался снегопад; кругом не было ни души, а в окнах – ни огонька: на счастье кладоискателей во всем квартале отключили свет.

– Вот он, мой дом! – сказала Шило, показывая на недавно отремонтированный особняк напротив театра Корша. – Видишь окно во втором этаже? Это моя спальня. Интересно, кто ее нынче занял? Все-таки хорошо, что сюда подселили учреждение! Квартиранты бы мигом все испоганили.

Нина согласно кивнула. Пролетарии, набившиеся в барские особняки, переделывали их под собственные вкусы, нимало не заботясь об архитектуре, и в Москве сплошь и рядом встречались дома с изуродованными фасадами: окна закладывали кирпичом, балконы разламывали, а в форточки выводили трубы от печек-буржуек.

Шило потянула Нину за рукав.

– Пойдем, я покажу тебе, где лучше всего перелезть через ограду. Там, с другой стороны забора, стоит поленница – по ней можно забраться наверх, а оттуда спрыгнуть во двор.

Нина в сомнении посмотрела на нее.

– Может, все-таки вместе пойдем?

– Ну что ты опять начинаешь?! – надулась Шило. – Я ж тебе объясняла!

– А если я ничего не найду?

– Найдешь.

– А если меня застукают?

– В рыло лопатой дашь, и вся недолга!

«Боже, что я тут делаю?» – подумала Нина.

Шило помогла ей взобраться на заснеженную поленницу.

– Ну, Никола Угодник, не выдавай! – сказала она, перекрестив Нину. – Как выкопаешь клад, позови меня, и я тебя вытащу.

Нина чувствовала себя Алладином, которого злой волшебник отправил в пещеру чудес за лампой.

Она спрыгнула в сугроб, а следом через забор перелетела саперная лопатка.

Двор оказался на удивление маленьким, снег не был расчищен, и только у каретного сарая темнели полосы от автомобильных шин.

Обмирая, Нина пошла вдоль каменной стены и, добравшись до ворот, принялась искать кирпич со сколом. Снег пошел гуще, и она почти ничего не видела перед собой.

«Ладно хоть следы заметет», – думала Нина, торопливо ощупывая кладку.

Наконец она нашла глубокую выбоину и принялась расчищать снег под забором. Земля еще не успела как следует промерзнуть, но саперная лопатка все время натыкалась на какие-то корни. Нина рубила их, и ее удары были слышны, наверное, за версту.

Раздался металлический скрежет, и лопатка скользнула по чему-то плоскому. Отбросив ее, Нина разгребла землю руками. Ее колотило от возбуждения и суеверного страха: ей казалось, что сейчас она найдет не клад, а гроб.

Поднатужившись, она вытащила из ямы большую металлическую коробку, шероховатую от ржавчины. Неужели все получилось? Ох, рано радоваться – надо уходить, пока не поздно!

Нина поднялась, стряхнула с подола грязь и замерла от ужаса: рядом с ней стоял здоровый бритоголовый тип в пальто нараспашку.

– Тебе помочь? – с усмешкой спросил он.

Позабыв о коробке, Нина бросилась к забору.

– Вытаскивай меня!

Но Шило не отзывалась.

Нина метнулась к запертым воротам, потом снова к забору. Страшный бритоголовый человек вышел из снежного марева и, схватив Нину за руку, молча поволок ее к дому. Она закричала, но он встряхнул ее, как куклу:

– А ну не орать!

В темной прихожей их встретили двое: молодой человек, одетый в шелковый халат, и полная чернокожая горничная с керосиновой лампой в трясущихся руках.

– Оскар, вызывайте милицию! – рявкнул бритоголовый. – Я воровку поймал!

Взяв у горничной лампу, молодой человек принялся разглядывать Нину, словно диковинную зверушку. Ее перепачканная в земле шуба явно произвела на него впечатление.

– Что вам здесь надо? – спросил он с сильным американским акцентом.

Нина немного пришла в себя. Оскар выглядел как приличный человек: у него было холеное белокожее лицо, близко посаженные светло-карие глаза и модные тонкие усики.

– Я ничего не хотела украсть, – произнесла Нина по-английски. – Мне нужны были только документы.

– Какие еще документы? – рявкнул бритоголовый. Он явно знал английский язык, но предпочитал изъясняться по-русски.

– Там, в снегу, осталась коробка…

– Ефим, принеси ее, – приказал Оскар.

– Так эта девка сбежит!

– Не сбежит, мы с Терисой ее покараулим.

Когда Ефим вышел, Нина огляделась кругом. Она оказалась не в учреждении, а в богатом частном доме. Полы в прихожей были паркетными, в резной стойке у двери красовалась целая коллекция дорогих тростей, а под потолком поблескивала хрустальная люстра.

Нина перевела взгляд на Оскара.

«Кто он такой? Живет посреди Москвы, как барин, и даже имеет черную прислугу…»

Вернувшись, Ефим поставил на подзеркальный столик ржавую коробку и принялся доставать оттуда пожелтевшие конверты с письмами и бумагами. Ни денег, ни драгоценностей там не было.

Оскар взял в руки обитый кожей фотоальбом.

– «Собственность баронессы Н. А. Бремер», – прочел он надпись на обложке.

На первой странице была помещена фотография девушки в нарядном платье и кокетливой шляпке, надвинутой на одну бровь.

– Ой, это же она! – воскликнула Териса, показывая на Нину.

На карточке, без сомнения, была изображена юная Шило, но в то же время в ней явно угадывалось сходство с Ниной. Они действительно были похожи, как сестры.

– Так значит вы баронесса? – проговорил Оскар, с любопытством глядя на Нину. – Ну что ж, приятно познакомиться! Отужинаете со мной?

Она ожидала чего угодно – скандала, криков и милицейских протоколов, но никак не приглашения на ужин.

– Спасибо… с удовольствием, – с запинкой произнесла она.

– Териса, подайте еще один прибор, – велел Оскар.

– Хорошо, мистер Рейх.

«Пусть они принимают меня за кого хотят, – решила Нина. – Лишь бы не вызвали милицию».

3.

Нина шла вслед за Оскаром по анфиладе комнат и не верила своим глазам: посреди краснознаменной Москвы существовал настоящий остров капитализма! Каждый стул, каждая ваза в этом доме были произведениями искусства.

Кем работал Оскар Рейх? Иностранным дипломатом? Почему советское правительство позволяло ему жить в такой умопомрачительной роскоши? Нине очень хотелось расспросить его обо всем, но она держала язык за зубами. Кажется, этот человек мог ей помочь; главное было – не спугнуть его.

Проходя мимо большого зеркала, Нина втайне порадовалась, что догадалась надеть красивое платье. Было бы жутко неудобно садиться с Оскаром за стол в заштопанной юбке и вылинявшей кофте.

Териса разлила суп по тарелкам. Нина попробовала ложечку: о, господи – настоящий новоанглийский клам-чаудер! Хрустящие тонкие сухарики, свежая зелень… Ради такого удовольствия стоило немного поиграть в самозванку! Как ни крути, но громкий титул Шило обеспечивал кое-какие привилегии.

Нина показала Оскару на деревянные панели под потолком.

– Видите ангелочков? Это я и мои братья. Мама приказала вырезать наши портреты из дерева: это Миша, а там – Илья и Антон. – Нина называла ангелочков наугад: кто ж знает, кто из них кто?

Оскар смотрел на нее со смешанным чувством удивления и недоверия.

– Где вы жили все это время?

Нина на ходу сочинила трагическую историю о том, как после революции она долго скиталась по стране и в конце концов решила уехать за границу.

– Меня здесь ничего не ждет, – горестно произнесла она. – Мне нужны деньги и документы, и поэтому я выкопала мою коробку.

– Да, я понимаю, – кивнул Оскар.

Вроде все шло так, как надо.

«Я немного пококетничаю с ним, а потом попрошу у него в долг, – подумала Нина. – Что ему стоит ссудить меня деньгами? При его-то богатстве!»

4.

После ужина Оскар велел Терисе разжечь в библиотеке камин и подать бутылку вина и пару бокалов.

Нина обрадовалась: это был хороший знак!

Войдя в библиотеку, она направилась к окну. Как и говорила Шило, снизу в подоконнике был устроен крохотный тайник, закрытый дощечкой. Нина сдвинула ее и вытащила из расщелины несколько окаменевших от времени конфет в серебристой обертке.

– Угощайтесь! – сказала она, протягивая их Оскару.

Он рассмеялся.

– Ого, антикварные леденцы!

У него были неестественно белые, будто фарфоровые зубы. Сколько ж могли стоить такие коронки? Ведь они наверняка были гораздо дороже золотых!

– Выпьете со мной? – спросил Оскар, открывая бутылку. – Вину, в отличие от конфет, выдержка идет только на пользу.

Они чокнулись и выпили за Нинино здоровье. Она совсем приободрилась и все-таки не удержалась от вопроса:

– Скажите, кто вы такой?

– Красный капиталист, – отозвался Оскар. – Когда в России был голод, я привез сюда из Америки полностью оборудованный полевой госпиталь и консервы на шестьдесят тысяч долларов. За это советское правительство предоставило мне концессию, и теперь у меня своя карандашная фабрика на Дорогомиловской заставе.

Нина уже ничего не понимала. Основой основ большевистской политики была борьба с капитализмом – как же они разрешили американцу владеть фабрикой в Москве?

Видя Нинино замешательство, Оскар рассмеялся.

– Большевики хотят построить общество нового типа, но у них нет технических специалистов, потому что все они либо разбежались, либо погибли во время войны. Восемьдесят пять процентов населения СССР живет в деревне и половина из них не умеет читать и писать. Так что первым делом стране нужны карандаши и перья, чтобы бороться с неграмотностью. Вот для меня и сделали исключение.

– И вы не боитесь, что однажды у вас отберут фабрику? – удивилась Нина.

– Не надо путать политику и пропаганду, предназначенную для простого народа. Вы, наверное, заметили, что большевистская пресса в основном нападает на англичан, французов, поляков и китайцев, а Соединенные Штаты напротив ставятся в пример – как образец модернизации и деловой хватки. В Кремле сидят отнюдь не идиоты, и там прекрасно понимают, что для восстановления промышленности им потребуются тесные контакты с США. Европа до сих пор не оправилась от Мировой войны, и технологии и долгосрочные кредиты можно добыть только в Америке. Успех моей фирмы – это залог того, что в один прекрасный день Вашингтон признает СССР и создаст здесь свое посольство. А как только это случится, сюда потекут иностранные инвестиции.

– Кажется, вы гений дипломатии, – в восхищении произнесла Нина.

Оскар пожал плечами.

– Просто у меня есть чутье в бизнесе. Я заработал первый миллион, когда мне было девятнадцать лет.

Они сидели на диване и разговаривали. Нина совсем разнежилась – то ли от тепла и уюта, то ли от прекрасного итальянского вина. Все-таки одно из главных удовольствий в жизни – это беседы с умным человеком, который к тому же смотрит на тебя с явным интересом.

Думать о будущем, даже самом ближайшем, совершенно не хотелось, но, тем не менее, Нина поглядывала на часы на каминной полке: уже было глубоко за полночь. Хорошо бы Оскар разрешил ей переночевать в его доме! Ведь не выгонит же он ее на улицу? Нина несколько раз аккуратно намекнула ему, что ей некуда идти.

Допив вино, Оскар поставил бокал на пол и, ни слова не говоря, повалил Нину на диван.

Она сдавленно ахнула:

– Вы что делаете!

Но он зажал ей рот ладонью и принялся торопливо расстегивать штаны.

5.

Не выпуская сигареты изо рта, Ефим ударил кием по шару, и тот с грохотом улетел в дальнюю лузу.

– Вы когда-нибудь сифилис подхватите, – мрачно произнес он, когда Оскар вошел, насвистывая, в бильярдную.

Тот лишь отмахнулся.

– Да ладно! Хорошая дамочка попалась – чистенькая. Только слишком стеснительная.

Ефим поставил кий на место.

– Я хотел кое-что показать вам.

Он принес большой серый конверт из шкатулки барона Бремера и вывалил его содержимое на зеленое сукно. Это были акции немецких и шведских предприятий, а также заверенное нотариусом завещание, согласно которому все имущество старого барона переходило его детям.

Оскар перевел изумленный взгляд на Ефима.

– Ты думаешь, это подлинные бумаги? Наша баронесса оказалась миллионершей?

– Очень может быть.

Оскар поскреб в затылке.

– Это наследство невозможно получить, будучи в СССР.

– А вы подумайте, как это сделать, – отозвался Ефим. – Лишние деньги нам явно не помешают.

Оскар всем говорил, что дела на его фабрике идут прекрасно, но на самом деле земля горела под его ногами. Согласно изначальному плану, он должен был стать образцовым концессионером и привести в СССР иностранных инвесторов, но из этой затеи ничего не вышло – и в первую очередь потому, что у большевиков правая рука не знала, что делает левая. Одни их ведомства давали гарантии частному капиталу, а другие грозились уничтожить всех капиталистов на земле. Кто ж к ним придет на таких условиях?

Но самое ужасное заключалось в том, что большевики постоянно меняли правила игры в угоду себе. Когда Оскар приехал в Россию, ему пообещали, что он сможет переводить советские деньги в доллары по государственному, сильно заниженному курсу и свободно перечислять прибыль на заграничные счета. Но в стране начался валютный кризис, и теперь Госбанк делал все, чтобы Оскар не мог вывести и цента.

Кроме того, его постоянно терзали всевозможные комиссии – то по линии профсоюзов, то из милиции, то из Главного концессионного комитета. Все они делали вид, что заботятся о положении рабочих, но на самом деле вымогали взятки.

Чем хуже шли дела в экономике, тем чаще на карандашную фабрику наведывались серьезные молодые люди с красными повязками на рукавах.

– Почему на вашем предприятии не выполняется директива ЦК о партийной работе? С какой стати у вас заработная плата выше на восемьдесят процентов, чем в среднем по Москве? Почему вы увольняете общественников из фабричного комитета?

– Да потому что они ни черта не делают и только мешаются под ногами! – злился Оскар.

Проверяльщики переглядывались и записывали в свои книжечки: «Не дает трудящимся бороться за свои права».

Большевистское начальство на словах поддерживало Оскара, но ничего не могло поделать с нахальными выскочками, которые пытались сделать карьеру на бдительности. Во всех газетах писали, что коммунисты должны бороться с капиталом – вот они и боролись. Откуда ж им было знать про тайные планы государства насчет сотрудничества с Америкой?

Ефим первым заговорил о том, что из СССР надо уходить – и как можно скорее. Он никогда не питал особых иллюзий по поводу большевиков: до революции он был владельцем шикарных бань с номерами и прошел через все круги национализации: у него отобрали счета и недвижимость и в конце концов выселили из дома. Если бы мистер Рейх не взял его в помощники, Ефим давно бы спился.

Оскар и сам понимал, что пора сворачивать бизнес, но он вложил в фабрику все, что у него было, и ее невозможно было продать. Он чувствовал себя глупым мальчишкой, которого сто раз предупреждали: «Не играй с огнем – обожжешься!» Оскар никому не верил – ведь он же был гением! И вот гений доигрался…

Ценные бумаги баронессы Бремер действительно могли выручить Оскара, тем более, что их было несложно прибрать к рукам: ведь Нина даже не подозревала, насколько она богата.

Он вспомнил, как она смотрела на него, когда они сидели в библиотеке: через неделю ухаживаний, цветов и конфет эта дамочка по уши влюбилась бы в него и отдалась бы ему с потрохами. Но Оскар все испортил, приняв ее за обычную лишенку, с которой не стоило церемониться.

Лишенцами в СССР называли бывших дворян, священнослужителей и прочий «классово чуждый элемент», лишенный избирательных прав. Они не могли ни устроиться на работу, ни получить кредит, и чтобы хоть как-то прокормиться, молодые и красивые дамочки часто соглашались на роль содержанок, а то и проституток, и Оскар вовсю пользовался этим. В глубине души он вел свою собственную классовую борьбу: он был евреем, и при других обстоятельствах князья и бароны не пустили бы его на кухонный порог, а теперь он тискал их дочек, и они почитали это за счастье.

Но, кажется, на этот раз Оскар совершил непростительную ошибку.

Он чуть ли не бегом побежал назад в библиотеку: надо было поговорить с Ниной, извиниться и убедить ее, что он не сумел совладать с приступом любовной страсти.

Глава 5. Немецкий журналист

1.

«Что могло произойти с Ниной? – в страхе гадала Магда. – Ее ограбили и убили?»

Скорее всего, так и случилось – фотокамера и шуба стоили немалых денег, а преступность в Москве была чудовищной.

Идти в милицию Магда не решилась: кто знает этих борцов с капиталистами и белыми эмигрантами – вдруг они примутся не за бандитов, а за их жертв? В стране, где царила диктатура пролетариата, «классовые враги» не могли рассчитывать на государство.

Единственным, кто мог помочь Магде, был Фридрих – все-таки у него были кое-какие связи. Но после поступления на новую службу он по три дня пропадал за границей, отсыпался и снова отправлялся в полет.

– Я могу переехать в Германию и мы будем видеться там, – предложила ему Магда. – Хотите?

Фридрих ничего не хотел. Ему с большим трудом удалось вывернуться из китайской заварушки, и он не собирался компрометировать себя свиданиями с англичанкой.

В добавок ко всем проблемам у Магды кончалась виза. Она долго приставала ко всем знакомым: «Помогите мне найти работу в Москве!», и наконец, немецкий журналист, Генрих Зайберт, сказал, что у него есть хорошая новость:

– В четверг у меня дома будет Эдвард Оуэн, вице-президент американского новостного агентства «Юнайтед Пресс». Его московский корреспондент сломал ногу и уехал за границу лечиться, так что Оуэн ищет ему замену.

Магда страшно разволновалась: мистер Оуэн был живым классиком журналистики! Поговаривали, что в его лондонской штаб-квартире все стены увешаны фотографиями, где он был запечатлен с королями, президентами и маршалами. Ему платили бешеные деньги, и он действительно стоил того: под его руководством европейское отделение «Юнайтед Пресс» процветало.

Если бы Магде удалось стать московским корреспондентом, ей бы не только продлили визу, но и позволили съехать из ненавистного «Метрополя» на частную квартиру. Более того, она превратилась бы из буржуйки в трудящуюся, и Фридриху не было бы нужды прятаться от нее.

Впервые за много лет Магда сходила в парикмахерскую и помолилась Богу, и на всякий случай купила у соседа новый фотоаппарат фирмы «Кодак»: она хотела продемонстрировать Оуэну все свои таланты – от писательских до фотографических.

2.

Генрих Зайберт приехал в Москву вскоре после революции и устроился как нельзя лучше: у него была прекрасная квартира в бывшем кафе «Неаполитанка», автомобиль и множество друзей. В Германии на него не посмотрела бы ни одна девушка: невысокий, широкоплечий и лобастый, он походил на стареющего сатира, а в Москве он вызывал интерес уже потому, что был иностранцем и обладателем неисчислимых сокровищ, недоступных простым смертным: наручных часов, порошкового шампуня, очков от солнца и тому подобного.

В тот вечер Зайберт сидел у окна в полупустом ресторане гостиницы «Большая Московская» (бывший «Гранд-Отель»). У него был маленький личный праздник: знакомый инженер контрабандой вывез в Германию его статью о причинах экономического кризиса в Советском Союзе, и она наделала много шуму.

Большевики зорко следили, чтобы никакие материалы, «порочащие советский строй», не попадали за границу, так что подобного рода статьи приходилось публиковать под чужим именем – иначе тебя могли лишить визы. Но Зайберт все равно был доволен: была в этом особая, щекочущая нервы прелесть – обдурить советских цензоров и назло врагам опубликовать то, что ты думаешь на самом деле.

Официант подал Зайберту холодную осетрину с хреном и графин водки во льду.

Уже смеркалось, большие окна ресторанного зала посинели, и в них отразились нарядные люстры и столики, накрытые белыми скатертями. Зайберт налил себе рюмку водки и чокнулся с собственным отражением:

– За свободу слова!

В своей статье он рассказал о том, что советским гражданам невыгодно заниматься производством чего бы то ни было, и в особенности – сельским хозяйством. Чтобы прокормить Красную Армию, милицию и чиновников, правительство нарочно занижало закупочные цены на хлеб, и с каждым годом крестьяне сеяли все меньше и меньше: какой смысл трудиться, если у тебя все заберут за гроши? А когда Кремль распустил слухи о том, что Англия собирается напасть на СССР, перепуганные мужики попрятали все съестное и перегнали зерно в извечную российскую валюту – самогон. В результате городские рынки и магазины опустели.

Советские граждане быстро сообразили, что самое верное дело – это работать чиновниками, которые имеют право на обслуживание в специальных кооперативных лавках, закрепленных за каждым ведомством. Все стремились устроиться на теплое местечко, армия дармоедов росла, а правительство боролось не с пухнущим на глазах бюрократическим аппаратом, а с оппозицией и остатками частных предпринимателей. Разумеется в такой стране должен был начаться кризис – а как же иначе?

Выглянув из окна, Зайберт увидел у подъезда гостиницы таксомотор, из которого вышел элегантный иностранец в темно-сером пальто и шляпе-хомбург. Вслед за ним из машины выпрыгнула нарядная девочка лет четырех. Под мышкой у нее был зажат игрушечный конь.

Через несколько минут они вошли в ресторан, и Зайберт чуть не подавился куском осетрины: дочь франтоватого иностранца была китаянкой! Щеки ее разрумянились на морозе, черные глаза блестели, а волосы, примятые шапкой, топорщились на затылке смешными рожками. Она принесла коня с собой и усадила его за стол – в двух шагах от Зайберта.

Отцу девочки было лет тридцать пять – сорок. Стройный, холеный и загорелый, он напоминал европейского аристократа. Как он мог жениться на китаянке? Ведь после этого его ни в одном приличном обществе не примут! Да и его дочку, удавшуюся в мать, ждала весьма непростая судьба – расизм в Европе и Америке никто не отменял.

– Китти, положи, пожалуйста, лошадку на пол, – произнес незнакомец по-английски, но с довольно сильным акцентом. – За стол с лошадьми не садятся.

– Садятся! – отозвалась девчонка.

– Правда? И кто это решил?

– Я! Я уже большая: я знаю, что два плюс два равно четыре!

– А два плюс три?

Китти насупилась, но тут же рассмеялась:

– Ну хорошо! Я покормлю мою лошадку в номере.

Они говорили на смеси трех языков: русском, английском и, вероятно, каком-то диалекте китайского.

Дожидаясь заказа, незнакомец показывал Китти фокусы с куском сахара: то прятал его в кулаке, то вынимал из-за манжета или из-за уха.

Девочка заливисто хохотала:

– Еще! Еще!

Зайберт не выдержал:

– Извините… Мне просто любопытно: вы артист?

Незнакомец обернулся:

– Нет, журналист.

Он протянул Зайберту визитную карточку, на которой значилось «Klim Rogov».

– О, так вы русский? – еще больше удивился Зайберт.

– Только по происхождению. У меня американское гражданство, но мы с Китти живем в Шанхае. Я работаю на радиостанции, вещающей на английском языке.

– А я в новостном агентстве «Вольффс Телеграфише Бюро», – сказал Зайберт. – Как вам Москва?

Клим неопределенно пожал плечами.

– Я пытаюсь разыскать людей, которые принимали участие в гражданской войне в Китае, но мне везде говорят, что Советский Союз никого в Китай не посылал, и все, что там происходило – это дело рук местного пролетариата.

Зайберт понимающе улыбнулся.

– А чего вы хотели? Тут вся политика – это сплошные мифы и легенды, в которые все обязаны верить. Вот и вы верьте!

– У меня не очень-то получается, – нахмурился Клим. – Моя знакомая выехала в СССР вместе с военными и политическими советниками, работавшими в Китае, и после этого они как испарились. Я уже месяц пытаюсь их найти – и все без толку.

– Приходите ко мне, – благодушно предложил Зайберт. – Завтра в пять часов у меня будет небольшая вечеринка, и туда явится одна леди из Великобритании, Магда Томпсон. Она знакома с людьми, работавшими в Китае.

– Спасибо! Вы просто спасли нас с Китти! – Клим повернулся к дочери. – Я же говорил тебе, что все будет хорошо!

Зайберт ощущал себя добрым волшебником, который одним щелчком пальцев может осчастливить простых смертных.

3.

Маленькая записная книжка Клима Рогова

Вести тайный дневник – это все равно что повесить на дверь табличку «Не входить!» и слегка приоткрыть створку. Я много раз бросал эту вредную привычку, но, увы, я принадлежу к племени графоманов, письменных людей, которые живут охотой на слова и собирательством смыслов. Отними у нас нашу добычу и мы вымрем.

Впрочем, я обещал Фернандо детально описывать свои приключения в Советской России, так что будем считать это моим оправданием.

Этот ежедневник попался мне на глаза в киоске во Владивостоке. Я купил его и только потом разглядел, что на каждой странице в нем указаны «памятные даты» – казни революционеров, разгон демонстраций и покушения на царей. Мой дневник можно смело называть «Книгой мертвых», хотя я все еще надеюсь, что это будет история выживания, а не гибели.

Моя жена пропала без вести, и единственная зацепка, которая у меня есть – это статья, опубликованная в газете «Правда»: в ней говорилось, что ее «китайская группа» прибыла в Москву.

Мои шанхайские знакомые решили, что я сошел с ума, отправляясь в Россию: в глазах большевиков иностранец с русской фамилией может быть только белоэмигрантом, а белоэмигрант – это по определению враг.

Но на границе никто не обратил на это внимание: американский паспорт и приличное пальто сразу делают из тебя важную персону. Мелкие советские служащие боятся с тобой связываться: а то кто тебя знает – может, ты знаменитый инженер или ученый, которого пригласили на празднование десятилетия Октября?

Мы с Китти добирались до Москвы шестнадцать суток и чего только не насмотрелись по дороге! До Хабаровска поезд шел под конвоем красноармейцев, которые дежурили на площадках вагонов и на паровозе с тендером. Дальний Восток страдает от набегов разбойничьих шаек, и те нередко нападают на пассажирские составы – точь-в-точь как индейцы в фильмах про Дикий Запад.

Мы видели несколько ржавых поездов, лежащих под откосом еще со времен Гражданской войны. Многие мосты были взорваны, и вместо них большевики навели временные деревянные переправы. Поезд шел по ним еле-еле, балки трещали от тяжести, а пассажиры, затаив дыхание, молились: «Только бы все обошлось!»

Один раз мост-таки обрушился сразу за нами – паровоз едва успел втянуть последний вагон на берег. Странное это было чувство: мы как будто пересекли Рубикон.

Возвращаться мне некуда: я бросил работу на радио, отдал на хранение мебель и вещи и вернул хозяевам ключи от дома. Я не знаю, сколько продлятся мои поиски и насколько мне хватит денег: у меня никогда не было доступа к Нининым счетам, так что мы с Китти проедаем мои скромные сбережения.

Это действительно безумие – поставить на карту все и добровольно отправиться в страну, которой наши эмигрантские мамочки пугают детей. Даже если мне удастся отыскать Нину, скорее всего, мы вновь разойдемся. Еще до ее отъезда мы оба осознали, что наша семейная жизнь не сложилась, и только подгоняли неминуемую катастрофу.

Что заставляет меня гоняться за призраком давно угасшей любви?

Я всегда восхищался Нининой энергией, чувством собственного достоинства и способностью возрождаться из пепла, но наверное дело не в этом. В ней присутствует особая женская прелесть, перед которой нельзя устоять. И это не только мое предвзятое мнение – я видел, как на нее смотрят другие.

Где я найду вторую такую женщину? Если бы я не поехал в Москву, я бы обрек себя либо на одиночество, либо на бесплодные поиски Нининого двойника, – а мне даже думать об этом не хочется.

Наверное, я похож на пассажира «Титаника», который замерзает в ледяной воде, но продолжает считать, что его корабль не погиб – это были такие учения. Сейчас он вынырнет из глубин, все дыры на корпусе затянутся, и капитан поведет судно по прежнему курсу.

4.

Клим не мог дождаться встречи с Магдой Томпсон: только бы она помогла ему!

Выйдя на улицу, он нанял извозчика и вместе с Китти сел в старенькие санки с полостью, сделанной из байкового одеяла.

– Помолись, чтобы у нас все получилось! – шепнул он на ухо дочке. – Господь должен тебя услышать.

– Молюсь! – на всю улицу крикнула она. – Так слышно или еще громче надо?

Извозчик усмехнулся в заиндевелую бороду и тронул вожжи:

– Ну, пошла лошадушка с таксомотором рядышком!

Под вечер над Москвой расцвел багряный закат. Скрипя полозьями, санки неслись вперед, в лицо бил ветер, а из-под копыт гнедой лошадки вылетали комья грязного снега.

Въехав на Лубянскую площадь, извозчик повернулся к седокам и показал на многоэтажное желтое здание с часами на фасаде.

– Вот, гляньте, товарищ иностранец! Здесь раньше была гостиница страхового общества «Россия», а теперь помещается ОГПУ.

Алое солнце отразилось в круглом циферблате, и Клим невольно поежился: огненное око внимательно следило за ним – всеведущее и бесстрастное.

Доро́гой Китти уснула.

Извозчик остановился перед одноэтажном домиком с высокими окнами – на его стенах были нарисованы синее море, кусты роз и танцующие девы с бубнами, а с крыши частоколом свисали московские сосульки.

Взяв Китти на руки, Клим поднялся на крыльцо и постучал в дверь с надписью готическим шрифтом: «Aufgang nur für Herrschaften» – «Вход только для благородных людей».

– О, кого я вижу! – воскликнул Зайберт, распахивая дверь, и тут же перешел на шепот: – Пойдемте ко мне спальню – положите свою дочку там.

Клим огляделся. Прихожая от пола до потолка была увешана картинами в золоченых рамах – кажется, Зайберт их коллекционировал. Гора шуб и пальто громоздилась на рогатой вешалке, на полу выстроилась флотилия галош. Из гостиной доносились взрывы хохота и музыка – там кто-то играл на рояле.

Климу было неловко: явился на чужую вечеринку, принес ребенка, доставил незнакомым людям дополнительные хлопоты… Ну а куда деваться?

Хозяин повел его вглубь полутемной квартиры с высокими сводчатыми потолками и узкими извилистыми коридорами. Благородные люди, попавшие в спальню Зайберта, оказывались в тесной комнате, оклеенной темно-синими обоями. Посредине громоздилась кровать с резной спинкой и оранжевыми подушками; на потолке поблескивало зеркало, а на комоде стояла фарфоровая фигурка черта с огромным фаллосом.

Зайберт смущенно хихикнул и развернул его к стене.

– Это так… Баловство…

Положив Китти на кровать, Клим стянул с нее валенки, шапку и пальто.

В кухне за стеной что-то загремело – будто уронили железный поднос.

– Счастливое дитя – спит даже при таком шуме! – умилился Зайберт. – А я просыпаюсь от того, что дворник шаркает метлой по тротуару. Пойдемте к гостям – Магда скоро придет.

5.

Магда опоздала на полчаса: окна в трамвае были покрыты толстым слоем инея, и она проехала свою остановку.

– Оуэн уже здесь, – сказал Зайберт, когда продрогшая до костей Магда ввалилась в его прихожую. – Вы все подготовили?

Она шмыгнула раскисшим на морозе носом.

– Кажется, да.

Посмотревшись в зеркало, Магда оправила на себе платье – синее с розовым воротником и квадратными пуговками на рукавах. Пожалуй, стоило повесить на шею чехол с камерой – так будет сразу понятно, что она профессиональный фотограф и журналист.

– Пойдемте я вас представлю, – позвал Зайберт, и Магда направилась вслед за ним в гостиную.

Там уже было полно народу, и все говорили разом, мешая немецкую, английскую и русскую речь. Подвыпившие французы в четыре руки колотили по клавишам рояля и пели «Валентину»; несколько пар танцевали. Табачный дым слоился в свете оранжевых ламп.

– У меня тут свой собственный «Интернационал»! – с гордостью сказал Зайберт. – Подумать только, совсем недавно мы воевали друг с другом, а теперь сидим посреди заснеженной Москвы, пьем грузинское вино, и не держим ни на кого зла.

– Где Оуэн? – спросила Магда ослабевшим от волнения голосом.

Зайберт показал на дородного господина, стоящего в окружении гостей.

Магда подошла ближе.

– Когда я пересек границу, таможенники заставили меня декларировать шубу и галоши, – рассказывал Оуэн. – Кто-нибудь может объяснить, зачем Советы это делают?

– Так они борются с безработицей, – отозвался темноволосый господин в элегантном костюме-тройке. – Если в стране не хватает рабочих мест, их можно создать на пустом месте. Вы только представьте, сколько людей можно привлечь к учету входящих и исходящих галош!

– Кто это? – тихо спросила Магда у Зайберта.

– Его зовут Клим Рогов. Он хотел с вами поговорить.

– О чем? Я его не знаю… Хотя постойте…

Не успела она договорить, как за стеной что-то с грохотом повалилось.

– Лизхен, ты опять?… – угрожающе рявкнул Зайберт. – Это не прислуга, а наказание – вечно у нее все из рук падает!

Он выбежал из комнаты, и Магда вновь перевела взгляд на Клима Рогова. Она вспомнила, что так звали мужа Нины Купиной. Неужели это он?

– Власть в Советском Союзе похожа на пирамиды Гизы, – сказал Клим, обращаясь к Оуэну. – На вершине каждой из них находятся вожди, которые подбирают себе не самых талантливых, а самых верных помощников – тех, кто никогда не откажется выполнить приказ. В награду за верность им даруются вотчины и право кормиться с них. У этих вассалов есть свои вассалы – рангом помельче, а у тех – свои. Благополучие каждого из них зависит от устойчивости пирамиды, и поэтому они делают все, чтобы укрепить ее. Но строительных материалов в пустыне не хватает, и они вечно воруют друг у друга кирпичи и устраивают друг под другом подкопы.

Клим описал, кто есть кто в Политбюро и кто к какому клану принадлежит.

– Откуда вы все знаете? – изумился Оуэн.

– Профессиональная привычка интересоваться деталями.

– Вы говорите по-русски?

Клим кивнул:

– Я знаю русский, английский и испанский в совершенстве, а шанхайский диалект – на разговорном уровне.

– Можете прямо сейчас написать заметку на пробу?

– Да, конечно.

Из соседней комнаты раздался детский плач, и к Климу подлетел встревоженный Зайберт.

– Там ваша девочка проснулась!

Тот побледнел.

– Я сейчас вернусь и принесу заметку.

– У вас десять минут! – крикнул ему вслед Оуэн. – Я скоро уезжаю.

Зайберт взял Магду за локоть.

– Мистер Оуэн, я хотел порекомендовать вам мисс Магду Томпсон…

– Извините, но мне нужно попудрить нос, – перебила она и отступила к дверям.

Магда уже поняла, что Оуэн хочет нанять в качестве корреспондента Клима Рогова, и ей ни при каких условиях не обойти его. Незнание русского языка не могли компенсировать никакие фотографии.

6.

Китти сидела на кровати и, запрокинув голову, вопила:

– Папа-а-а!

Клим включил ночник и взял ее на руки.

– Ну что ты, малыш? Я здесь…

Обхватив его за шею, Китти силилась что-то сказать, но только всхлипывала с надрывом.

Клим посадил ее себе на колени.

– Тихо, маленькая… Тихо…

Нельзя было оставлять Китти одну! Каково это для четырехлетнего ребенка – проснуться в чужой темной комнате?

Клим достал из внутреннего кармана записную книжку и, не выпуская дочь из объятий, принялся писать заметку о валютных спекулянтах, обитавших на рынках Москвы.

По официальному курсу Госбанк давал за один американский доллар 1 рубль 94 копейки, а в Риге доллар можно было обменять на четыре рубля. Нелегальным обменом валюты пользовались как иностранцы, живущие в СССР, так и тысячи подпольных коммерсантов и контрабандистов…

– Я хочу домой! – всхлипнула Китти.

– Скоро у тебя все будет – дом, кроватка… – шепнул Клим, целуя ее в теплый затылок. – Я что-нибудь придумаю.

– А мама?

– И маму мы найдем.

Клим даже не мечтал устроиться на работу в Москве – это было бы слишком большой удачей. Если у него будет удостоверение корреспондента, ему наверняка будет проще отыскать Нину. Ведь одно дело – задавать вопросы от имени частного лица, и совсем другое – от имени солидного новостного агентства.

Дописав статью, Клим взял Китти на руки и вышел в прихожую.

Мистер Оуэн уже одевался. Рядом Зайберт разыскивал в куче шуб пропавшие перчатки.

– Готова заметка?

Клим протянул Оуэну раскрытую записную книжку. Тот прочел текст, и его лицо просветлело.

– А вы сами сможете обменивать у спекулянтов деньги, выделенные на служебные расходы?

– Думаю, что да, – отозвался Клим.

Оуэн дал ему свою визитную карточку.

– Кажется, вы обойдетесь нам примерно в два раза дешевле, чем ваш предшественник. Позвоните мне завтра в гостиницу, и мы обсудим детали.

Оуэн перевел взгляд на Китти и, как и многие прочие, не смог удержаться от вопроса:

– Простите… а это ваша дочь?

Клим кивнул. Его раздражало всеобщее любопытство по поводу его «узкоглазого» ребенка.

– Впрочем, ваши личные дела меня не касаются, – сказал Оуэн и протянул Климу руку. – До встречи.

Когда дверь за ним захлопнулась, Клим повернулся к Зайберту.

– Мисс Томпсон еще не пришла?

Тот испуганно заморгал глазами.

– Ох, вам же надо было поговорить с ней… Понимаете, Магда сама хотела устроиться в «Юнайтед Пресс», и вы только что увели у нее работу.

– Где она сейчас?!

– Не знаю… Поищите ее: она такая высокая, дородная…

Не выпуская Китти из рук, Клим бросился в гостиную, потом на кухню, потом еще в какие-то темные, заставленные мебелью комнаты. Черт… Черт! Теперь мисс Томпсон откажется с ним разговаривать!

Он нашел ее в спальне Зайберта: Магда сидела на кровати и рыдала, размазывая слезы по щекам.

– Убирайтесь отсюда! – крикнула она, завидев Клима.

Испугавшись, Китти начала ныть, и Клим отступил назад в коридор.

– Посиди здесь – я сейчас вернусь! – сказал он, сунув дочке «неприкосновенный запас» – золотые часы, когда-то подаренные ему Ниной. Китти давно охотилась за ними и очень обрадовалась нежданной добыче.

Вернувшись в спальню, Клим прикрыл за собой дверь и сел в кресло напротив Магды.

– Мисс Томпсон, моя жена пропала, и я надеюсь найти ее с вашей помощью.

– Не буду я вам ни в чем помогать! – выкрикнула Магда. – Вы украли у меня работу!

– Если надо, я откажусь от нее.

Магда достала из кармана платок и шумно высморкалась.

– Идите вы к дьяволу со своим благородством! После разговора с вами Оуэн ни за что меня не наймет. А жену вы все равно не найдете.

– Почему?

Злясь и чертыхаясь, Магда все-таки рассказала Климу о своем знакомстве с Ниной и об ее исчезновении.

– На ней была приметная китайская шуба – красная с вышитыми драконами. Кто знает – может, на нее кто-нибудь позарился?

– Спасибо… – произнес Клим, опустив голову.

– Не за что! – язвительно отозвалась Магда и, выйдя из комнаты, так хлопнула дверью, что фарфоровый черт упал с комода и разбился.

Глава 6. Московская саванна

1.

«Книга мертвых»

Я подписал контракт на одиннадцать месяцев, и был официально провозглашен начальником московского бюро «Юнайтед пресс». Название у должности звучное, но на самом деле мое бюро состоит из одного человека, так что я являюсь начальником самого себя.

Первым делом мне пришлось наведаться в Наркомат по иностранным делам и заполнить кучу анкет. Чтобы не возникало лишних вопросов, я представился нью-йоркцем русского происхождения, который несколько лет жил в Китае, – и это вроде всех устроило.

Далее я направился в Отдел печати – так в СССР называют цензоров, без подписи которых журналисты не могут отослать за границу ни одного сообщения.

Советские цензоры оказались очень приятными и образованными людьми. Все они носят очки, знают по три-четыре языка и являются заслуженными революционерами. В свое время они бежали от ужасов царизма в Европу и годами обличали душителей свободы в России, а после 1917 года вернулись домой и сами стали искоренять неодобренные начальством мысли.

Руководитель Отдела, Яков Вайнштейн, сразу разъяснил мне официальную доктрину – чтобы я потом не задавал глупых вопросов:

– Только в СССР процветает истинная свобода слова, потому что только в нашей стране трудящиеся могут свободно высказываться в печати, не опасаясь за свою жизнь. Нигде больше газеты не публикуют письма крестьян…

Я читал эти «письма»: судя по ним, жители глухих сибирских деревень меряют землю не десятинами, а гектарами, а потомственный донской казак запросто может назвать себя «мужиком» и подписаться «Крестьянин Сидоров». И кому какое дело, что для настоящего казака это звучит как оскорбление? Подписчики «Правды» все равно не разбираются в таких мелочах.

– Цензура – это вынужденная, но крайне необходимая мера, – продолжал Вайнштейн, оглаживая густую жреческую бороду в мелких завитках. – Увы, иностранцы постоянно очерняют нашу страну в глазах зарубежного пролетариата. Иногда это происходит не со зла: один журналист увидел на улице военных и решил, что в Москву введены войска, – а это курсанты шли строем в баню! Но иногда мы сталкиваемся со злостным искажением действительности. Например, недавно в «Дэйли Телеграф» напечатали, что ОГПУ расстреливает рабочих. Вы видели в Москве хоть одного убитого?

Я признался, что не видел – кто ж мне покажет, что творится в подвалах Лубянки?

– Очень приятно, что вы трезво смотрите на вещи! – обрадовался Вайнштейн. – Мы идем навстречу иностранным корреспондентам и освобождаем их от необходимости самим добывать информацию. Каждый раз, когда в стране происходит что-то значимое, мы присылаем им коммюнике. Основываясь на них, журналисты пишут статьи, наш сотрудник их проверяет, запечатывает в конверт, и после этого материалы рассылаются по редакциям. Как видите, мы не собираемся чинить вам ни малейших препятствий.

Еще он добавил, что если я буду освещать события объективно, то он поможет мне сделать карьеру в журналистике.

– Надеюсь, вы понимаете, что ваши достижения на китайском радио никому не интересны. Когда ваш контракт закончится, вам надо будет устраиваться на новую работу. Будьте на хорошем счету и у Оуэна, и у нас, и вы получите самые блестящие рекомендации.

Я уверен, что примерно то же самое он говорит всем новичкам. Это предупреждение: если ты будешь на плохом счету у Вайнштейна, цензоры не дадут тебе работать, и начальство уволит тебя как не способного найти компромисс с местными властями.

Кстати, перед отъездом Оуэн тоже потребовал от меня предельной объективности и сказал, что важные материалы, которые не могут пройти цензуру, следует отправлять в Лондон контрабандой.

– Вам придется самому изыскивать способ переправки статей за границу, – добавил он. – Будьте предельно осторожны: если вас поймают, то могут выслать из СССР – такие случаи уже были. Советские чиновники уверены, что критиковать их действия могут только «враги всех трудящихся», которых надо как можно скорее нейтрализовать. Так что зря не рискуйте.

2.

Зайберт посоветовал Климу снять квартиру у его знакомого по фамилии Элькин.

Это был невысокий, угловатый человек с крючковатым носом и небольшими рыжими усами щеточкой. Разбогатев во время НЭПа, он выкупил обветшавший особняк на Чистых Прудах – с обязательством привести его в порядок. Вскоре на его первом этаже открылась букинистическая лавка под названием «Московская саванна», а второй этаж Элькин решил сдавать иностранцам.

– Ремонт мы, конечно, не доделали, – смущенно сказал он, когда Клим и Китти пришли смотреть квартиру. – Но я ничего не могу поделать: строительных материалов нигде не достать.

На стенах действительно кое-где отваливалась штукатурка, а паркет выглядел так, будто по нему долго возили тяжелую мебель. Но зато в большой комнате имелся камин в голубых изразцах и стрельчатые окна из цветных стекол. Впридачу Элькин давал жильцам расстроенный рояль, диван и дамский туалетный столик с подсвечниками в виде жирафов.

Жирафов в квартире было великое множество: они украшали собою все – от дверных ручек до гардин.

– Ну что, хочешь тут жить? – спросил Клим у Китти.

– Да! – выдохнула она, завороженно глядя на люстру, украшенную бронзовыми головами с рожками. – Тут такие лошадки!

За одиннадцать месяцев Элькин запросил немыслимую сумму – две тысячи американских долларов:

– Я нахожусь в трудной жизненной ситуации, и поэтому вынужден поднять цену.

Они перезванивались и торговались несколько дней.

– Я лучше в «Гранд-отеле» останусь, – сердился Клим. – Тут и дешевле, и штукатурка не обваливается.

– Я ведь совсем немного прошу, – скучным голосом повторял Элькин. – Поверьте, вы не найдете другой отдельной квартиры во всей Москве. У меня есть телефон, плита на кухне, а еще чулан и ванная… Вам обязательно нужна ванная для ребенка.

– Вы просите больше, чем я зарабатываю!

Сторговались на тысяче. «Юнайтед Пресс» согласилась дать Климу кредит в счет будущего жалования, и он перевез вещи на Чистые пруды.

Вечером к нему постучался косматый старик в дырявой телогрейке – в руках у него был табурет, сколоченный из березовых чурбаков.

– Я Африкан, тутошный дворник, – пробасил он и показал на белую жирную собачку, жавшуюся к его валенкам. – А эту стерву Укушу зовут, она дом охраняет. Вот вам от нас подарочек – чтобы за роялем сидеть.

Клим дал дворнику рубль, и тот пообещал сделать для «его сиятельства» еще три табурета – на случай, если гости придут.

– Укушу, ты видела, какой у нас жилец-то? – восхищенно бормотал Африкан, спускаясь вниз по лестнице. – Князь… ну чисто князь советский! А я уж думал, таких и не бывает вовсе.

Собачка согласно подвывала. Китти угостила ее шкуркой от колбасы, и Укушу сразу прониклась уважением к новым квартирантам.

3.

«Книга мертвых»

У «Юнайтед пресс» более тысячи клиентов по всему миру, и я каждый день должен отправлять телеграммы в Нью-Йорк, Лондон, Берлин и Токио. Там мои депеши сортируют и пересылают подписчикам – то есть местным газетам.

Как оказалось, работа иностранного корреспондента в Москве сродни добыче жемчуга в неспокойном море. От Отдела печати приходят только унылые отчеты о заседаниях и постановлениях, так что мне приходится надеяться только на себя.

Я напрасно рассчитывал на то, что советские граждане будут охотнее разговаривать со мной, если у меня будет удостоверение прессы. Иностранцы в Москве надежно отделены от местных жителей не только языковым барьером, но и страхом перед ОГПУ. После долгих лет странствий по миру я говорю по-русски с небольшим акцентом, да и моя одежда выдает меня с головой, так что ко мне, как и к другим «зарубежным гостям», относятся очень настороженно.

Исключение составляют только совсем уж простые люди. Давеча я умудрился взять интервью у делегата из Якутии, которого прислали на съезд ВКП(б). Я спросил его, за что именно он голосует, но оказалось, что парень ничего не понимает в политике и готов одобрять все что угодно – из чувства благодарности:

– Раньше я кем был? Простым оленеводом! А партия меня возвысила и в Москву привезла – так как же я против нее попру?

Он бродил по золоченым коридорам, где некогда проводились царские приемы, тыкал пальцем в огромные зеркала и счастливо смеялся.

– Ну, теперь я все видел: можно и помирать! – сказал он мне на прощание.

Цензорам интервью с оленеводом не понравилось.

– Это что? – поморщился Вайнштейн, когда я принес ему бумаги на подпись. – Мы же прислали вам коммюнике – чего вам еще надо?

В коммюнике говорилось о «борьбе с тенденциозностью в целях улучшения партийно-организационной работы».

Как я ни бился, отправить интервью не получилось.

– Мы к вам присматриваемся, и пока непонятно – дружественный вы журналист или недружественный, – проворчал Вайнштейн. – Сначала заслужите наше доверие, а потом будете позволять себе вольности.

4.

Иностранных корреспондентов в Москве – около сорока человек. Мы постоянно ходим друг к другу в гости, танцуем, играем в покер и обмениваемся слухами. Цензура и недостаток информации вызывают в нас азарт, и мы вечно соревнуемся – кто первым раскопает важную новость и умудрится отправить ее в редакцию.

Возможно, работать в СССР не так престижно, как в Европе, но многие мои коллеги говорят, что не променяют Советскую Россию ни на что другое.

Мы обладаем немыслимыми привилегиями: у нас огромное по местным меркам жалование, отдельные квартиры и доступ к прекрасным посольским докторам и кооперативным лавкам Наркоминдела, где можно купить кофе, какао, сыры и даже экзотические фрукты.

Мы не боимся ни самодуров-начальников, ни ОГПУ и в любой момент можем поехать за границу. Все это называется простым словом «свобода» и именно о ней мечтали поколения русских революционеров. Удивительно, но после 1917 года единственной категорией свободных людей, живущих в СССР, стали иностранные дипломаты и журналисты.

Даже высокопоставленные партийные чиновники не защищены от грубого произвола. Пару дней назад я позвонил бывшему члену ЦК ВКП(б), Григорию Зиновьеву, которого, как и Троцкого, посадили под домашний арест. Я спросил, как он себя чувствует, и Зиновьев, охнув, произнес дрожащим голосом:

– Погодите… мне надо посоветоваться с товарищами.

Без разрешения свыше он не смеет даже пожаловаться на насморк, и ему некуда бежать из его золотой клетки.

Еще ни на одной работе я не испытывал такой бури противоположных чувств. Советская Россия – это немыслимое сочетание самых дремучих суеверий и невежества и самых передовых идей, вдохновенного творчества и устремлений в будущее. Все-таки очень многие верят в то, что СССР – это строительная площадка нового мира и именно тут будут воплощаться вековые мечты человечества.

Я хожу в университет на публичные лекции и поражаюсь уму и изобретательности советских ученых. Архитекторы-конструктивисты строят чудные, ни на что не похожие здания; Сергей Эйзенштейн снимает незабываемые фильмы… И тут же, рядом, существует тупая и бесчеловечная пропаганда, жестокосердное преследование лишенцев и полное неумение и нежелание беречь своего ближнего. Борьба и война объявлены «священными» и, судя по всему, большинство населения смотрит на это с одобрением.

Но по-настоящему меня угнетает только одно: у меня нет времени на поиски Нины. Жизнь иностранного корреспондента в Москве – это бешеная гонка: мой телефон разрывается от звонков, курьеры Наркоминдела постоянно приносят новые коммюнике, и мне вечно надо куда-то бежать и где-то присутствовать.

Пока меня нет, за Китти приглядывает Африкан, и моя дочь уже заявила, что хочет быть дворником, когда вырастет. Сейчас у нее любимая игра – это подметать пол и ворчать басом:

– Отсырел народ… Ему хошь Бога в управители поставь: толку не будет. Все новшества внедряют, сукины дети… Россию Сэсэсэрою назвали! Не надо нам никаких новшеств: вон, сапоги новые натянешь, и то ноги тоскуют.

С Укушу Китти тоже подружилась: у них нашелся общий интерес – сапожная смазка, которую варят на сале. Африкан прячет ее, но Укушу по запаху определяет, где находится клад, Китти достает его, а потом они устраивают пир.

Я обошел все детские сады в округе и выяснил следующее: в «Золотой рыбке» воспитательница нарочно морозит детей, чтобы они почаще болели и не приходили в группу, – так ей работы меньше. В «Рябинке» нянечка говорит малышам, что кладет на полку свои глаза, которые внимательно за всеми следят. Эти глаза, живущие отдельно от хозяйки, доводят детей до нервной икоты.

В третьем, хорошем садике, нет мест, а в четвертый нас не взяли, потому что Китти – «иностранный ребенок». По всей видимости, заведующая испугалась, что моя дочь завербует ее и заставит выдать, сколько в садике имеется стратегических горшков и тактических слюнявчиков.

Я подал объявление о том, что готов принять на работу помощницу – ответственную женщину с педагогическим образованием и отличными рекомендациями. Она должна ладить с детьми, уметь печатать на машинке, говорить по-английски и хорошо знать Москву – на случай, если мне потребуется отправить ее с поручением. Еще необходимо, чтобы кандидатка умела готовить, стирать и могла взять на себя ведение хозяйства.

Вскоре выяснилось, что таких ангелов в природе не существует, а если они и есть, то никто из них не польстился на скромное жалование в тридцать рублей и крохотный чулан за кухней, где я собрался поселить своего ангела.

Зайберт сказал, что мне все равно не дадут нанять помощницу со стороны: оказывается, для этого нужно особое разрешение.

– Советская власть желает знать, что происходит у нас дома, поэтому чиновники будут неделями гонять вас за справками, а потом, когда вы морально созреете, подсунут вам сотрудницу ОГПУ.

– А как же ваша Лизхен? – спросил я, вспомнив о его прислуге. – Она тоже работает на чекистов?

– Разумеется, – кивнул Зайберт. – Но это не мешает ей любить меня.

5.

– Во, барин, принимай! – сказал Африкан и ввел в прихожую чернобровую девку, наряженную в новый зипун и платок с орнаментом «персидские огурцы». Под мышкой у нее был свернутый матрас, на спине – заплечный мешок, а с локтя свисала связка баранок.

– Здравствуй, батюшка князь! – сказала девка и поклонилась Климу в пояс.

Он вопросительно посмотрел на Африкана:

– Это кто?

– Кто – кто… – рассердился дворник. – Прислужница твоя, вот кто! Капитолиной звать. Она девка глупая, но работящая и с документом.

Документ назывался «Удостоверение на право эксплуатации печи и колонки». В нем значилось, что тов. Козлова Капитолина Игнатьевна обучена правилам пользования нагревательными приборами и технике безопасности.

– Она тебе и за дитем присмотрит, и кашу сварит и новую жилетку свяжет, – пообещал Африкан. – Это племянница моя из Бирюлева – бери с гарантией. Она сюда приехала, чтобы на приданое заработать, но ты ей жалование не плати – этого без разрешения делать нельзя. Лучше купи в своем кооперативе отрез ситцу и подари ей. А если придут из Трудовой инспекции, скажем, что она у меня гостит, а тебе по-соседски помогает.

Клим оглядел зардевшуюся «прислужницу».

– Вы Москву знаете?

– А то! – с готовностью воскликнула Капитолина. – Это первый город на Земле. Я уж третий раз сюда приезжаю – все никак наглядеться не могу.

– Вы грамотная?

Капитолина опустила глаза и засопела. Африкан отозвал Клима в сторонку.

– Ты глянь, какая ягодка пропадает! – прошептал он, показывая на пышный Капитолинин зад. – Такую девку в прежние времена на ключ надо было запирать, чтоб не украли. А теперь женихов в деревне совсем мало: половину в войну перебили, а остальные – кто старый, кто пьющий, кто покалеченный. Если нет приданого, хороший человек ни за что не женится.

– А с детьми твоя Капитолина ладит? – спросил Клим.

– У нее пять младших братьев: она за всеми приглядывала, и ни один не помер.

– Дяденька Африкан говорит, что ты меня в чулане поселить можешь, – подала голос Капитолина. – За такую щедрость я тебе чего хошь буду делать – хоть собственными слезами всю посуду перемою!

– Это, пожалуй, лишнее, – сказал Клим и велел ей немедленно приступать к работе: у Китти уже не осталось чистых чулок.

6.

С появлением «домашнего пролетариата» быт в квартире не особо наладился, но жизнь засверкала новыми гранями.

Капитолина привезла из деревни кованый сундук и большую икону – настолько закопченную, что изображенный на ней святой едва проглядывался.

– Кто это? – спросила Китти.

– Боженька, – умиленно отозвалась Капитолина и в тот же вечер научила ее вставать на колени и класть перед иконой земные поклоны – что Китти чрезвычайно понравилось.

На сундук Капитолина положила матрас, набитый дореформенными банкнотами, давно потерявшими ценность. Во время войны ее отец заработал кучу денег на спекуляциях сеном и все спрятал в матрас – дочке на приданое.

– Хоть посплю как миллионщица, – говорила Капитолина и любовно взбивала свои сокровища.

Из сундука были извлечены пяльцы, спицы, крючок и мотки ниток, и вскоре по квартире начали расползаться полчища салфеток и накидушек.

– Так красивше, – говорила Капитолина, накрывая печатную машинку полотенцем с петухами.

Клим убирал его, но на следующий день «утиралочка» появлялась на прежнем месте.

У Капитолины были свои представления о домашней экономии:

– Сначала надо черствый хлеб доесть, а уж потом за свежий приниматься, – учила она Клима.

– Так он к тому времени тоже зачерствеет, – отзывался он. – Что, все время сухарями питаться?

Щеки Капитолины наливались гневным румянцем.

– Пусть хлеб сгниет, пусть дом сгорит, а мы по миру пойдем! – кричала она.

Клим не уступал, и Капитолина доедала черствый хлеб сама – лишь бы добро не пропадало.

Она все делала с размахом: если уж варила суп, то целый бак; если затевала стирку, то замачивала все белье разом – ну и что, что к ночи не оставалось ни одной сухой простыни!

– Дура! Дубина! – ругал ее Африкан.

Капитолина то хохотала, то огрызалась:

– Ты не ори на меня! Ноне не царский режим!

Укушу лаяла, Китти визжала, и Клим шел в кухню разбираться.

– Прогони эту дурищу! – требовал Африкан. – Она тебе целый фунт кофе спалила!

– Доносчик… – стонала Капитолина. – И чего ты подлый такой?

Африкан выкатывал глаза:

– Я не подлый, я за порядок в доме! Думаешь, барин кофе не хватится?

– Так он чашки не хватился – и ничего!

– Какой чашки? – хмурился Клим.

Капитолина и Африкан испуганно замолкали.

– Чашка стояла на столе, а они подрались и начали вокруг стола бегать, – объяснила Китти. – Все и полетело. Но ты, пап, не расстраивайся: мне Капитолина молоко в консервную банку налила.

Клим достал из портмоне деньги.

– Капитолина, сходите и купите новые чашки.

– Не посылай ты ее в посудную лавку! – в ужасе закричал Африкан. – Она ж там все перебьет!

Но Капитолина уже наматывала на голову платок:

– Бегу, батюшка! Бегу, Исус Христос!

Клим хотел нанять ангела-хранителя от бытовых забот, но Капитолина скорее была богиней разрушения. Использовать ее в качестве курьера тоже было нельзя: она не знала Москву, да ее никуда и не пускали – для того, чтобы ходить с поручениями от иностранца, требовалась официальная бумажка.

Скрепя сердце Клим все-таки пошел в Наркоминдел и попросил разрешения нанять помощницу.

Вайнштейн явно обрадовался:

– Мы подберем вам прекрасного специалиста! – пообещал он.

7.

– Барин! – шепотом позвала Капитолина и на цыпочках подбежала к Климу: ей казалось что так она меньше отвлекает его от дел. – К тебе женщина явилась: хочет курьером устроиться. Звать Галиной Сергеевной, фамилия – товарищ Дорина.

Клим велел впустить курьершу, и в комнату вошла невысокая, бедно одетая женщина с удивительным лицом: у нее были миндалевидные глаза цвета густого меда, тонкий удлиненный нос и полные бледные губы – с такой внешностью товарищу Дориной надо было играть христианских мучениц.

– Добрый день! – поздоровалась она. – Меня из Наркоминдела прислали.

Клим показал на диван:

– Присаживайтесь и рассказывайте о себе.

Товарищ Дорина попросила называть ее Галей и сказала, что жизнь у нее самая обычная: до недавнего времени она служила делопроизводителем, но сейчас в Наркоминделе сокращение штатов, поэтому она подыскивает новое место.

– Вы когда-нибудь работали курьером? – спросил Клим.

– Нет, но я хорошо знаю Москву – я тут выросла. К тому же у меня есть крепкие валенки. Если меня не возьмете, то у других кандидатов обязательно спрашивайте про обувь. Без валенок курьер наверняка простудится и сляжет с температурой.

– Вы что-нибудь еще умеете делать?

– Я печатаю по-русски, по-английски и по-французски, а еще знаю стенографию.

– Напечатайте что-нибудь на пробу.

Галя села за пишущую машинку, как пианист за фортепьяно, и вопросительно посмотрела на Клима. Он начал диктовать первый попавшийся текст из «Таймс»:

– Экономические эксперименты Советского Союза продолжают удивлять мир…

Галя уверенно заколотила по клавишам и в несколько минут перепечатала статью о бюджетном кризисе в СССР. Клим не мог поверить своим глазам: в тексте не было ни одной ошибки.

– Имея такие таланты, вы хотите служить курьером?

Галя пожала плечами:

– Мне сейчас любая работа сойдет. К тому же, говорят, иностранцы жалованье не задерживают. Это правда?

Клим кивнул. Если эта Галя не запросит много денег, то искать другую кандидатку не имело смысла.

Его взгляд остановился на вороте ее кофты, из-под которого выглядывал уродливый лиловый шрам.

– Лучше заранее спросите: «Что это у вас?» – сказала Галя. – А то возьмете меня на службу и каждый раз будете мучиться догадками.

– Что это? – улыбнувшись, спросил Клим. Галя определенно ему нравилась.

– Мой муж был комиссаром во время Гражданской войны, – отозвалась она. – Белобандиты подожгли наш дом: дочку я вынесла на руках, а муж погиб. Мне на память ожог остался.

– Как же вы справляетесь одна с ребенком?

– А чего с ним справляться? Одежды нет – стирать мало, комната маленькая – убирать мало, да и готовить особо нечего.

Галя поднялась.

– Я пойду. Если моя кандидатура устраивает, мне можно позвонить: у нас в квартире есть телефон.

Клим отправился ее провожать. Выйдя в прихожую, Галя сунула ноги в огромные мужские валенки и надела поданное Капитолиной старомодное пальтишко.

– До свидания, – попрощалась она и вдруг серьезно посмотрела на Клима. – Я только одно хотела сказать: в вашей «Таймс» есть неточность. Социализм – это не эксперимент, это неизбежная стадия развития человечества.

– Давайте рассуждать логически… – начал Клим, но Галя перебила его:

– Не надо нам вашей логики! Что вы со своей «Таймс» можете о нас знать? Вы пытаетесь задавить нас, подрываете веру в наши силы – а нам плевать! Мы… – Галя приложила руку к сердцу, – мы свято верим, что ни одна капиталистическая армия не сможет нас победить. Мы не отступим и будем до конца сражаться за наше светлое будущее!

Она вдруг смутилась. Лицо ее покраснело, а губы задрожали, будто она собиралась заплакать.

– Извините… Я знаю, что все испортила, и вы теперь не возьмете меня на работу. Я просто хотела, чтобы вы поняли…

Объяснения не требовались. У этой Гали была очень трудная жизнь, и все ее надежды связывались со «светлым будущим», которое живописали советские газеты. Статья из «Таймс» лишала ее веры в завтрашний день, и потому Галя яростно отвергала факты, на которые ссылался иностранный журналист.

– Я возьму вас на службу, – сказал Клим. – Только давайте договоримся, что мы все имеем право на свое мнение: и вы, и я, и газета «Таймс».

Галя скорбно кивнула.

– Хорошо… А… а у вас табачку не найдется? Курить очень хочется, а я пачку дома оставила.

– Я не курю, – отозвался Клим. – У меня маленькая дочь, так что в квартире папирос быть не должно.

– Да… конечно… Я просто немного переволновалась.

Галя выскочила на улицу, и Клим вернулся к себе. Он видел в окно, как она стрельнула папиросу у парней, слонявшихся у катка напротив, а потом жадно курила и все оглядывалась на «Московскую саванну».

Клим не сомневался, что Галя будет доносить на него. Ну и ради бога – пусть доносит, что отправила десяток проверенных цензурой телеграмм и купила в «Канцтоварах» промокашки. Может, ей за это несколько рублей перепадет.

Глава 7. Агент ОГПУ

1.

Галя Дорина родилась в семье зубного врача. Сколько она себя помнила, в их большой квартире собирались революционеры: их привечала мама, которой нравилось слыть передовой общественницей.

Эти плохо одетые люди много ели и курили, а потом принимались за речи о том, что царь, помещики и капиталисты высосали из народа всю кровь.

Родители подсовывали Гале книги, в которых воспевались идеи свободы, но ее собственная жизнь была подчинена строгим ритуалам, начиная от утреннего здорования и кончая правильной, полезной для дыхания позой во время сна.

Когда Гале исполнилось шестнадцать лет, мама справила ей гардероб и начала возить в гости к важным господам с плотными брюшками и блестящими лысинами. У семьи было много долгов, и родители надеялись удачно выдать Галю замуж.

В гостях они нахваливали дочь и называла ее «очень покладистой». Галя нутром чуяла, что от нее требуется, и почти всегда оправдывала ожидания – будь то хорошие оценки или умение вовремя исчезнуть из комнаты. Если она ошибалась, отец зловеще шептал ей: «Ну, готовься: вечером я тебя так отхожу – своих не узнаешь!» – а потом лупил ее собачьим поводком.

Мама в припадке гнева швыряла в дочь что под руку попадется. Рубец на Галиной шее остался от раскаленных щипцов для завивки – белогвардейские бандиты были тут ни при чем.

Однажды мама пригласила в гости революционера, состоящего под наблюдением полиции. Товарищ Алов был старше Гали на девятнадцать лет, носил дурацкое пенсне на засаленной ленте и выглядел так, что кухарка немедленно окрестила его «сухофруктом».

Его страстные речи поразили Галю в самое сердце. Он говорил о том, что в наш жестокий век надо быть сверхчеловеком, которому чужды сомнения, пороки и страсти простых смертных. Только так можно было сохранить собственное достоинство и не унижаться перед власть имущими.

Во время званых обедов Алов ругал мамины сентиментальные книжки и отцовское стремление жить, «не хуже других».

– Жизнь дается человеку один раз! – горячо проповедовал он. – Вы посмотрите, на что вы ее тратите! Неужели вам не стыдно быть простыми обывателями?

– Стыдно! – соглашалась мама и вытирала слезу надушенным платочком.

– Вот это да! Вот это я понимаю – настоящий человек! – восклицал папа и записывал слова Алова в особую книжечку для цитат и умных мыслей.

У Гали и Алова закрутился роман, но узнав об этом, родители пообещали сдать дочкиного «жениха» полиции – такой зять их совершенно не устраивал.

Алов взял Галю с собой в Петербург, и она больше никогда не встречалась с родителями. Много лет спустя ей сказали, что они умерли от голода во время гражданской войны.

2.

Шел 1913 год.

Столица встретила Алова и Галю знамением, о котором еще долго писали в газетах: на город обрушились полчища стрекоз. Их было так много, что они, как листья по осени, покрывали тротуары, а по Неве плыли зыбкие пятна из стрекозиных крыльев. Старухи говорили, что все это не к добру.

За Аловым охотились жандармы, поэтому им с Галей пришлось перебраться в Париж. Она делала все, что он просил или подразумевал: готовила, стирала, перепечатывала статьи и переводила с английского и французского. Жениться на ней Алов не собирался и говорил Гале, что она «свободная эмансипированная женщина», а брак – это непростительное мещанство.

Летом 1914 года началась Мировая война. Как иностранный гражданин Алов не подлежал призыву, но он все-таки записался добровольцем, чтобы вести революционную пропаганду в войсках. Галя решила, что его непременно убьют, и после очередной побывки Алова не стала прерывать беременность. Через семь месяцев у нее родилась дочь Тата.

Однако Алов не погиб. На войне его отравили газами, и он нажил таинственную болезнь, которая временами скручивала его в бараний рог. В такие дни он сутулился, желтел и судорожно давился воздухом. На его запястье появились янтарные четки, накрученные в виде браслета. Алов говорил, что они помогают ему пережить очередной приступ.

В начале 1919 года Алов с «семейством» вернулся в Москву, устроился в ЧК и получил комнату в ветхой, донельзя загаженной гостинице «Селект».

Вместе с эксплуатацией из России исчез бытовой комфорт: элементарные мелочи – винтики для очков, бельевые крючки и маникюрные ножницы стали недосягаемой роскошью. Но Галя ни на что не жаловалась: ведь они с Аловым боролись за светлое будущее всего человечества, а ради этого можно было потерпеть.

Ей очень хотелось верить, что все не напрасно, и скоро у нее опять появится диван, накрытый клетчатым пледом, и расписная чашка с горячим шоколадом. А еще своя кухня, раковина и уборная, где можно оставлять стульчак без опасения, что его украдут соседи.

Но месяц шел за месяцем, год за годом, и ничего не менялось.

Алов совершенно не интересовался Татой, и это оскорбляло Галю. Она словно очнулась: как она могла прожить с Аловым столько времени? Ведь все опять поехало по накатанной колее: она ежедневно, ежеминутно притворялась и угождала ему, – как в свое время пыталась угодить родителям.

Галя была для Алова выгодным приобретением – бессловесным, исполнительным и не требующим ухода, а вопящая Тата раздражала его. В их маленькой комнате негде было спрятаться от детского крика, и он бросал на Галю обвиняющие взгляды: «Вот, завела ребенка, никого не спросясь, – теперь все мучиться должны!»

Соседи стучали в стену:

– Да уймите вы свою паразитку!

Галя суетилась, краснела и нередко давала Тате шлепка. Девочка орала еще громче.

– Галя, ты совсем дура? – страдальчески шипел Алов.

Он уходил курить, а она обнимала Тату и горько плакала:

– Прости… прости меня, ради бога!

3.

Алову поручили следить за тем, что пишет о СССР зарубежная пресса. Он поставил работу так хорошо, что начальник Иностранного отдела ОГПУ, товарищ Драхенблют, объявил ему благодарность и вручил именной портсигар.

Галя радовалась успехам Алова и тайком молилась, чтобы руководство помогло ему решить жилищную проблему. Вскоре им действительно выделили комнату в Большом Кисельном переулке, и, получив ордер, Алов сказал Гале, что им надо серьезно поговорить.

Сначала он долго благодарил ее за то, что она была надежным товарищем и преданным борцом за дело коммунизма. Галя слушала, не понимая, куда он клонит. Наконец Алов выпрямился и, глядя в сторону, сообщил, что собирается жениться на актрисе.

У Гали пропал дар речи. Она не могла себе представить, чтобы он мог влюбиться, а уж тем более жениться на ком-нибудь. Ведь сколько раз он говорил, что брачные отношения не для него!

– Я не хочу быть подлецом, и поэтому отдаю тебе и Тате свою комнату, – добавил Алов. – Я слишком многим тебе обязан.

– А как же ты? – только и смогла пролепетать Галя. – Ведь комнату в «Селекте» отберут!

– Ничего, справлюсь как-нибудь.

Галя с дочкой переехали в Большой Кисельный переулок, а Алов подселился к знакомому чекисту, у которого были излишки жилплощади.

Галя не знала, то ли радоваться произошедшей перемене, то ли реветь от унижения. Алов действительно женился на актрисе – хорошенькой девице с огромными водянистыми глазами и коротко остриженными светлыми кудряшками. Знакомые сказали, что он нашел ее в пивной, где она исполняла песню «Подайте сиротинушке на теплые штанишки».

Юное дарование звали Дуня Одесская. У нее не было постоянной работы, и она выступала дублершей в рабочих театрах. Галя сходила посмотреть на соперницу и после этого решила, что на фронте Алова не только отравили газами, но и контузили – Дуня Одесская была вопиюще бездарна.

Тата вскоре забыла о существовании папы (он никогда не появлялся в Большом Кисельном), и чтобы она не чувствовала себя безотцовщиной, Галя сочинила сказку о погибшем в огне комиссаре. Тата с гордостью пересказывала эту историю всем знакомым, а потом – как величайшую реликвию – показывала им хрустальную пепельницу с отбитым уголком, которую Галя купила на барахолке.

– Это отцовская вещь – он подарил ее, когда мне исполнилось три года.

К Галиному удивлению ее отношения с Аловым не закончились: пару раз в месяц он звал ее к себе в кабинет «попить чайку». Свидания заканчивались жарким тисканьем, и она поднималась с дивана глубоко удовлетворенной – не Аловым, разумеется, а местью пучеглазой артистке.

Гале пришлось сделать еще три аборта, и последний привел к благословенному бесплодию – теперь ей не надо было каждые полгода ходить на выскабливание к акушерке. Ей было двадцать девять лет, на ее лице обозначились первые скорбные морщинки, и когда ее спрашивали, что она любит делать больше всего, она отвечала: «Курить».

4.

Алов велел Гале устроиться помощницей к американскому журналисту:

– Нам надо, чтобы за ним кто-нибудь приглядывал. Постарайся ему понравиться.

Алов повел себя с ней, как сутенер, и придя домой, Галя привычно нажаловалась на него своему мужчине, которого выдумала много лет назад. Она уже давно «жила» с ним: привычно засыпала в его компании, завтракала, ходила гулять и делилась самым сокровенным. У него были густые темные брови, длинная челка и сильные руки; он был надежен и великодушен, он умел посмеяться над собой и ему были неведомы ни подлое рвачество, ни жестокость, ни тупое равнодушие к чужой беде.

Галя смирилась с тем, что в реальности у нее никогда не будет такого мужчины. Ее жребий – крутиться, как мышка в игрушечном колесе, есть по зернышку, обустраивать свою норку и воспитывать дочь.

И все-таки он появился – будто соткавшись из ее снов. Слишком чудесный, чтобы быть настоящим.

Галя в нестерпимом блаженстве смотрела на своего нового начальника, на иностранца, говорящего по-русски с чуть заметным акцентом… на человека, которого она обязана была предавать.

Клим поил ее кофе; не задумываясь, по привычке, отодвигал для нее стул или открывал перед ней дверь – как перед настоящей дамой. Он ссыпал ей в ладони конфеты: «Угостите свою дочку», или передавал ей пакет: «Это нужно отнести на телеграф». На мгновение его пальцы касались ее руки, и Галю еще долго потряхивало от жарких волн, проносившихся по ее телу.

Теперь она до дрожи в коленках боялась встреч с Аловым – ей казалось что он, с его умом и проницательностью, непременно догадается о ее любви.

Тот в подробностях выспрашивал, чем занимается Клим и что думает о политике советского руководства.

– Он называет нашу революцию экспериментом, – потупившись докладывала Галя. – Но ему интересно работать здесь, и он хорошо относится к советским людям. Он ведь родился в Москве, но еще мальчишкой уехал за границу…

На самом деле Галя многое не договаривала. Иногда Клим так отзывался о СССР, что ей хотелось заткнуть уши:

– Большевики набивают население ненавистью, как чучело ватой. Здесь все с кем-то сражаются: на словах – с империалистическим капиталом, а на деле – друг с другом, потому что до капиталистов все равно не достать.

Если бы Алов узнал о таких разговорах, он бы тут же занес Клима в разряд недружественных журналистов и потребовал, чтобы Отдел печати выслал его из страны.

– Где его жена? – спрашивал Алов, делая пометки в своих бумагах.

Это Галя и сама хотела бы знать.

– Он никогда о ней не упоминал. Я попыталась расспросить Китти, но она сказала, что папа запретил об этом говорить. Я не стала настаивать.

– Ну и правильно, – кивал Алов. – А то у Рогова могут возникнуть ненужные подозрения. Ну что ж, молодец! В этом месяце мы тебя премируем – зайди в профком и получи бесплатный билет на лекцию «Проблемы омоложения и бессмертия».

Ночами Галя долго лежала без сна и ужасалась тому, что она делает:

«Я продаю свою любовь даже не за тридцать серебряников, а за ненужные мне билеты».

На следующий день она снова шла на Чистые Пруды, здоровалась с Климом и печатала под его диктовку статьи. Он ходил по комнате и размышлял вслух, а Галя смотрела на него и у нее внутри все сжималось в одну сияющую точку.

«Хороший мой… Дай Бог тебе счастья! Мне больше ничего не надо…»

5.

Африкан приволок с улицы душистые сосновые поленья и принялся растапливать камин.

– На суде пользование одним примусом приравнивается к совместному ведению хозяйства, – пробурчал он, искоса поглядывая на Клима. – Сначала дамочка тебе керосин в бидоне носит, потом яичницу жарит… и все – пропал человек!

Африкан стрельнул глазами на дверь – не идет ли Галя? Голос его понизился до интимного шёпота:

– Слышь, барин, не подпускай Гальку к примусу, а то она окрутит тебя!

Клим рассмеялся:

– А Капитолину подпускать можно?

– Эх, барин… Ничего-то ты не понимаешь! – горестно вздохнул Африкан и, потоптавшись, ушел в дворницкую.

На самом деле Клим уже не мог обходиться без Гали. Она стала для него секретарем, экономкой, курьером, а самое главное – няней для Китти. Капитолина начала называть ее «замбарыней».

Клим с большим облегчением передал Гале деньги на хозяйство, и вскоре его квартира совершенно преобразилась.

Каждую неделю Галя ходила на аукцион в церковь Старого Пимена, где на торги выставлялись вещи, не выкупленные в комиссионках. Так у Клима появился патефон, пара восточных кувшинов и бронзовая пастушка, держащая в подоле чернильницу.

Большую комнату украсили изящные кресла и огромное, от пола до потолка, зеркало, а дыры в штукатурке были закрыты киноафишами с Полой Негри и Кларой Боу. Стол отныне накрывался по всем правилам сервировки, в буфете появился сервиз с золотыми ободками и ручками, а в углу расцвел могучий розан. Жилье получилось странным, но на диво праздничным и уютным.

Галя без труда нашла общий язык с Китти: она водила ее на ипподром и учила рисовать лошадок.

Клим не знал, как вести себя с ней: ему было неудобно все время получать, а взамен давать только жалование. Чтобы хоть как-то отблагодарить Галю, он отвел ее к сапожнику, который обслуживал сотрудников иностранных посольств, и тот сделал ей красивые туфли и теплые нарядные сапожки на меху.

Капитолина долго ахала, рассматривая Галину обновку:

– Прячь скорее в сундук! А то кто-нибудь увидит и украдет.

Но Клим настоял, чтобы Галя носила сапожки.

– Там, где проходит женщина, должен оставаться изящный след, – сказал он.

Африкан, узнав о подарках Клима, заявил ему, что тот конченый человек.

6.

«Книга мертвых»

Я дал несколько интервью в газетах и даже выступил по радио с рассказом о жизни в Китае – в надежде, что моя жена услышит меня и откликнется. Но радиоприемников в Москве отчаянно мало, а мечтать о том, что Нина в нужное время окажется перед уличным репродуктором, – это все равно что надеяться на выигрыш в лотерею.

Я попытался обратиться в милицию и разузнать, не попадалась ли им китайская шуба с вышитыми драконами? Все без толку: тетки в канцеляриях то ли ленятся заниматься лишней работой, то ли не хотят со мной связываться.

Непробиваемую стену советской бюрократии можно обойти, только если у тебя есть большие связи, и чтобы заполучить их, я начал ходить на великосветские приемы.

На банкетах, которые устраивают в конфискованных дворцах, собирается одна и та же публика: послы, высший командный состав и наркомы с супругами, а в качестве кордебалета приглашаются обласканные властью писатели и артисты и иностранные корреспонденты. В какой-то мере мы подменили собой прежнюю аристократию и теперь олицетворяем «приличное общество».

Пока результаты неутешительные: стоит мне хоть словом упомянуть Китай, как люди меняются в лице и начинают бормотать что-то невразумительное: не был, не знаю, извините, мне некогда. Никто не хочет, чтобы его имя было связано с поражением на Дальнем Востоке, а ведь всего несколько месяцев назад каждый партиец почитал за долг поддержать китайскую революцию.

Двуличие – это, пожалуй, главная характеристика советского чиновника, и она распространилась на все и вся – как инфекция. Еще недавно высшие советские служащие исповедовали аскетизм, а сейчас все превратилось в нелепую показуху. На публике вожди стараются как можно больше походить на пролетариев – одеждой, манерами и даже привычкой материться через слово, но в своем кругу они предаются всем излишествам, которые только сыщутся.

Почти все вожди побросали своих жен, старых большевичек, и обзавелись новыми дамами сердца. Считается, что подругой солидного мужчины должна быть очаровательная юная красотка.

Жена члена Реввоенсовета Буденного – оперная певица Михайлова. Разница в возрасте – 22 года.

Жена наркома просвещения Луначарского – актриса Малого театра Розенель. Разница – 25 лет.

Любовница Председателя ЦИК Калинина – артистка оперетты Бах. Разница – 20 лет.

Жена товарища Сталина моложе своего супруга на 23 года.

И так далее, и тому подобное.

Знали бы широкие народные массы, как развлекаются их вожди! Ничего общего с пролетарским досугом, который воспевается в брошюрах Наркомпроса!

Сияют люстры, звенит посуда с царскими вензелями, а между столами скользят величественные официанты, некогда прислуживающие императорскому дому. Старики выполняют свои обязанности с брезгливой отчуждённостью: их новые клиенты не стоят тарелок великих князей.

Единственный на всю Москву джазовый оркестр играет популярные на Западе мелодии – это делается для того, чтобы произвести хорошее впечатление на иностранцев. Но подвыпившим гостям хочется экзотики – революционных песен и цыганских романсов. «Аллилуйю» они и дома послушать могут.

На банкетах ко мне то и дело подсаживаются прекрасные дамы – причем каждый раз разные: блондинки и брюнетки, худенькие и полные… То же самое делается в отношении всех остальных корреспондентов: чекисты явно пытаются выяснить, каковы наши вкусы.

Зайберт подсмеивается надо мной:

– Ну будьте человеком! В ОГПУ уж и не знают, кого вам предложить. Если вы будете упорствовать, однажды вам пришлют милого отрока.

Сам-то он с удовольствием знакомится со всеми подряд.

В СССР напрочь отсутствует культ любви. Рыцарей перебили или выгнали из страны, и в обществе царят патриархальные нравы: наверху женщина является символом успеха – вроде медали или наградного оружия, а внизу на нее смотрят как на трудовую единицу, которая должна быть здоровой, выносливой и политически грамотной.

Иногда я возвращаюсь домой с очередной светской попойки, и на меня наваливается тоска: «Господи, чем я тут занимаюсь?»

Галя встречает меня на пороге и деловито докладывает, что она сделала по хозяйству. Потом с гордостью показывает какую-нибудь рамочку или расписную бутылку, купленную на аукционе: «Правда, красивая штука?»

Мы стоим посреди комнаты: я жду, когда Галя отправится домой, а она все надеется, что я предложу ей остаться. Разумеется, я сдаюсь первым:

– Мне надо поработать.

Галя кивает, вздыхает и уходит, тихонько притворив за собой дверь.

7.

В моей родной стране запрещено писать правду. Если меня поймают на ней, как на воровстве, отвечать придется всем – Гале, Вайнштейну, тетушкам на телеграфе и прочим добрым людям, которые ежедневно помогают мне.

Самое обидное, моя правда никому не нужна и за границей: по статистике американцы все меньше интересуются международными новостями. Еще несколько лет назад под сообщения из-за рубежа выделялось 9 % печатных площадей, а теперь только 2,5 %. И это на все страны, включая Англию, Германию, Японию и Китай, в которых Америка заинтересована куда больше, чем в СССР.

Замкнутый круг: читателям неинтересна Россия, потому что они ничего о ней не знают, а я не могу им ничего рассказать, потому что правдивую и злободневную статью невозможно переправить за границу.

По правилам новостной журналистики я не должен высказывать собственное мнение о событиях. А что может понять иностранный читатель из куцых сообщений? Где-то далеко, в заснеженном Советском Союзе, живут странные люди, которым нравится мучать себя и других. Ну и бог с ними – лишь бы к нам не лезли!

У моих новостей нет человеческого лица, в них не отражаются судьбы живых людей – и дело не только в цензуре. Телеграмма в Лондон стоит пятнадцать центов за слово, у меня есть бюджет, и я вкладываю в депеши только то, что помещается и что гарантировано пройдет через Отдел печати. На эксперименты у меня просто нет денег.

Просить об увеличении сметы бесполезно: единственный материал, за который «Юнайтед Пресс» готова платить без оглядки, – это интервью со Сталиным.

Когда я попросил Вайнштейна организовать мне встречу с Генеральным секретарем, он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– С чего это товарищ Сталин должен разговаривать с вами?

– Было бы неплохо, если бы он рассказал о своих взглядах и планах.

Вайнштейн только рассердился:

– Представьте, что корреспондент ТАСС приедет в Вашингтон и с порога попросит встречи с президентом Кулиджем!

Напрасно я ссылался на то, что президент Кулидж дважды в неделю дает пресс-конференции для журналистов.

– Наверное, ему нечем себя занять, вот он и болтает с кем ни попадя, – сказал Вайнштейн. – А у товарища Сталина и без вас полно дел.

Я передал наш разговор Оуэну, и тот велел мне придумать, чем мы можем соблазнить Генерального секретаря. Увы, Сталину ничего от нас не надо. Слава его не интересует: он всегда держится в тени и появляется на публике два раза в год – на парадах 7 ноября и 1 мая. Это призрак, живущий в древней крепости; все его портреты тщательно отретушированы, а вблизи его видит только кремлевская прислуга и пара десятков приближенных.

Я решил, что все равно буду раз в месяц посылать официальный запрос об интервью. Если долго стучаться в ворота, то тебе рано или поздно откроют – хотя бы для того, чтобы посмотреть на надоедливого зануду и узнать, чего ему надо.

Зайберт сказал, что он уже три года делает то же самое, и мы с ним заключили пари – кто из нас первым добьется успеха.

В моей голове засела дерзкая мысль: если мне удастся встретиться со Сталиным, я попрошу его помочь с поисками Нины. Ведь одного его слова будет достаточно, чтобы расшевелить московских бюрократов.

Иногда мне кажется, что это моя единственная надежда.

Глава 8. Трудный ребенок

1.

Насколько Галя знала, у Клима не было ни жены, ни любовницы. Проститутками он не интересовался, но явно замечал красивых девиц и несколько раз доводил Галю до приступов бессильной ревности, заглядываясь на хорошеньких комсомолок. На нее саму он никогда не смотрел такими глазами.

Галя сама удивлялась произошедшей в ней перемене. Совсем недавно она на чем свет стоит ругала заграничных капиталистов и их порочный образ жизни и была уверена, что ей не надо иного счастья, кроме скорейшего наступления коммунизма. Но стоило ей устроиться на работу к Климу, как от ее убеждений не осталось и следа. Она ничего не могла с собой поделать: ей нравились изящные манеры, изысканный вкус, умные разговоры и такая пошлость как… деньги.

Клим не считал себя богатым человеком и постоянно говорил, что ему на что-то не хватает. Он просто не понимал, что такое настоящая бедность, и как от нее устаешь, когда тебе изо дня в день, из года в год приходится экономить на всем – даже на хлебе.

Клим мечтал об автомобиле, чтобы можно было тягаться с Зайбертом – кто быстрее доставит материал на Центральный телеграф, а Галя все никак не могла накопить на варежки для Таты.

– Попроси у барина прибавку, – советовала ей Капитолина. – Он добрый – он даст.

Но Галя не хотела ни о чем просить Клима. Ей нужны были не сиюминутные подачки, а муж – человек, который наконец вытащит ее из трясины, в которую она провалилась много лет назад.

Они с Климом отлично сработались и даже перешли на «ты», и Галя начала потихоньку осуществлять свой тайный план: она поможет Климу сделать блестящую карьеру в Москве, станет для него абсолютно незаменимой, и когда контракт с «Юнайтед Пресс» истечет, он женится на ней и заберет ее и Тату с собой.

– Обязательно добейся, чтобы Вайнштейн присвоил тебе звание «дружественного журналиста», – советовала ему Галя. – Тогда сотрудники Наркоминдела начнут помогать тебе без опасения, что ты погубишь их. В Москве все решают связи, и если тебя примут за своего, ты станешь настоящим экспертом по советским делам – просто в силу того, что с тобой будут разговаривать нужные люди.

– Даже Сталин?

– Даже он.

Галя сразу смекнула, что кратчайший путь к сердцу Клима проходит через Китти. Он очень любил свою дочь и постоянно совестился, что у нее нет «нормального детства». Китти рвалась на улицу – играть с другими детьми, но Клим не пускал ее, потому что соседские ребятишки дразнили ее узкоглазой. Сколько советские газеты ни писали о «нерушимой дружбе народов», во дворах и на детских площадках об этом не вспоминали.

В Китти было слишком много чужеродного – раса, наряды и иностранные словечки, которыми она то и дело пересыпала речь. Она одновременно вызывала и любопытство и неприязнь, и среди детей, да и взрослых, всегда находился кто-то, кто начинал придираться к ней.

Бытовой расизм доводил Клима до белого каления.

– Эти дураки не понимают, что разнообразие – это прекрасно! Китти умеет играть в игры, о которых здесь и не слыхивали! Она может что-то рассказать и показать… поделиться игрушками, в конце концов. А у них одно на уме – толкнуть ее в сугроб и гоготать.

Галя поддакивала и при случае вставляла, что ее двенадцатилетняя дочка с удовольствием играет с детьми любых национальностей. Ей надо было познакомить Китти и Тату и сделать все, чтобы они понравились друг другу.

2.

На самом деле Галя стеснялась своей дочки: Тата была совсем некрасивой, да и не особо умной. В ее классе почти все ученики были неказистыми – они росли в годы военного коммунизма, питались плохо и постоянно болели. Но даже на их фоне Тата смотрелась заморышем: она была на голову ниже сверстников, а тонкие рыжеватые косички, курносый нос и улыбка до ушей делали ее похожей на недокормленную девочку-гнома.

Про характер и говорить было нечего – с этим ребенком не справилась бы и святая. Тата не уважала взрослых, ленилась, дерзила, а порой несла такую чушь, что оставалось только хвататься за голову.

У Гали была надежда, что Тату исправит школа, но там детей учили не столько географии и русскому языку, сколько борьбе с пережитками прошлого. Главным пережитком в Татиных глазах стала мама.

– Веруя в Бога, ты позоришь нашу семью, – говорила она, подражая тону учительницы. – А кактусы на подоконнике – это мещанство, которое надо безжалостно искоренять.

Тата отвергала все, что было дорого ее матери: уют, удобства, красоту и нежность. Разумеется, нервы у Гали частенько не выдерживали, но и к порке Тата относилась не так, как положено.

– Ты можешь убить меня, но я не отступлю от наших светлых идеалов! – вопила она. – И знай, что мои товарищи за меня отомстят!

Какие товарищи?! За что отомстят?! Галя напорола ей задницу, потому что Тата не выключила свет в уборной, и на собрании жильцов им объявили общественное порицание.

Как и Галя, Тата жила в мире фантазий, но только мать грезила о любви, а дочь – о партизанских отрядах, подвигах, путешествиях и Мировой революции.

Галя говорила ей, что служит секретаршей в ОГПУ: если бы Тата узнала, где и у кого на самом деле работает ее мать, у нее был бы припадок. В школе детям накрепко вбили в головы, что хороший человек – это тот, кто бедно одет и прост, как лапоть. А стремление к духовным исканиям, интеллектуальному развитию и хорошим манерам приравнивалось у них к «буржуазности», то есть к глупости, подлости и тайной мечте сгубить все живое на Земле.

Привести Тату в дом на Чистых Прудах было невозможно: она никогда в жизни не была в отдельной, не коммунальной квартире, и это могло стать для нее слишком большим потрясением.

Начинать надо было с малого: позвать Клима и Китти к себе и придумать какую-нибудь легенду, оправдывающую наряды и привычки Роговых.

Дочь сама подсказала ей выход из положения: когда Галя намекнула, что у нее есть знакомый, приехавший из Шанхая, Тата аж подскочила на месте:

– Он революционер, да? Настоящий?

– Да нет же! – поморщилась Галя. – Он журналист.

– А, я понимаю: это государственная тайна!

До недавнего времени в школе вовсю обсуждали героическую борьбу китайского пролетариата: дети проводили политзанятия и диспуты, учили приветствия на китайском языке и собирали деньги в помощь бастующим рабочим. Кажется, у Таты сложилось впечатление, что в Китае жили два сорта людей: революционеры и империалисты. Империалист приехать в СССР не мог, значит, Клим Рогов являлся борцом за счастье рабочего класса.

Галя сочинила вполне правдоподобную историю о том, как Клим скрывал свою истинную сущность, чтобы втереться в доверие к буржуям и выведать их секреты. А сейчас он работал с иностранными журналистами в Москве и ему волей-неволей приходилось подстраиваться под их извращенные вкусы.

Узнав о том, что у Клима Рогова есть маленькая дочь-китаянка, Тата пришла в восторг. Она любила командовать, но из-за малого роста и неказистости ровесники не воспринимали ее всерьез, и потому Тате куда больше нравилось возиться с малышами.

– Мамочка, а можно мне познакомиться с Китти? – ныла она. – Ну пожалуйста! Я целую неделю буду мыть посуду без напоминаний!

Галя «нехотя» согласилась, но взяла с Таты клятву, что та не станет расспрашивать дядю Клима о секретах революционной деятельности.

3.

Когда-то в многоквартирном доме в Большом Кисельном переулке жили известные врачи и адвокаты, но после революции их разогнали, и в роскошные апартаменты въехали новые жильцы – по десять семейств на квартиру.

Раньше соседей, обитавших в одном доме, объединяло нечто общее – образ жизни, образование и доходы, а сейчас ученые жили бок о бок с алкоголиками, милиционеры – с жуликами, а дворянские старушки – с правоверными комсомольцами.

Галина квартира была не лучше и не хуже других: обычно соседи ладили друг с другом, но теснота и разные понятия о том, «как надо», неминуемо приводили к скандалам.

Кто натоптал в прихожей? Кто колол лучину в ванной и выщербил плитку на полу? Кто развесил на кухне белье вне очереди? Веревку для сушки каждый приносил свою, а гвозди в стенах были общие, и пользоваться ими вне графика строго воспрещалось.

С утра в воскресенье Галя зашла за Климом и Китти и, наняв извозчика, повезла их к себе. По дороге она страшно волновалась и невольно отмечала приметы: зазвонили церковные колокола – к счастью; с ограды поднялась стая ворон – плохой знак. Сердце томилось: что скажет Клим, когда увидит, в каком убожестве она живет? Вдруг Тата что-нибудь откаблучит? Вдруг соседи начнут ругаться и опозорят ее на веки вечные?

Клим заметил, что Галя нервничает:

– Все будет в порядке. Главное, чтобы детям было весело.

Она благодарно улыбнулась в ответ. Все-таки удивительно: как он догадался о том, что творится у нее на душе?

Расплатившись с извозчиком, они вошли в подъезд, сплошь оклеенный старыми объявлениями, и поднялись на третий этаж.

Мраморная лестница благополучно пережила десять лет советской власти, а вот деревянные поручни давно были сняты с перил – в 1918 году их пустили на дрова. На стенах кое-где обвалилась штукатурка, а двери были изуродованы десятками табличек, кнопок и проводов – будто на них наросла неведомая плесень.

– Сейчас-сейчас… – повторяла Галя, роясь в сумке в поисках ключей.

Китти с удивлением разглядывала ряды электрических звонков.

– А зачем их так много?

– У каждого жильца свой звонок, – объяснила Галя. – Они дребезжат на разные голоса, и всем сразу ясно, к кому пришли гости.

Дверь распахнулась, и на площадку вышел Митрофаныч, научный сотрудник архивного бюро. Поздоровавшись, он пошел вниз по лестнице, то и дело оглядываясь через плечо: Клим и Китти произвели на него неизгладимое впечатление.

В темной прихожей висело сырое белье, где-то стучала швейная машинка, а с кухни раздавались голоса:

– Саня, котлету разогрей! Она в мисочке под марлей.

Они прошли по коридору мимо сундуков прислуги, и Галя рассказала гостям, что в ее квартире многие держат домработниц, приехавших из деревень. Днем те занимались хозяйством, а ночью спали в коридоре на сундуках.

– Проходите и будьте, как дома! – сказала Галя, распахивая дверь в свою комнату.

– Ух ты! – восхищенно протянул Клим. – Китти, ты посмотри, как здорово!

Галя как могла, облагораживала свое жилище. На стенах висели расписные скворечники и маленькие клетки, в которых обитали не птицы, а игрушечные аэропланы. Лампа была сделана из тщательно склеенных осколков бутылочного стекла; вместо дивана в углу стояла садовая скамейка с нарядным тюфяком из цветных лоскутков – на нем Галя спала. А спальное место дочери было в шкафу под одеждой – но об этом гостям знать не полагалось.

Таты не было – видно, она вышла на кухню или к соседям. В комнате пахло табаком, и Галя поспешно открыла форточку. «Ведь просила Татку проветрить!» – в сердцах подумала она.

Китти завороженно смотрела на нарисованных на шкафу белых кроликов с розовыми носами.

– Какие хорошенькие!

– Это моя дочка нарисовала, – с гордостью отозвалась Галя.

– А где она?

– Я тут!

Тата стояла на пороге – похожая на приютскую девочку в своем форменном синем халатике и «миллионной кофте». Галя купила это вязанное страшилище в 1922 году, когда деньги совсем обесценились и за любую тряпку на рынке требовали миллион.

На руках у Таты сидел старый рыжий кот Иповар – жалкое общественное создание, которое соседи кормили по очереди.

Несколько секунд Тата молча смотрела на гостей, и Галя внутренне содрогнулась: «Ох, что сейчас будет!» Но все обошлось: Тата сказала «здрасьте» и, не обращая внимания на Клима, подошла к его дочке.

– Тебя как зовут? Китти? Так дело не пойдет: тебе надо найти новое революционное имя. Меня, например, зовут Тракторина, но ты можешь называть меня Тата. Хочешь кота Иповара погладить?

– Хочу! – обрадовалась Китти.

– Ее Татьяной зовут, – с досадой сказала Галя, но Клим не придал значения Таткиному вранью:

– Пусть играют, как им нравится.

Пока мать заваривала чай, Тата принялась рассказывать гостям о своем знаменитом отце-комиссаре.

– Это он? – спросила Китти, показывая на портрет Ленина над письменным столом.

Тата вытаращила глаза.

– Ты что, это не мой отец! Вернее, он отец… но не только мой, но и всех людей, потому что он вождь мирового пролетариата!

Китти ничего не поняла.

– Мой папа вон сидит, а этого дядю я не знаю.

– Как?! – изумилась Тата. – Это же… это…

– А почему ваша прислуга ночует на сундуках? – спросила Китти. – Наша Капитолина спит на мешке с деньгами. Они шуршат, если на них попрыгать.

Тата медленно перевела взгляд на Клима.

– Ма-а-ам! Мне нужно тебе кое-что сказать!

Они вышли в коридор, и она набросилась на Галю:

– Ты кого привела?! У него прислужники спят на мешках с деньгами!

Галя зажала ей рот ладонью.

– Тише ты, ради бога! Нет никаких мешков! Китти все выдумывает!

– Да? А почему у него дочь не знает, кто такой Ленин?

– Потому что они только что приехали из Китая. Если бы дядя Клим рассказал Китти о Ленине, она могла бы ляпнуть что-нибудь на улице, и их бы арестовали!

Тата призадумалась: ей было известно о зверствах китайской полиции.

– Ладно, пойдем назад, – смилостивилась она.

4.

Тата научила Китти играть в декабристов: они взобрались на подоконник и поехали в Сибирь. Кактусы были жандармами, сопровождавшими их в ссылку.

Галя налила Климу чаю и достала печенье, купленное втридорога у соседки, которая работала на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». Вроде бы все шло, как надо.

– Ты ведь бываешь на Лубянке, правда? – вдруг спросил Клим по-английски.

Галя не донесла чашку до рта.

– С чего ты взял?

Он показал на извещение из профкому ОГПУ, воткнутое за провод у выключателя: «Убедительная просьба ликвидировать задолженность по членским взносам».

У Гали затряслись руки. Тата – дура! Ведь ей сто раз говорили: «Убирай почту в стол!»

Отпираться было бесполезно.

– Я ничего такого не пишу про тебя! Если хочешь, я буду показывать тебе свои рапорты… Я не…

Клим покачал головой:

– Да ладно… Мне нечего скрывать. Я могу попросить тебя об одолжении? Мне очень нужно знать, заведено ли у вас дело на одну женщину. Ее зовут Нина Васильевна Купина.

– А это кто? – нахмурилась Галя.

– Знакомая.

– Хорошо, я спрошу…

Клим коснулся Галиного запястья, и она вся затрепетала.

– Только не говори никому о моей просьбе. Обещаешь?

Галя поспешно кивнула.

5.

Больше всего на свете Тата Дорина хотела стать пионеркой. Но для этого надо было хорошо учиться, укреплять здоровье, помогать рабочим зарубежных стран и организовывать ребят на общественно-полезные работы. Кроме того, для вступления в пионеры требовалась рекомендация от члена отряда.

По всем пунктам у Таты были пробелы. Учиться она не любила, от закаливания простужалась, а организовывать ребят у Таты не получалось, потому что они ее не слушались.

Однажды она попыталась помочь зарубежным рабочим и отнесла во вторсырье тяжелую утятницу, которой они с мамой все равно не пользовались. За это Тату выпороли.

– Мне двадцать пять копеек дали! – вопила она, уворачиваясь от материнского ремня. – Я их сдала в фонд Коминтерна!

– Я тебя скоро саму сдам куда подальше! – грозила мать.

Тата не могла выполнить даже такое простое задание, как антирелигиозная беседа со старшим поколением.

– Мамочка, – говорила она, – ты просто запомни, что Бога нет! А когда тебе захочется перекреститься, лучше отдай пионерский салют.

– А если мне с Богом легче, чем без Него? – говорила мать.

Тата сердилась:

– Нельзя жить ради своего удовольствия! Мы должны все силы отдавать борьбе!

– Мы и так отдаем… И у меня сил уже не осталось.

Тата презирала мать за моральное разложение, но побаивалась – причем не столько ее ремня, сколько слез и затяжной меланхолии. Иногда она приходила со службы и, не поев, ложилась на скамейку носом к стенке.

– Мам, что с тобой? – пугалась Тата.

– Ничего.

Тате казалось, что мать страдает из-за нее: она все время делала что-то не так.

Один раз Тата увидела в окошко своего врага Джульку – мордатую темноволосую девочку с бледной кожей и болезненно припухшими веками. Тате захотелось чем-нибудь в нее кинуть, и как на грех ей под руку попались яйца, которые мать только что купила на рынке.

Джулька была обстреляна и позорно бежала с поля боя, но в этот момент в комнату вошла мама с тазом постиранного белья.

– Бестолочь! – запричитала она и принялась лупить дочь мокрым полотенцем. – Я тебе на день рождения хотела пирог испечь!

Тата долго просила прощения и говорила, что пионерия непременно исправит ее дурацкий характер: там и не таких хулиганов перевоспитывали.

– Могила тебя исправит! – в сердцах бросила мать. – И в кого ты такая дура?

Тата и вправду ощущала себя тупицей: только потом она сообразила, что Джулька является членом совета отряда, и теперь сделает все, чтобы ее не приняли в пионеры.

Заступаться за Тату было некому: друзей у нее не имелось.

– Роди мне сестренку! – просила она мать, но та лишь сердилась:

– Тогда вы меня окончательно со свету сживете.

6.

Тате очень понравилось играть с Китти – она была смешная и хорошенькая, как кукла, а кукол у Таты никогда не было. К тому же Китти смотрела на нее влюбленными глазами и то и дело спрашивала:

– А можно, я к тебе еще приду? А мы будем опять убегать от жан… жар… ну, от кактусов?

Жаль, что отец Китти был подвержен мещанству. Понятно, что на службе ему приходилось носить презренные галстуки и носки с рубчиками, но в выходные кто заставлял его наряжаться, как буржуй? Наверняка он просто хотел покрасоваться перед другими – типичное антиобщественное поведение незрелой личности!

Когда соседи стали расспрашивать Тату о ее гостях, она не удержалась и немного приукрасила дядю Клима:

– Это прогрессивный журналист из Шанхая. Он сражался на баррикадах и спасал раненых красногвардейцев.

Соседи уважительно переглянулись.

– Ну, вы с матерью не зазнайтесь теперь! – строго сказал Митрофаныч. – А то знаем мы таких! Вам иностранец даст марок со своих писем, так вы и здороваться с нами перестанете.

– Да нужны нам его марки! – фыркнула Тата и тут же призадумалась: а может, действительно попросить у дяди Клима пару использованных конвертов? В школе иностранные почтовые марки ценились на вес золота и на них можно было выменять все, что угодно, – даже детали к радиоприемнику.

Когда она вернулась к себе, мама уже легла спать. Тата забралась в шкаф и вытянулась во весь рост – ее макушка и ступни наконец-то стали упираться в противоположные стенки.

Скрипнула скамейка, и мама вдруг спросила непривычно ласковым голосом:

– У тебя как дела в классе?

Она никогда не задавала таких вопросов, потому что училась Тата плохо, и каждый раз маме становилось за нее стыдно. Она даже табель подписывала не глядя, а когда ее вызывали в школу, говорила, что не может прийти, потому что страшно занята на службе.

Тата рассказала ей, как они всем классом играли в спортивную игру «Любитель привилегий»:

– Нам раздали мячи с надписями «профсоюзный билет», «налоговая льгота» и «избирательное право». Мы должны были ими перекидываться так, чтобы их не поймал Церковник. Знаешь, кто его изображал? Джулька!

Тата вылезла из шкафа и, не включая свет, стала бегать по комнате.

– Я – поп, я – враг советской власти! – зловеще выла она, изображая Джульку. – Я хочу воспользоваться привилегиями трудящихся!

– Ну и как? Воспользовалась? – усмехнулась мать.

– Нет, конечно!

На самом деле Джулька заполучила все «привилегии» – ее поставили на роль церковника именно потому, что она была самой ловкой в классе.

После игры вожатый Вадик выстроил запыхавшихся учеников в шеренгу и сказал, что реальный враг точно так же изворотлив, хитер и силен, и привилегии, данные рабочему классу, надо оберегать как зеницу ока.

– Я треснула Джульку «налоговой льготой» по голове и ей ничего не досталось, – соврала Тата. – Меня даже похвалили за бдительность!

Мама вздохнула в темноте, и Тата замолкла, не понимая, то ли та гордится ею, то ли наоборот осуждает ее борьбу с церковниками.

– Тебе понравилось играть с Китти? – спросила мама.

– Конечно! – отозвалась Тата. – Вот бы мне такую сестренку! Ты приведешь ее еще?

– Обязательно, – сказала мама и рассмеялась тихим счастливым смехом, которого Тата давно не слышала.

Глава 9. Кокаин

1.

Магда нашла новый способ пробраться в общежитие Коминтерна, которое находилось в бывшей гостинице «Люкс» на Тверской улице: там открылись курсы русского языка для иностранцев, и она тут же на них записалась.

В общежитии обитали коммунисты самых разных национальностей – от норвежцев до индусов. Они брили головы, носили вышитые рубахи в русском стиле и изъяснялись на диком жаргоне с вкраплениями слов «Ленин», «коммунизм» и «примус». В Кремле их считали полезными людьми: в момент наступления Мировой революции, из них можно было составить правительства на местах.

В ожидании этого светлого дня люксовцы ели и пили за счет советской стороны, проводили жаркие политические споры и подписывали всевозможные резолюции.

При входе в общежитие у Магды проверили документы и записали ее фамилию в толстую тетрадь.

– Второй этаж, направо, – указал ей дорогу администратор, но Магда сразу же направилась к Фридриху, который жил в комнате № 66.

Она прошла по сумрачному сырому коридору и остановилась перед заветной дверью. Какие-то шутники пририсовали к табличке с номером еще одну шестерку и надпись: «Врата ада. Стучите».

Магда тихонько поскреблась в дверь. Ей никто не ответил, и она толкнула неплотно прикрытую створку.

– Сколько тебе? – послышался голос Фридриха из комнаты.

Магда сама не поняла, как очутилась в прихожей, а потом в уборной.

Она стояла, прислонившись спиной к колонке, и с бьющимся сердцем прислушивалось к тому, что происходит в комнате.

– Не сомневайтесь, у меня лучший кокаин в Москве! – убеждал кого-то Фридрих.

– А что ж так дорого? – отозвался голос с французским акцентом.

– Не хотите платить – идите на рынок к узбекам и покупайте у них гашиш.

У Магды потемнело в глазах: человек, которого она любила, торговал наркотиками!

Когда француз ушел, Фридрих сунулся в уборную и аж вскрикнул от неожиданности.

– Что вы тут делаете?! – рявкнул он на Магду.

– Я… э-э… Мне бы порошка, – пролепетала она, не придумав ничего лучше. – Мне сказали, что вы его продаете.

2.

Магда стала регулярно наведываться в комнату № 666. Это было безумие – тратить последние деньги на кокаин, в котором она не нуждалась, но только так Магда могла встречаться с Фридрихом наедине.

Их разговоры были краткими и всегда начинались с того, что Фридрих ругал Магду за пристрастие к наркотикам.

– Других мне не жалко – пусть травятся, – говорил он. – А вы все-таки спасли меня от китайской полиции. Знаете, что с вами будет? У вас начнутся галлюцинации и приступы меланхолии, и через пару месяцев вы уже ни о чем не сможете думать, кроме как о свидании со мной.

Магда смотрела ему в глаза.

– Да, вы правы.

Он все-таки отсыпал ей порошка и строго-настрого наказывал не покупать кокаин у беспризорников:

– Это контрабанда из Лифляндии – наполовину мел или сода.

Она возвращалась в свой гостиничный номер и смывала покупку в унитаз.

Однажды Магда спросила, почему Фридрих стал наркоторговцем. Его ответ ошеломил ее: оказалось, начальство поставило его перед выбором – либо он станет возить порошок, либо в Берлин будет летать другой человек, а сам Фридрих присоединится к своим друзьям-троцкистам в ссылке или тюрьме.

Дорогие наркотики, точно так же, как марочные вина и коньяки, попадали в СССР в основном из Гамбурга, Берлина и Риги. Поставляли их не контрабандисты, которые часто подделывали товар, а капитаны судов, начальники поездов, дипломатические курьеры и пилоты. Их багаж не досматривался на границе, и товар прямиком шел людям, обласканным советской властью – от высших партийных чинов до полезных иностранцев.

– Думаете, я стыжусь того, чем занимаюсь? – усмехался Фридрих. – Ничего подобного! В Кремле каждый второй либо пьет водку, либо нюхает кокаин. Эти мерзавцы погубили революцию, и я их точно жалеть не буду. Мне только одно непонятно: вам-то зачем становиться наркоманкой?

Магда делала трагическое лицо:

– А что еще у меня осталось в жизни?

Она рассказала ему о том, как Клим Рогов занял должность, на которую она рассчитывала. От советских редакторов не было ни ответа, ни привета, а у нее кончались виза и деньги.

– Вы хоть что-нибудь умеете делать? – сердито спросил Фридрих.

Магда прижала руки к груди.

– Я могу писать книги и фотографировать!

– Понятно…

Когда Магда пришла к нему в следующий раз, он передал ей письмо от берлинского редактора.

Тот сообщил, что публика в Германии живо интересуется всем, что происходит в СССР, потому что многие немецкие предприятия надеются поставлять туда свои товары. Больше было некуда, так как после Мировой войны страны-победители связали немецкую внешнюю торговлю по рукам и ногам. Если госпожа Томпсон готова написать книгу о своей жизни в Москве, то издательство возьмет на себя расходы на перевод и даже заплатит ей аванс. Но предварительно хотелось бы ознакомиться с планом и первыми главами.

– Это один мой кокаиновый знакомый, – буркнул Фридрих. – Цепляйтесь за него, пока он хоть что-то соображает, а то родня отправит его в клинику, и я уже ничем не смогу вам помочь.

От нахлынувших чувств Магда аж расплакалась.

– Я ему обязательно напишу! Давайте адрес!

Фридрих сказал, что корреспонденцию лучше переправлять через него – так можно миновать цензуру.

– Я буду помогать вам, но при одном условии: вы должны покончить с кокаином. И знайте: меня не проведешь – я сразу чую, кто бросил, а кто нет.

Магда поклялась всем святым, что больше и крошки не возьмет в нос. Она была на седьмом небе от счастья.

3.

В Берлине одобрили план рукописи, контракт был подписан, и Магда принялась за работу.

Большевики были кровно заинтересованы в привлечении туристов, и по совету Фридриха Магда сказала чиновникам в Наркоминделе, что собирается писать путеводитель для иностранцев. Ей сразу продлили визу и разрешили снять квартиру у оперной певицы, которая отправлялась на гастроли за рубеж.

Как Магда жалела об исчезновении Нины! Присланные из ВОКСа переводчики вечно норовили отвести иностранцев не туда, куда они просили, а на выставку народных промыслов или в музей мебели, и в конце концов Магда решила, что будет везде ходить сама и объясняться с населением на пальцах.

Для главы, посвященной советским детям, ей нужно было написать рассказ о беспризорниках. Гражданская война, недавний голод и массовый алкоголизм среди рабочих породили огромное количество бездомных детей. У них были свои территории и профессии: кто-то воровал уголь из железнодорожных депо, кто-то промышлял карманными кражами, а кто-то работал на побегушках у строительных артелей. Разобраться во всем этом было очень важно, и Магда отправилась на рынок – знакомиться со своими будущими героями.

4.

Под полуобвалившейся Китайгородской стеной раскинулся огромный стихийный рынок. В бойницах древних башен сидели соглядатаи и следили, не появится ли милицейский патруль. Внизу локоть к локтю стояли «ручники» – торговцы, сбывавшие барахло с рук, без патента.

Тут продавали все, что угодно, – от фальшивых духов до сушеной рыбы, от крысиного мора до ситцевых лифчиков. У многих товар был одинаковым – это были распространители подмосковных кустарных артелей.

Сквозь толпу двигался огромный мужик, увешанный детскими пистолетами и саблями. Время от времени он оглушительно палил в воздух и кричал:

А вот стрелялки-пулялки,

Пистоны из банки,

Сабли и шашки

Для доброй мамашки!

Порадуй сыночка,

Плати – и точка!

Китайцы трясли перед прохожими сумками и портфелями, сшитыми из разноцветных лоскутков:

– Мода, мода!

– Пироги-и-и! Пироги-и! – тянула баба в грязном переднике, надетом поверх армяка. Вокруг нее приплясывали от холода студенты и собирали по карманам копейки на обед.

Старухи мерили деревянными стаканами семечки и ссыпали их в карманы покупателей. Это был опасный товар: Моссовет под угрозой огромного штрафа запретил продавать подсолнухи, но, как всегда, в России суровость законов умерялась их неисполнением.

Суета, давка, выкрики торговцев:

– Купи мыло – вымой рыло!

– Платки для носа без всякого запроса!

– Мочалки! Мочалки! Магазин без крыши, хозяин без прилавка, цены не кусаются!

Магда фотографировала разложенные на клеенках детские книги, трусы, зажигалки, полотенца и нитки бисера. Ей было досадно, что у нее не было кинокамеры, чтобы запечатлеть, как уличные цирюльники за две минуты обривали заросшие подбородки, – такое на фотокарточке не отобразишь.

Вскоре она наткнулась на совсем уж экзотическое зрелище: на веревке развевались разноцветные косы – от иссиня-черных до рыжих и золотистых. Деревенские бабы стригли их и продавали городским модницам на шиньоны.

Маленький беспризорник в рваном треухе подбежал к Магде и протянул ей костлявую, посиневшую от холода ладошку:

– Подайте, Христа ради!

Магда улыбнулась: «Тебя-то мне и надо!» и вытащила из сумки булку с изюмом.

– Возьми!

От удивления мальчишка раззявил рот и, попятившись, сел в снег. Он никогда в жизни не видел такого богатства.

Спрятав булку за пазуху, он пронзительно свистнул, и вскоре вокруг Магды собралась целая стайка детей в невообразимых лохмотьях.

Она принялась раздавать им лакомства, купленные в буфете в «Метрополе». Дети радостно галдели и трогали ее за пальто, а прохожие смотрели на Магду с явным неодобрением. Мужчина в бараньем тулупе подошел к ней и что-то попытался объяснить, но один из беспризорников запустил ему в спину обломком кирпича. Мужчина зло плюнул и пошел своей дорогой.

Магда достала из кармана заранее приготовленную шпаргалку и прочла вслух по-русски:

– Я хочу узнать, как вы живете. Мне надо сфотографировать ваш дом.

Мальчишка в треухе взял Магду за руку.

– Пойдем!

Беспризорники всей оравой двинулись следом.

Они вывели Магду на узкую тропу, ведущую к наполовину разрушенной башне. Под крепостной стеной дворники сваливали сколотый с тротуаров лед, мусор и конские яблоки, и перебравшись через горы отбросов, Магда оказалась перед небольшим зарешеченным лазом в подвал, из которого сочился сизый дым – как из печки.

Девочка лет девяти сняла решетку и первой нырнула во влажную черную дыру. Мальчишка в треухе подтолкнул Магду в спину:

– Ну, давай, иди!

Магда оглянулась на детей: они смотрели на нее и улыбались – щербатые, сопливые и донельзя чумазые. Магда содрогнулась от невыносимой жалости: «Господи, что ждет этих несчастных?»

Согнувшись в три погибели, она протиснулась в пахнущий прелью лаз, но зацепилась за что-то, потеряла равновесие и плашмя упала на битые кирпичи.

5.

«Книга мертвых»

Я выходил с покупками из бывшего Елисеевского магазина, как вдруг мне под ноги бросился беспризорник с костылем. Он упал в снег и принялся орать: «Караул! Детей давят!»

Пока я поднимал инвалида и извинялся, его дружки похватали мои свертки и кинулись врассыпную. А инвалид вдруг поднял костыль, как дубину, и, прихрамывая, пошел на меня:

– Что ты сказал против советской власти?! А ну повтори! Граждане, гляньте на этого буржуя недорезанного – он самого Ленина сволочью обозвал!

Юноша принял меня за нэпмана и подумал, что я испугаюсь и покину поле битвы. Пришлось объяснить ему, что он только что страшно опозорил страну Советов перед иностранным журналистом, и теперь мне придется написать в своей газете, что в СССР трудящимся нет проходу и на них нападают даже малые дети.

Защитник Ленина донельзя смутился.

– Пошли к нам на хазу – мы тебе сейчас все вернем, – пообещал он и повел меня вслед за своими убежавшими дружками.

Он представился как Царь Чума и по дороге рассказал о своем житье-бытье. Родители его спились, а идти в детдом он отказался, потому что там «командуют всякие буржуазные воспиталки».

В прошлом году Царь Чума зарабатывал тем, что лазил по чердакам и воровал сохнущее белье, но однажды его поймали и спустили с лестницы – да так, что он сломал ногу. Кость срослась плохо, и с тех пор Царь Чума не мог обходиться без костыля.

Свою кличку он получил за драчливость и невероятное властолюбие. По его словам, ему подчинялись полтора десятка «смердов», над которыми он был полновластным хозяином. Они участвовали во всех его криминальных затеях и обязаны были каждый день приносить что-то ценное. За это он разрешал им ночевать в подвале под Китайгородской стеной и защищал, если на «смерда» нападала милиция или беспризорники из другой банды.

Одним словом, сегодня я познакомился с малолетним феодалом.

Царь Чума привел меня в подвал, где сидели «смерды». Их берлога была похожа на пещеру первобытных людей: с потолка свешивались изломанные кирпичные зубцы, каменный пол устилала истоптанная солома, а на стенах виднелись похабные рисунки, сделанные сажей. В центре стояла железная печь и большой ящик с надписью «Фрухты» – туда беспризорники складывали добычу.

Царь Чума сдержал свое слово и вернул мои покупки – за исключением того, что уже было съедено. Он также предложил мне свою подругу – чудовищного вида беременную девочку лет двенадцати. Она сидела у печи, накрывшись старой театральной афишей и все нюхала выцветшие коленкоровые незабудки, выдернутые из похоронного венка.

Когда я отказался от девочки, Царь Чума показал мне женскую одежду – явно не советского производства:

– Купи – бабе своей подаришь!

В груде барахла я заметил потертый рыжий чехол от фотокамеры Kodak, и тут до меня дошло, что это вещи Магды Томпсон. Там лежало платье, в котором она была в день нашего знакомства.

Я спросил Царя Чуму, где он взял свой товар, и тот сразу ощетинился: «Не твое дело!» Впрочем, и так было понятно, что он ограбил бедную Магду.

Я решил вернуть ей вещи и предложил сыграть на них в карты. Царь Чума сразу согласился, не подозревая, с каким коварным противником ему предстоит иметь дело. В юности я увлекался карточными фокусами и выучил кое-какие приемы, за которые в казино можно получить канделябром по голове.

Сначала я отыграл Магдину фотокамеру, потом платье, пальто и все остальное.

Наблюдая за нашей битвой, «смерды» пришли в неистовство.

– Лопни мои глаза! Вот так артист!

Поначалу они болели за Царя Чуму, но постепенно их симпатии перешли на мою сторону. Судя по всему, подданные не особо любили своего властелина.

– Он тебя самого разденет! – хохотала беременная девочка.

– Сопля через губу… – бормотал Царь Чума и нервно курил самокрутку, держа ее то огнем наружу, то внутрь рта. Его щеки алели, а из ноздрей валил дым.

Пару раз он кидался на меня с заточкой:

– Порежу на тридцать три куска!

Беспризорники орали, пока я возился с ним.

– Наигрался? – спрашивал я, прижав Царя Чуму к полу.

– Не-е-ет! – выл он, и мы снова садились за карты.

Наконец Царь Чума проиграл все: костыль, заточку, «смердов», и даже ящик с надписью «Фрухты». Втянув голову в плечи, он поднялся и захромал к выходу.

Притихшие беспризорники смотрели на меня во все глаза. Уж не знаю, за кого они меня принимали: то ли за избавителя, то ли за нового рабовладельца.

Я сказал, что не собираюсь брать с них дань, но мне все-таки потребуется их помощь:

– Походите по барахольщикам и спросите: не попадалась ли им красная бархатная шуба с китайскими драконами? Нашедшему – приз: червонец.

Я связал вещи Магды в узел и уже направился к выходу, как вдруг беременная девочка окликнула меня.

– Там, в колодце, иностранка валяется. Может, уже подохла… Царь Чума ее сильно костылем приложил.

Оказалось, что два дня назад Магда пришла к беспризорникам в гости, и они избили ее и скинули в неглубокий сточный колодец в углу подвала.

«Смерды» помогли мне ее вытащить. Магда была без сознания, лицо ее было перемазано в засохшей крови, а на затылке зияла влажная рана.

Дети убеждали меня, что это Царь Чума приказал им напасть на иностранку, а сами бы они ни за что не стали ее обижать:

– Она была добрая и даже булкой нас кормила.

Вокруг меня суетились малолетние убийцы, но они не отвечали за свои действия ни перед законом, ни перед самими собой. И по глазам было видно, что они и вправду не считают себя виноватыми.

– Это все Царь Чума!

Я отвез Магду в больницу, и врачи сказали, что у нее сотрясение мозга, множественные ушибы и общее переохлаждение организма. Ей вообще несказанно повезло, что она осталась в живых.

Эта история потрясла меня до глубины души. Довелось же мне оказаться в нужное время в нужном месте!

Кроме того, я осознал, в чем заключается природа власти человека над человеком.

Беспризорники чуть не убили Магду, потому что так сказал вожак, которого они боялись. Они не испытывали к ней ненависти, вся их добыча принадлежала Царю Чуме, так что они не получили от своего злодейства никакой выгодны. Это был всего лишь знак подчинения: «Видишь, как сильно я тебя уважаю? Я стану убийцей, я пойду на любую подлость, только не тронь меня!»

Авторитет Царя Чумы продержался только до первого символического поражения: после ерундового проигрыша в карты могущественный повелитель превратился в жалкого неудачника, и от его власти не осталось и следа. «Смерды» совершили страшное злодейство из-за страха перед силой, которой вовсе не существовало на свете.

Увы, в мире взрослых действуют те же самые законы.

6.

Я навестил Магду в больнице – она уже немного пришла в себя.

К ней заходил следователь, но она сказала, что не будет писать заявление в милицию: по ее мнению, дети, которые пытались ее убить, ни в чем не виноваты – они просто попали в порочную среду.

Вскоре к нам присоединился наш общий знакомый – пилот по имени Фридрих. Я как-то встречал его у Зайберта: в трезвом виде он клялся в любви к Сталину, а, напившись, принялся воспевать Троцкого – какой это великий человек и замечательный революционер. Он явно принадлежал к бесчисленным оппозиционерам, которые спешно поменяли воззрения, лишь бы не разделить судьбу своего вождя (его собираются отправить в ссылку то ли в Сибирь, то ли в Среднюю Азию).

Фридрих с порога обругал Магду последними словами и обвинил ее в том, что она ходит к беспризорникам за кокаином. Мне пришлось вмешаться, мы вышли из палаты, и он – красный, нервный и пристыженный, вдруг начал благодарить меня за спасение Магды.

– Хотите я вам кетчуп из Берлина привезу? Или кока-колу? Вы, американцы, такое любите.

Я спросил его, может ли он вывезти за границу мою статью о любовных похождениях большевиков, и после некоторой заминки Фридрих согласился.

Сегодня я получил второй урок о природе власти: люди могут бояться начальников до животного озноба и полного отрицания морали, но они всегда будут держать фигу в кармане и исподтишка вредить своим угнетателям. И это очень по-человечески: если ты несвободен, ты не можешь быть счастливым – даже если у тебя есть доступ к аэропланам, Берлину, кетчупу и кока-коле.

7.

Выйдя из больницы, Магда прислала мне большое благодарственное письмо и снимок Нины, который она сделала незадолго до ее исчезновения.

Я сижу за столом и смотрю на маленькую черно-белую фотографию, отпечатанную на плохой бумаге. Это все, чего я смог добиться за истекшие месяцы.

Днем я ненадолго забываю о своей беде и даже смею быть довольным по пустякам. Фридрих перевез мою статью через границу, и Оуэн уже прислал мне телеграмму: «Письмо из Берлина получено. Ждите премиальных». Чем не повод для радости?

Но по ночам меня одолевает мутная тоска. Я отвлекаюсь на книжки и газеты, но мне никуда не деться от самого себя.

Я слишком хорошо помню свое прошлое: как перед сном мы с Ниной развлекались, читая друг другу дурацкие дамские романы по ролям; как старались быть серьезными, но под конец изнемогали от смеха. Как я проходил мимо Нины, пока она умывалась, и на несколько секунд обнимал ее за талию. Я до сих пор помню это движение ладони по шелку распахнутого пеньюара и теплой коже.

Сколько их было – тайных интимных прикосновений, которыми мы объяснялись друг с другом!

Магда запечатлела для меня Нинину красоту, но фотография и в десятой доли не отражает того, что я потерял. Человек так устроен, что все самое важное имеется у него в двух экземплярах… Я, конечно, могу жить, утратив второе сердце и второе дыхание, но при этом я чувствую себя несчастным инвалидом.

Глава 10. Контрабандная статья

1.

Алов приехал на службу пораньше, но у проходной уже толпился народ: сегодня был день получки. ОГПУ – контора большая: только в центральном аппарате состояло две с половиной тысячи служащих, а московская агентура насчитывала более десяти тысяч сотрудников – и всем деньги подавай.

Алов показал пропуск и, пройдя через турникет, поднялся на лифте на четвертый этаж, где помещался Иностранный отдел.

В крошечном кабинете Алова имелись только стол, три стула, клеенчатый диван и рогатая вешалка. Курьер уже притащил почту и свежий номер «Правды»: чекисты были обязаны читать ее от и до, чтобы быть в курсе последних партийных директив.

Сняв шинель и переобувшись в войлочные тапки, Алов взялся за письма, но ничего не успел разобрать.

– Иностранный отдел, идите жалованье получать! – крикнула из коридора секретарша Этери Багратовна, бывшая любовница Тифлисского губернатора.

Захлопали двери, загремели вниз по лестнице сапоги, и у кассы мгновенно выстроилась длинная очередь.

Сотрудники Иностранного отдела делились на две неравные категории – «домоседов» и «командировочных». Первые никуда не выезжали и по внешнему виду напоминали бедных учителей или бухгалтеров, а вторые ездили за границу и возвращались оттуда разряженные в шерстяные безрукавки, рубашки с воротничками «стрела», наимоднейшие шелковые галстуки и брюки покроя «оксфордские мешки».

Алова не особо завидовал командировочным – он был неприхотлив. Что ему требовалось, кроме папирос, крепкого чая и лекарств на случай болезни? Но его оскорбляло то, что его молодая жена имела всего два платья, да и те – купленные с рук.

Дуня Одесская была из тех женщин, которых следовало боготворить и осыпать подарками. Алов сравнивал ее и себя и не понимал, чего она в нем нашла. Ну что это такое: залысины, пенсне на шнурочке, впалая грудь и намечающийся животик?

На праздниках подвыпившие коллеги дразнили его:

– Ты следи за своей Дунькой: она у тебя горячая, как печка.

– А Алов – тощий и гнутый, как старый ухват, – ухмылялись другие.

В кличке «Ухват» Алову явственно чудился намек на рога. Он тосковал, изводил жену ревностью… а потом запирался с Галей у себя в кабинете. После этих пятиминутных измен он ненадолго чувствовал себя отомщенным.

Однажды в Третьяковской галерее Алов наткнулся на экскурсию школьников, разглядывавших картину «Неравный брак». Вожатая объясняла детям, какое это мучение для юной невесты – выйти замуж за богатого, но мерзкого деда.

Старик, изображенный на картине, по крайней мере, мог подарить невесте драгоценный браслет и обеспечить ей дом – полную чашу. А Алов со своей зарплаты, ограниченной партийным максимумом, приносил Дуне две сумки картошки:

– Ты это… перебери ее. Ту, что с гнильцой, надо в первую очередь есть – а то пропадет.

Эх, если бы Алов работал на другой должности! Ходили слухи, что коллеги из Экономического отдела собирали досье на директоров трестов и заставляли их откупаться от неприятностей. Неплохо жили чекисты, работавшие на транспорте: там всегда можно было пощипать спекулянтов, везущих товар в другую губернию.

Слова «Иностранный отдел» звучали престижно, а толку что? Алову даже выслуживаться было некуда: выше него стоял только начальник Иностранного отдела – великий и грозный Глеб Арнольдович Драхенблют.

2.

Очередь за Аловым занял Жарков, невысокий румяный парень с короткими пепельными волосами и слегка перекошенным носом.

Должность у него была небольшая, но она обеспечивала ему все блага жизни: Жарков доставлял заграничным резидентам фальшивые документы, валюту, шифры и тому подобное. Назад он возвращался с полным чемоданом дамских товаров.

– Привез? – одними губами спросил Алов.

– Ага, – отозвался Жарков. – После обеда зайдем ко мне, я тебе все передам.

На прошлой неделе Алов заказал Жаркову французские духи для Дуни и взял под это дело кредит в кассе взаимопомощи. У Дуни скоро был день рождения, и ей нужен был достойный подарок.

– Слышь, а может, тебе еще и губную помаду надо? – осведомился Жарков. – Мне дамочка одна заказывала – которая к самому Драхенблюту была вхожа. А он ее, говорят, выгнал, так что отдавать ей ничего нельзя.

Алов подергал себя за бороду.

– Ох… Ну давай и помаду.

Получившие жалованье чекисты начали выяснять, кто кому и сколько должен. В долгах были все, а многие – еще с позапрошлого месяца.

Между чекистами вертелась девица из Дальневосточного сектора:

– Кто не внес взносы? У кого задолженности? Товарищ Алов, как вам не стыдно? За вами числятся долги в МОПР, Добролет, Автодор[3] и общество «Друг детей». Мне что, поднимать вопрос на собрании?

Скрепя сердце Алов отсчитал ей деньги. В стране расплодилось огромное количество «добровольных» обществ в поддержку всего на свете – от немецких детей до химической промышленности. Всякий коммунист был обязан в них состоять и оплачивать членские взносы – а иначе можно было вылететь из партии.

Алов прикинул, что после официальных поборов, платы за жилье и возврата долгов на руках у него останется пятьдесят рублей, которых едва хватит на еду.

На лестнице он столкнулся с Галей, которая тоже пришла за жалованьем.

– Привет, чижик! – хмуро проговорил он. – Ты деньги получила? Пошли в буфет отмечать – я угощаю.

Экономить не имело смысла: все равно в конце месяца в долги залезать.

3.

Буфет был расположен в одном из подвалов, и идти туда надо было через двор. С другой стороны, за деревянным забором, находилась внутренняя тюрьма ОГПУ с окнами, наполовину закрытыми фанерными щитами. У ворот стоял часовой, а рядом – обшарпанный «воронок» с распахнутыми дверцами кузова. Оттуда выпрыгнул водитель – молодой чернобровый джигит по имени Ибрагим.

Алов пожал ему руку.

– Как дела?

– В ночную смену сегодня работал, – отозвался тот с сильным кавказским акцентом. – Спать хочу – не могу, да машину нельзя грязной оставлять.

Алов заглянул в кузов: там весь пол был в бурых разводах, оставленных тряпкой.

Галя ахнула:

– Это что, кровь?

– Что ты, девушка! – ухмыльнулся Ибрагим. – Это компот!

– Вы опять кого-то били?

Алова раздражало, что Галя строит из себя невинную овечку, но при этом не стесняется получать чекистское жалование и талоны в кооперативную лавку.

Он потянул ее за руку:

– Ладно, пошли, а то в буфете все пирожки разберут.

Галя покорно побрела за ним. Алов был уверен, что она опять пустилась в дурацкие фантазии: кто был тот человек, которого арестовали ночью? За что его взяли?

Когда они поднялись на истоптанное крыльцо, Галя все-таки не вытерпела:

– Я не понимаю, зачем надо бить арестованных. Мы же не дикари!

– Мы хирурги, и нам без крови не обойтись, – проворчал Алов. – Если никто не будет оперировать общество, оно подохнет от внутренних болезней.

Он остановился и строго посмотрел Гале в глаза.

– Правильно я говорю?

Она поспешно кивнула.

– Да, конечно.

Они вошли в гулкий зал, обитый кафельной плиткой. Все столики уже были заняты, но Алову выделили зарезервированное место – только велели есть побыстрее, пока никто из начальства не пришел.

Через минуту появилась официантка Ульяна.

– Что будете заказывать? У нас сегодня рис и сосиски. А водки и пирожков нет: Особый отдел еще с самого утра расхватал.

Полные губы Ульяны были кроваво-красными, как у вампирши, а в вырезе платья виднелись округлые груди с умопомрачительной ложбинкой.

Алов покосился на Галю: рядом с Ульяной та смотрелась как желтая моль рядом с бабочкой «павлиний глаз». Эх, а ведь совсем недавно и Галя была очень даже ничего… Куда все подевалось?

«Надо подкармливать ее», – подумал Алов и, тяжело вздохнув, заказал двойную порцию сосисок.

Когда Ульяна упорхнула, Галя придвинулась ближе к Алову.

– Слушай, а ты можешь узнать, есть ли у нас дело на одну женщину? Ее зовут Нина Купина.

Алов сразу вспомнил дамочку с фотоаппаратом, которую он встретил во время парада 7 ноября. Сидевшие на трибунах китайцы ее опознали и сказали, что она принадлежала к числу белоэмигрантов из Шанхая. Но тогда все сотрудники ОГПУ были слишком заняты троцкистами, и Алов позабыл о ее существовании.

– А на кой она тебе сдалась? – спросил он Галю.

– Ну, у меня это… соседка знакомой… и ее попросили…

– Чижик, – ласково сказал Алов, – я знаю, когда ты врешь. Кто тебя спрашивал о Нине Купиной?

Галя посмотрела на него исподлобья.

– Он попросил, чтобы я никому не говорила. Тебе ведь совсем нетрудно выяснить…

– Кто «он»?

Как всегда, Галя не смогла долго сопротивляться.

– Меня Клим Рогов попросил узнать… Ты не подумай ничего такого: он дружественный журналист, он всегда объективно освещает… Ну, в общем…

Алов забарабанил пальцами по столу.

Очень интересно: и Рогов, и Купина раньше жили в Шанхае и явно знали друг друга. Что бы это значило?

4.

После обеда Алов отвел Галю к себе в кабинет и велел подождать, пока он сходит в архив.

Вместо этого он отправился в комнату, где сидели сотрудницы, которых он называл «их сиятельства». Все они были бывшими аристократками, знавшими по нескольку языков, и занимались чтением иностранных газет и журналов – чтобы проследить, кто и что пишет о СССР. Алов специально набрал их из числа вдов с детьми, и это были самые ответственные служащие в ОГПУ. Для них безработица означала катастрофу: они были единственными кормилицами семьи и настолько боялись потерять место, что готовы были костьми лечь ради своего начальника.

– Дело Клима Рогова у вас? – спросил Алов у Дианы Михайловны, высокой сорокалетней дамы со старомодным пучком на макушке.

– Мы только что подшили в него вырезку из английской газеты, – отозвалась она. – Вот, посмотрите.

Алов начал читать:

За десять лет революционная гвардия успела постареть, поболеть и заглянуть в глаза смерти – не героической, в бою, а самой обыкновенной, на больничной койке. Юношеская романтика сошла на нет, и большевистские вожди начали лихорадочно предаваться всем соблазнам, которых они были лишены в молодости. А то ведь можно не дождаться призрачного коммунизма и не успеть насладиться жизнью!

У них появились прекрасные молодые жены, шикарно обставленные квартиры, немецкие автомобили, французские вина и тому подобное.

Смешно и грустно отмечать – чего хотели большевики и чем удовлетворились. Они мечтали построить общество всеобщего изобилия, но у них хватило средств только на себя.

Алова поразил не столько тон статьи, сколько нахальство автора – Клим Рогов подписал ее своим именем.

– Он что – совсем ненормальный?

Диана Михайловна пожала полными плечами.

– Наверное, он не думал, что мы прочтем это.

Алов взял папку Клима Рогова: согласно анкете, тот эмигрировал из России задолго до революции, получил американское гражданство и в течение нескольких лет жил в Китае. Пару месяцев назад он вернулся на родину в качестве туриста и устроился на работу в «Юнайтед Пресс» – вот, собственно, и все, что было о нем известно.

Алов поставил на его папку штамп «Недружественный».

Сам того не зная, Клим Рогов ударил его по самому больному месту: Алов помнил себя молодым парнем с горящими глазами – как он презирал бездушных, беспринципных и развратных стариков-чиновников, охочих до сладкой жизни! Именно они были для него «буржуями», которых надо было беспощадно истреблять. А теперь он сам стал таким – если не считать того, что царские столоначальники жили весьма неплохо, а он прозябал в беспросветной бедности.

Алов никогда не показывал чувств перед «их сиятельствами», но перед Галей можно было не стесняться.

– Это что?! – крикнул он с порога и бросил ей в лицо вырезку из газеты. – Почему ты не уследила за Роговым? Как он смог переправить эту статью в Лондон?

Галя тут же начала реветь:

– Я не знаю!

– Не знает она! – передразнил Алов. – Не умеешь работать – нечего даром есть чекистский хлеб! Выясни все: с кем он дружит, куда ходит и что его связывает с Купиной. Поняла?

Галя шмыгнула носом.

– Я попытаюсь. Так у нас есть на нее дело?

– Нет! Все, иди отсюда и без результатов не смей появляться!

Дело на Купину появилось через десять минут: Алов завел новую папку и подшил в нее собственные воспоминания о встрече с Ниной и рапорты китайцев, с которыми она пересекла советскую границу. Пока зацепиться было не за что, но Алов решил держать ухо востро и повнимательней присмотреться к Климу Рогову и его подруге.

5.

«Книга мертвых»

Галя принесла две новости: одну хорошую, а другую плохую. Хорошая – в ОГПУ нет дела на Нину, а плохая – меня зачислили в «недружественные» журналисты.

Галя аж расплакалась от обиды за меня.

– Зачем ты это сделал?! Теперь тебе во всем будут ставить палки в колеса!

Она попыталась выяснить, как я сумел переправить материал за границу, я вспылил и отправил ее домой.

Жалко ее – сил нет! Видно, что она хочет уберечь меня от неприятностей, но ее настырная забота страшно раздражает.

Я пошел к цензорам, чтобы выяснить, насколько велик мой грех и что мне за него грозит.

Стоило мне открыть дверь, как Вайнштейн набросился на меня с упреками:

– Я вам искренне симпатизировал, а вы меня так подвели! Еще раз такое повторится – пеняйте на себя!

У меня немного отлегло от сердца – на первый раз меня простили и позволили остаться в Москве. Но в то же время я чувствовал себя, как гимназист, которого вызвали на ковер к директору. Какого дьявола Вайнштейн диктует мне, что писать и публиковать в другой стране? Не его собачье дело!

Но спорить было бессмысленно.

Кажется, на моей мечте об интервью со Сталиным можно поставить крест.

6.

Я должен примириться с фактами: Нина бесследно исчезла, и жить воспоминаниями не имеет смысла.

Мне требуется жена, а Китти – мать, но я не могу представить в этой роли другую женщину.

При всех своих достоинствах Галя – травоядное, стадное существо, и делайте что хотите, но я не могу восторгаться домашней козой, даже если она приносит много молока!

Нина была грациозной сумеречной хищницей с горящими глазами. Она никогда никому не служила; с ней было непросто, но на нее нельзя было смотреть без восхищения. На кого я смогу ее променять?

Я все понимаю: Галя уповает на мою привычку к комфорту. Мол, однажды я сдамся, потому что мне будет лень искать кого-то еще. Но тем самым она низводит все до какого-то скотства – ей хочется отвести меня теплое стойло: вот тебе подстилка, вот клок сена – жуй-отдыхай и ни о чем не беспокойся!

Да я возненавижу себя, если свяжусь с женщиной только из благодарности!

Запись, сделанная чуть позже:

Вот ведь черт – я начал планировать жизнь без Нины.

7.

Та «недружественная» статья обошлась мне очень дорого: цензоры с милой улыбкой зарезают половину моих материалов и мне приходится чуть ли не в два раза больше работать.

Чтобы разжиться хоть какими-то новостями, я подписался на услуги «Бюро газетных вырезок», и каждое утро курьер приносит мне толстую папку, набитую извлечениями из «Правды», «Гудка», «Труда» и еще двух десятков изданий. Перелицевав статью, уже прошедшую цензуру, я могу настаивать на том, что это официальное сообщение и его можно и нужно переправить через границу.

Но моя добыча скудеет день ото дня. После разгрома оппозиции стало ясно, что рассуждения о том, по какому пути должна идти страна, до добра не доводят. В Москве проводятся бесконечные съезды и заседания, на которых ораторы умудряются говорить очень много, но совершенно беспредметно. Чтобы обезопасить себя от обвинений в вольнодумстве, они ссылаются на высказывания Ленина и Маркса и используют проверенные формулы о «борьбе с мелкобуржуазной толщей» и «курсе на союз с крестьянством». Кто разберет, что они имели в виду на самом деле? Никто. Вот и славно!

Многие из моих коллег думают, что в Кремле есть какой-то тайный план развития государства, только большевики никому о нем не говорят. Честно говоря, я в это не верю. Все надежды Советов были связаны с Мировой революцией – причем не в Азии, а в Европе и Америке, то есть там, где есть высококвалифицированные рабочие. Мол, объединившись в одно государство, передовые трудящиеся бесплатно, в порядке классовой солидарности, помогут отстающим наладить производство и быт.

А если Мировой революции не будет, то как российским большевикам восстанавливать хозяйство? Ведь в СССР почти не выпускаются качественные товары, и при этом их себестоимость намного выше, чем на Западе, из-за огромных бюрократических издержек и ошибок в управлении. Директорами государственных предприятий ставят не самых толковых, а самых верных людей, которые порой не имеют никакого образования. А в частном порядке выпускается только то, что можно сделать в маленькой мастерской – желательно в подпольных условиях, чтобы не платить налоги и не получать десятки разрешений. Спрос будет в любом случае – даже на откровенный брак: ведь конкуренции нет!

Отказ от идеи Мировой революции породил целый шквал новых предложений, которые должны превратить СССР в цветущий рай – на зависть мировой буржуазии:

А давайте заменим семидневную неделю пятидневной, чтобы каждый пятый день был выходным!

А давайте все будут трудиться в две смены, вместо одной, – чтобы не простаивали ни станки, ни канцелярские столы и стулья!

Давайте введем плановое хозяйство и в едином порыве поднимем экономическую и военную мощь государства!

Все это замечательно, но только непонятно, откуда возьмутся деньги на такие масштабные эксперименты? Впрочем, жизнеспособность великих проектов никого не волнует: в СССР существует две реальности – одна настоящая, а другая – воображаемая, основанная на красивых лозунгах и бог весть откуда взявшейся статистике. В магазинах днем с огнем не сыщешь сметаны, но, судя по отчетам, ее производство достигло невиданных высот. И так во всем: сплошные газетные победы на фоне пустых полок.

Чтобы удержаться на плаву, мне приходится тасовать слова, события и людей, и я уже не задумываюсь о моральной стороне дела – это единственный способ благополучно отправить телеграмму в редакцию.

В стране начались массовые репрессии, направленные против спекулянтов, – правительство обвиняет их в том, что они завышают цены. Я прихожу к цензорам с заметкой «Расстрел восемнадцати человек» и надеюсь выторговать безликие «Беспощадные чистки».

– Ну куда это годится? – возмущается Вайнштейн. – Кому нужны эти спекулянты? Нет, это мы отправить не можем!

– Это официальное сообщение «Известий», – напоминаю я. – Или вы считаете, что «Известия» искажают линию партии?

Вайнштейн делает вид, будто не расслышал мою фразу.

– У нас фабрика-кухня открылась, – говорит он, пододвигая ко мне соответствующую вырезку из газеты. – Вы же друг Советского Союза? Вот и пишите о том, как мы заботимся о трудящихся!

Я тоже делаю вид, что у меня плохо со слухом, и ставлю на вырезку портфель.

Некоторое время мы болтаем о морозе и репертуаре московских театров. Потом я возвращаюсь к спекулянтам:

– Я понимаю, что вам хочется рассказать о фабрике-кухне, но она, к сожалению, не интересует моих редакторов.

– А чего же им надо? – с обидой спрашивает Вайнштейн.

Я горестно вздыхаю:

– Им подавай кровищу.

Цензура сдается на «Решительных чистках», ставит печать, и я бегу на телеграф.

«Перебои с мукой» у нас превращаются в «Задержки с вывозом огромных запасов зерна», а «Нехватка мяса» в «Торжество идей вегетарианства».

Зайберт рассказал мне, что когда он узнал о высылке в Сибирь взбунтовавшихся казаков, эта новость пересекла границу в следующем виде: «Государство обеспечило переезд нескольких кулацких семей на новое место жительства».

Глава 11. Вечер перед рождеством

1.

Китти несколько раз ходила в гости к Тате, и поначалу Клим радовался, что она нашла себе подружку. Но вскоре в речи ребенка стали появляться слова «гнилой идеализм» и «классовый подход». Однажды вместо сказки на ночь Китти попросила Клима прочитать ей «Торжественное обещание пионера», а на следующий день ему позвонила Тата и вновь потребовала, чтобы Китти дали злободневное революционное имя.

– Я составила для вас список, так что выбирайте: Баррикада, Электрофикация, Диамата, Нинель. Диаманта – это «диалектический материализм», а Нинель – это «Ленин» наоборот.

Клим сказал, что у его дочери и так все в порядке с революционностью:

– Китти означает «Коммунисты игнорируют тлетворные теории империализма».

Тата пришла в полный восторг.

– Ух ты, а я и не знала об этом! Я из вашей Китти такую большевичку вылеплю – вы прям обалдеете! – пообещала она и повесила трубку.

2.

Африкан привез из леса мохнатую елку, и весь вечер перед Рождеством Галя и Капитолина мастерили бумажные фонарики, а Китти вкривь и вкось вырезала из открыток картинки и пробивала в них дырки – чтобы сделать елочные украшения.

Окна были наполовину занесены снегом, пахло хвоей и дымком березовых поленьев, и в комнате было на диво уютно.

Клим взял со стола запечатанный конверт, который ему передала Галя. Это был рождественский подарок от Таты – статья из газеты «Пионерская правда»:

Елка – это пережиток темного прошлого, который делает из детей хищников леса. А между тем еловый лес является опорой народного хозяйства СССР.

Если вы по несознательности уже купили елку, то ее надо украшать красными звездами и лентами, а во время хоровода петь пионерские песни.

Дед Мороз – это реакционный элемент, и его следует заменить красным командиром или чекистом, который согласится рассказывать детям о героической борьбе за свободу народа.

К статье прилагалось послание, написанное лично Татой:

Дядя Клим прачитайте мое писмо Китти!

Китти!

Скажи сваиму папе что ёлка это старо режимные глупости. Пусть осознает это или он не за нас за рабочих и только притваряется. Я к тебе на елку неприду. Приходи ты ко мне будим играть в штурм зимнева дворца.

Когда Галя пошла на кухню взглянуть на тесто для пирога, Клим отправился следом за ней.

Она подняла крышку над кастрюлей и зажмурилась от удовольствия:

– Чувствуешь – запах какой? Когда я была маленькой, наша стряпуха делала замечательный пирог с яблоками, и я так объедалась, что потом едва могла шевелиться.

Она светло посмотрела на Клима.

– Так хорошо, что у тебя можно топить настоящую плиту! А у нас дома все на примусах готовят – уголь такой дорогой, что его не напасешься.

– Твоя дочь всерьез взялась за наше перевоспитание, – сказал Клим и протянул Гале Татино письмо.

Прочитав, она вспыхнула и кинула бумагу в огонь.

– Вообще, бестолочь, стыд потеряла! Уж я лупила ее, лупила…

– Ты что, бьешь ее? – изумился Клим.

– Да я не сильно! Только чуть-чуть ремешком… для профилактики…

Клим почувствовал, как у него непроизвольно сжались кулаки. Его самого лупили в детстве, и для него это были самые унизительные воспоминания.

– Никогда не бей тех, кто слабее тебя, – раздельно произнес Клим. – Ты что, не понимаешь, что это подло?

Галя уже осознала, что сморозила глупость, но все равно пыталась защищаться:

– Тата по-другому не понимает!

– Нет, это ты не умеешь по-другому! Ребенок перестает слушаться, если ты его все время ругаешь. Тата не может жить в постоянном страхе: «Мама считает меня плохой», – и у нее есть только один способ самозащиты – не замечать обидные слова.

Клим слишком долго удерживал в себе накопившуюся досаду на Галю, и уже не думал о том, что и кому говорит:

– Если взрослый бьет ребенка – это ничто иное, как лакейское наслаждение властью. Ты лебезишь перед начальством, а потом срываешь зло на беззащитной жертве, которой никуда от тебя не деться!

Галя обомлела.

– Ты действительно считаешь меня такой?

– А я что – говорю неправду?

У нее задрожали губы.

– Хорошо быть таким щепетильным, если ты себе ни в чем не отказываешь и ни от кого не зависишь! А у меня просто нервы не выдерживают!

– А почему они у тебя не выдерживают? У тебя есть запасной ребенок? Ты целыми днями торчишь у меня, и Тата уже не знает, как привлечь твое внимание!

Галя в ужасе смотрела на него.

– Да она… да я…

Клим понял, что перегнул палку. Какой смысл было лишний раз напоминать Гале, что она никудышная мать? Будто она сама этого не знает! Теперь бедной Тате еще влетит за ее дурацкий «подарочек».

«О господи, и эта женщина еще на что-то надеется!» – подумал Клим и вышел из кухни.

Его взгляд остановился на почтовой посылке, стоявшей у двери, – это были книги, которые Клим выписал для Элькина по шведскому каталогу – иностранцам было гораздо проще заказывать что-либо из-за границы.

Возвращаться в комнату не хотелось: Галя сейчас начнет просить прощения и клясться в том, что больше пальцем не тронет Тату…

Клим подхватил ящик и направился на первый этаж.

3.

Когда-то Элькин был хозяином автомастерской, но после того, как Западные страны объявили России торговый бойкот, запчасти для автомобилей пропали, и Элькину пришлось сменить профессию и стать книготорговцем.

Читатели полюбили «Московскую саванну» за прекрасный выбор дореволюционных книг. Они рылись в пыльных фолиантах, обсуждали «новинки», найденные на забытых складах, и вели контрреволюционные разговоры о том, что если хочешь найти что-нибудь стоящее, бери книгу, изданную в дореформенной орфографии – с ятями и ерами.

Лавка Элькина также, как и квартира Клима, была обильно украшена жирафами. Их нарисованные стада разгуливали по стенам, а маленькие деревянные и бронзовые фигурки венчали книжные шкафы. Даже на кассе восседал игрушечный жирафенок с зонтом.

До недавнего времени дела у «Московской саванны» шли прекрасно, но летом 1927 года власти так подняли налоги на частную торговлю, что содержать лавку стало невыгодно, и Элькин опасался, что ему придется закрыть магазин.

Клим вошел в маленькую комнату, заваленную справочниками, чертежами и всевозможными устройствами.

– Это черт знает что! – воскликнул Элькин, снимая с головы самодельные наушники. – Вы слушаете радио Коминтерна? Они нарочно делают из населения нервных больных и запугивают его вредителями и саботажниками, которые продадут нас всех в рабство.

– Не переживайте! – примирительно сказал Клим. – Умные люди понимают, что это только пропаганда.

– Да в том-то и дело, что эти негодяи натравливают босяков на образованных людей! Это государственная политика: объявить рабочих «авангардом» и «гегемоном» и поставить их выше любого спеца. Вы почитайте газеты – это гражданская война в чистом виде, только раньше у нас воевали красные с белыми, а теперь невежды с умниками.

Элькин схватил со стола журнал и сунул его Климу.

– Вот, полюбуйтесь! «Как простой машинист Чесноков разоблачил специалиста». Или вот еще: «Подлость инженера Госрыбтреста». Они оплевывают всех, у кого имеется высшее образование – ведь мы учились при царе и потому являемся классово чуждыми элементами. Эти социал-дарвинисты решили, что сын потомственного алкоголика и темной деревенской бабы – более качественный материал, чем сын потомственных ученых.

Элькин нахохлился и стал походить на большую растрепанную птицу.

– Вы мне посылку принесли? Хоть какая-то радость!

Он начал копаться в книжках и вскоре позабыл обо всех невзгодах.

– Вот ведь хитрые – до чего додумались! – восхищался он, листая толстый справочник по коррозии металлов. – Ну молодцы!

– Вы знаете шведский? – удивился Клим.

– Да он не сложный! Если знаешь три-четыре европейских языка, то остальное и так понимаешь. Тем более, когда дело касается науки.

Элькин сказал Климу, что его книги пойдут в Госиздат: там их переведут и напечатают в обход бухгалтерии – на бумаге, предназначенной для партийной литературы.

– Издателям сверху спускают разнарядку: выпустить столько-то наименований профсоюзных сборников или учебников по научному марксизму. Только их все равно никто не берет – хоть тресни. А с другой стороны, власти требуют, чтобы издательства приносили прибыль – вот им и приходится выкручиваться и тайком печатать полезную техническую литературу. Так что в отчетности мы пишем одно, а на самом деле происходит совсем другое.

– А шведы знают о том, что их книги будут переведены на русский язык? – спросил Клим.

Элькин с усмешкой посмотрел на него.

– Голубчик, вы до сих пор не поняли, где оказались? Совдепия – это царство обмана. Большевики сами обманулись в своей теории, но упорно натягивают ее на реальность – иначе им придется отказаться от власти, что недопустимо. Дуракам объяснили, что так и надо, а умных объявили врагами и саботажниками. Тут все держится на лжи и подлоге, и каким бы чистоплюем вы ни были, вы тут не выживете, если не начнете врать и нарушать законы. Полюбуйтесь на меня: если я не буду мухлевать, я сразу же разорюсь!

Внезапно с улицы раздался пронзительный детский крик:

– Папа, спаси!

Клим бросился в коридор, распахнул дверь и выскочил на заснеженный темный двор. Там никого не было, только в дворницкой истошно лаяла запертая Укушу.

– Папа! – вновь заверещала Китти.

У дровяного сарая мелькнула тень: невысокий мужик в длиннополой шинели тянул за собой упирающуюся Китти. Нагнав их, Клим ударом в челюсть свалил похитителя в снег и подхватил Китти на руки.

– Ты цела?!

Она была в одном платье, даже без обуви.

К ним подбежала Капитолина.

– Этот мужик украл нашу детку! – крикнула она и принялась пинать барахтающегося в сугробе похитителя. Богатырка свалилась с его коротко остриженной башки; из разбитой губы обильно сочилась кровь.

– Чего вы сразу деретесь? – заныл тот бабьим голосом. – Сами спрашивали про китайскую шубу с драконами, а сами по морде бьете!

У Клима екнуло сердце. Он передал Китти Капитолине.

– Неси ее домой.

Схватив брыкающегося похитителя под локти, Клим втащил его в подъезд, освещенный тусклой лампочкой.

– Что тебе известно про китайскую шубу? – взволнованно спросил он. – Ты знаешь женщину, которой она принадлежала? Я отпущу тебя – только скажи правду!

Мужик затравленно смотрел на него и шмыгал носом.

– Чё ты на меня накинулся? Мне ребята на базаре сказали, что ты червонец даешь за сведения про китайскую шубу. Ее Нинка носила!

– Где она сейчас?!

– А черт ее знает! Ее буржуи забрали – которые напротив театра Корша живут.

– Как забрали?! Куда?

Но мужик словно не расслышал вопроса Клима.

– Платье у твоей девчонки красивое – у меня такое же в детстве было.

«Да ведь он сумасшедший!» – подумал Клим, глядя в бессмысленные глаза похитителя.

На площадку выбежал Элькин с топором в руках.

– Это кто? Грабитель? Я сейчас милицию вызову!

– Убью сволочь! – заорал мужик и, выхватив из кармана заточку, попытался ударить Клима.

Тот отскочил в сторону, и мужик стремглав вылетел на улицу. Догнать его не удалось.

4.

Клим вернулся к себе в квартиру – потрясенный, с оглушительно бьющимся сердцем.

Неужели он наткнулся на Нинин след? Все московские иностранцы знали, что в доме напротив театра Корша живет Оскар Рейх – американец, заработавший миллион на русской концессии. Клим несколько раз встречал его на официальных банкетах.

Из детской раздался голос Китти:

– Папа, ты где?

– Я здесь.

Что было бы, если бы он не услышал крик Китти? Сумасшедший мужик унес бы ее, а потом бросил где-нибудь на морозе.

Из большой комнаты вышла заплаканная Галя и в испуге уставилась на кровавые пятна на рубашке Клима.

– Ты что, дрался? С кем?

– Не имеет значения, – отмахнулся он. – Как посторонний смог пробраться в нашу квартиру?

Галя жалобно всхлипнула.

– Китти взяла открытку с товарищем Сталиным и пробила ему карандашом лоб… ну, чтобы повесить на елку. Я наказала ее и велела сидеть в коридоре и думать о своем поведении. Она там была одна – мы с Капитолиной накрывали на стол… Дверь, наверное, была не закрыта – ты же сам ее не захлопнул. Ну этот тип и зашел…

Клим с трудом сдерживался, чтобы снова не отчитать ее.

«Ох, Галя, Галя… Ты готова наказать ребенка из-за открытки! Откуда в тебе это дикарское желание молиться на священные предметы? Или ты просто отыгралась на Китти за свои собственные обиды?»

Ничего не сказав, он вошел в детскую.

Китти лежала на кровати.

– Я думала, что это Дед Мороз: он мне пряник дать обещал, – проговорила она, вытирая слезы. – А он вдруг схватил меня и понес!

Клим сел с ней рядом.

– У него ж не было бороды.

– А может, он современный? Может, он бреется? – Китти привстала и с тревогой заглянула Климу в глаза. – Пап, я больше никогда не буду… – Она не договорила и бросилась к нему на шею.

Они долго рассказывали друг другу, как они напугались и как хорошо, что все кончилось благополучно.

– Обещай, что больше никуда не пойдешь с незнакомыми людьми! – попросил Клим.

Китти кивнула:

– Хорошо…

Он отправил ее умываться, а сам вернулся в большую комнату и разыскал в столе телефонную книжку.

– Клим, я не виновата… Я не думала… – произнесла Галя, сунувшись в дверь.

– Все в порядке, – отозвался он, не поднимая глаз. – Можешь идти домой: Капитолина уложит Китти.

На него нахлынуло жутковатое волнение: а что если Нина все-таки найдется? Что, если сейчас произойдет простое, до смешного банальное чудо: в ночь перед Рождеством он получит самый дорогой подарок из всех возможных?

Клим долго стоял над телефоном, не решаясь позвонить. Он сам себе удивлялся: «Что меня держит? Привычка к несчастью? Страх перед неизвестностью?»

Собравшись с духом, Клим поднял трубку и назвал телефонистке номер Оскара Рейха.

Ответила горничная, говорившая с густым негритянским акцентом.

– Сожалею, но мистера Рейха нет дома.

– А когда он вернется? – спросил Клим.

– Месяца через четыре. Он сегодня уезжает в Европу.

У Клима екнуло сердце.

– Во сколько у него поезд?

– В десять. Если у вас что-то срочное, попробуйте перехватить его на Белорусско-Балтийском вокзале.

Часы показывали без пяти девять: времени осталось совсем немного.

К Рейху не стоило идти с пустыми руками и сразу задавать вопросы о Нине: нельзя было привлекать к ней излишнее внимание.

Клим сгреб с пола несколько открыток и, сунув их в конверт, написал на нем первое, что пришло в голову: «Лондонский главпочтамт, до востребования мистеру Смиту».

«Скажу, что мне надо срочно отправить это письмо и попрошу бросить его в почтовый ящик за границей», – решил Клим.

В дверях снова показалась Галя.

– Пожалуйста, не сердись…

Клим кинулся мимо нее в прихожую и начал одеваться.

– Я скоро вернусь.

Глава 12. Бывшая жена

1.

Снег – нежный, легкий, пуховый, – заметал освещенные фонарями улицы.

«Быстрее!.. Быстрее!..» – молился про себя Клим, но извозчик будто нарочно тянул время и едва шевелил вожжами.

Лотошница Моссельпрома рассыпала товар на перекрестке и движение встало.

«Быстрее, черт бы вас побрал!»

Тянулись обозы с дровами – битюги степенно переставляли копыта, заросшие шерстью с налипшими льдинками. Дребезжа, проносились трамваи.

Бульварное кольцо, Тверская…

– Приехали! – выкрикнул извозчик, останавливая санки напротив изящного теремка Белорусско-Балтийского вокзала.

Расплатившись, Клим побежал сквозь толпу к распахнутым настежь лакированным дверям.

Поезд на Варшаву, на котором иностранцы выезжали за границу, стоял у перрона – команда даже не начала разводить пары.

Клим вернулся на вокзальное крыльцо.

Передохнуть… Успокоиться… Оскар Рейх еще не уехал – его просто надо подождать.

Мимо текла нескончаемая толпа – рабочие-поденщики спешили на пригородные поезда. Мальчишки, вертевшиеся рядом, предлагали бельевые пуговицы, ершики для керосинок и игральные карты.

Наконец со стороны Грузинского вала показался небольшой темно-зеленый «Шевроле» Оскара Рейха – единственный на всю Москву. Выскочив из машины, шофер отодвинул переднее сидение и выпустил пассажира в дорогом пальто цвета вареного гороха.

Клим двинулся ему навстречу.

– Мистер Рейх, как хорошо, что я вас застал! Мне надо отправить письмо в Лондон: вы не могли бы бросить его в почтовый ящик в Варшаве?

Оскар пожал ему руку.

– Рад вас видеть! Давайте свое письмо.

Клим протянул ему незапечатанный конверт.

– В нем ничего нет, кроме открыток, так что таможня не придерется. Можете посмотреть!

– Да меня таможня все равно не досматривает.

Клим натянуто улыбнулся, не зная, как перейти к заветному вопросу.

– Вы счастливчик… Я могу вас спросить…

Он не договорил. Шофер помог выйти из автомобиля даме в богатой шубе и низко надвинутой на лоб фетровой шапочке.

Это была Нина.

– Клим… – прошептала она, прижав ладонь к губам. На пальце у нее сверкал перстень с большим бриллиантом.

Оскар обернулся и протянул ей конверт:

– Дорогая, положи это в мой портфель! Кстати, мистер Рогов, вы знакомы с моей супругой? Мы только неделю назад поженились.

Клим все еще улыбался и произносил полагающиеся к случаю слова: «большое спасибо» и «счастливого пути». Он даже умудрился поклониться онемевшей Нине и поздравить ее с законным браком.

– Когда я вернусь, непременно заходите к нам в гости, – сказал Оскар и повернулся к шоферу: – Чемоданы уже погрузили? Давайте поторапливаться, а то у нас мало времени.

Клим развернулся и пошел прочь.

«Дурак! Зачем ты сюда приехал? Зачем гонялся за этой… этой…» – он не находил слов.

К нему подлетел молодой шофер в кожаной куртке:

– Таксомотор! Куда ехать прикажете?

Клим посмотрел на него мутным взглядом.

– На Чистые Пруды.

– Сейчас доставим!

Сев на заднее сиденье, Клим хотел закрыть дверь, но подбежавшая Нина вцепилась в нее с другой стороны.

– Не уезжай, ради бога! – крикнула она, задыхаясь.

Не поднимая глаз, Клим с силой захлопнул дверцу.

– Поехали! – приказал он шоферу.

– Что это была за дамочка? – спросил тот, когда они выкатили на Садовое кольцо.

– Какая-то шлюха, – бесцветно отозвался Клим.

Внутри у него все рушилось и чадило, как после взрыва.

2.

Галя позвонила Тате и сказала, что задержится на работе. Она решила, что не пойдет домой, пока не помирится с Климом.

Ей надо было объясниться с ним наедине и, уложив Китти, она предложила Капитолине сходить на рождественскую службу – лишь бы услать ее подальше. Набожная Капитолина обрадовалась: «Вот спасибочки!» – и через минуту убежала.

Время шло, но Клим не появлялся. Галя разогрела на плите утюг и, накрыв кухонный стол одеялом, принялась гладить постельное белье. В голове метались беспокойные мысли: у Клима явно случилось что-то важное – иначе бы он не оставил Китти после того, как ее чуть не украл сумасшедший мужик.

Полдесятого в дверь позвонили: однако это был не Клим, а молодцеватый курьер, обряженный в нарядный тулуп и серую каракулевую шапку с красной звездой.

– Распишитесь! – велел он, передавая Гале плотный конверт с гербом СССР.

Она с благоговением посмотрела на огромную сургучную печать.

– Что это?

– Депеша из Кремля, – отозвался курьер и, козырнув, исчез.

Галя набросила на плечи пальто и, прихватив из сумки папиросы, отправилась за дом покурить: там, между глухой стеной и соседским забором, было укромное местечко, куда никто не заглядывал.

«А что если Клим так и не женится на мне?» – в тревоге думала Галя.

Кругом было темно и тихо; ветер разогнал снежные тучи, и над головой застыли яркие зимние звезды.

Галя вернулась в квартиру и, взяв с кухни стопку выглаженного белья, отправилась в большую комнату.

– О, господи! – ахнула она, повернув выключатель.

На подоконнике, скрестив руки на груди, сидел Клим.

– А я и не слышала, как ты вернулся!

Он не смотрел на нее. Его плечи неестественно горбились, словно ему было больно пошевелиться.

– Мы с Китти уезжаем за границу, – проговорил он чужим голосом.

Простыни выпали у Гали из рук.

– Тебя высылают из страны?!

– Нет.

– Оуэн решил тебя уволить?

Клим раздраженно отмахнулся:

– Да нет же!

Расспрашивать было бесполезно: он не собирался ничего объяснять.

– Ты не можешь просто так уехать, – сдавленно проговорила Галя. – У тебя контракт! Ты заплатил за квартиру вперед!

– Мне нет дела.

– А до меня тебе тоже нет дела? – Она подошла к Климу и заглянула ему в глаза. – Ты что, не понимаешь, что ты рушишь всё? Всё, что у меня есть!

Клим стиснул зубы.

– Галя, хоть ты не устраивай истерики!

– Ты что, не понял до сих пор, что я тебя люблю? – тихо произнесла она.

Он долго смотрел на нее и вдруг притянул к себе. Дрожа мелкой дрожью, Галя целовала его, обмирая от страшного, нежданного счастья.

Когда Клим повел ее к дивану, она на ходу выключила свет: ей было нестерпимо стыдно за свой шрам и старенькое, заштопанное бельишко.

3.

Галя долго лежала рядом с Климом, прислушиваясь к его дыханию. В случившееся невозможно было поверить.

Что же теперь будет? Клим и вправду уедет? Нет, такого не могло быть… Он не стал бы проделывать все это, если бы действительно хотел уехать. Это было бы слишком подло, а он не из подлых…

Гале хотелось курить, но она не смела даже заикнуться о папиросах.

– Тебе пора домой, – сказал Клим. – Тата, наверное, с ума сходит от беспокойства.

Галя прикрыла глаза, пытаясь совладать с мучительным страхом. «Клим прогоняет меня? Или действительно волнуется за Тату?»

– Я сейчас… сейчас…

Она поцеловала Клима в щеку и поднялась. Ей казалось, что надо что-то сказать и объясниться в чувствах, но в голове крутилось только одно: «Не бросай меня!»

Клим потянулся за брюками, брошенными на пол.

– Я сейчас попрошу Африкана нанять извозчика – нечего тебе по ночам пешком ходить.

Он включил настольную лампу, и Галя испугалась еще больше: в глазах у него не было ни нежности, ни интереса – ничего, кроме тяжелой, непроницаемой тоски.

Пока Галя одевалась, Клим принялся разбирать почту, сваленную на столе. Движения его были непривычно резки: он швырял конверты как попало – пара из них упала под ноги Гале.

Клим распечатал пакет с гербом.

– Что там? – спросила она.

Он протянул ей плотный лист бумаги с машинописным текстом:

К сожалению, в силу занятости я не могу дать вам интервью. Надеюсь, в будущем ситуация изменится.

И. Сталин

Галя в изумлении смотрела на подпись, сделанную синими чернилами.

– Он же лично тебе ответил! Несмотря на то, что тебя считают «недружественным»!

Клим хмыкнул:

– Вот так подарочек под Рождество…

– Он написал, что в будущем ситуация может измениться! Тебе нельзя уезжать из Москвы, иначе ты упустишь этот шанс!

– Галя, ты не понимаешь…

– И никогда не пойму! – перебила она. – У тебя все хорошо: у тебя есть дом, работа и друзья, а за границей придется начинать все сначала. Как ты собираешься возмещать расходы на квартиру? Ты же взял на нее кредит, а Элькин тебе ничего не вернет: у него все в дело пущено. О, господи!.. Нельзя же вот так запросто разрушать свою жизнь!

Галя подошла к Климу и обняла его.

– Что бы ни случилось, я буду рядом! И всегда буду помогать тебе!

– Спасибо. – Он глубоко вздохнул. – Насчет отъезда – это глупости конечно. Все пройдет.

Галя вдруг поняла, что он смотрит на ее шрам: впопыхах она забыла застегнуть платье.

У Клима на груди тоже белел рубец от глубокой раны, которую, кажется, не зашивали, и она срослась вкривь и вкось.

– Можно я спрошу: «Что это у тебя?» – смущенно спросила Галя. – А то потом каждый раз буду пялиться.

– Бандитская пуля, – отозвался Клим.

– Почти в сердце попала?

– Вроде того.

Галя с облегчением вздохнула: она намекнула на то, что еще не раз увидит этот шрам, и Клим не стал с ней спорить.

Как бы узнать, что с ним произошло? Негоже было оставлять его наедине с черными мыслями, но Галя понимала, что Климу нужно побыть одному.

– Я пойду, – мягко сказала она. – Африкан проводит меня.

На прощание Клим взял Галю за плечи, чуть отстранился и будто впервые взглянул на нее.

– Хорошая ты все-таки, Галина Сергеевна!

Она поцеловала его в губы.

– Ты тоже ничего.

Клим все-таки стал ее любовником! – поверить в это было совершенно невозможно.

Только бы ничего не испортить! Только бы ненароком еще раз не ошибиться и не ляпнуть что-нибудь такое, что ему не понравится!

Надо купить новый лифчик, и остальное белье тоже… Черт, придется опять залезать в долги в ОГПУ-шном кооперативе!

При мысли об ОГПУ Галя поежилась. А вдруг Алов узнает, что она променяла его на иностранца? Он был жутким собственником и считал, что мужчина может изменять – у него природа такая, а женщина должна безраздельно принадлежать своему господину.

Как быть с посиделками в его кабинете? Ведь немыслимо отдавать себя Алову после того, как у нее завязались отношения с Климом! А если отнекиваться, тот сразу заподозрит неладное.

«Навру ему, что у меня началась женская болезнь, – решила Галя. – Если надо – добуду справку от доктора».

Проезжая мимо церкви Архангела Гавриила, Галя подняла глаза на смутно поблескивающий в темноте крест и поклялась, что не будет больше курить и бить Тату. У нее начиналась новая жизнь – полная волнений, страхов и небывалых надежд.

4.

Клим закрыл за Галей дверь и вернулся в комнату. Сел за стол. Открыл «Книгу мертвых».

В его дневнике записи не соответствовали числам, указанным на страницах, и последние, еще декабрьские откровения попали на апрель:

16 апреля: Повешены революционеры Желябов, Перовская, Кибальчич, Михайлов, Рысаков (1881 г.)

17 апреля: Расстрел рабочих на Ленских приисках (1912 г.)

Клим обмакнул перо в чернила и приписал снизу: «6 января: умерла Нина. (1928 г.)»

Он долго сидел, глядя на влажные фиолетовые буквы. От настольной лампы веяло электрическим жаром… На собственных пальцах, вокруг ногтей, все еще темнела кровь человека, который пытался похитить Китти: впопыхах Клим не успел как следует вымыть руки.

Он принялся брезгливо оттирать кровь промокашкой, потом бросил… Какая, к черту, разница?

Когда Галя целовалась, от нее нестерпимо пахло табаком и каким-то лекарством. Жалкий суррогат, отчаянная попытка сжечь мосты и доказать самому себе, что возврата в прошлое не будет.

Но Галя, по крайней мере, не предаст… Или это только кажется? Ведь она пишет на него доносы в ОГПУ, и предавать – ее профессиональная обязанность.

Скрипнула входная дверь.

– Барин, ты чего не спишь? – послышался голос Капитолины. – Я в церкви помогала с уборкой, вот и припозднилась… А ты все работаешь?

Она заглянула в комнату и в веселом недоумении посмотрела на Клима.

– Во дурной! В такой великий праздник и работает! Ой, я ж тебя не поздравила! С Рождеством! Я тебе утиралочку новую вышила.

Она сбегала к себе и вернулась с носовым платком и парой варежек.

– Это тебе, а это Китти. Если б у меня пряжа осталась, я бы и Тате связала. Галя говорит, что у ейной дочки рукавиц нету и от этого завсегда сопли текут.

Клим подарил Капитолине два рубля и еще один сверху – на нитки для Татиных варежек.

– Ну ты у нас не барин, а золото! – ахнула она. – Всех девок осчастливил под самую завязочку.

Капитолина размотала платок и спрятала деньги за пазуху.

– Пойду к колдуну и попрошу, чтобы он мне жениха присушил, – сказала она, покраснев. – Хорошо б попался делегат из Нарпита или член завкома. А еще мне один красноармейчик нравится – что в Мавзолее Ленина сторожит. Я уж два раза в очереди стояла и все на него любовалась. Трудно ему, сердечному: не вздохни, не моргни и только думай о том, как бы народ вождя не спер!

– А ты что, веришь в колдунов? – спросил Клим.

Капитолина уперла руки в бока.

– Они, знаешь, какие сильные бывают! Они тебе кого хошь присушат… – Она огляделась, подыскивая должный пример, и увидела на ковре книгу со сказками. На ее обложке была нарисована Спящая Царевна в хрустальном гробу. – Вон хоть ее!

Клим невесело усмехнулся: хороша аллегория! Его Нина – та, прежняя, – действительно попробовала запретный плод и заснула вечным сном. Она дышала, ее сердце билось – но толку-то что? Сон разума рождает чудовищ, и от Нины действительно ничего не осталось, кроме внешней оболочки.

5.

Ночью Клим так и не смог уснуть. Он вспоминал Нину: как она стояла рядом со своим новым мужем – ясноглазая, роскошная и недоступная… Как колотила ладонью в стекло таксомотора, зачем-то желая оправдаться перед Климом.

Какие уж тут оправдания? Она поступила так, как и стоило ожидать: разыскала единственного на всю Москву миллионера и вышла за него замуж. А что касается развода – по советским законам предыдущего супруга можно было известить по почте: плати госпошлину, посылай заказное письмо и считай себя свободной.

На Рождество Клим получил не только сталинское письмо, но и ясный ответ на все вопросы. Он боялся, что Нина погибла в Москве, – так и случилось.

Возвращаться в Шанхай не имело смысла. Какое будущее ждало там Китти? Местные европейцы и американцы расценивали азиатов как людей второго сорта, а в китайском обществе женщина приравнивалась чуть ли не к мебели.

«Неудачное» происхождение можно было сгладить только блестящим образованием. Клим должен был всеми правдами и неправдами устроить Китти в хорошую европейскую школу, а для этого нужны были деньги и вид на жительство. Хорошо было бы добиться перевода в Лондон, но пока Клим не мог претендовать на место в европейских бюро: его послужной список в «Юнайтед Пресс» был слишком мал.

Ну что ж, цель ясна: надо раздобыть интервью со Сталиным, а потом перебираться в Европу.

Что касается Нины – она больше не существовала для Клима.

Глава 13. Красная миллионерша

1.

Нина не раз задавала себе вопрос – как так получилось, что она пошла на поводу у Оскара и сделала вид, что не было никакого изнасилования?

В ночь, когда она попала в дом Рейха, ей пришлось сделать выбор – кем считать себя: либо жертвой, о которую вытерли ноги, либо искусной куртизанкой, которая сама соблазнила мистера Рейха.

Она выбрала второй вариант. Жертве надо было бежать в милицию, плакаться и проходить медицинское освидетельствование, а куртизанка могла с усмешкой выслушать пылкие извинения Оскара и с большим достоинством принять его приглашение погостить – сколько ее душе угодно.

Но одно стало цепляться за другое: Оскар начал ухаживать за Ниной – с букетами, подарками и комплиментами.

– Я закончу кое-какие дела в Москве, и мы с вами поедем в Нью-Йорк, – обещал он ей. – Это великий город и вы там добьетесь невероятного успеха!

Разумеется, они делили постель: приняв условия игры, Нина уже не могла от них отказаться. Она утешала себя тем, что все это происходит не с ней, а с баронессой Бремер, и в сложившейся ситуации она сделала правильный выбор. Оскар Рейх был единственным человеком, кто мог ей помочь, – у него имелись деньги, связи и, главное, надежное положение в большевистском обществе.

Но все оказалось не так, как предполагала Нина.

Однажды Оскар явился домой пьяным и со слезами на глазах начал рассказывать ей историю своей семьи.

Его папаша был нищим эмигрантом из местечка под Львовом. Тридцать лет назад он отправился в Америку через Гамбург, и у него было так мало денег, что несколько дней ему пришлось ночевать у парадного подъезда Рейхсбанка. Там он насмотрелся на красивых и богатых людей и решил, что возьмет себе фамилию «Рейх» – на счастье.

В Нью-Йорке он женился и открыл аптеку, но так и не смог выбиться в люди и с досады сошелся с местными социалистами. На своих тайных собраниях они слушали ораторов, приехавших из Европы, собирали гроши на «правое дело» и предавались мечтам о скорой революции в США.

На одном из таких митингов старший Рейх познакомился со Львом Троцким и они быстро нашли общий язык на почве еврейского счастья и социальной несправедливости.

В 1919 году фортуна все-таки улыбнулась Рейху: в Америке ввели Сухой Закон, и из продажи исчезли все спиртосодержащие продукты – за исключением лекарств. Имбирная настойка не попадала под запрет и, заняв денег, Рейх с подросшим сыном скупили весь запас имбиря в порту – так они оказались единственными в Бронксе законными торговцами алкоголем. Буквально за год они сделались миллионерами, а вскоре Лев Троцкий списался с Оскаром и позвал его делать деньги в Россию.

– Нина, я – круглый идиот! – плакал он ей в колени. – Большевики уже не слушают меня. Пока Троцкий был у власти, я мог делать все, что угодно… А сейчас меня обвиняют в том, что я незаконно вывожу из страны валюту… Но ведь мы изначально об этом договаривались!

У Нины все оборвалось внутри.

– А как же мои выездные бумаги? Вы же говорили, что легко раздобудете их!

– Существует только один способ увезти вас из СССР, – сказал Оскар, глядя на Нину несчастными глазами. – Вы должны выйти за меня замуж и подписать на мое имя генеральную доверенность. Тогда я смогу от вашего имени обратиться в американское посольство где-нибудь в Европе.

Нина растерялась.

– Но я не могу – у меня нет никаких документов!

– Советский паспорт мы вам сделаем – я уже обо всем договорился. Главное, получить американскую визу и разрешение на выезд из ОГПУ.

Нина попросила дать ей время, чтобы подумать.

В теории замуж выходила не она, а баронесса Бремер; Шило от этого не пострадает – для нее этот брак недействителен, а Клим ничего не узнает. Да и какой смысл сокрушаться по поводу фиктивного брака, если Нина уже изменила своему настоящему мужу – и это невозможно ни отменить, ни исправить?

«Я вернусь домой и начну жизнь с чистого листа», – решила она и на утро дала согласие и на брак, и на подписание доверенности.

2.

Клим не ответил ни на одну из Нининых телеграмм, потому что он был здесь, в Москве.

Можно было представить себе, что он подумал о Нине, узнав о ее новом браке. Клим мог простить ей все, что угодно, но не это.

Когда он уехал, она побежала назад на платформу и попыталась выяснить у Оскара, где он познакомился с Климом. Но тот сказал, что не помнит.

– Береги себя! – чмокнул он Нину на прощание. – Я буду каждый день писать тебе.

Она вернулась в опустевший особняк в Петровском переулке и без сил опустилась на скамью, стоявшую у входной двери. Что делать? Где искать Клима? Голова ее словно наполнилась влажным песком – Нина ничего не понимала и ни о чем не могла думать.

Щелкнул выключатель и на лестнице, ведущей на второй этаж, показалась Териса.

– О, вы уже вернулись! – обрадовалась она. – После того, как вы вышли из дому, мистеру Рейху звонил Клим Рогов.

Нина вскочила.

– Он оставил свой номер?!

Териса подошла к телефонному аппарату, висевшему на стене. Рядом на полочке лежала толстая записная книжка.

– Вот, держите! Мистер Рогов еще в прошлый раз звонил нам и оставил свой адрес и номер телефона.

Нина потерянно смотрела на ее карандашные каракули. Клим жил на Чистых Прудах, в пятнадцати минутах езды на машине.

3.

Извозчик подвез Нину к дому, в котором помещался книжный магазин «Московская саванна». Войдя в небольшой уютный дворик, она поднялась на крыльцо и замерла, глядя на свою тень на двери.

Маленькая круглая шапочка, пушистая шуба, да и вообще каждая вещь, надетая на Нину, были куплены на деньги Оскара и являлись свидетельством ее преступления. Как во всем этом показываться на глаза Климу?

Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел рыжий мужчина в пальто нараспашку.

– Миссис Рейх? – воскликнул он радостно. – Вы ко мне или к Климу?

Она нахмурилась:

– Мы с вами встречались?

– Ну конечно! Моя фамилия Элькин. Помните, я приходил к вашему супругу – потолковать насчет продажи автомобиля?

Нина совсем его не помнила – к Рейху постоянно ходили какие-то люди.

– Раньше у меня была автомастерская, но я бросил это дело, и теперь распродаю имущество, – пояснил Элькин. – Ваш муж обещал подумать насчет покупки моего авто.

Он полез в карман и достал визитную карточку с оборванным уголком.

– Вот, держите! Большая просьба: напомните Оскару обо мне!

Нина кивнула.

– Он сейчас в отъезде, но я скажу ему, когда он вернется.

Она быстро прошла мимо Элькина в подъезд и поднялась на второй этаж.

Маленькая лестничная площадка, круглое окно, нарядная дверь с бронзовой ручкой в виде смешного жирафа…

Нина перекрестилась, будто ей предстояло прыгнуть в ледяную полынью, и нажала на кнопку звонка.

В глубине квартиры запели колокольчики, и через несколько страшных, томительных минут на пороге появился Клим.

На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом, темно-серый жилет и такие же брюки. Стрижка была другая – слегка короче, чем раньше.

– Здравствуй… – ослабевшим голосом произнесла Нина. – Я могу войти?

Он не шелохнулся.

– Чего тебе надо?

– Я хочу поговорить.

Хлопнула входная дверь, и снизу раздался голос Элькина:

– Очень прошу вас, не забудьте про мое авто!

Клим перевел взгляд на Нину.

– Проходи, – сухо бросил он. Ему явно не хотелось, чтобы его сосед стал свидетелем семейной ссоры.

Нина сняла шубу и расшнуровала ботики. Клим не предложил ей помощь и не показал, куда можно повесить одежду.

– А где Китти? – спросила Нина.

– Ее тут нет.

Она прошла вслед за ним в комнату с окнами из цветных стекол. Клим показал Нине на диван, а сам сел на подоконник – как можно дальше от нее. Он смотрел на нее с таким видом, будто изумлялся: «И как у нее хватило наглости явиться сюда?»

Нина собралась с духом:

– Я тебе несколько телеграмм отправила, и все ждала ответа… А ты, оказывается, все это время был рядом.

– Если мне не изменяет память, мы расстались год назад, – произнес Клим. – Честно говоря, у меня нет никакого желания перебирать старое грязное белье. У тебя своя жизнь, у меня своя.

Нина помертвела.

– Ты же пытался вытащить меня из китайской тюрьмы! Ты приехал за мной в Москву…

– Тебе пора идти.

– Ты даже не выслушаешь меня?! Я не уйду, пока мы не поговорим!

– Тогда уйду я. – Клим поднялся. – Когда надоест беседовать со стенами, захлопни за собой дверь.

4.

Клим так быстро собрался и ушел, что Нина ничего не успела предпринять. Она стояла посреди комнаты, раздавленная своим несчастьем. В квартире было тихо – только из распахнутой форточки доносился голос старьевщика:

– Сдаем кости и тряпки!

Это все, что осталось от Нининой любви.

День догорал. Окна сияли, как церковные витражи, а головы бронзовых жирафов на странной разлапой люстре казались похожими на злобных чертенят. Клим жил то ли в храме, то ли в преисподней.

Нина пошла по квартире, разглядывая каждую мелочь. На столе стояла печатная машинка с недописанной статьей на английском; здесь же валялись газетные подшивки, справочники и множество телеграфных бланков и платежных квитанций. Стало быть, Клим устроился в Москве на работу.

У него было полно друзей – в углу красовался глобус, исписанный автографами и пожеланиями. С деньгами тоже все было в порядке – Клим мог позволить себе перетяжку мебели и дорогую посуду.

Время от времени Нина натыкалась на вещи, привезенные Климом из Шанхая, и у нее сердце обливалось кровью. Самопишущее перо, которое она купила ему в универмаге «Винг Он»; запонки в виде скарабеев; рубашка с вышитыми на манжетах инициалами… Когда-то Нина могла распоряжаться его вещами, а теперь не имела права даже дотрагиваться до них.

Зайдя в детскую, она расплакалась. Китти выросла: у нее были новые платья и чулки. На стенах висели ее рисунки, на ковре были раскиданы игрушечные кони и жирафы.

Скорее всего, Китти уже не помнила своей приемной матери – маленькие дети быстро обо всем забывают.

В прихожей Нина обнаружила две пары женских туфель: они были разных размеров и никак не могли принадлежать одной женщине. Одни были войлочные, самодельные, а вторые – кожаные и вполне изящные.

Нина бросилась в ванную комнату, но там, слава богу, стояли только две зубные щетки: большая и маленькая. В шкафах женской одежды не было, однако Нина нашла на полу пилочку для ногтей и несколько шпилек. Вряд ли этими вещами пользовалась прислуга – судя по комнате за кухней, там обитала крестьянка, приехавшая в Москву на заработки.

Сомнений быть не могло: к Климу приходила какая-то женщина и оставляла у него туфли, чтобы ходить по дому.

Нина села на стул и закрыла лицо руками. А что, если Клим нашел себе другую?

Этого не могло быть – он бы тогда не злился и не держал себя так враждебно. Он бы расспросил Нину, как у нее дела, и предложил ей посильную помощь.

С улицы вновь донесся голос старьевщика, который с кем-то ругался:

– Ай, шайтан-баба, совсем ум потеряла! Битый кувшин разве склеишь?

«Клим успокоится, вернется, и мы поговорим, как взрослые люди», – повторяла себе Нина.

Спустилась ночь, а его все не было. Нина то сидела без движения в кресле, то начинала метаться по комнате. Почему он не возвращается? Где Китти? Где прислуга? Хоть кто-нибудь!

По всей видимости, Клим решил не ночевать дома.

Нина разыскала подушку и плед и, выключив лампу, легла на диван. Совсем недавно на нем спал Клим. А может, и не только спал…

Наконец она услышала, как во входной двери тихонько повернулся ключ. Все мышцы напряглись, слух обострился до предела. От неосторожного движения плед сполз на пол, но Нина не осмелилась его поднять.

Скрип двери… осторожные шаги…

– Может, продолжим? – донесся с лестницы голос Элькина. – У вас еще остался коньяк?

– Идите спать, ради бога! – отозвался Клим. – Вы пьяны.

– Так и вы, голубчик, не лучше моего!

Так вот оно что! Все это время Клим сидел у соседа внизу и дожидался, пока Нина уснет.

Из прихожей не доносилось ни звука. Наконец он вошел в комнату и, нагнувшись, выдернул из стены провод от телефона. Потом долго стоял и молча смотрел на свою бывшую супругу.

Прошла минута, другая, третья… Нина боялась дышать.

Клим поднял с пола упавший плед и осторожно накрыл ее. У Нины защемило сердце от нахлынувшей нежности; она коснулась его руки, но Клим вдруг перехватил ее запястье и стиснул так, что она вскрикнула:

– Да ты что? Пусти!

Его пальцы сжимались, словно он хотел сломать ей кость.

– Мне больно!

Клим отбросил ее руку и вышел из комнаты. Нина слышала, как за ним захлопнулась дверь детской.

Да что же это такое?! Он совсем с ума сошел!

Нина выбежала в темный коридор и ощупью нашла дверь в другую комнату.

– Открой, пожалуйста!

Клим не отзывался.

– Нам надо поговорить! – Нина изо всех сил заколотила по створке. – Клим, открой! Я не уйду, пока ты не выслушаешь меня!

– Прекрати скандалить – уже три часа ночи! – рявкнул он.

– Ты не можешь бесконечно прятаться от меня!

Дверь все-таки распахнулась, щелкнул выключатель, и яркий свет на мгновение ослепил Нину.

Клим с ледяным бешенством смотрел на нее.

– Ты не понимаешь, что мне завтра на работу?! Я тебя не звал, а ты явилась ко мне и закатила истерику!

– Я не…

– Иди спать, иначе я выставлю тебя отсюда. Спокойной ночи!

Дверь снова захлопнулась.

Нина так наплакалась, что у нее начала гудеть голова.

«Он просто пьян и поэтому ничего не хочет слушать… Но я ему объясню… Завтра я ему все скажу…»

5.

Под утро Нина все-таки задремала, и ей приснилось, что она пытается пересечь широкую реку. Лодка оказалась дырявой и с каждым гребком оседала все ниже и ниже. Кругом была тишина, туман и безлюдье, и Нина понимала, что ей не добраться до берега.

Она проснулась от резкого дребезжащего звука – словно на кухне что-то уронили. Кажется, Клим уже встал.

Нина села на диване и невольно вздрогнула, заметив движение розовой тени в углу. Только мгновение спустя она поняла, что это ее собственное отражение в большом зеркале.

Хороша красавица: волосы растрепаны, веки припухли после вчерашних слез. Самое то – чтобы говорить с мужчиной о любви.

Клим на кухне варил кофе.

– Доброе утро! – поздоровалась Нина и присела на колченогий, грубо сколоченный табурет.

Клим покосился на нее и молча кивнул. Он тоже выглядел не лучшим образом – взлохмаченный, небритый, в измятых брюках и рубашке. Кажется, он вовсе не ложился спать.

– Тебе помочь с завтраком? – спросила Нина.

– Нет.

Клим достал из буфета ложку и принялся снимать кофейную пену.

Его молчание было невыносимым.

– Послушай… – позвала Нина. – Я все-таки заслуживаю кое-какого уважения и…

Он так посмотрел на нее, что она пресеклась на полуслове.

– Женщина не может сначала решать свои проблемы по чужим постелям, а потом требовать к себе уважения.

– Это ты так пытаешься отомстить мне?

– Да ты сама себе отомстила по первому разряду! – насмешливо бросил Клим. – Через пару лет Рейх променяет тебя на первую попавшуюся семнадцатилетнюю девицу, и куда пойдет твое поистаскавшееся величество?

Кофе зашипел и залил примус.

– А, дьявол!

Клим схватился за кофейник, обжегся и уронил его себе под ноги. Кофе разлился по полу.

Нина глубоко вздохнула:

– Послушай, я пришла к тебе, чтобы…

– Нет, это ты меня послушай! – Клим повернулся к ней – взбешенный, непохожий на себя. – У меня есть другая женщина… Не вмешивайся, пожалуйста, в нашу жизнь! Добром тебя прошу: уходи!

У Нины задрожал подбородок.

– Я-то уйду и – можешь не беспокоиться – прекрасно обойдусь без тебя! А вот ты до конца дней будешь жить со своей бабой и проклинать сегодняшний день!

Глава 14. Соперница

1.

Первое время после рождественской ночи Галя летала как на крыльях, но очень скоро ее радость погасла. Клим никак не походил на человека, который обрел долгожданную любовь.

Галя изводила себя: «Может, я показалась ему некрасивой? Или причина кроется в Тате? Наверное он не хочет иметь дело с женщиной, у которой есть ребенок – тем более такой неуправляемый». Оставалась одна надежда: если Китти полюбит Тату, то рано или поздно Клим смирится с ее существованием.

«Рождественская история» несколько раз повторилась, и Галя кляла свое бесплодие, которое когда-то казалось ей благословением. Если бы она забеременела, Клим наверняка женился бы на ней: он много раз говорил, что дети – это самое главное в жизни.

Галя не понимала, что с ним происходит: он стал сумрачен, замкнут и язвителен, и ему все чаще хотелось побыть одному. Поговорить с ним по душам было невозможно: Клим пресекал любые расспросы.

Алов тоже добавлял Гале страданий:

– Ты выяснила, зачем ему понадобилась Нина Купина?

Увы, Галя вообще ничего не могла выяснить о Климе – даже то, что было куда важнее какой-то Нины.

– Ох, ты у меня допрыгаешься! – грозился Алов. – Уволю по сокращению штатов – и иди куда хочешь!

Чтобы хоть как-то подтвердить свою профессиональную пригодность, Галя писала доносы на друзей Клима: Элькина, Зайберта, Магду и всех прочих.

Алов заботливо подшивал их в папочки, а она смотрела на него и думала, что он похож на пустоглазого богомола, поджидающего удобного момента для нападения на очередную зазевавшуюся муху.

2.

Галя вернулась домой уставшая и продрогшая до костей. Она отвозила пакет цензору, который жил на другом конце Москвы, трамвай на полдороги встал, и оставшийся путь Галя проделала пешком – по двадцатиградусному морозу.

В комнате был жуткий беспорядок: Тата и Китти мастерили игрушечного коня из старого Галиного передника, и кругом валялись обрезки, пуговицы и растрепанное мочало, которое должно было пойти на хвост и гриву.

У Гали уже не было сил ругаться: ей хотелось одного – напиться горячего чаю и забраться под теплое одеяло. Мысль о том, что ей еще предстоит вести Китти домой, доводила ее до содрогания.

В прихожей зазвонил телефон.

– Галина, тебя! – крикнула соседка.

Это был Клим:

– Можно, Китти сегодня переночует у вас? Капитолина уехала в деревню, а у меня дела.

– Да, конечно, – отозвалась Галя.

Раньше он никогда не позволял ребенку ночевать вне дома, хотя Китти много раз об этом просила – ей очень хотелось поспать в шкафу у Таты.

Все это было очень странно.

3.

Утром Галя несколько раз пыталась дозвониться до Клима, но он не подходил к телефону.

– Китти, поехали домой, – упавшим голосом позвала она. Томиться в неизвестности было невозможно.

Всю дорогу Китти делала вид, что скачет на своем новом розовом коне. Она была счастлива: вчера ее не заставили мыться перед сном, а Тата пообещала сводить ее в цирк, когда им в школе дадут бесплатные билеты.

«Они ведь как сестры стали», – думала Галя. Если бы Клим не дурил, все они были бы так счастливы!

Во дворе Китти полезла на снежную горку, сделанную для нее Африканом.

– Мне надо покатать мою лошадку!

Галя поднялась на крыльцо и открыла входную дверь.

– Я сейчас уйду без тебя. Считаю до пяти: раз, два…

По лестнице загремели каблуки, и мимо Гали пролетела дамочка в роскошной шубе.

Сердце Гали екнуло раз, другой… Эта женщина приходила к Климу!

Галя потащила Китти на второй этаж. Дверь в квартиру была распахнута настежь; пахло горелым кофе.

Клим вышел им навстречу.

– Что случилось? – воскликнула Галя, но он сделал вид, что не расслышал ее вопроса.

– Папа, смотри, кто у меня есть! – закричала Китти, подсовывая ему новую игрушку.

– Да-да… Спасибо… – проговорил Клим, вряд ли понимая, о чем идет речь. И тут же раздраженно добавил: – Галя, раздень ее, она ведь вспотеет!

Он был сам на себя непохож.

– Кто была та дамочка? – спросила Галя.

– Ты о ком?

– Я встретила на лестнице женщину. Что она хотела?

Клим будто очнулся.

– Просто адресом ошиблась. – И поняв, что Галя не верит ему, тут же добавил: – Раз уж ты пришла, пойдем, напечатаем кое-что.

4.

В камине полыхали березовые поленья, и в комнате было жарко, как в аду, но Клим ничего не замечал.

– Портреты Троцкого и его соратников снимают со стен, а их книги изымают из библиотек, – диктовал он Гале. – Улицы Троцкого срочно переименовывают в улицы Маркса, Коминтерна и тому подобное. По стране прокатилась волна самоубийств; наиболее экзальтированные троцкисты перед смертью оставляют записки: «Контрреволюция победила. Прощайте, товарищи!» В газетах печатаются фельетоны, в которых самоубийц сравнивают с истеричными курсистками при царском режиме.

– Может, не надо об этом писать? – взмолилась Галя. – Ведь все равно цензоры не пропустят.

– Продолжай, пожалуйста, – отрезал Клим. – Когда было объявлено, что Троцкого отправят в ссылку в Алма-Ату, на Казанском вокзале собралась огромная толпа. Девушки предлагали ложиться на рельсы, чтобы не допустить высылки любимого вождя. Были избиты несколько милиционеров, и энтузиасты дважды отцепляли локомотив от состава. Наконец под усиленным конвоем в вагон ввели человека, похожего на Троцкого, но это оказался актер, загримированный под главу оппозиции. Через несколько часов стояния на морозе толпа разошлась.

Галя вывернула листок из машинки и нечаянно уронила его на ковер. Нагнувшись, она заметила лежащую у дивана скомканную розовую сорочку.

Клим проследил за ее взглядом.

– Будь другом, свари кофе, – попросил он.

По пути на кухню Галя заметила еще кое-что: телефонный провод был выдернут из гнезда.

Все было ясно без объяснений: у Клима ночевала женщина, и именно поэтому он оставил Китти у Гали и не отвечал на звонки.

«Кто она такая? – думала Галя в ужасе и тоске. – Иностранка? Нэпманша? Давно она к нему ходит?»

Когда Галя вернулась, сорочки уже не было, а в комнате сильно воняло паленым – Клим бросил ее в камин.

– Скажи мне правду… – начала Галя дрожащим голосом. – Кто у тебя был сегодня ночью?

Он быстро взглянул на нее и тут же отвел взгляд. Лгать он совершенно не умел.

– Не спрашивай меня ни о чем, – наконец выговорил Клим. – У меня недавно умерла жена… и с этим немного трудно справиться…

Так вот оно что! Гале сразу все стало понятным: и тоска Клима, и его отчужденность… А Китти он ничего не говорил, чтобы не расстраивать ее.

Сердце Гали буквально разрывалось от жалости. Клим приехал в Советский Союз, чтобы сменить обстановку, но его рана еще не затянулась, и пока он был не готов к новому браку.

Но что за женщина приходила к нему? Наверное одна из дамочек, которые вечно трутся у Наркоминдела в надежде словить состоятельного иностранца. Клим оставил ее на ночь, а потом выгнал, потому что опять понял, что все не то, не то, не то.

Одно только радовало: теперь Галя точно знала, что сердце Клима свободно. А раз так, значит, надо дождаться своего часа и зорко следить, чтобы никто не покусился на ее сокровище.

Глава 15. Книжное царство

1.

Несколько дней Нина жила в тяжелом оцепенении, пытаясь осознать, что делать дальше. У нее ничего не осталось – ни любви, ни ребенка, ни дома, ни каких-либо целей… Скоро вернется Оскар с документами – и что? Нина должна была поехать с ним в Нью-Йорк?

Она вновь оказалась перед выбором – кем считать себя: либо предательницей, которой нет прощения, либо законной супругой, у которой какая-то женщина пытается увести мужа. Первый вариант предполагал, что она сама во всем виновата, а во втором варианте злодейкой оказывалась любовница Клима.

Нина прекрасно понимала, что ее мысленные построения нелогичны, но, как и в случае с Оскаром, ей было легче пережить несчастье, если она придумывала ему достойное объяснение.

«Я верну Клима, – твердо решила она. – Он ко мне неравнодушен, а значит не все потеряно. И с его любовницей я разберусь: никто не может вот так запросто обкрадывать меня».

Первым делом надо было сходить на разведку и выяснить: чем и как живет Клим? С кем дружит? Кем является его пассия? А там будет видно.

Нина разыскала визитку Элькина и позвонила ему:

– Мне бы хотелось посмотреть на автомобиль, который вы продаете. Это можно устроить?

Элькин страшно обрадовался:

– Конечно! Приходите в любое время!

Они договорились о встрече, но едва Нина повесила трубку, как на нее нахлынул страх.

Вдруг ничего не получится? Вдруг она придет к Элькину и нечаянно столкнется с Климом? Ведь позора не оберешься, если он подумает, что она за ним бегает! А что делать, если там будет Китти?

«Разберусь по ходу дела, – мрачно подумала Нина. – Мне все равно нечего терять».

2.

Нина пришла в магазин Элькина к закрытию, и он, побросав все дела, устроил ей экскурсию по своим владениям.

Она с любопытством разглядывала разномастные шкафы, наполненные справочниками, кулинарными книгами, гороскопами, толкователями снов, альманахами и путеводителями.

В старинных кованных сундуках таились величайшие сокровища – романы о войне и любви; на ковре в беспорядке лежали детские книги; на полках стройными рядами стояли роскошно изданные энциклопедии и церковные фолианты.

– Я как в прежние времена попала, – сказала Нина, касаясь блестящих золотом корешков. – А современной литературой вы совсем не занимаетесь?

Элькин показал ей на стеллажи в углу – там находились книги новой эпохи, которые он был обязан продавать: пропагандистские брошюры, а также художественные произведения – «Красные дьяволята», «Комсомольцы в Африке», «Харита, ее жизнь и приключения, а также подробный рассказ о том, как был найден город Карла Маркса».

Элькин усмехнулся, видя Нинино недоумение.

– Пару лет назад партия бросила клич: «Мы должны создать свою собственную приключенческую литературу!», а то обидно, что молодежь ценит только буржуазных писателей. Под это дело были выделены деньги, и машинка завертелась: молодые писатели приезжают в Москву откуда-нибудь из Арзамаса или Одессы – есть нечего, жить негде, вот они и пытаются настрочить книжки на злобу дня, чтобы подзаработать.

Нина полистала «Комсомольцев в Африке».

– Кто-нибудь это читает? Ведь это чушь какая-то – сразу видно, что автор понятия не имеет о том, о чем пишет.

– Ну и что? – пожал плечами Элькин. – У нас целое поколение практически не училось в школе: как началась Мировая война, хорошее образование исчезло – учителя ушли на фронт, ну а после все покатилось под горку. Наша молодежь нигде не бывала, языков не знает, книг хороших не читала, так что у нее очень смутные представления о том, где правда, а где ложь.

Элькина позвали покупатели, и он умчался к кассе, а Нина еще долго разглядывала иллюстрации в многотомнике «Живописная Россия». Как эти книги пережили войну и революцию? Ведь в те времена кожаные переплеты безжалостно обдирали и переводили на обувные заплаты.

Наконец Элькин захлопнул входную дверь и повесил на нее табличку «Закрыто».

– Теперь все приходится делать самому, – со вздохом произнес он. – Раньше у меня три продавца работали, но их пришлось рассчитать: иначе трудовая инспекция грозилась закрыть меня за «эксплуатацию трудящихся».

– А ей-то какое дело? – изумилась Нина. – В стране безработица, а они лишают людей куска хлеба.

– Лес рубят – щепки летят. В Кремле уверены, что экономический кризис разразился из-за нэпманов, которые жульничают во всем и не платят налоги. Но хуже всего то, что мы составляем конкуренцию государственным предприятиям и переманиваем к себе покупателей. У нас просто обслуживание лучше, а правительство считает, что мы занимаемся вредительством.

Из квартиры на втором этаже донесся смех и топот ног. Нина взглянула на покачивающийся под потолком шелковый абажур, расписанный «под жирафа»: кажется, у Клима началась вечеринка.

– У иностранцев что ни день – то праздник, – сказал Элькин. – На днях они соревнование устроили: кто быстрее похудеет – Генрих Зайберт или Магда Томпсон. Только Зайберт всех обхитрил: вначале влез на весы в пиджаке и ботинках, а сегодня пришел на контрольный замер стриженный и без очков.

Поразительно, насколько мала была иностранная Москва – тут все друг друга знали, и Магда, с которой Нина когда-то жила в одном номере, сидела сейчас у Клима.

– Хотите, пойдем наверх? – предложил Элькин. – Галя наверняка пирогов напекла.

Нина вздрогнула. Галя – это и есть любовница Клима?

– Пойдемте-ка лучше посмотрим ваше авто.

Машина находилась в бывшем дровяном сарае. Элькин щелкнул выключателем, и висевшая под потолком лампочка озарила небольшой черный автомобиль невиданной конструкции. На капоте у него тускло поблескивала фигурка жирафа с крыльями.

– Знакомьтесь, это «Машка»! – с гордостью произнес Элькин. – Я ее сам сконструировал. Задача была сделать дешевый вездеходный автомобиль для российских дорог. Но в Высшем совете народного хозяйства меня не поддержали, так что приходится все распродавать.

– А чем им не понравилась «Машка»? – спросила Нина.

– Автомобиль – это личная свобода: садись и езжай, куда тебе надо. Наше начальство само катается на машинах, а остальных загнало в вагоны – чтобы все ездили по накатанным рельсам и не смели никуда сворачивать. Вкладываться в частный автомобиль никто не хочет – у них там одно метро на уме. К тому же я ведь нэпман – какой дурак будет рисковать из-за меня карьерой? Поддержишь «классово чуждый элемент» – и тебя выметут вместе с ним.

Нина долго разглядывала колеса с широкими шинами и двигатель со множеством проводов. Страстно размахивая руками, Элькин объяснял ей, как он додумался до нового усилителя и что именно поменял в подвеске.

– Возьмите мою «Машку»! – проговорил он, прижимая руки к груди. – Может ваш муж вывезет ее за границу и покажет кому-нибудь? Конечно, хотелось бы выпускать ее тут, в России, но этого никогда не случится.

– А почему вы назвали свой автомобиль «Машка»? – спросила Нина.

– У немцев есть «Мерседес», а у меня «Машка», – отозвался Элькин и потупился. – Так звали мою дочку. Она любила жирафов, и мы с ней мечтали съездить в Африку и увидеть их живьем. Но ее убили из-за кроличьей шапки: она шла в школу, а ее кто-то сзади ножом пырнул.

Нина охнула.

– Бог мой…

– Мгновенная смерть – это даже к лучшему, – торопливо сказал Элькин. – Ей не придется испытать ни гонений, ни травли… У нее было почти счастливое детство.

Чувствовалось, что он уже много раз повторял эти фразы и себе и другим.

– Возьмите мою «Машку»! – страстно повторил Элькин. – Вы с ней подружитесь: она, как и вы, не от мира сего. Ну… в хорошем смысле.

– Я поговорю с Оскаром, когда он приедет, – пообещала Нина.

Элькин пошел провожать ее, и когда они вышли за ворота, из подъезда во двор выбежали люди и с хохотом принялись кидаться снежками.

Нине было хорошо видно разгулявшуюся компанию. Клим отряхнул от снега пальто какой-то женщины в сером платке, а потом помог ей скатиться с горки.

Элькин проследил за Нининым взглядом.

– Мистеру Рогову повезло с Галей. Она очень хорошая и любит его до безумия.

Нина поджала губы. Ну вот все и выяснилось…

– А что если я поработаю у вас продавщицей? – спросила она. – Бесплатно – чтобы никакая инспекция не придралась.

– Но ведь это… Я даже представить себе не мог… – растерялся Элькин.

– Мне все равно нечем заняться, так что я могу приходить каждый день.

– Ох, я буду безмерно счастлив!

– Тогда завтра же и начнем.

Нине требовался удобный наблюдательный пункт и пространство для маневра, так что должность продавщицы в «Московской саванне» подходила ей как нельзя лучше.

3.

Оказалось, что «Московская саванна» – это не только магазин, но и биржа труда для московской интеллигенции. Элькин знал великое множество народу и помогал специалистам найти заказы на перевод, написание статей, перепечатку и тому подобное.

– У кого-то есть собутыльники, а у меня сокнижники, – хвастался он перед Ниной. – И это самые лучшие люди на земле!

Большинство его покупателей были простыми конторскими служащими, но иной раз в лавку заглядывали профессора или крупные инженеры, работавшие на советских предприятиях. Почтенный старец распахивал тяжелую шубу, садился в кресло, и Нина с Элькиным подносили ему какую-нибудь «Всеобщую историю» Иегера или «Жизнь животных» Брэма. Они угощали посетителей книгами по всем правилам гостеприимства.

Гремела касса, из ее недр вылетала чековая лента, и счастливые сокнижники выходили на улицу, прижимая к груди драгоценную добычу.

Нине очень нравился этот ритуал и она с радостью ходила на новую «работу», но при этом она каждый день с надеждой и страхом ждала встречи с Климом и прокручивала в голове фразы, которые следовало сказать ему.

Однако Клима ни разу не появился у своего домовладельца. Вероятно, ему уже доложили о Нине, и он старательно избегал ее.

Слава богу, Элькин щедро делился сведениями о своих квартирантах. Нина узнала, что Китти ест только хлеб с сыром и конфеты, а Капитолина боится мышей и при любом подозрительном шорохе запрыгивает на табурет.

Галя повесила в детской велосипедное колесо, выкрашенное белой краской, и прикрепила к нему бумажные самолетики на ниточках. По словам Элькина, Китти крутила эту вертушку и кричала на весь дом:

– Ероплан, ероплан, полезай ко мне в карман!

Нина медленно закипала от досады и ревности.

– А Клим что говорит по поводу Гали?

– Ему не о Гале, а об арифметике думать надо! – усмехался Элькин. – Он написал в статье, что на 23 февраля на улицы Москвы вышел миллион демонстрантов – ему эту цифру в коммьюнике указали. О чем думает человек – непонятно! У нас в городе два миллиона жителей: что, каждый второй на демонстрацию вышел, включая стариков и младенцев? Мистер Рогов хоть и американец, но любви к точности у него нет.

4.

Однажды к Элькину пришел невысокий худой господин в старой офицерской шинели и потертой пыжиковой шапке.

– Меня только что уволили из Госиздата, – объявил он дрогнувшим голосом.

Элькин отвел его в задние комнаты и усадил в кресло.

– Это граф Белов, изумительный переводчик книг по медицине, – шепнул он Нине.

Госиздат был крупнейшим издательством в стране и, помимо художественных книг, выпускал учебники, научную и техническую литературу. Белов был уникальным специалистом, но на общем собрании представитель месткома заявил, что «бывшие графья» не имеют права на трудоустройство, тогда как в Москве полно безработных красноармейцев, храбро сражавшихся на фронтах Гражданской войны.

Напрасно завсекцией кричал, что у Белова в работе находится очень важная книга по предотвращению эпидемий, – собрание единогласно постановило: вычистить из «Госиздата» и Белова, и его подчиненных, нанятых по принципу классового кумовства. Их место должны были занять храбрые красноармейцы.

Элькин слушал и вздыхал:

– Я же вам говорил, голубчик: не надо писать в анкете, что вы граф!

Белов вспыхнул до корней волос.

– До революции только подлец мог стыдиться пролетарского происхождения, а после семнадцатого года только подлец мог отказаться от истории своей семьи! Мой прапрадед погиб на Бородинском поле, дед оборонял Севастополь, а отец командовал крейсером – как я могу отречься от них?

Элькин поскреб подбородок.

– Из квартиры вас тоже выселили?

Белов скорбно кивнул.

– Нам велели освободить комнату в течение суток. И никому нет дела до того, что шестеро детей окажутся на улице.

Элькин долго кому-то звонил, ругался и уговаривал.

– Перебирайтесь в Салтыковку – это дачный поселок к востоку от Москвы, – сказал он Белову. – У моего приятеля там дача: правда, она нетопленная и неприбранная. Я поищу вам переводческую работу, чтобы вы могли прокормиться.

Когда граф ушел, Элькин достал из ящика стола початую бутылку коньяку и сделал большой глоток.

– Сволочи! – ругнулся он. – Ведь они губят Россию – под корень вырезают все самое лучшее, что у нас есть! Ох, я не представляю, на что будут жить Беловы, когда я уеду.

– Вы собрались закрыть «Саванну»? – испугалась Нина.

– Это не я, это жилищная комиссия. Ко мне уже приходили на этот счет и сказали, что я не имею права занимать целый особняк. У большевиков, может, и нет конкретных планов по развитию страны, но они нутром чуют, что если у населения не останется иного источника дохода, кроме государства, то разрушение их системы будет никому не выгодно. Вот они и душат всех, кто хочет и может зарабатывать самостоятельно! Они не забирают все сразу: они отрезают по кусочку – чтобы мы истекали кровью и привыкали к боли. А потом уже становится без разницы.

Нина ошеломленно смотрела на Элькина: если «Московская саванна» закроется, то у нее не будет возможности встретиться и помириться с Климом.

– Куда же вы поедете? – спросила она.

– На родину, в Крым. Там хорошо: горы и солнце. Идешь по пляжу, а волны шипят, как шампанское…

– Но, может, все-таки побороться с жилищной комиссией? Люди заступятся за вас! Вы нужны им!

Элькин грустно покачал головой.

– Никто не будет сражаться за меня. Сокнижники – это законченные индивидуалисты. Мы же все умные и ценные – хотя бы для самих себя, и никто из нас не готов подставлять свою драгоценную голову под солдатский приклад. В случае опасности мы либо убегаем, либо погибаем. Мы не львы – мы жирафы: несуразные, заметные… однако ж способные дотянуться до определенных вершин.

– А я бы все-таки повоевала за место под солнцем! – сказала Нина.

– Не стоит. Время «Московской саванны» еще не пришло. Когда-нибудь она возродится – но, наверное, не на нашем веку.

5.

«Книга мертвых»

Судьба точно насмехается надо мной. Раньше я месяцами бился, чтобы добыть хоть какие-то сведения о Нине, а теперь мне почти каждый день рассказывают о ней.

Она устроилась продавщицей в «Московскую саванну», и Элькин в полном восторге от моей бывшей супруги:

– Как такое существо могло сохраниться в Советской России?

Элькина умиляет то, что Нина элегантна и нарядна, как московские барыни дореволюционной поры, и что она не коверкает речь новомодными сокращениями.

– Мозги, мистер Рогов! Мозги – вот что главное в женщине… ну, помимо всего прочего.

Я пытаюсь прекратить его излияния, но Элькин не унимается:

– Да я не претендую на нее! Куда мне тягаться с ее мужем-миллионером? Просто здоровый мужчина все время размышляет о половом вопросе. И не делайте вид, что вы выше и чище меня! Просто вы лицемер, а я открыто говорю, что думаю. Вы ведь знакомы с ней?

– Нет, – отвечаю я. – И не собираюсь знакомиться.

Элькин только смеется надо мной.

– Я же видел, как она входила к вам в квартиру. Зелен виноград, да? Видит око, да зуб неймет?

Я делаю все, чтобы «око» ничего не видело – не только мое, но и Киттино. По моему указанию Африкан сделал новую калитку в заборе на заднем дворе, и теперь мы выходим на улицу через нее. Кроме того, я велел ему все время держать ворота запертыми, чтобы посторонние (то есть Нина) не могли пробраться к нашему подъезду.

Я не понимаю, что у нее на уме. Ей скучно и в отсутствии мужа она решила поразвлечься со мной? Или ее интересую не я, а Китти, и она ждет подходящего случая, чтобы забрать ее?

Галя тоже теряется в догадках. Она спросила меня: «А ты знаешь, что женщина, которая приходила к тебе, работает у Элькина?»

Я сказал, что меня не интересуют сплетни о соседях, но Галя не только не успокоилась, но и начала подозревать меня в «измене». Она каждый день как бы невзначай расспрашивает у домашних, куда я ходил в ее отсутствие, и подслушивает под дверью, если я говорю с кем-то по телефону.

Все это тянется уже несколько недель, и у меня такое чувство, что весь дом находится под напряжением. Я молюсь, чтобы Нина оставила меня в покое, но моя просьба к Небесам звучит в высшей степени нелепо: мы с ней не видимся, и на самом деле она не вторгается в мою жизнь.

Проблема во мне: я знаю, что Нина где-то рядом, и это сводит меня с ума.

Как мне быть? Съехать от Элькина я не могу, равно как и запретить Нине появляться в «Московской саванне». Единственное, что я в состоянии сделать, это попросить Галю, чтобы она забирала моего ребенка к себе, пока я хожу на встречи и заседания. Так Китти, по крайней мере, не встретится с Ниной.

Тата, конечно, дурно влияет на нее, но мне приходится выбирать меньшее из двух зол.

Глава 16. Разгром

1.

Вожатый Вадик пообещал Тате, что если она станет активной общественницей, летом ее примут в пионеры и возьмут в туристический поход.

Тата сроду нигде не была, кроме Москвы, да и то только там, куда можно было дойти пешком – мать не давала ей денег на трамвай.

А туристический поход – это целое путешествие! Сначала все садятся в грузовик с открытым кузовом, потом с песнями едут по улицам, а потом идут с рюкзаками в неведомые дали – может, до самых Мытищ.

Тата заранее изнывала от нетерпения и счастья.

Она записалась в тройку по ликвидации неграмотности – вместо мальчика, заболевшего туберкулезом. После уроков члены тройки должны были обходить дома и записывать на курсы Ликбеза тех, кто не умеет читать и писать.

Тата боялась стучаться в чужие квартиры, но врала девчонкам, Джульке и Инессе, что ее колотит не от страха и смущения, а от холода – с утра термометр показывал двадцать градусов мороза.

Шапка у Таты была хорошая, перевязанная из старого свитера, а вот пальтишко было курам на смех – его сделали из плюшевого коврика с белочками, и за этих белочек Тату нещадно дразнили.

Рейд с самого начала не задался: в одном доме их обругали матом; в другой они не попали, потому что во дворе была злая собака; а в третьем домработница велела им подождать, пока она сбегает в нефтелавку, и они два часа зря просидели на лестнице.

Когда домработница вернулась, к ней пришел пожарный, и эти развратники прямо при детях начали целоваться.

Джулька ткнула Тату в бок:

– Скажи им что-нибудь!

– Знаете ли вы, что в двадцатом году на тысячу человек у нас было 645 неграмотных? – запинаясь, произнесла Тата. – А сейчас только 456!

– Знаете ли вы, где дверь? – притопнул на нее пожарный и выгнал девочек на улицу.

Джулька треснула Тату по голове.

– Все из-за тебя!

Над бульваром сгущались сумерки; из-за деревьев доносились звуки духового оркестра – несмотря на мороз на Чистопрудном катке было полно народу.

– Ну что, идем дальше? – спросила Тата, клацая зубами.

Джулька переглянулась с Инессой.

– Кажется, Дорина говорила, что не боится одна ходить по квартирам. Было дело?

– Было!

– Как «одна»?! – опешила Тата. – Вадик сказал, что мы должны действовать заодно!

– Ей слабо! – презрительно фыркнула Инесса. – Она и в походе небось струсит, а ночью станет проситься к мамочке.

– Я не струшу! Я могу пойти одна!

– А вот мы сейчас и проверим, – пропела Джулька. – Видишь дом с башенкой? Иди и узнай, есть ли там неграмотные жильцы!

Тате ничего не оставалось, как втянуть голову в плечи и поплестись навстречу своей гибели.

2.

У ворот Тату встретил дядька с рыжими усами щеточкой.

– О, я знаю, кто тебе нужен! – сказал он, когда Тата объяснила ему, что ищет неграмотных. – Пойдем, я тебя провожу до подъезда. Поднимайся на второй этаж, и там всего одна квартира – не заблудишься.

Тата чувствовала себя дура-дурой. Хорошо еще у нее была бумажка с речью, которую надиктовала Джулька, – иначе бы Тата не смогла связать двух слов.

Она позвонила в квартиру, дверь открылась, и Тата, не смея поднять глаз, принялась разбирать собственные каракули:

– Здравствуйте… э-э… товарищ жилец! Мы… пред-ста-ви-те-ли… бригады по… Ну в общем, ладно… Какая у вас профессия?

Тата взглянула на жильца… и обомлела.

– Профессия – журналист, – ответил дядя Клим, улыбаясь.

– Вы грамотный? – по инерции прошептала Тата.

– Нет, конечно! – раздался с лестницы ехидный голос рыжеусого дядьки. – Мистер Рогов, я ее к вам нарочно направил, чтобы она вас читать и считать научила!

Тата готова была провалиться сквозь землю.

– Извините… Я просто хотела узнать, не нужна ли кому-нибудь помощь в освоении азбуки.

– Тата пришла! – раздался восторженный крик Китти.

Она вылетела на площадку и обняла ее.

– В гости зайдешь? – спросил дядя Клим.

«Мама прибьет меня, если узнает, что я без спросу ходила к Роговым», – обреченно подумала Тата, но все-таки перешагнула через порог.

– Я только на минуту погреться.

Она с первого взгляда поняла, что дядя Клим был не революционером, а мещанином. Его квартира представляла собой оплот стяжательства: тут тебе и зеркала, и рояль, и портреты каких-то мымр на стенах. Разумеется, при таком отце у Китти будут пробелы в образовании!

Дядя Клим принес из кухни самовар.

– Капитолины нет, так что мы сами справляемся, – произнес он и выставил на стол вазочку с конфетами:

– Угощайся!

У Таты отвисла челюсть. Ее мать копила конфеты на черный день и лишь иногда разгрызала карамельку и давала Тате половину. А Китти могла за раз слопать целую шоколадную конфету – да не одну!

Тате вдруг вспомнилось, как учком призывал школьников покупать конфеты с правильными, идеологически выдержанными обертками: «Интернационал», «Республиканские», «Жизнь крестьян теперь и прежде» и тому подобное. А у дяди Клима были только конфеты «Данке!» – с девочкой, делавшей реверанс. Эта обертка явна была нарисована до революции: таких платьев и бантов уже давно никто не носил.

Тем не менее Тата протянула руку к вазочке и нерешительно посмотрела на дядю Клима.

– А сколько можно взять? – спросила она, ненавидя себя за слабоволие.

– Сколько хочешь, столько и бери, – отозвался дядя Клим.

Тата пила невероятно вкусный чай, ела конфеты и печенье и прямо-таки чувствовала, как в ней проявляются мещанские наклонности.

Она честно пыталась им сопротивляться.

– Что это у вас? – спросила Тата, показывая на книжный шкаф. – «Анна Каренина», Бунин, поэты всякие… Накупили сентиментальщины!.. Это вредная литература – в ней только сопли размазывают!

Дядя Клим смотрел на нее с неподдельным интересом:

– А ты какие книги для души читаешь?

– Никакой души не существует! – отрезала Тата и опять немного приврала: – Я интересуюсь политикой, а не беллетристикой. Сейчас мы всем классом читаем речь Ленина на Третьем съезде комсомола. А вы небось никогда не впрыскиваете себе революционные бациллы.

Дядя Клим расхохотался и сказал, что запишет ее фразу в блокнот – она пригодится ему для статьи. Тате надо было радоваться – не каждый день взрослые конспектируют твои слова! Но она смутно чувствовала, что что-то идет не так.

– Пойдем я тебе кое-что покажу! – сказала Китти и, схватив Тату за руку, повела ее в другую комнату.

Мать честная! У Китти имелась отдельная спальня, и в ней было столько игрушек, сколько Тата в жизни не видела.

Китти достала из-под кровати цветастый журнал с буржуазной дамочкой на обложке и уселась на ковер.

– Давай играть: это будешь ты, а это я!

На одной картинке было изображено море, пляж и полуголые девицы, а на другой – жених и невеста за праздничным столом, уставленный тортами и пирожными.

– Мы все это съедим! – сияя, сказала Китти. – Ам-ам-ам!

Тата решительно взялась за дело и объявила, что сейчас они будут играть в красную свадьбу.

– Я буду секретарем комсомольской ячейки, а ты будешь работница-невеста, которая выходит замуж… ну… вон за того плюшевого медведя. Хочешь?

Китти помотала головой. Тата долго перебирала потенциальных женихов: тряпичного коня, деревянную уточку на колесиках и передового рабочего с завода «Освобожденный труд», чей портрет был напечатан в газете. В конце концов, Китти согласилась выйти замуж за нарисованного на стене жирафа.

Тата прочитала доклад о новом быте и вручила новобрачным одеяло от женотдела и подушку от заводоуправления.

Дядя Клим постучал в дверь:

– Тата, меня срочно вызывают по делам. Ты можешь посидеть с Китти?

– Да, конечно.

Он надел пальто.

– Я вернусь через пару часов. Будьте умницами!

– Будем, будем, – пообещала Тата.

В голове у нее уже вызревал гениальный план.

3.

В комнату для прессы набилось три десятка человек. Все сидели за длинным столом с расчехленными печатными машинками наготове.

– Что у них там случилось на ночь глядя? – ворчал, позевывая, Зайберт.

– Наверное подписали очередной протокол о нерушимой дружбе между СССР и Афганистаном, – отозвался Клим.

Он был уверен, что их зря вызвали: такие события не имели спроса в новостных агентствах.

Тем не менее, журналисты размечтались: японцы надеялись, что речь пойдет о ловле крабов у берегов Камчатки, итальянцев и норвежцев занимало сотрудничество в плане полярных исследований, а корреспондент французской газеты «Ле Матэ» требовал явления масштабных героев и опасных злодеев.

– Напишите о советском огнетушителе «Гигант», – посоветовал ему Клим. – Он такой здоровый, что его надо перевозить на тачке. К тому же он способен на великое злодейство: в нем содержится тетрахлорметан, который при соприкосновении с горячей поверхностью выделяет ядовитый газ. Так что на тушение пожара надо ездить в противогазе.

– Все-таки мы стервятники, – посмеивался Зайберт, глядя на коллег. – Нам для пропитания нужны битвы, эпидемии и катастрофы. И чем больше трупов – тем лучше.

Наконец в комнату вошел Вайнштейн.

– Готово! Это передовица завтрашней «Правды». – Он принялся раздавать журналистам отпечатанные на мимеографе листы. – Просьба ознакомиться и как можно скорее отправить телеграммы. Все цензоры на месте, так что можете приступать.

Клим быстро проглядел текст. Это было сообщение прокурора Верховного суда о том, что в Шахтинском районе Донбасса раскрыта крупная подпольная организация, руководимая из-за рубежа. Входящие в нее контрреволюционеры – большей частью инженеры и техники – устраивали на шахтах взрывы и пожары. Они нарочно растрачивали деньги, выделенные на строительство, завышали себестоимость и портили готовую продукцию. Все это делалось для того, чтобы снизить обороноспособность СССР в случае военной интервенции. Руководителями заговора являлись белоэмигранты, имевшие тесные связи с немецкими промышленными кругами и польской разведкой.

Журналисты онемели. Они годами потешались над страхами большевиков, считавших, что кому-то надо завоевывать Советский Союз. О да, нищая аграрная страна почти без транспорта и без горизонтальных водных путей – это ценный приз! Особенно учитывая громадные расстояния и чудовищный климат. Чтобы удержать тут власть, надо поставить под ружье половину мужского населения Европы, а чтобы построить в России хоть какие-то дороги, склады и шахты, нужны миллионные вложения. Кто ж их даст?

Но если заговор действительно был, значит, журналисты чего-то не знали и не понимали?

Клим еще раз посмотрел на цифры. Можно сфабриковать громкое уголовное дело и устроить из него скандал на весь мир – это вполне в духе чекистов, но подделать развал угольной промышленности целого региона никак нельзя!

Журналисты наперебой принялись задавать вопросы:

– Сколько человек арестовано?

– Несколько сотен, – отозвался Вайнштейн. – Делу будет придано общегосударственное значение, и самых опасных вредителей будут судить в Москве.

Зайберт суетился больше всех:

– Какие именно немецкие фирмы подозреваются в финансировании заговора?

– Пока это государственная тайна. Заседание коллегии Верховного Суда будет открытым, и там все разъяснят.

Ошеломленный Зайберт повернулся к Климу:

– Кажется, мертвечины будет предостаточно.

Загремели клавиши печатных машинок, зазвенели каретки.

Вайнштейн подошел к Климу и склонился над его ухом.

– Это ваш шанс исправиться! Только надо все описывать честно и беспристрастно.

Не глядя на него, Клим кивнул. Мир встал с ног на голову. Еще несколько минут назад все было понятно: большевики – это косорукие циники, которые валят собственные грехи на несуществующих внешних врагов. Их оружие – пропаганда, бессовестное вранье и произвол, а питательная среда – невежество и предрассудки. Но все оказалось гораздо сложнее и страшнее… Тому, что произошло в городе Шахты, не было рационального объяснения. Зачем подпольщикам надо было устраивать все это? Какая у них конечная цель?

Клим быстрее всех дописал текст сообщения и бегом бросился в комнату цензоров.

– Давайте ко мне! – поманил его Коган, известный мучитель журналистов. – Так-с, откуда у вас взялись «неподтвержденные данные о связях с заграницей»? Все данные подтверждены следственными материалами.

Он не зачеркивал неправильные слова в телеграмме, а аккуратно вырезал их маникюрными ножницами. Времени на это уходило много.

К соседнему столу подлетел Зайберт. Но ему тоже не удалось сразу получить визу.

– Переписывайте! – велел цензор. – У вас совершенно невозможный тон.

Коган вручил Климу «кружевную салфетку» с печатью, и тот выбежал на улицу. Извозчиков, как назло, нигде не было видно, но тут из-за угла вывернул фургон с надписью «Живая птица».

Клим остановил шофера:

– Подвезите до телеграфа на Тверской! Даю три рубля.

Тот открыл дверь кабины.

– Залазь!

Неслись на полной скорости; в кузове оглушительно гремели клетки и кудахтали куры. Через несколько минут Клим – весь в налипших перьях, – был на месте.

Слава богу, у окошка «Отправления за рубеж» никого не было, но вскоре за спиной у Клима выстроилась тяжело дышащая очередь – причем Зайберт оказался в самом хвосте.

– Я не виноват: у меня мотор не заводился! – оправдывался он.

Журналисты нервно пересмеивались.

– Товарищи иностранцы, складывайте депеши сюда! – велела телеграфистка. – Сейчас все отправим.

Она собрала проштампованные бланки и уже взялась за тот, что лежал сверху, как очередь взорвалась:

– Так нечестно! Зайберт последним пришел!

К великому облегчению Клима телеграфистка перевернула стопку и первым взяла его бланк.

– Почему у вас три адреса написано? – строго спросила она.

Он придвинулся к окошку.

– Текст телеграммы надо отправить в Лондон, Нью-Йорк и Токио.

– Не пойдет. – Девица вернула ему бланк. – Перепишите в трех экземплярах.

– Вы что, не знали, что правила поменялись? – с притворным сочувствием спросил Зайберт. – А я-то думал: как это вы так быстро все доделали?

Телеграфистка взялась за следующий бланк.

– Послушайте, – вновь обратился к ней Клим, – вчера моя курьерша принесла вам бланк, подписанный цензором, и я по телефону продиктовал семь адресов, по которым надо было разослать текст. Все было в порядке!

– Насчет телефона правила остались прежними, – отрезала девица.

– Возвращайтесь к цензорам и переписывайте все заново.

Вместо этого Клим направился к платному телефону, висевшему тут же, на стене, опустил в щель гривенник и попросил соединить его с телеграфисткой.

Ему было видно, как она подняла трубку.

– Алло! Это вы? Хорошо, диктуйте ваши адреса.

– Они записаны на бланке, который лежит у вас на столе.

– Все равно диктуйте! Таковы правила.

Журналисты сочувственно хлопали Зайберта по спине:

– Не все вам побеждать в социалистическом соревновании!

Тот злился и обещал «показать им всем».

4.

Клим добрался до дому в восьмом часу и, открыв дверь в подъезд, замер в удивлении. По лестнице задом спускались Тата и Китти и волокли за собой гору вещей, завязанных в скатерть.

– Так, милые леди… Что тут происходит?

Китти поправила сползшую на глаза шапку.

– Мы с Татой боремся с твоим мещанством!

Из тюка вывалился хрустальный стакан и, ударившись о ступеньку, разлетелся вдребезги.

– Собственность уродует человека! – назидательно сказала Тата.

– Вам нужно выкинуть все лишнее барахло, иначе скоро вы совсем разложитесь!

Ни слова ни говоря, Клим подхватил тюк и понес его назад.

– Стяжательство засасывает! – крикнула Тата. – Вы живете среди вазочек и салфеточек и не замечаете, как вражеская психология овладевает вашим сознанием!

– Иди, пожалуйста, домой, – бросил через плечо Клим и, не сдержавшись, добавил: – И чтоб духу твоего здесь не было!

– Папа! – завопила Китти, бросаясь вслед за ним.

Клим пропустил ее в квартиру и захлопнул дверь.

Кругом царил разгром: киноафиши и занавески были сорваны, книги валялись на полу – как после обыска. От злости на Тату Клима трясло. Да ее лечить надо – она же совершенно ненормальная!

Впрочем, нельзя было, чтобы двенадцатилетняя девочка ходила по ночной Москве одна. Клим вышел на лестницу.

– Тата!

Но в подъезде ее уже не было, и во дворе тоже.

– Тата!

Клим вернулся в квартиру и, взяв всхлипывающую Китти на руки, сел на диван.

– Я понимаю, что вы желали мне добра… Но посмотри кругом: стало лучше или хуже?

Китти обняла его за шею и зарыдала.

– Хочешь, я в угол пойду постою?

– Пойдем-ка лучше мыться и спать. Ты свою-то комнату не разгромила?

– Не-е-ет… Мне моих лошадок жалко.

– Вот видишь! Нельзя без спросу брать чужие вещи.

Китти кивнула.

– Я поняла: у нас с тобой ничего забирать нельзя, а у Элькина можно. Он нэпман и преступный элемент!

– Кто тебе это сказал? – охнул Клим. – Опять Тата?

– Да-а…

– Не слушай ее!

Клим не знал, что и делать. Варварство и глупость окружали Китти со всех сторон, и вольно или невольно она впитывала их в себя.

Дружбу с Татой надо было пресекать. Разгром квартиры – это цветочки; потому пойдут доносы или еще что похуже.

5.

Когда Тата вернулась домой, мать уже спала, так что ей удалось пробраться в шкаф незамеченной. На следующее утро она ни слова не сказала ей о случившемся и побежала в школу.

Как Тата была зла на дядю Клима! Он не имел права калечить нежную психику Китти!

Будь Тата взрослой, она бы настояла, чтобы ее отобрали у отца и сделали дочерью пионерского отряда. Она могла бы жить у Таты, и тогда бы из нее выросла настоящая большевичка!

Но что могла сделать девочка, которую саму еще не приняли в пионеры?

После уроков было заседание редколлегии, и Тате поручили оформить стенгазету к 35-летнему юбилею литературной деятельности Максима Горького.

Ей выдали драгоценность из драгоценностей – большой белый чертежный лист и акварельные краски.

– Береги их – это последние, – предупредил вожатый Вадик. – Если справишься с заданием, я дам тебе положительную характеристику в совет отряда.

Тата пообещала быть предельно аккуратной.

Вернувшись домой, она принялась за работу. Сначала написала заголовок «Пионеры – Горькому», потом аккуратно наклеила статьи школьных корреспондентов, а потом срисовала из журнала виньетку из горнов и пионерских галстуков. В нее был помещен призыв:

Пусть погибнут все душители народа и кровожадные палачи в буре социальной революции! Пусть разлетится вдребезги череп капитала, веками омрачавший загробно-траурную жизнь трудящегося люда!

Получилось очень красиво.

В левом нижнем углу оставалось немного места, и Тата решила поместить туда важное предложение:

РЕФОРМА РУССКОГО ЯЗЫКА

Мы, пионеры-новаторы, предлагаем вместо «Здравствуй!» говорить «Ленинствуй!»

Подписи в поддержку реформы собирает тов. Тата Дорина.

Дверь отворилась, и в комнату вошла мать. Схватив Тату за воротник, она выволокла ее из-за стола и влепила ей затрещину.

– За что?! – взвыла Тата.

– Я тебе покажу «за что»! Отвечай, мерзавка, зачем ты устроила погром у Роговых?!

Тата попятилась.

– Дядя Клим – это социал-предатель… – дрожащим голосом начала она. – Тоже мне, образованный человек, а буржуйских морд на стены понавешал!

– Я тебе дам «буржуйских морд»!

Мамин безумный взгляд остановился на стенгазете.

– Мамочка, не надо! – завизжала Тата. Но было поздно: мать разорвала стенгазету на несколько кусков, бросила их на пол и принялась топтать.

– Это чтобы ты знала, как трогать чужие вещи!

Она сильно порезала руку о край чертежного листа, и на ее пальцах выступила кровь.

– Глаза б мои тебя не видели!

Тата юркнула в шкаф. Она слышала, как мать повалилась на скамейку и горько заплакала.

– Дура! Добилась своего! Он сказал, что больше не отпустит к нам Китти, потому что ты на нее плохо влияешь!

– Как?.. – Тата аж высунулась из шкафа.

– Закрой дверь немедленно! – закричала мать. – А то я, ей-богу, прибью тебя!

Тата уткнулась головой в тюфячок. Как теперь идти в школу, как объяснять, куда делся чертежный лист? Выйти перед строем и сказать: «Моя мать отсталая и неразвитая личность»? Ой, нет… Сразу пойдут расспросы о том, кто она по социальному происхождению, да кем служила до октября 1917 года… Мать говорила, что она жила за границей и помогала революционерам, но это мало походило на правду. Иначе откуда у нее эти буржуазные замашки: всякие птичьи клетки и кактусы?

А каким извергом оказался дядя Клим! Доносчик и подлец… Как можно запрещать детям играть друг с другом? Неужели ему не жалко собственную дочь?

Китти была самым дорогим существом для Таты. Она одна ее понимала, и ей все можно было рассказать. Они ели из одной тарелки – чтобы меньше посуды мыть, лепили во дворе снеговиков, сидели по вечерам на подоконнике и представляли, что все вокруг – другое.

Облезлые дома превращались в красивые здания из стекла и бетона, дровяные сараи – в нарядные киоски, а развешанное во дворе белье – во флаги советских республик.

Молочник, везущий на санках заледенелый бидон, становился знаменитым исследователем Крайнего Севера. К нему подходил сосед Митрофаныч, и Китти хотела, чтобы он тоже стал полярником, но Тата его не любила, и поэтому Митрофаныча записывали в ездовые собаки.

Потом девочки тоже отправлялись в экспедицию за забор – искать Тунгусский метеорит.

Неужели ничего этого больше не будет?

Глава 17. МХАТ

1.

Поездка Оскара удалась: он удостоверился, что его жена действительно богатая наследница, и поручил адвокатам в Берлине и Стокгольме разобраться с ее бумагами.

Теперь ему надо было придумать, как вывезти драгоценную супругу за границу. У Бремеров в Германии оказались родственники и, пронюхав, что Оскар желает вступить в наследство, они потребовали предъявить Нину и доказательства, что она действительно та, за кого себя выдает.

Оскар без особого труда выправил ей бумаги в американском посольстве и теперь дело оставалось за малым – добыть у чекистов выездную визу.

Сразу с вокзала он отправился на Лубянку к своему старому знакомому, Глебу Арнольдовичу Драхенблюту – начальнику Иностранного отдела ОГПУ.

Чернявая секретарша впустила Оскара в просторный кабинет с портретами вождей на стенах. Несмотря на дневное время, его окна были закрыты тяжелыми портьерами, и сквозь мелкие дырочки в ткани в комнату пробивались тонкие лучи света.

Лампа под зеленым колпаком освещала заваленный бумагами стол, аппараты внутренней связи и бледного, щуплого человека с высоким лбом и редкими русыми волосами.

Оскар расплылся в дружественной улыбке и протянул ему руку:

– Как поживаете?

Но Драхенблют не ответил на его приветствие и указал на стул, стоявший у стены:

– Садитесь.

Он долго возился с какими-то желтыми карточками, щипал себя за усы и поправлял средним пальцем сползавшие на нос очки.

С каждой минутой напряженного молчания Оскар чувствовал себя все неуютнее. В который раз он подумал, что фамилия «Драхенблют» как нельзя лучше подходит начальнику Иностранного отдела: в переводе с немецкого она означала «драконья кровь».

В начале прошлого века его предки наверняка жили в Австро-Венгрии, где имперские чиновники вписывали в иудейские документы что бог на душу положит. Евреи побогаче платили взятки и становились Розенфельдами – «розовым полем» или Гольдфаденами – «золотой нитью»; середняки получали фамилии вроде Вайнштейн – «винный камень», а бедняк мог оказаться Роттенбергом – «гнилой горой» или Драхенблютом – «драконьей кровью».

Наконец Глеб Арнольдович отложил в сторону карточки и уставился на Оскара холодными серо-голубыми глазами.

– Очень хорошо, что вы ко мне зашли, – проговорил он сухо. – Мне на вас жалуются.

– Кто?

– Неважно. Вас пригласили в Советский Союз и обеспечили все условия для работы – чтобы вы привлекали к нам иностранные капиталы. И что мы имеем в результате? Знаете, какая у нас доля концессий в общем объеме промышленности? Ноль целых шесть десятых процента.

Оскар попытался говорить спокойно:

– Я ничего не могу поделать, если ваше правительство постоянно ссорится со всем миром. После китайской истории в Вашингтоне даже не заговаривают о том, чтобы признать СССР…

– Ну так что же вы не убедили своих конгрессменов в том, что с нами надо налаживать отношения? В США демократия, американские рабочие поддерживают нас… Вы должны были надавить на политиков!

Господи боже мой… Какие рабочие?! Какие конгрессмены?! В Кремле и на Лубянке судили США по донесениям агентов, которые вставляли в свои депеши то, что хотело прочесть начальство, и то, что им самим было выгоднее.

Напишешь, что рабочие такого-то завода готовы взбунтоваться – и тебе дадут денег на революционную борьбу. Ты по ним отчитаешься: мол, пустил все в дело – и кто докажет, что ты врешь, как сивый мерин, и все растратил на шлюх и казино?

Советы ничего не могли предложить американским фермерам и рабочим: те мечтали не о Мировой революции, а о собственном доме, автомобиле и победе любимой спортивной команды. Социализмом бредила только левацки настроенная интеллигенция, наслушавшаяся пропаганды Коминтерна и понятия не имевшая о том, чем и как живут люди в СССР.

Разубеждать Драхенблюта было бесполезно.

– Министерство торговли США выпустило бюллетень, в котором написано, что в скором времени советское государство непременно рухнет, – принялся оправдываться Оскар. – Все крупные бизнесмены читают такие бюллетени и полностью доверяют им.

– Вам дали несколько лет, чтобы вы доказали свою полезность, – сузив глаза, проговорил Драхенблют. – Вы не справились, так что нам придется вас ликвидировать.

– То есть как?! – ахнул Оскар.

– Ну, что вы сразу занервничали? Не в прямом смысле – мы просто закроем ваше предприятие. У нас будет плановая экономика: мы соберем данные о мощностях и потребностях в стране, а потом централизованным способом распределим – что и кому делать. Вам больше нет места в советской системе.

– Вы не можете закрыть мою фабрику! – вскричал Оскар. – У нас подписан договор с Главным концессионным комитетом!

Драхенблют вынул из стола папку и отыскал в ней отпечатанную под копирку бумагу.

– Знаете, что это? Служебная записка от зампредседателя ОГПУ Генриха Ягоды: он уведомляет членов Центрального Комитета партии, что иностранный персонал на вашей фабрике поголовно состоит из шпионов.

Оскар сглотнул. Все понятно: во времена экономических трудностей денег у чекистов стал заметно меньше – в иные месяцы на Лубянке даже задерживали зарплату. Они могли улучшить свое положение только двумя способами: либо запугать директоров предприятий и заставить их откупаться, либо намекнуть в Кремле, что кругом затаились враги, и государство должно увеличить ассигнования на борьбу с ними.

– Я подам в суд… – дрогнувшим голосом произнес Оскар.

Драхенблют с усмешкой посмотрел на него.

– Валяйте! Можете даже объявить нам войну.

Он вышел из-за стола и, подойдя к Оскару, положил руку ему на плечо.

– Послушайте, я вам не враг, и если вы нам поможете, я спасу вас от Ягоды. Нам надо продать крупную партию древесины за рубеж: валюта нужна – спасу нет! Немцы сейчас затеяли строительство железной дороги и им требуются шпалы, но там в совете директоров засели ярые антисоветчики и они не хотят иметь с нами дела. Нам необходим посредник, который все уладит. Я знаю, что у вас есть связи в Берлине, и если вы добьетесь успеха, я сделаю так, чтобы вашу фабрику не отобрали, а выкупили, и мы расстанемся по-хорошему.

Еще никто не разговаривал с Оскаром Рейхом в таком наглом тоне!

– А вы подумали, чем эта история обернется для вас? – в бешенстве процедил он. – После такого наглого грабежа вы не сможете привлечь в СССР ни одного бизнесмена!

Драхенблют пожал плечами.

– Ну, как хотите.

Он вновь сел за стол и достал из папки еще одну бумагу.

– Кстати, у нас хранится история жизни одного блестящего молодого человека. Он учился на фармацевта в Нью-Йорке и однажды решил подсыпать снотворное симпатичной знакомой – по-другому она не соглашалась лечь с ним в постель. Молодой человек изнасиловал ее, но, к сожалению, барышня так и не проснулась – фармацевт-недоучка дал ей смертельную дозу.

В глазах Оскара потемнело: как чекисты прознали об этой истории?!

– Вы всем рассказываете, что поехали в Россию, желая спасти голодающих, но на самом деле вам надо было на время скрыться от полиции штата Нью-Йорк, и только поэтому вы ухватились за предложение Троцкого. Ваш папаша сделал так, чтобы вместо вас сел другой человек, но если вы будете ставить нам палки в колеса, – мне придется вспомнить об этой истории и устроить скандал в газетах. Как вам заголовок: «Знаменитый красный миллионер оказался насильником и убийцей!»?

Оскар молча смотрел на потертый ковер у себя под ногами. В его голове пульсировала только одна мысль: «Я пропал…»

– Ну так что – займетесь нашим лесом? – вкрадчиво спросил Драхенблют.

Оскар медленно кивнул.

Просить о выездной визе для Нины не имело смысла: чекисты наверняка оставят ее в СССР как заложницу – пока он не обеспечит им продажу древесины.

2.

Оскар водил Нину в Большой театр – оплот советской аристократии, а Элькин познакомил ее с другой театральной Москвой.

– Что они ставят в Большом? – презрительно кривился он. – «Красный мак»! И это они называют искусством?

Нина ходила на этот балет и ее позабавило, что большевики даже балерин заставили бороться с мировым империализмом. В «Красном маке» рассказывалась история советских бледнолицых братьев, спасших бедных китайских туземцев от английского ига. Постановщики даже не понимали, насколько они оскорбляют китайцев, которые считали свою Срединную Империю центром мира и оплотом мудрости и культуры. А уж название балета и вовсе было комичным: в Китае красный мак был символом не революции, а наркомании (из него делали опиум), а в Великобритании это был знак памяти жертв Мировой войны.

Элькин повез Нину в Московский художественный театр смотреть «Дни Турбиных», пьесу о белогвардейских офицерах – страстных, патриотичных, умных и талантливых людях, потерявших все и вся во время Гражданской войны. Советские критики громили постановку в пух и прах и называли «слякотью», и, тем не менее, у спектакля был ошеломительный коммерческий успех: многие москвичи ходили на «Дни Турбиных» по нескольку раз и то и дело вставляли в разговоры цитаты из пьесы.

Согласно большевистской идеологии счастье человека должно было заключаться в коллективном труде и борьбе с врагами, а героями эпохи провозглашались революционные мученики с железным характером. А в «Днях Турбиных» говорилось о настоящих людях – живых, сомневающихся и любящих не партию и мировой пролетариат, а друг друга.

Нина с Элькиным сидели в третьем ряду. Она оглянулась на зрителей: глаза, глаза – расширенные и потрясенные. Зал замер, будто перед ним разворачивалось небывалое чудо – ведь такая пьеса не имела права на существование в большевистской России.

После спектакля зрители молча спускались в фойе – все еще не до конца пережившие увиденное.

Элькин показал Нине автора пьесы – Михаила Булгакова, прошедшего мимо них вверх по лестнице. Это был грустный господин с зачесанными назад светлыми волосами и старомодным моноклем в правом глазу.

– Последний из могикан! – дрогнувшим голосом произнес Элькин.

– Начальство терпит его только потому, что он приносит огромные кассовые сборы. Таких писателей больше нет и не будет.

– Почему? – удивилась Нина.

– Нет школы, нет преемственности литературных поколений, нет свободы слова – даже той, что была при царе.

– А как же Михаил Шолохов? В журнале «Октябрь» начали печатать «Тихий Дон» – это прекрасный роман! Вы, кстати, знаете, что автору всего двадцать три года и он почти всю жизнь прожил в казачьей станице?

Элькин остановился и лицо его перекосилось.

– Представьте себе самого талантливого механика-самоучку, которому двадцать три года и который за всю жизнь не построил ни одной сложной машины. Сможет этот юноша сконструировать и отладить автомобиль вроде моей «Машки»?

– Ну, я не знаю… – пожала плечами Нина. – А что, если у человека талант?

– Сможет двадцатитрехлетний архитектор без образования спроектировать высотный дом? – продолжал Элькин все громче и громче.

– Сможет уличная плясунья – самая одаренная! – выступить в Большом театре? «Тихий Дон» – это чрезвычайно сложное произведение! Там видна школа, жизненный опыт и мастерство, которое оттачивается десятилетиями. Ваш вундеркинд Шолохов – это афера, цель которой – доказать, что полуграмотный сельский мальчик легко обойдет графа Толстого. Большевики хотят доказать, что любая кухарка способна управлять государством и создавать шедевры, но это очередная ложь, Ниночка! Шолохов не писал этого романа!

– Добрый вечер! – произнес по-английски знакомый голос.

Нина оглянулась и помертвела: за ее спиной стояли Оскар и Ефим.

– Ваша жена каждый день таскается к этому типу, – доложил Ефим, показывая на Элькина. – Я проследил за ними.

Оскар грубо схватил Нину за локоть.

– Одевайся и быстро в машину!

– Мистер Рейх, это не то, что вы подумали! – горячо воскликнул Элькин, но тот не удостоил его взглядом.

3.

Оскар привез Нину домой и устроил страшный скандал с обвинениями в предательстве и неблагодарности. Ей надо было отрицать все обвинения и постараться успокоить его, но она не выносила, когда на нее орут.

– Ты не будешь указывать мне, что делать, – я ухожу! – процедила она и пошла прочь.

Оскар догнал ее и так толкнул в спину, что она со всего маху ударилась головой о мраморный подоконник.

Две недели Нина пролежала пластом – доктор сказал, что у нее линейный перелом костей черепа и ушиб головного мозга.

– Вот бешеный! – ворчала Териса, ставя Нине примочки собственного изготовления. – А вы тоже хороши: зачем вы его довели?

Оскар снова извинялся и клялся в страстной любви.

– Я тебя никому не отдам! – говорил он и клал на прикроватную тумбочку очередной букет. – А если кто-нибудь на тебя позарится, я сверну ему шею.

Каждый раз, когда Оскар входил к Нине, она вся сжималась, как в ожидании удара. Он запускал руку к ней под одеяло, и она леденела от беспомощной ярости. Этот человек мог сделать с ней что угодно – изнасиловать, избить или даже зарезать, и ему ничего бы за это не было. И ей некуда было от него деваться.

Каждый день Нина собиралась выяснить, что стало с Элькиным, но не могла заставить себя позвонить в «Московскую саванну». Она боялась не столько навлечь на себя гнев Оскара, сколько узнать, что он сделал с ее другом нечто ужасное – и все по ее вине.

4.

Только через месяц Нина осмелилась выйти из дома и с великими предосторожностями добралась до Чистых Прудов.

Снег начал таять, в глубоких колеях стояла черная вода, а на столетних березах галдели грачи.

Нина прошла к задней калитке, ведущей во двор «Московской саванны», и, чуть присев, заглянула в дырку в заборе.

Во дворе стоял забрызганный грязью грузовик с кривой надписью по борту: «Рабоче-крестьянская инспекция». Под руководством девушки в красной косынке молодые люди закидывали в кузов стопки перевязанных бечевкой книг.

– Куда Берроуза тащите?! – кричала она. – Эта машина в Пресненскую библиотеку пойдет, а там в переводном хламе не нуждаются! И Локка не суйте! Я ж сказала: все ненужное сожгите!

Через минуту посреди двора заплясал веселый костер. Молодые люди сваливали в него все новые и новые книги, а девушка била их черенком от метлы, выбивая пепел и искры.

Порыв ветра перекинул через забор одну из страниц – совершенно черную, похожую на истерзанную летучую мышь. Нина поддела ее носком ботика и та рассыпалась в прах.

Калитка распахнулась, и в проулок вышел Африкан с мусорным ведром.

– Простите, а где Элькин? – спросила Нина.

Африкан насупил косматые брови и громко засопел.

– Нету его больше – уехал куда-то. И лавку его прикрыли: сказали, что она работала в запрещенное для частников время и составляла конкуренцию государственным магазинам.

– Так что же теперь здесь будет?

– Бардак! – убежденно сказал Африкан. – Весь первый этаж передали в собственность государства, и кого теперь к нам подселят – неведомо. Хорошо еще верхний барин автомобиль забрал: перед отъездом Элькин отдал ему ключи от сарая.

Африкан пошел выносить мусор, а Нина еще долго стояла посреди проулка – оглушенная чувством вины и безысходности. Сомнений быть не могло: это Оскар привел сюда Рабоче-крестьянскую инспекцию.

Нина подняла взгляд на окна второго этажа, но из-за цветных стекол не было видно, что там происходит.

«Я не имею права искать встречи с Климом, – в отчаянии подумала она. – Я всем приношу одно несчастье».

Глава 18. Советские жрецы

1.

Галя потратила целую неделю, чтобы восстановить разрушенное Татой, но повесить вырванные «с мясом» гардины так и не удалось: в Москве было невозможно достать штукатурку и дюбели.

Клим так и не изменил своего решения: отныне Китти было запрещено играть с Татой.

– Ты пойми, моей дочке еще поступать в европейскую школу! – сказал он Гале. – Ей и так достанется за внешний вид, а если Китти начнет там «бороться с мещанством», ее тут же отчислят.

Его слова, как ножом, резали Галино сердце: Климу и в голову не приходило удочерить Тату и тоже устроить ее в хорошую школу.

В порыве отчаяния Галя объяснила дочери, что та натворила:

– Теперь он ни за что не возьмет нас с тобой в Европу!

– А с какой стати он должен нас взять?! – испугалась Тата.

Внезапно до нее дошло, что имелось в виду.

– Ты сдурела?! – заорала она на мать. – Нашла, в кого влюбиться! Я из-за него стенгазету не сделала и меня теперь в пионеры не примут!

Тата была порождением Алова – перекошенным, карикатурным, с фальшивыми ценностями и истеричной ненавистью ко всему непонятному. Этот ребенок ничего не хотел знать о том, что существует за пределами привычного ему мира.

Галя долго думала, что же ей делать, и наконец, придумала.

– А что если тебе поступить в художественный интернат в Ленинграде? – спросила она Тату. – Туда со всего Союза привозят детей, у которых есть талант к рисованию. Сдашь выпускную работу, а потом сразу поступишь в Высший художественно-технический институт.

К ее удивлению Тата согласилась, и теперь Галя с замиранием сердца думала о будущем: если ребенка пристроить к делу, ничто не будет стоять на пути ее собственного счастья.

«Да, я плохая мать, – корила она себя (впрочем, без особого сожаления). – Но что еще я могу сделать для Таты?»

Клим сказал, что летом у него будет небольшой отпуск, и Галя мечтала, что они снимут в Подмосковье дачу и будут там жить, позабыв о работе, политике и непутевых детях.

Ей очень хотелось надеяться, что к тому времени Клим хотя бы немного оправится от потери жены. Черная полоса в его жизни кончилась: Вайнштейн дал понять, что готов помириться с ним, Элькин отдал Климу автомобиль на условиях «потом рассчитаемся», а финансовый отдел в Лондоне согласился оплатить эту покупку ближе к августу.

К тому же в Советском Союзе наконец начали происходить события, достойные мировых передовиц: суд над шахтинскими вредителями мог принести Климу славу и деньги – в нем собирались участвовать сорок два общественных обвинителя, пятнадцать защитников и полсотни обвиняемых. Под судебные заседания выделили легендарный Колонный зал Дома Союзов (бывшее Благородное собрание), в котором танцевали Татьяна Ларина из «Евгения Онегина» и Наташа Ростова из «Войны и мира». Здесь же проходили всевозможные съезды и прощания с важными покойниками – от Ленина до председателя Революционного военного совета Фрунзе.

Задолго до начала заседаний пресса начала готовить население к процессу: в газетах и журналах рассказывалось о катастрофическом положении в угольной промышленности и о роли старых спецов в ее развале. Чтобы новости о Шахтинском деле дошли даже до неграмотных, было решено передавать их по радио, и вскоре на многих московских улицах появились столбы с репродукторами.

Большевики готовили поистине «процесс века», и Климу надо было радоваться, что счастье плывет ему в руки, но он был чем-то недоволен.

– Ну, в чем дело? – ласково допытывалась Галя.

Клим передал ей газету от 14 апреля 1928 года, в которой была опубликована речь Сталина:

Факты говорят, что «Шахтинское дело» есть экономическая контрреволюция, затеянная частью буржуазных спецов, владевших ранее угольной промышленностью. Факты говорят далее, что эти спецы, будучи организованы в тайную группу, получали деньги на вредительство от бывших хозяев, сидящих теперь в эмиграции, и от контрреволюционных антисоветских организаций на Западе.

– Там все решили до суда, – сказал Клим. – Никто уже не сомневается в том, что обвиняемые виновны.

– А ты разве сомневаешься? – удивилась Галя.

– Мне бы хотелось понять…

Он так и не закончил свою мысль. Что бы Галя ни делала, как бы ни старалась помочь Климу, он все равно расценивал ее как потенциальную доносчицу, при которой нельзя слишком много болтать. Она подозревала, что именно поэтому он не в состоянии полюбить ее: о чем может идти речь, если тебе нет доверия?

Если бы Галя уволилась из ОГПУ, Клима бы вынудили нанять другую помощницу. Это был замкнутый круг: она не могла бросить ОГПУ до тех пор, пока Клим на ней не женится, а он не собирался жениться на Гале, потому что она работала на чекистов.

2.

Чтобы Тату приняли в художественный интернат, надо было раздобыть направление профкома. Галя сунулась туда, но ей никто толком не разъяснил, кто за что отвечает.

Лубянку лихорадило: сверху пришел приказ о необходимости чисток – мол, надо выявить, кто из сотрудников ОГПУ не желает активно бороться с контрреволюцией.

То же самое происходило на всех предприятиях. В стране не было ни одной успешной отрасли, и директора, не дожидаясь собственного «шахтинского дела», брали инициативу в свои руки. Ведь раз у них ничего не получается, значит, кто-то саботирует их работу!

Чистка в ОГПУ еще не была назначена, но Галины приятельницы из канцелярии спешно выкидывали иностранные журналы мод, конфискованные у нэпманов, и прятали все, что могло изобличить их тягу к буржуазной жизни. Никаких больше открыток с заграничными артистами, никакого вязания на рабочем месте, никакой болтовни на тему «как сделать перманент в домашних условиях». Чекисты ходили на службу отутюженные и молодцеватые, и все их разговоры сводились к осуждению врагов и поддержке линии партии.

Секретарша Этери Багратовна шепнула Гале, что Драхенблют каждый день получает целые пачки анонимных доносов. Из-за страха перед увольнением чекисты принялись закладывать коллег, которые могли навредить им во время чистки. Личные дела сотрудников ОГПУ росли, как на дрожжах: каждого можно было поймать на преступлении – один линейку стащил с работы, другой незаконно получил путевку, третий – однажды высказался в поддержку оппозиции.

Галя зашла к Алову и увидела, что тот сидит на подоконнике и мажет электрические лампочки лаком для ногтей. По комнате расползался удушливый запах растворителя.

Алов недовольно покосился на Галю.

– Ну, чего уставилась? Я лампочки из нашего коридора подписываю. А то их все время кто-то вывинчивает, а взамен ставит старые, перегоревшие. Завхоз уже пообещал докладную на нас написать.

Галя покосилась на полдюжины лампочек с кроваво-красной надписью: «Украдено в ОГПУ».

– А лак у тебя откуда?

– Диана Михайловна дала: «их сиятельства» устроили общее собрание и постановили, что больше не будут красить ногти. Что у тебя нового?

Галя рассказала о том, что в помещение «Московской саванны» въехала общественная организация «Лига времени». Ее члены, тощие и заморенные студенты, «научно организовывали свой труд», старались не опаздывать и везде ходили с книжечками, куда записывали по часам, что они делали.

– Рогов больше не вспоминал о Купиной? – перебил Алов.

– Нет, ни разу.

– А жаль! Тебе бы, чижик, заговор какой раскрыть… А то придет время чистки, а ты даже предъявить ничего не сможешь. Ты повнимательней приглядывайся к своим иностранцам, ладно?

Галя перепугалась: еще не хватало, чтобы Алов заставлял ее наговаривать на Клима!

Он внимательно посмотрел на нее:

– Ну чего ты кислая такая? Тебя твой Рогов не обижает?

– Нет, бог с тобой! – Галя поспешно сменила тему: – Я насчет Таты… Она хочет поступить в художественный интернат в Ленинграде, но ей нужно направление от профсоюза. Ты не поможешь?

Она показала Алову рисунки дочери, и тот аж удивился:

– И в кого она такая уродилась? Я, конечно, поговорю с профкомом… А вы скучать друг по дружке не будете?

– Будем, конечно! Но что не сделаешь ради ребенка?

Алов положил ей руку на плечо, и Галя вздрогнула: неужели он сейчас к ней полезет? Ох, только не это!

– Ты не обижайся, ради бога, но нам надо прекратить личные отношения, – помявшись, сказал Алов. – Пойми меня правильно: я хорошо к тебе отношусь, но сейчас просто не время. Скоро у нас начнутся чистки, и придраться могут к чему угодно. Глупо вылетать со службы за низкий моральный уровень, правда?

От радости и облегчения Галя чуть не заплакала.

– Я все понимаю.

Алов сам растрогался.

– Мы с тобой, чижик, строим новую жизнь и у нас все должно быть не так, как раньше.

Галя вылетела от него, как на крыльях. Слава богу, отвязался… А если и с Татой все сложится, будет вообще замечательно!

Внутренний двор был залит весенним солнышком, а под забором желтели цветы мать-и-мачехи, похожие на рассыпанные пуговицы.

– Привет! – поздоровался с Галей Ибрагим.

У ворот внутренней тюрьмы стоял уже не один, а три автомобиля-«воронка». Дверца одного из них была густо измазана кровью.

– Погода-то какая чудесная! – весело воскликнул Ибрагим. – Скоро на речку пойдем – загорать-купаться будем!

Он привинтил брезентовый шланг к торчащему из земли крану и принялся поливать машину.

Галя торопливо пошла прочь. Не надо думать о «воронках» и людях, попавших в них прошлой ночью! Наверное, это были какие-то спекулянты, и ее с Климом все это не касалось.

3.

«Книга мертвых»

В прошлой жизни Вайнштейн наверняка был жрецом, причем высшего ранга. Он всерьез принялся за мое обращение в коммунистическую веру, и мы с ним подолгу беседуем на «богословские темы».

Уклоняться я не смею: для меня очень важно вновь стать одним из «дружественных журналистов», потому что им будут предоставляться особые материалы во время Шахтинского процесса.

Вайнштейн утверждает, что в молодости он был романтиком и считал, что цензура и вранье в газетах – это однозначное зло. Но со временем его взгляды переменились.

– Вы уж определитесь, что вам нужно: результат или борьба за принципы как таковые, – посмеивается он надо мной. – Перед Советским Союзом стоит задача: нам надо перетащить сто пятьдесят миллионов человек из средневековья в современность. Народ у нас темный, и все ваши «неотъемлемые человеческие права» – это для него пустой звук. С ним надо разговаривать на его языке – и тогда он поймет вас.

– И что же это за язык? – недоумеваю я.

– Пословицы, поговорки, заклинания и молитвы. Нам нужно объединить народ и заставить его работать бесплатно. Не потому что мы жадные, а потому что у государства нет денег, и они ни откуда не появятся до тех пор, пока мы не построим собственную промышленность.

По словам Вайнштейна чистки, которые проходят по всей стране, – это ритуальное очищение перед великим подвигом индустриализации. Так в старину ходили в битву: сначала пост, молитва и покаяние, а потом мужички несутся с кольем на врага в полной уверенностью, что с ними Бог. И нередко побеждают, потому что сила духа – это великое оружие.

– Если цензура исчезнет и в газетах будут писать правду, то что мы получим в результате? – спрашивает меня Вайнштейн, пряча хитрую улыбку в бороду.

Я вынужден признать, что мы получим массовое недовольство.

– И как ваша правда поможет нам решить проблему индустриализации? Неужели вы хотите, чтобы Россия вновь окунулась в кровавый хаос? Нет, дорогой мистер Рогов, мы пойдем другим путем!

Впрочем, этот «другой путь» тоже не блещет гуманностью. Советские газеты буквально нашпигованы требованиями «уничтожить паразитов», «раздавить гадину», «вырвать жало» и т. п. Враги (вернее те, кого большевики объявили врагами) начисто лишаются человеческих черт: этих «нелюдей» не надо жалеть – потому что это «отродье», «охвостье» и «труха, которой нет места в нашей жизни». Собственно, их и не жалеют.

По заданию Оуэна я регулярно хожу на очистительные партсобрания. Все они сопряжены со странным массовым явлением: люди каются в грехах, которые они вовсе не могли совершить.

Вероятно, Вайнштейн прав: тут не обходится без бытовой магии и суеверий. Многим кажется, что мир справедлив, и беда не должна коснуться «чистых» людей, – поэтому если ты покаешься и освободишься от грехов, то таким образом спасешься. Тут неважно, что правда, а что нет, – это взаимодействие с непостижимыми высшими силами, с которыми можно договориться лишь с помощью обряда и волшебных слов.

Все это происходит потому, что люди совершенно потерялись. Достоверной информации ни о чем нет, все решения о судьбах страны принимаются тайно – где-то в высших сферах, а тебе остается только молиться, чтобы божественная молния не ударила лично тебя и твоих близких.

Я отчасти согласен с Вайнштейном: правда бывает разрушительной, но в человеке нельзя убить стремление познать правду. Если он не в состоянии до нее докопаться, он начинает придумывать небылицы, а от этого проблемы не решаются. Все это сравнимо с открытой раной, которую можно почистить и зашить, и с жутким нагноением, скрытым глубоко внутри.

Я пытаюсь объяснить Вайнштейну, что последнее гораздо опаснее, но он лишь укоризненно качает головой:

– Это неправильная аналогия. Мы несемся в скором поезде, потому что нам надо догнать передовые капиталистические страны. Нам некогда останавливаться, наша задача – так отладить государственную машину, чтобы она без сбоев перерабатывала топливо и крутила колеса.

– Топливо – это люди? – уточняю я.

Но Вайнштейна мало занимает этот вопрос. Глаза его горят, а тонкие смуглые пальцы сплетаются в замок.

– Вы, иностранные журналисты, можете либо помочь нам сделать великий рывок в будущее, либо подкинуть нам песок в смазку. Мы его, конечно, перемелем, но подумайте – что вам за радость от того, что наша страна будет и дальше прозябать на задворках Европы? Неужели вы действительно желаете нам зла?

– Нет, не желаем, – отвечаю я, и лицо Вайнштейна озаряет сияющая улыбка.

– Это замечательно! Тогда не надо заострять внимание на наших недостатках. Пусть ваши читатели полюбят нас – это единственное, чего мы хотим от Запада. А если вы будете сеять в людях презрение и ненависть, дело кончится новой войной. Разве вы хотите войны?

Если я когда-нибудь встречусь с товарищем Сталиным, я обязательно намекну ему, что Вайнштейна надо поставить патриархом новой большевистской церкви Пролетарского Святого Духа. Из него выйдет выдающийся пастырь.

4.

Все ждут начала Шахтинского процесса. Очень много непонятного: почему это дело раздули до небес и готовят его с тем же размахом, что и Олимпиаду в Амстердаме? В чем смысл этого действия? Это будет акция устрашения или речь пойдет о правосудии?

На Западе все теряются в догадках: неужели «наши» действительно сумели провернуть столь масштабную операцию и в течение долгих лет планомерно разрушали советскую экономику? Кто мог организовать и направлять вредителей? Британская разведка? Немецкая? Польская? Какая-нибудь масонская ложа или тайный религиозный орден?

Из Лондона непрерывным потоком идут инструкции и требования; решается мое профессиональное будущее, и я с утра до вечера бегаю по Москве, чтобы раздобыть ответы на вопросы редакции.

Все это делается ради Китти, но из-за моей занятости я почти не уделяю ей внимание. А она отчаянно тоскует по мне – в особенности после того, как я запретил ей играть с Татой.

Подменить меня некому: Галя тоже вечно в разъездах, и когда она добирается до нашей квартиры, то валится с ног от усталости.

От Капитолины и вовсе никакой пользы: она сходит с ума от беспокойства за своих деревенских родственников. На селе творится черт знает что: из городов приезжают вооруженные активисты, ищут припрятанный хлеб и заставляют крестьян продавать его по государственным ценам – а на эти деньги ничего не купишь. Иной раз с мужиками расплачиваются облигациями государственных займов или расписками – то есть попросту грабят.

Несколько раз я приходил домой и обнаруживал Китти под кроватью – она пряталась там, положив на себя мои перчатки:

– Я представляю, что ты меня обнимешь.

Я чувствую себя преступником и стараюсь раздобыть для нее шоколадные конфеты, игрушки и книги, но, разумеется, это не помогает.

Каждое утро я объясняю Китти, что у меня важные дела и мне надо идти на работу. Но какие дела могут быть важнее того, что прямо сейчас мой ребенок чувствует себя брошенным? Изо дня в день Китти получает жизненный урок: ее чувства – это неважно, а испытывать потребность в другом человеке – это плохо. Вольно или невольно я приучаю ее к обидам и одиночеству.

Китти нужна мать, а я вычеркнул Нину из своей жизни, потому что мне так проще. Любое напоминание о ней погружает меня в затяжную тоску и я, признаться, даже обрадовался, когда Элькина выселили из его магазина.

Но бывшая жена все равно не отпускает меня. Китти обнаружила ее фотографию, вложенную в мой дневник, и заявила, что хочет к маме.

– Ты ее еще не нашел?

– У нас больше не будет мамы, – отозвался я и тут же пожалел о сказанном: Китти закатила такую истерику, что ей стало плохо.

– Ты всех у меня отбираешь! – вопила она. – Ты меня не любишь! Где мама?!

Она билась в моих руках, как пойманный зверек.

– Пусти меня! Я тебя ненавижу!

Вот уже который день Китти болеет: у нее начались высыпания на коже, отеки лица и боли в животе.

Врач из немецкого посольства только руками разводит:

– Кажется, вашей девочке вреден московский климат. Ее надо отвезти к морю и как следует прогреть на солнце.

Но я не могу бросить все и поехать на юг – кто ж меня отпустит? А об увольнении даже речи идти не может: сбережений у меня нет, а уход с работы немедленно повлечет потерю визы. И куда нам с Китти податься?

Нина была права, когда сказала, что я пожалею о нашей ссоре. Если бы мы расстались как добрые приятели, она бы помогла мне с ребенком. Да, мне пришлось бы каждый день переступать через себя, но Китти не должна страдать из-за моего уязвленного самолюбия!

Я верчу Нинину фотокарточку в руках – на ее обороте Магда написала: «Нина Купина, ноябрь 1927 года». Я зачеркнул имя моей бывшей жены и написал сверху: «Миссис Рейх».

Мне до сих пор сложно принять это как данность.

Глава 19. Шахтинский процесс

1.

Утром 18 мая 1928 года Дом Союзов был окружен двойным милицейским кордоном, который едва сдерживал любопытных, пытавшихся пробраться в недавно отремонтированное трехэтажное здание с колоннами.

Женщины с моссельпромовскими лотками торговали папиросами; тут же крутились газетчики, ребятня и иностранные туристы с фотокамерами. Народ все прибывал и вскоре заполонил мостовую, не давая проехать гудящим автомобилям и извозчикам.

Клим предъявил удостоверение журналиста, и его впустили внутрь.

В Доме Союзов шли последние приготовления: по мраморной лестнице носились щеголеватые юноши в форме ОГПУ, а буфетчицы в кружевных наколках развозили тележки, уставленные графинами с водой.

Клим вошел в Колонный зал и ему показалось, что он очутился в театре перед большой премьерой. Хрустальные люстры освещали ряды красных кресел для зрителей и кумачовые транспаранты на балконах. В проходах уже стояли несколько мощных юпитеров, направленных на сцену, и ковровые дорожки бугрились от тянущихся под ними проводов.

– Дорогу! – прокричали рабочие, везущие громоздкую кинокамеру.

Все слегка нервничали и суетились, но в целом настроение было приподнятое: на спектакль возлагались большие надежды.

Иностранные журналисты раскланивались и обменивались рукопожатиями.

– Правосудия ждать не приходится, – мрачно говорил корреспондент американской газеты «Крисчиан Сайенс Монитор». – Советские судьи вполне официально руководствуются теорией классового подхода: если выяснится, что обвиняемый – бывший дворянин или, не дай бог, происходит из семьи священника, то уже никаких доказательств вины не требуется.

Французские корреспонденты тут же ввязались с ним в спор:

– Но это глупо – выносить откровенно несправедливое решение на глазах всего мира! Большевики на это не пойдут.

– Будут расстрелы, – повторял Луиджи, маленький итальянец, похожий на востроносого дрозда. – Власти хотят заставить нерадивых служащих лучше работать. Так решится проблема с повсеместным браком на производстве.

Зайберт никого не слушал и громко возмущался тем, что ОГПУ записало в число вредителей нескольких граждан Германии, которые работали в Шахтах по контракту:

– Когда наш посол доложил об этом в Берлин, дело едва не кончилось разрывом дипломатических отношений. Вся нация возмущена! Чекисты арестовали моих соотечественников только для того, чтобы продемонстрировать, что у саботажников были связи с заграницей. Я не понимаю, о чем думают в Кремле: послезавтра в Германии будут проходить выборы в Рейхстаг, и из-за этого скандала коммунисты лишатся множества голосов.

– Не притворяйтесь, что вы страшно горюете по этому поводу, – засмеялся Луиджи. – Вы же сделали себе карьеру на этой истории!

Зайберт и вправду превратился у себя на родине в знаменитость. После поражения в Мировой войне национальные чувства в Германии были обострены до предела, и любое сообщения о страданиях немцев вызывало бурю протеста. Зайберту разрешили навещать арестованных соотечественников, и он уже несколько раз ездил в Берлин давать интервью о визитах в большевистскую тюрьму. Его даже пригласили к министру иностранных дел, и после этого Зайберт решил, что в будущем он непременно подастся в политику, – ему очень понравилось заступаться за немецкий народ.

Наконец впустили зрителей, и зал наполнился гулом возбужденных голосов и громкими выкриками распорядителей – кому куда садиться. Те, кто побогаче, достали полевые и театральные бинокли и – за отсутствием главных действующих лиц – принялись рассматривать иностранцев. Клим чувствовал себя неуютно, будто все поблескивающие стеклышки были направлены именно на него.

Когда ввели подсудимых, над публикой пронесся вздох разочарования. Зайберт аж снял очки и протер их носовым платком – словно не мог поверить своим глазам.

– Ну и преступники!

Клима тоже поразил внешний вид саботажников. Он невольно поддался настроениям коллег и заранее представлял обвиняемых как фанатичных и грозных людей, не побоявшихся рискнуть жизнью и бросить вызов большевистской системе. Но вместо гордых демонов контрреволюции на скамье подсудимых оказались потрепанные и насмерть перепуганные обыватели с бегающими глазами. Хватай на улице полсотни случайных прохожих, сажай в камеру и получишь такие же жалкие физиономии.

– Встать, суд идет! – громыхнуло из репродукторов.

Голоса моментально стихли. Судьи, одетые кто в костюмы-тройки, кто в полувоенные френчи, поднялись на сцену и уселись в кресла с высокими спинками. В свете юпитеров шляпки гвоздиков на кожаной обивке сияли вокруг судейских голов как странные квадратные нимбы.

Согласно ритуалу, зал пропел Интернационал и заседание началось.

2.

«Книга мертвых»

Во время бесед с Вайнштейном я изредка позволяю себе наивные вопросы:

– Как вы думаете, во сколько обошлись контрреволюционерам вербовка вредителей, затопление шахт и поломка оборудования? Ведь речь, кажется, идет о миллионах.

Вайнштейн скорбно кивает и сетует, что враги ни перед чем не остановятся – лишь бы нагадить молодому советскому государству.

Я продолжаю недоумевать:

– А почему они вложили эти миллионы не куда-нибудь, а в город Шахты, который и на карте-то не сразу найдешь? И на какой результат они рассчитывали? Ну навредили, ну подорвали промышленность в нескольких населенных пунктах – а дальше что?

Но у Вайнштейна все сводится к проискам империализма или, если хотите, дьявола: его пути неисповедимы, так что не надо искать логику в его действиях.

Затевая Шахтинский процесс, большевики явно рассчитывали на действо, напоминающее «Чудо Георгия о Змие»: социалистическое Добро пронзает копьем капиталистическое Зло, девы рукоплещут, в воздух летят чепчики. Но вместо этого мы видим метание мышей в ведре, под которым развели огонь. Поражает абсурдность всего происходящего: врут все – и обвиняемые, и обвинители, и судьи, и пресса.

Не было предъявлено никаких доказательств, кроме признаний подсудимых. Никто из них не может назвать ни имена заказчиков, ни конкретные обстоятельства диверсий – ничего!

Мои коллеги страшно разочарованы – «процесс века», которого все так ждали, оказался полной бессмыслицей, лишенной мало-мальской состязательности и интриги. Это просто тупое избиение связанных пленников, которые молят о пощаде и пытаются увернуться от очередного удара.

Из всех подсудимых лишь несколько инженеров старой закалки ведут себя достойно, и отвергают все обвинения. Остальные слезно каются и рассказывают о себе в таких словах: «мое капиталистическое детство», «будучи классовым врагом в рабочей среде», «в моем окружении, состоящем из подлых контрреволюционеров» и т. п.

Иногда к микрофону выходит по пять-шесть человек, и начинается кухонный скандал. Они переваливают вину друг на друга, поминают столетние обиды и кричат: «Врешь! Граждане судьи, не верьте ему!» Смотреть на это невозможно: хочется отвести глаза и заткнуть уши.

Многие бьют себя в грудь и обещают работать не покладая рук на благо революции. Над этими несчастными смеются все – от председателя до конвоиров и стенографисток.

Делайте что хотите, но я не представляю их в роли заговорщиков. Ведь это нелепица какая-то: по часу рассказывать о том, что в силу классовой принадлежности ты должен был стать вредителем!

Все это напоминает покаянные речи на чистках, о которых я писал ранее, но на Шахтинском процессе на карту поставлен не выговор с занесением в личное дело, а сама жизнь.

Объясните мне кто-нибудь, зачем подсудимые оговаривают себя? Их пытают? Не похоже. Их накачивают наркотиками? Вроде нет. Если их запугивают, кто мешает им сказать об этом на заседании? Их услышат – ведь в зале присутствуют сотни людей, включая представителей прессы! Или обвиняемых для Шахтинского процесса специально отбирали по признаку малодушия и слабости характера?

Каждый раз, когда к микрофону выходят мои инженеры, я молюсь: «Только бы они не сломались! Только бы не превратились в трусов, готовых оговорить кого угодно, даже самих себя!»

Они пока держатся.

3.

Советские журналисты продолжают натравливать народ на старых спецов и вообще на интеллигенцию. Всюду повторяется один и тот же припев: шахтинские саботажники – это лишь вершина айсберга. Злодеи среди нас – на каждом предприятии и в каждой коммунальной квартире! Товарищи, будьте бдительны и своевременно изобличайте врагов!

Но если раньше в ход шли отдельные ехидные статьи, то сейчас на интеллигенцию наваливаются всей пролетарской тушей. Народ жаждет крови и нисколько этого не скрывает: вся Москва увешана плакатами «Смерть вредителям!»

Хотя я наверное неправ: пролетарии тут ни при чем – они и писать-то не очень умеют. Травлей занимаются вполне грамотные, вполне обеспеченные люди, которые боятся, что заметут их самих, и поэтому им надо поскорее доказать собственную преданность руководству: «Я не с ними, я с вами! Вот видите – мне совсем не жалко ваших врагов! Давайте их убьем – я только „за“. Только меня не троньте!»

На самом деле эта та же подлая и мелочная возня, что и на Шахтинском процессе: смертельно напуганные люди пытаются перевалить несуществующую вину друг на друга – в надежде, что им самим выйдет послабление.

В травле участвуют не только журналисты и общественники, но и известные на всю страну литераторы. Как же стыдно за прекрасного поэта Маяковского – того самого, которого, казалось бы, невозможно заподозрить в трусости и подобострастии! И вот, пожалуйста, – длиннющее стихотворение «Лицо классового врага»:

Хотя

буржуй

и лицо перекрасил

и пузо не выглядит грузно –

он волк,

он враг

рабочего класса, он должен быть понят

и узнан.

И т. д. и т. п.

Ради чего это было сделано? Неужели кто-то держал револьвер у виска Маяковского и заставлял его участвовать в этой вакханалии?

В Москве стало трудно дышать: рабочие кладут асфальт, ветра нет, и над городом стоит удушливый дым. На сердце тоже тяжело – из-за Китти, которая все еще болеет, и из-за того, что я не понимаю, что случилось с моим народом. Почему он вдруг забыл про честь, гордость и справедливость?

Все это ощущается еще острее, потому что немцы, которые проходят по Шахтинскому делу, держатся прекрасно, и этот контраст сразу бросается в глаза.

– А чего вы хотите? – возмутилась Магда, когда я поделился с ней наболевшим. – Немцы знают, что за них переживает вся Германия. Они получают письма от родных, а Зайберт и дипломаты навещают их чуть ли не каждый день. Вот увидите: СССР освободит их в обмен на какие-нибудь поблажки в торговле. А каково русским обвиняемым, которых все ненавидят и презирают – даже вы?

Все-таки у Магды удивительно чуткое сердце.

4.

Большевики хотят, чтобы на Шахтинском процессе присутствовало как можно больше народу. На московских предприятиях поочередно объявляется выходной день, и всех сотрудников доставляют к Дому Союзов на грузовиках и автобусах.

Партийные активисты заранее готовят плакаты из серии «Смерть саботажникам!», а профком распределяет, кто и что должен держать и выкрикивать. Никому в голову не приходит оспаривать эти указания – в первую очередь потому, что люди входят в Колонный зал не как отдельные личности со своим мнением, а как коллектив, у которого есть определенные обязанности.

Протестовать – это значит «подводить товарищей и родной завод». Разумеется, никто не запрещает свистеть, когда говорит общественный обвинитель, или молчать, когда все кричат «Правильно!» Но все знают, что за такие вольности можно вылететь с работы.

Впрочем, дело даже не в этом. Сознательно или бессознательно Советская власть поставила себе на службу законы биологии: человек – стадное существо, мы всегда внимательно смотрим, что и как делают наши соседи справа и слева и ведем себя соответственно. Моя стая – это иностранные журналисты, которые почти не зависят от большевиков, и поэтому каждый из нас может позволить себе сомнения. А Галя, например, истово верит в то, о чем кричат громкоговорители на московских площадях. Как же ей не верить? Она что – попрет против советского народа?

Шахтинский процесс – это ни в коей мере не борьба Георгия со Змием. Увы, благородный юноша не соблюдал правила гигиены и подцепил глиста, который разросся в нем до невероятных размеров. Георгий чувствует, что что-то идет не так; инстинкт подсказывает ему: «Ищи Змия – это он виновен в твоей болезни», но ему невдомек, что тот находится не снаружи, а внутри, и его нельзя победить молодецким ударом.

5.

В дни, когда Китти чувствует себя получше, она боится лишний раз повернуть или наклонить голову. Для нее боль – это живое существо, которое за что-то наказывает ее.

– Папа, она опять придет ко мне? Ты ее не пускай, ладно?

Я ношу мою девочку на руках, и она засыпает – иногда через тридцать минут, иногда через три часа. На улице поют соловьи, и я проклинаю их: это мой личный бред – они не дают Китти уснуть.

По словам доктора у Китти идет какое-то воспаление, и если его запустить, дело кончится плохо.

Мне надо отвезти ее на юг. Через Курортное управление можно снять комнату в Крыму или на Кавказе, и, возможно, я что-нибудь подыщу для нас. Оуэн сказал, что я могу ехать, как только закончится Шахтинский процесс, но до этого надо ждать целый месяц.

Запись сделанная чуть позже:

Я попросил Вайнштейна помочь мне раздобыть путевку на юг. Он обрадовался, будто давно ждал этого момента.

– У вас все будет: билеты в купе, прекрасный пансионат в Сочи и трехразовое питание – но нам надо опубликовать одну статью в «Нью-Йорк Таймс». Напрямую от нас редакция ее не возьмет, а вы все-таки официальный корреспондент солидного агентства…

Он выдал мне бумаги с «особыми материалами» по Шахтинскому делу, которые были обещаны дружественным журналистам, но в них не было ничего, кроме голословных утверждений и ругани в адрес вредителей.

– У вас нет доказательств… – начал я, но Вайнштейн меня перебил:

– Если «Нью-Йорк Таймс» опубликует наш материал, это и станет самым лучшим доказательством. На вашу статью будут ссылаться тысячи специалистов по СССР.

Он не скрывает, что Шахтинский процесс не имеет никакого отношения к правосудию: осуждение обвиняемых нужно «для дела», и если я люблю свою дочку, я должен в этом деле поучаствовать.

Наверное, я поторопился с критикой Маяковского и прочих гонителей. Кто знает, что творится в их личной жизни? Очень может быть, что они поставлены в точно такие же условия, что и я: либо ты отказываешься от своих принципов, либо с чистой совестью смотришь, как твой ребенок или жена погибают.

Слов нет, эмоций никаких нет. Я просто пытаюсь собраться с мыслями и решить, что мне делать.

6.

С самого начала Шахтинского процесса инженер Скорутто держался молодцом и отвергал все обвинения, которые предъявляли ему коллеги. Вчера он вышел к микрофону и скучным голосом, ни на кого не глядя, сказал, что признает вину и готов дать показания на товарищей.

– Коля, родной, не лги! – выкрикнул из зала женский голос. – Ты же знаешь, что невиновен!

В зале поднялся шум, публика повскакала с мест, и председатель суда вынужден был объявить перерыв. Рыдающего Скорутто увели, а когда он появился снова, произошло неслыханное:

– Товарищи, я оболгал себя и других! – произнес он на весь зал.

Повисла гробовая тишина.

– Вас запугивали? – строго спросил государственный обвинитель.

– Нет… Просто мои друзья предали меня, и я… я тоже предал их. – Скорутто обвел зал дикими глазами и вдруг выкрикнул: – Я в отчаянии – неужели вы не понимаете?! Я не спал восемь ночей! И я подписал… Я знаю, что меня ждет, но у меня больше нет сил!

Он просил прощения не за вредительство, как другие, а за ложные обвинения в адрес предателей. Его едва оттащили от микрофона.

Зайберт бормотал ругательства, французы ахали, поражаясь храбрости маленького инженера, а я думал вот о чем:

На Скорутто навалились миллионы сограждан, пылающих праведным гневом, и у него не осталось ни одного союзника, кроме жены, – такой же маленькой и беззащитной, как и он сам. Он знает, что не выберется из этого капкана: даже если его оправдают, в СССР у него нет и не может быть будущего. Попробуй-ка при этом сохранить твердость и человеческое достоинство! И тем не менее, он не сдался.

Я готов был пойти на сделку с Вайнштейном, и даже видел в собственной подлости некоторый героизм: да, я могу назвать черное белым – но не ради собственной выгоды, а ради здоровья ребенка.

Но если разобраться, что мне может сделать Вайнштейн? Ну, не будет у меня путевки в Сочи – и что? Поедем на юг самостоятельно и снимем какой-нибудь сарай у моря – как делали тысячи людей до нас. Нам главное – билеты достать. С этим, конечно, будут сложности: говорят, в кассах все раскуплено на два месяца вперед.

Даже если Вайнштейн добьется моего увольнения, ничего страшного не произойдет. У меня полно друзей как раз потому, что они мне доверяют – ведь я до сих пор никого не предал и не продал. Если надо, они помогут мне найти новую работу или хорошего доктора для Китти. А вот если бы я уступил Вайнштейну, все бы знали, что меня можно перекупить, и вопрос лишь в цене.

Одним словом, я отказался писать заказную статью.

Вайнштейн страшно обиделся на меня:

– Как с вами строить нормальные отношения? Вы понимаете, что у всего этого будут последствия?

Я ответил, что у всего бывают последствия, и мы выбираем те из них, которые нам больше подходят.

Китти, кстати, чувствует себя много лучше – словно ее здоровье зависело от того, смогу я или не смогу пройти испытание на прочность.

Эх, как бы мне хотелось отблагодарить Скорутто за то, что он не дал мне оскотиниться! Хотя бы пожать ему руку и сказать, что он не одинок и что его борьба со Змием – это потрясающий пример личного мужества. Но профессиональные злодеи из ОГПУ делают все, чтобы у их жертв не было ни малейшей поддержки извне.

Глава 20. Химеры

1.

Клима пригласили на банкет в честь делегации коммерсантов из США и Германии.

– На самом деле за этими господами стоят чекисты, – сказал ему всезнающий Зайберт. – ОГПУ – это не столько политическая полиция, сколько добывающая компания. Она валит лес на севере и в Сибири, и ей надо куда-то его девать, вот чекисты и позвали Оскара Рейха, чтобы он выступил посредником между ними и иностранцами. Вроде у него все складывается, как надо: немцы покупают древесину на шпалы, а американцы обеспечивают кредит и страхование сделки.

Услышав имя Оскара, Клим решил никуда не идти, но Зайберт принялся рассказывать такое, что он передумал:

– Мистер Рейх – очень умный человек. Он понял, что на Западе бесполезно разговаривать с большими боссами: они поголовно настроены против СССР. Если хочешь провернуть сделку, веди переговоры со вторым эшелоном – то есть не с владельцами фирм, а с нанятыми управляющими. Оскар подкупает их точно так же, как это делалось в старину, – драгоценными камнями и металлами. Вы не можете сунуть видному человеку взятку деньгами, а вот если вы преподнесете ему царскую чашу XV века – кто ж от нее откажется? Человеку свойственно терять разум при виде не абстрактного, а самого настоящего золота.

– Откуда Оскар его берет? – удивился Клим.

– Из русских музеев и монастырей. Помимо золота, в ход идут полотна старых мастеров и древние скульптуры. Все это перетекает в Нью-Йорк и Берлин, а в качестве ответной любезности управляющие и члены совета директоров на время забывают о своих антикоммунистических принципах. И ведь комар носа не подточит: сделка прибыльная, акционеры довольны – а что еще надо?

Пожалуй, все-таки стоило сходить на банкет и посмотреть на талантливого мистера Рейха, способного пробивать торговые блокады и грабить музеи в промышленных масштабах.

2.

Банкет проводился в роскошном особняке, до революции принадлежавшем знаменитой купчихе-благотворительнице Зинаиде Морозовой.

К девяти часам на Спиридоньевскую улицу начали стекаться автомобили с флажками иностранных государств на капотах. На крыльцо поднимались пары – мужчины в смокингах и цилиндрах и дамы в вечерних туалетах. Невозможно было представить, что все это происходит в центре красной Москвы.

Внутреннее убранство дома напоминало сказочный замок: стены были обиты темно-голубым шелком и панелями из ценных пород древесины, по углам стояли рыцарские доспехи, а лестницы украшали кованые скульптуры.

В Охотничьей комнате был устроен банкетный зал. Осетров подавали целиком – на громадных серебряных блюдах. Рядом краснели лобстеры со вскрытыми хвостами, здесь же томились ребрышки ягненка с розмарином, тончайшие блинчики с икрой, филе форели под сметанной с мелко порубленным укропом, сыры и колбасы двадцати сортов, пирамиды из фруктов и целые армии винных, коньячных и водочных бутылок.

Большинство гостей были иностранцами, но русских тоже хватало: чекисты пригласили не только знаменитых писателей и актеров, но и руководителей всевозможных трестов.

Оскар Рейх сидел во главе стола.

– У США и СССР много общего, – горячо проповедовал он, – нам приходится решать проблемы с перевозками товаров и передачей электроэнергии на большие расстояния; у нас неравномерно распределено население… Но главное, мы – нации мечтателей, отважных и изобретательных людей, которые не боятся трудностей!

Клим внимательно слушал Нининого мужа. Что и говорить – Оскар Рейх был прирожденным оратором. Он утверждал, что СССР похож на Дикий Запад в середине XIX века, и те, кто осмелятся исследовать его глубины, могут заработать несметные богатства.

Коммерсанты были в полном восторге от его рассказов о могучих северных лесах и залежах ценных металлов в Сибири.

Слово взял круглолицый, благостного вида чиновник из ВСНХ, Высшего совета народного хозяйства:

– Мы надеемся, господа, что наше сотрудничество не ограничится только поставками древесины. СССР вынужден форсировать свою индустриализацию: англичане и их приспешники готовятся напасть на нас, и чтобы противостоять их коварным планам, мы должны построить множество заводов и электростанций, и полностью перевооружить Красную армию. В самом ближайшем будущем мы собираемся закупить массу оборудования из США и Германии.

– А вы уверены, что у вас хватит средств? – осведомился седовласый банкир из Нью-Йорка.

Товарищ из ВСНХ понимающе улыбнулся:

– Да, наша банковская система не такая крепкая, как хотелось бы, и у нас нет колоний, за счет которых мы могли бы развиваться… Но зато у нас есть воля к победе и крепкие рабочие руки. Если нужно, мы затянем пояса и будем работать день и ночь ради достижения наших великих целей.

Оскар Рейх поднял бокал.

– Джентльмены, предлагаю выпить за советский народ – великий и непобедимый! Ура!

После шампанского за советский народ были съедены горы деликатесов и станцован десяток фокстротов.

Климу оставалось только поражаться цинизму большевиков. Ведь это прелесть что такое: сначала финансировать в соседних странах революции и забастовки, потом осознать, что за такие дела можно получить сдачи и затеять срочное перевооружение. А платить за политические игры руководителей должен был советский народ – идея «внутреннего колониализма» витала в воздухе в течение всех десяти лет советской власти, и большевики не видели в этом ничего «такого».

Простой мужик со своим барахлишком был тут, под боком, и чтобы обобрать и закабалить его, не требовалось никакого специального оборудования, кроме винтовки Мосина и прессы, которая внушала полуграмотным рабочим и крестьянам, что борьба с капиталом – это как раз то, ради чего стоит «затягивать пояса» и «отдавать жизни».

Но самое мерзкое заключалось в том, что большевики ступили на ту самую дорожку, которая привела к Мировой войне. Пятнадцать лет назад европейские нации тоже спешно вооружались, подозревая друг друга в желании напасть. Политики делали блестящие карьеры на массовых страхах, промышленники наживались на военных заказах, а генералы требовали все больших и больших ассигнований на армии.

В 1914 году этот пузырь ненависти лопнул, но, похоже, история никого ничему не научила. Можно было представить себе, какая паника поднимется в европейских консервативных кругах, когда там узнают, что СССР затевает военную индустриализацию! Там и так уже многие требовали поскорее вооружаться и проводить политические репрессии против коммунистов – дабы остановить распространение «красной заразы». Ответом на советскую милитаризацию несомненно будет милитаризация Европы.

И все начнется по-новой.

3.

Все будто заразились бесшабашным весельем: пьянели с одной рюмки и орали «Какой хороший парень» по-английски и «Пусть долго живет» по-немецки – у кого-то из иностранцев был день рождения.

Клим поднялся из-за стола: «Ну вас к чертям собачьим!» и направился к выходу. У него не было никакого желания присутствовать на пиру во время чумы.

Когда он проходил через бальную залу, его взгляд вдруг выхватил из толпы знакомый силуэт: это была Нина – она танцевала с каким-то военным.

Фантастическое зрелище – красный командир и дама в роскошном платье скользили по паркету под звуки джазового оркестра. Кавалер улыбался ей восторженной улыбкой и касался Нининой обнаженной спины, вдоль которой спускалась тонкая цепочка с блестящим камушком.

Клим замер в оцепенении и тут же одернул себя: «Ну что – налюбовался? Можешь быть свободен».

Он повернул ручку на застекленной двери и вышел на широкий балкон, украшенный статуей химеры. Отсветы бальных огней подрагивали на ее каменном теле, и казалось, что она слегка ворочается на своем постаменте.

Пьяный, со съехавшим набок галстуком и мокрыми от пота волосам, Оскар тоже заглянул на балкон. В руках у него была рюмка с коньяком.

– Вас-то мне и надо! – воскликнул он, завидев Клима. – Вы слышали, что компания Форда собирается помочь русским построить автомобильный завод под Нижним Новгородом? Скоро сюда приедут инженеры и промышленные архитекторы – им надо произвести разведку местности. Как насчет того, чтобы написать об этом пару очерков? Нам надо раздуть шумиху в американской прессе и показать, что СССР – это страна новых возможностей.

Клим покачал головой.

– Как только закончится Шахтинский процесс, я возьму отпуск. Моя дочь болеет, так что мы с ней едем на юг.

– О, сочувствую…

Дверь снова распахнулась и на пороге показалась Нина.

– Оскар, тебя все ищут! Ты же обещал, что будешь играть в бридж!

– Сейчас иду.

Он допил коньяк и вышел.

Нина и Клим долго смотрели друг на друга – как враждующие соседи, случайно встретившиеся на границе владений.

– Что с Китти? – наконец произнесла Нина. – Она плохо себя чувствует?

– День на день не приходится, – нехотя признался Клим. – У нее иногда бывают отеки и головные боли.

– Ты водил ее к доктору? – встревожилась Нина. – Что он сказал?

Она сыпала вопросами, Клим отвечал и чувствовал, как в нем поднимается глухое раздражение. С чего это Нина начала изображать из себя заботливую мамочку? Совесть проснулась?

– Куда именно ты хочешь отвезти Китти? – спросила она.

– Куда будут билеты, туда и поедем.

– То есть, билетов еще нет?

Нина хотела что-то добавить, но на балконе вновь показался Оскар.

– Ну вот – сама позвала меня и сама тут застряла!

– Ладно, еще увидимся… – проговорила Нина и ушла, оставив Клима в обществе каменной химеры.

Он покосился на скорчившееся на постаменте чудище: голова львицы, вдоль хребта – гребень, тело вообще ни на что не похоже… Химера – химера и есть: дурная фантазия, сочетание несочетаемого. Именно в это превратилась его любовь.

4.

Иностранные журналисты чуть ли не в полном составе явились на очередное судебное заседание – всем хотелось узнать, чем закончится допрос Скорутто.

Судья вызвал его к микрофону, и тот ровным и тихим голосом сказал, что полностью признает свою вину.

– Я отказался от показаний только из-за жены.

По залу пронесся едва слышный вздох разочарования.

– Не надо было ей ничего кричать, – шепнул Зайберт на ухо Климу. – Она выдала чекистам, что они с Николаем любят друг друга, а это лишняя точка давления. Скорутто небось пригрозили, что если он не признает вину, его супругу арестуют.

Клим мрачно кивнул. Все это напоминало «пляску смерти» – был такой аллегорический сюжет во времена Средневековья: ухмыляющийся скелет вел в хороводе людей всех званий и состояний, и что бы человек ни делал, силы рока все равно сводили его в могилу.

Сопротивление большевикам было абсолютно бесполезным.

5.

Клим вышел из Дома Союзов и сразу увидел Нину. Она приблизилась к нему – легкая и нарядная в своей маленькой соломенной шляпке и белом платье в цветочек.

– Добрый день! Как Китти?

– Нормально, – отозвался Клим, не поднимая глаз.

Не сговариваясь, они пошли к Охотному ряду. Навстречу им тек народ и, пропуская прохожих, Клим и Нина то соприкасались плечами, то расходились в разные стороны.

– Я знаю, куда надо отвезти нашу дочь, – сказала Нина. – Элькин прислал мне письмо… Он сейчас в Коктебеле – это маленькая болгарская деревня в Крыму. У его тетки там дом, и она сдает комнаты постояльцам. Элькин давно звал меня туда.

– Представляю твоего рафинированного муженька посреди крымской деревни! – хмыкнул Клим.

– Это я еду в Коктебель, а Оскар еще вчера отправился в Германию. Над улицей раздался грохот, и в воздухе повисло облако известковой пыли. Клим оглянулся: за забором, оклеенным театральными афишами, ломали церковь Параскевы Пятницы. Золотых куполов уже не было, а в стенах зияли дыры, через которые виднелись головы рабочих.

– У меня есть знакомый в Наркомате путей сообщений, и он заказал для меня купе, – продолжила Нина. – Вы с Китти можете поехать вместе со мной в Феодосию, а дальше мы автобусом доберемся до Коктебеля.

Клим в изумлении посмотрел на нее. Какое купе? Она думает, что он согласится куда-то с ней ехать?

– Дорогая моя… Между нами все кончено.

Лицо Нины исказилось – словно от боли.

– Ты же сам сказал, что Китти надо отвезти на юг!

– Я не приму от тебя никаких подношений.

– Почему?

– Потому что ты спишь с Рейхом! – в сердцах отозвался Клим.

Нина опустила голову.

– Так ведь и ты со своей Галей не пасьянсы раскладываешь.

– Побереги-и-ись! – раздалось из-за забора, и с церковной крыши с грохотом сорвалась балка.

– Ты хотя бы выслушал меня для начала… – с запинкой произнесла Нина. – Хотя чего я тут распинаюсь? Если ты готов из-за своей дурости угробить ребенка…

– Не шантажируй меня Китти! – рявкнул Клим, но Нина его перебила:

– В пятницу в два часа я буду на Курском вокзале: поезд на Феодосию, второй вагон, четвертое купе. Если захочешь – приходи.

Она развернулась и пошла прочь.

6.

Клим вернулся домой в полном смятении. Что Нина задумала? Ведь это безумие – ехать куда-то вместе, а уж тем более – в одном купе! Китти узнает, что «мама нашлась» – а дальше что?

Но вдруг ему не удастся достать железнодорожные билеты? Отпуск пролетит, лето кончится, а Китти так и будет болеть?

Клим отпер дверь в квартиру, и ему навстречу вылетела Галя.

– Ну, как твои шахтинцы?

– Хорошо, – отозвался он, думая совсем о другом.

А если все-таки поехать в Коктебель, то как быть с Галей? Когда Клим сказал ей, что хочет поехать на юг, она решила, что он непременно возьмет ее с собой – хотя ей никто этого не обещал.

Клим мрачно смотрел на ее короткие, севшие от бесконечной стирки носки, на тонкие ноги и помявшееся от долгого сидения ситцевое платье.

Зачем он связаться с ней? Все эти месяцы Клим оправдывал себя тем, что «она сама хотела», но это заклинание давно не работало. Он взял грех на душу, позволил Гале на что-то надеяться и теперь должен был либо сломать ей жизнь, либо вечно тащить на себе бессмысленный и тяжкий груз.

Она обняла его и поцеловала в щеку.

– Что ты так долго не приходил? Я соскучилась!

Не отвечать на ее проявления нежности – значит напрашиваться на испуганные вопросы. Отвечать – значит еще туже затягивать удавку на своей шее.

По его лицу Галя все равно догадалась, что что-то случилось.

– В чем дело? – в тревоге спросила она.

Клим сказал первое, что пришло на ум:

– Видел, как ломают Параскеву Пятницу. Жалко – ей ведь больше двухсот лет! Сейчас такое по всей стране творится: я читал в газете, что в моем родном Нижнем Новгороде горсовет постановил снести храмы на Благовещенской площади – чтобы они не мешали проводить парады.

Клим вспомнил храм, в котором они венчались с Ниной.

– Георгиевскую церковь тоже снесут… Этим мерзавцам плевать на историю и традиции – они не ведают что творят.

– Так ты из Нижнего Новгорода? – удивилась Галя. – А говорил, что из Москвы.

Клим чертыхнулся про себя: надо же было так опростоволоситься! Ведь он зарекался: при Гале – никаких воспоминаний о прошлом!

– Я бывал в Нижнем Новгороде… Давно еще, в детстве, – отозвался он и поспешно сменил тему: – Все-таки мне кажется, что пожары и аварии на Донбассе возникали не из-за вредителей, а из-за банального износа оборудования и несоблюдения техники безопасности на шахтах. Ведь это повсеместное явление в СССР!

Клим хотел вызвать Галю на спор – чтобы отвлечь ее от мыслей о его оговорке, но вопреки обыкновению та не поддержала разговора.

– У меня суп на плите варится, – произнесла она, не поднимая глаз, и ушла в кухню.

Глава 21. Дом Славы

1.

Нина давно могла уйти от Оскара – граф Белов больше месяца назад принес ей письмо от Элькина. У нее были деньги – она тайком продала шубу, кольцо и несколько дорогих подарков, полученных от Рейха; но, уезжая из Москвы, Нина лишала себя всякой надежды на примирение с Климом.

Она сама не знала, на что рассчитывает, – разве что на случайную встречу: именно поэтому она ходила с Оскаром на парадные обеды и ужины – ведь туда часто приглашали иностранных журналистов.

Встреча с Климом действительно состоялась, но известие о болезни Китти настолько напугало Нину, что она позабыла и о гордости, и о страхах, и о всех отрепетированных фразах, которые она собиралась произнести.

Ее трясло от возмущения и ненависти к Гале: она была уверена, что эта недотепа не доглядела за ребенком и запустила его.

Взяв дела в свои руки, Нина в два дня раздобыла билеты до Феодосии. А Галя, судя по всему, не могла и билета в баню достать!

Судьба давала Нине и Климу верный шанс: им надо было уехать на край света и забыть о прежних невзгодах.

«Он должен прийти на вокзал! – говорила она себе и тут же хваталась за сердце. – А что, если он откажется?»

В день, когда состоялось последнее заседание по Шахтинскому делу, Нина несколько раз порывалась позвонить Климу и узнать, что он решил, но так и не осмелилась назвать телефонистке заветный номер.

Ей казалось, что слово «приговор» звучит отовсюду: из репродукторов на улице, из уст торговцев и извозчиков. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Нина пошла в кинотеатр, но и там перед сеансами крутили ролик на злобу дня: суд приговорил одиннадцать человек к расстрелу, а остальные обвиняемые получили длительные сроки в лагерях.

Председатель Верховного суда беззвучно зачитывал приговор, пианист играл торжественный марш, а зрители, сидевшие справа и слева от Нины, говорили:

– Вот и правильно!

Вечером к Нине пришел Ефим: Оскар поручил ему приглядывать за ней, пока он будет в отъезде.

– Слышали про приговор? Немцев-то все-таки отпустили – Оскар обменял их на контракт по шпалам. А русские не нужны ни своему правительству, ни своему народу.

Нина закрыла лицо ладонями: она тоже чувствовала себя абсолютно ненужной.

2.

Нина явилась на вокзал раньше времени и медленно пошла по пустой платформе ко второму вагону. Она уведомила Элькина, что приедет вместе с Климом и Китти, но уже совершенно не верила в успех своего предприятия.

Как быть, если Клим не придет? Отправиться в Крым одной? О, господи, только не это!

– Мамочка! – вдруг раздался восторженный детский голос. – Папа, я нашла нашу маму!

Китти, наряженная в смешной розовый сарафан с рюшками, подбежала к Нине и обхватила ее за ноги.

От нахлынувшего счастья и облегчения Нина не помнила, что говорила. У нее тряслись руки, она целовала Китти, ахала и прижимала ее к себе.

– Как же ты выросла!

Казалось невероятным, что дочка узнала ее после столь долгой разлуки.

– Привет, – проговорил Клим, подойдя к ним.

В руках у него был маленький чемодан, оклеенный цветочками, вырезанными из открыток.

Нина подняла на него счастливый взгляд.

– Господи, как я рада! А где твои вещи?

– Я не еду с вами.

У нее остановилось сердце.

– Почему?!

Клим достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Нине:

– Вот, получил вчера вечером.

Она пробежалась глазами по отпечатанному через копирку тексту:

Дорогой товарищ Рогов!

Вы включены в состав полярной экспедиции журналистов, которая в конце этой недели выезжает в Архангельск. С вашим начальством в Лондоне все согласовано.

Как вы знаете, в районе архипелага Шпицберген потерпел крушение дирижабль «Италия», путешествовавший под руководством генерала Умберто Нобиле. Советское правительство отправило ему на выручку ледокол «Красин», и теперь весь мир следит за тем, как наши храбрые моряки пробиваются через льды к несчастным итальянским фашистам.

На судно вас доставят аэропланом. Там есть радиопередатчик и оттуда вы сможете присылать свои репортажи.

С коммунистическим приветом,

Вайнштейн

– Это маленькая месть Отдела печати, – усмехнулся Клим. – Вайнштейн знал, что я собрался ехать на юг, и нарочно отправил меня на север.

– Но почему ты не отказался?! – воскликнула Нина. – Ты не обязан ехать!

– Мое начальство считает, что полярная экспедиция – это огромная удача: ведь обычно Советы не пускают на север иностранных журналистов. Ты сможешь присмотреть за Китти, пока я буду в отъезде?

– Да, конечно.

– Когда ты вернешься домой?

– Я ушла от Рейха, так что мне некуда возвращаться.

Нина была уверена, что Клим обрадуется ее известию, но вместо этого он притянул к себе ребенка, будто она сообщила, что собирается его украсть.

– Пообещай, что ты не заберешь у меня Китти!

Нина смотрела на него непонимающим взглядом.

– Да с чего ты взял?..

– Ну, мало ли. Твой Оскар не потерпел бы в доме цветную девочку, а теперь ты свободная женщина и можешь делать все, что взбредет в голову.

Клим словно не замечал, насколько оскорбительны были его слова. Он не верил в Нинины добрые намерения и просил ее не быть большей мерзавкой, чем обычно.

– Пообещай, что не заберешь Китти! – повторил он. – Я приеду за ней как только освобожусь.

Нина уже была готова вспылить, но все-таки сдержалась. Вытащив из сумки карандаш, она написала несколько строк на обороте письма от Вайнштейна:

– Это адрес Элькина. Если не доверяешь мне, отправь ему телеграмму и попроси приглядывать за нами.

Клим кивнул и спрятал бумагу в карман.

Они прошли в купе, и он объяснил Нине, что нужно делать, если Китти опять разболеется, в каком пакете лежат лекарства, и куда он упаковал самое важное – розового тряпичного коня.

Китти забралась с ногами на диван и принялась вертеть выключатель на стене:

– Ой, тут свет зажигается! Папа, а когда мы ехали в Москву, у нас в вагоне света не было!

К соседней платформе подошел поезд, и напротив окна остановился вагон с полустертой надписью: «Даешь Деникинский фронт!» Десять лет назад Нина и Клим ехали на юг в точно таком же разбитом «сарае на колесах». Они не особо верили, что доберутся до места живыми, но тогда у них не было никого роднее друг друга.

Китти щелкала выключателем: свет – полумрак, свет – полумрак.

Раздался звон колокола. Клим поднялся и крепко обнял Китти.

– Будь умницей, и не особо докучай Нине.

Он назвал ее «Нина», а не «мама» – словно она была для ребенка чужой теткой.

3.

Поезд тронулся, и за окном потянулись мрачные привокзальные здания.

Китти сидела, болтая ногами, на диване и рассказывала Нине, как она недавно упала с крыльца и у нее была во-о-от такая страшная рана на ноге. Ей очень хотелось произвести впечатление на маму.

Нина кивала, глядя на крохотный шрамик на смуглой коленке.

Почему Клим не оставил ребенка с Галей? Он доверял ей еще меньше, чем Нине? Или, может, его любовница невзлюбила Китти?

Все было настолько запутано и непонятно!

Нина совершенно не была готова к свалившимся ей на голову материнским обязанностям. Как ни постыдно это звучало, они с Китти отвыкли друг от друга и не очень-то хорошо понимали, как им себя вести.

Из соседнего купе послышались детские голоса, поющие Интернационал по-немецки. Вагон на треть был занят иностранными пионерами – детьми зарубежных коммунистов, направляющимися в летние лагеря.

Китти потребовала, чтобы ее отвели к ним познакомиться, а когда Нина отказалась, устроила скандал. Она вдруг осознала, что папы рядом нет, и потакать ее желаниям никто не будет.

Дальше было только хуже: еда в вагоне-ресторане оказалась невкусная, чай – слишком горячий… Как это нельзя засовывать в нос хлебный мякиш? А ноздри тогда зачем?! А-а-а-а-а!!!

Во время очередной остановки Нина выбежала на платформу и заметалась среди крестьянок, сбывающих домашнюю снедь. Паровоз стоял под парами, и каждый раз, когда состав вздрагивал и чуть продвигался вперед, пассажиры в панике кидались назад к вагонам. У Нины замирало сердце: вдруг она не успеет сесть в поезд и Китти уедет без нее?

Она купила жареную курицу, вареную картошку и несколько огурцов, и Китти наконец соблаговолила поесть, но буквально через пять минут ее вырвало.

«Я совсем разучилась обращаться с детьми! – в отчаянии думала Нина, застирывая в уборной розовый сарафан. – А что, если это серьезное отравление?»

Когда она вернулась в купе, ребенок как ни в чем ни бывало прыгал по диванам.

– Давай играть в рыбалку? – предложила Китти. – Ты будешь рыбаком: закидывай удочку и вытаскивай меня из моря!

Она старательно изображала «небывалый улов» – то извозчичью лошадь, то поющий репродуктор, то морских чудовищ.

– Падай в обморок! – кричала разгоряченная Китти. – Я ужасный трехголовый водолаз!

Нина в изнеможении падала на диван.

Когда стемнело, они долго лежали в обнимку, и Китти рассказывала, как Капитолина молится Боженьке и вышивает полотенца с петухами.

Нине очень хотелось задать пару вопросов о Гале, но она не смела: слишком уж страшно было получить подтверждение тому, что она и так знала.

За окном пролетали искры из паровозной трубы, стучали колеса, а из коридора доносился женский смех.

– Мама, – позвала Китти. – А я волшебные слова знаю – меня Капитолина научила. Их надо говорить, когда что-то потеряешь. «Домовой, домовой, принеси мешок домой. А в мешке поклажа – там моя пропажа». Я загадала, чтобы домовой принес тебя, и видишь – ты нашлась.

Нина поцеловала ее в голову.

– Теперь нам еще папу надо вернуть.

– Хорошо, – сонно пробормотала Китти. – Только я не знаю, сможет его домовой поднять или нет, – все-таки папа тяжелый.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещала Нина. – Если надо, раздобудем подъемный кран.

4.

На перроне в Феодосии Нину и Китти встретил Элькин – загорелый, бородатый и еще более рыжий, чем всегда. В косоворотке с закатанными рукавами и выгоревшей красной феске он выглядел как турок-рыбак, а не как московский инженер.

– А где мистер Рогов? – спросил он, расцеловавшись с Ниной.

– Папа остался в Москве, и я только с мамой приехала! – сказала Китти.

Элькин в растерянности посмотрел на Нину.

– То есть как… «с мамой»? Клим говорил мне, что его жена умерла.

Нина мучительно покраснела. Надо было заранее предупредить Элькина обо всем! А теперь пойдут дурацкие вопросы и объяснения…

– Мы с Климом когда-то были женаты, – запнувшись, проговорила она.

– А как же Китти? Ведь она…

– Мы ее удочерили.

Элькин не нашелся, что сказать.

– Ладно, пойдемте, – произнес он и, подхватив чемоданы, повел гостей сквозь привокзальную толпу.

Нина так и не поняла – как Элькин отнесся к известию о ее предыдущем браке. Что, если он догадался, что зимой она приходила в «Московскую саванну» не столько к нему, сколько к Климу? Ох, какой позор!

Феодосия была жаркой, пыльной и сказочно прекрасной, и постепенно смущение оставило Нину. Она смотрела на татарских женщин в пестрой рванине, на черноусых носильщиков, таскавших здоровые деревянные поддоны на головах, и на веселых торговцев, которые продавали мелких креветок и, как семечки, ссыпали их в газетные кульки.

– В Коктебель на исполкомовской колымаге поедем – я уже обо всем договорился, – сказал Элькин, показывая на стоящий в тени открытый автомобиль. Бока машины были помяты, фары не подходили друг к другу, но зато заднее сидение было покрыто дорогим восточным ковром.

Шофер – загорелый парень в дырявой майке и со здоровыми очками от пыли, болтавшимися на шее, – с любопытством оглядел Нину и Китти.

– Ну что, заводить мотор?

– Заводи! – приказал Элькин и с великим почтением усадил дам в автомобиль.

Они понеслись по улицам, распугивая кур и бродячих собак.

Сидя вполоборота, Элькин рассказывал Нине, как ему удалось восстановить в Коктебеле заброшенную кузню и превратить ее в мастерскую.

Местные власти его не трогали, хотя им тоже велели «вести наступление на частника». Элькин был единственным на всю округу «мастером на все руки» и ему тащили в починку все на свете – от старых, еще дореволюционных генераторов до кладбищенских оград. Исполкомовский автомобиль тоже был его детищем, собранным из трех разных машин.

– Одна беда – народ наш очень бедный, – кричал Элькин, придерживая феску, которая то и дело норовила слететь с его головы. – Иной раз приведут мне осла подковать, а вместо платы овечьего сыра в тряпочке дадут. А мне деньги нужны, чтобы налог заплатить. Хорошо бы Клим побыстрее расплатился со мной за «Машку».

– Он скоро приедет сюда, – отозвалась Нина.

– Если ему некогда, он может переслать деньги телеграфом, – поспешно сказал Элькин. Кажется, ему уже не хотелось, чтобы Клим появлялся в Коктебеле.

Они выехали за город и покатили по желтым холмам, похожим на складки старинного бархатного плаща. Вокруг царила яркая первобытная красота, и Нине уже не верилось, что где-то на свете существует угрюмая Москва, Оскар Рейх и Рабоче-крестьянская инспекция.

Вскоре между гор засверкал бирюзовый треугольник моря.

– Нам туда! – показал Элькин на скалу, напоминавшую гигантский кусок халвы.

Через пять минут автомобиль остановился у невысокого, сложенного из камней забора. Со двора вылетели два мохнатых пса и принялись оглушительно лаять.

Элькин выпрыгнул на дорогу.

– А ну молчать, окаянные! Это Овечка, а это Хрю, – представил он собак. – Добро пожаловать в Дом Славы!

– Почему Славы? – спросила Китти.

– Так зовут мою тетку. Она Бронислава Ивановна по документам, но ее никто так не называет.

Попрощавшись с шофером, Нина и Китти пошли по дорожке к странному кособокому зданию с большой террасой и множеством балкончиков, на которых сушилось белье. Во дворе росли абрикосовые деревья, а у забора помещалась массивная печь – какие гончары используют для обжига посуды. Здесь же, под навесом, стояла целая армия глиняных горшков с нарисованными лицами и ушами-ручками.

На крыльце стояла высокая чернобровая старуха в длиннополом поношенном кафтане с яркой вышивкой. На ногах у нее были стертые туфли с загнутыми кверху носами, а голову покрывала цветистая шаль, завязанная на манер тюрбана. Старуха курила длинную трубку, оправленную в грубое серебро, и вокруг нее распространялся сладковатый запах странного, ни на что не похожего табака.

– Привел? – спросила она Элькина густым басом. – Дачники все на пляже: иди, позови их обедать.

Мелькнула большая тень, и на плечо хозяйки опустился белый какаду.

– Слава! Слава! Слава! – закричал он к великому восторгу Китти. – Два рубля с койки!

– Пошли заселяться, – сказала старуха и поманила Нину и Китти за собой.

Внутри дом походил на богатую дачу, в которой лет двадцать не делали ремонт. Стены были увешаны полками с книгами, самодельными тряпичными куклами, тарелками и все теми же горшками с нарисованными лицами. Окна были распахнуты, и издалека слышался грохот прибоя и смех детей.

Слава привела гостей в комнату, в которой ничего не было, кроме широкого топчана, накрытого пестрым одеялом, стула и сундука.

– Ой, как здорово! – радостно воскликнула Китти и тут же разлеглась на постели.

Нина выглянула в окно: внизу громоздились обломки скал, а за ними разливалось ослепительной море, подрагивающее мелкой солнечной рябью.

Слава пояснила, что ванной у нее нет, и отдыхающие моются в море. За водой надо было ходить на колодец, а уборной служила деревянная будка, спрятанная между домом и скалой. Щеколды на двери не было, зато у тропинки имелся железнодорожный указатель: «Путь закрыт» и «Путь свободен».

Нина заплатила за месяц вперед, и старуха спрятала деньги за широкий пояс на штанах.

– Лечиться будешь? – спросила она, внимательно посмотрев Нине в глаза.

– Это не я, это Китти болеет.

– Девчонка твоя здоровее нас всех будет. А вот у тебя в чем душа держится – непонятно.

– На левом фланге нет связи! – сообщил попугай. – Тяните провод, вашу мать!

Старуха повернулась и зашаркала туфлями вниз по лестнице.

Нина удивилась: неужели так заметно, что у нее действительно все переломано внутри?

5.

К Славе из года в год приезжали одни и те же люди, и в их компании Нина сразу почувствовала себя своей. Тут никто не рассказывал, чем он занимается, не соблюдал большевистских ритуалов и не интересовался происходящим на «большой земле». Самой важной новостью была поимка здоровенной кефали, а самым большим страхом – «Не будет ли завтра шторма? Как же тогда купаться?»

Было что-то упоительное в этой простоте, бедности и равнодушии к земным делам.

С рассветом дачники шли на пляж, к зеленовато-голубому морю. Нина натягивала между скалами простыню, клала на гальку старое покрывало, и получался уютный шатер. Сидя в своем укрытии, они с Китти разглядывали облака с просвечивающими краями и придумывали, на что они похожи. Купались или, лежа на животах, выискивали в прибрежных камешках рыжие сердолики, полупрозрачные халцедоны и красную яшму.

К обеду дачники собирались на террасе. На большой, изрезанный ножами стол вываливались найденные полудрагоценные камни, и начинался страстный торг, обмен и купля-продажа.

– Братцы, полевая кухня приехала! – орал, влетая на террасу, попугай.

Слава сдвигала в сторону каменную «валюту» и подавала на стол эмалированные миски с черными пятнами на месте сколов, лепешки с горчицей и здоровый медный котел с похлебкой, которую все называли «радость солдата».

Элькин тоже обедал в Доме Славы – его мастерская была в двух минутах езды на велосипеде. Он приносил дачникам маленькие подарочки и постоянно что-то чинил в рассыпающемся теткином доме.

Китти он сделал качели, а Нине подарил фигурку жирафа, выточенную из раковины.

– Это вам на счастье, – сказал он, улыбаясь. – Ее можно подвесить на шнурок и носить на шее.

Нину смущало и трогало то, как Элькин пытался ухаживать за ней. Она знала, что однажды он вызовет ее на серьезный разговор, и заранее переживала из-за этого. Как можно отвергнуть такого хорошего человека и в очередной раз разбить ему сердце? Но что Нина могла поделать? Ее переполняли уважение и самые теплые дружеские чувства, но страсти, увы, не было и не могло быть.

После обеда – тихий час, потом снова безделье на пляже, а ближе к ночи Элькин собирал дачников во дворе у костра. Они пели под гитару, пили пьяное самодельное вино и придумывали детективные истории.

– В Доме Славы было совершено неслыханное преступление! – грозно вещал Элькин. – Кто-то похитил указатель «Путь свободен», так что отныне наша свобода под большим вопросом. Но мы выведем преступника на чистую воду! Давайте выяснять, кому это было выгодно. А ну признавайтесь в своих тайных пристрастиях!

Все покорно признавались: кто-то обожал щелкать ногтями по зубам, кто-то – разгрызать куриные косточки и высасывать из них костный мозг, кто-то – писать бездарные рассказы про любовь, чем хуже, тем лучше.

Нина сказала, что ей нравится ходить, балансируя, по поваленным бревнам.

– Ага, так и запишем! – говорил Элькин. – Наша Ниночка ищет путь к равновесию. Кажется, вы и есть главная подозреваемая: вам – как никому другому – требуется жизненный указатель.

Потом пропажу находили у собачьей будки, и под общий хохот Элькин вступал в неравный бой с Хрю, которая уже наполовину обгрызла деревянную стойку.

Элькин смастерил для Нины кресло – чтобы ей было удобнее сидеть у костра. Она накрывалась пестрым одеялом и, нежась от тепла и свежего морского воздуха, любовалась на раскинувшееся над головой звездное небо.

Стрекотали цикады, в ветвях абрикосового дерева попискивала птица, а перед глазами вставали самые яркие впечатления дня: зеленоватая линия прибоя, мелкие крабы, удиравших от человеческой тени и вода в каменных впадинах – настолько прозрачная, что на дне была видна каждая песчинка.

Напротив Нины на раскладных стульях сидели белобрысый Алешка и круглолицая Ира из Киева. Они недавно поженились и приехали в Коктебель на медовый месяц. На них было приятно смотреть: они везде ходили рука об руку и ничего не замечали вокруг, поглощенные своей любовью, – юные, белозубые и абсолютно счастливые.

«А у меня этого никогда не будет», – с грустью думала Нина.

Клим уже был в Архангельске.

Спасение экспедиции Нобиле превратилось в очередную «главную новость страны», и правительство объявило, что все сообщения о полярниках будут передаваться бесплатно. Клим и Нина беззастенчиво пользовались этим, отправляя телеграммы друг другу.

«Как успехи в поисках Нобиле? – писала Нина. – У нас все в порядке. Купаемся и загораем».

Клим отвечал в том же духе:

«Летчик Чухновский заметил нескольких человек на льдине. Продукты есть? Китти не болеет?»

В этих посланиях не было и намека на сердечную теплоту. Однажды Нина написала: «Мы по тебе соскучились – приезжай скорее!», но Клим сделал вид, что не заметил ее призыва.

Глава 22. Север и юг

1.

«Книга мертвых»

Вот уже несколько десятилетий мир занимается поисками сверхчеловека. Мы же достигли невиданных высот в промышленном производстве, а людская натура осталась прежней, и многие мечтают заняться ее улучшением.

Пока не очень понятно, кем именно должен быть сверхчеловек – коммунистом, фашистом или просто «большим белым братом», который поведет за собой отсталые народы. Ясно только одно – это должен быть герой.

Раньше люди охотились за золотом, а теперь ищут возможность совершить подвиг – например, добраться до вершины самой высокой горы или слетать на дирижабле на Северный полюс. А уж если тебе выпадает шанс не просто прокатиться надо льдами, а кого-нибудь спасти, твои акции – как сверхчеловека – поднимаются до небес. Именно поэтому все так увлеклись поиском экспедиции Нобиле.

Борьба за жизнь людей тут глубоко вторична. Ежедневно в мире гибнут тысячи и тысячи жертв голода, эпидемий, войн и промышленных катастроф, но до них никому нет дела. Ценна победа над Арктикой – как над последним неизведанным пространством на Земле, а спасение экипажа Нобиле является зримым символом этой победы.

Вайнштейн зря обольщается, думая, что мир следит именно за советским ледоколом «Красин». Терпящие бедствие превратились в приз, который должен достаться самым сверхчеловечным спасателям, так что помимо большевиков Нобиле ищут итальянцы, норвежцы, шведы, французы и прочие. Мы стали свидетелями спортивного состязания, в котором все болеют за свои команды – как в футболе.

Эта гонка особенно важна для русских коммунистов и итальянских фашистов, и ради выигрыша они готовы потратить сколько угодно денег и жизней. Наркоминдел решил отправить нас на Север именно для того, чтобы мы запечатлели момент советского триумфа.

Мы с коллегами делаем вид, что страшно рады возможности пополнить ряды полярников: сам факт пребывания на «Красине» превращает нас в героев, которых ждут деньги, слава и любовь красивых женщин. Но никто из нас не забывает, что гидроплан норвежца Амундсена, занимавшегося поиском Нобиле, сгинул в Баренцевом море, а самолет шведского летчика Лундборга перевернулся при посадке на льдину. Погода вокруг Шпицбергена – это морозы, туманы и сильные ветра, так что мы едем, как солдаты на фронт, не зная, кому из нас суждено вернуться домой.

Представив, что станется с моей дочкой, если я погибну, я решил, что Китти нельзя оставлять на Галю – иначе из нее вырастет точная копия Таты. Уж лучше отдать ее Нине – миссис Рейх, по крайней мере, не превратит ребенка в безмозглую жертву пропаганды.

Я ничего не стал объяснять Нине, а Гале соврал, что отправил Китти в летний лагерь для малышей. Уж не знаю – поверила она мне или нет.

2.

Отцы-командиры наотрез отказались пускать журналистов на советские корабли, так что мы сидим в архангельской гостинице и ждем, пока Наркомат по иностранным делам разберется с Наркоматом по военным и морским делам.

Наши редакторы умоляют спасти их от сердечного приступа и прислать хоть какие-то новости о полярниках Нобиле, но единственный доступный нам источник информации – это висящий напротив моего окна громкоговоритель.

Как только из него раздается: «А сейчас – новости о ледоколе „Красин“», мы с коллегами открываем форточки, достаем блокноты и стараемся не пропустить ни слова.

ТАСС не особо балует нас подробностями, а нам из чего-то надо кроить репортажи, так что многие из корреспондентов впадают во грех привирания. Давеча Зайберт показывал мне статью, которую он написал о спасении двух штурманов из экспедиции Нобиле. Громкоговоритель сообщил, что их подобрал советский ледокол «Красин» и что третий член экипажа, метеоролог Мальмгрен, не дожил до счастливого дня и умер. Не удержавшись, Зайберт добавил отсебятины и описал похороны выдающегося ученого, на которых произносились трогательные прощальные речи и исполнялись традиционные русские причитания по усопшему. Этот репортаж перепечатали сотни газет по всему миру, а потом выяснилось, что Мальмгрена никто не хоронил – его вообще не было со штурманами.

Теперь мы с коллегами немилосердно дразним Зайберта и советуем ему сменить профессию – у него явно есть талант к написанию некрологов. Он ходит мрачнее тучи и обещает всем отомстить, в особенности мне, потому что я скучный зануда и ничего не понимаю в искусстве литературы.

3.

Архангельск – это обитель рыбаков, лесозаготовителей и ссыльных. Стариков тут почти не видно, зато детей и подростков – великое множество.

Город утопает в зелени и грязи после недавних дождей, и мы не столько ходим по улицам, сколько прыгаем по доскам и кирпичам, заменяющим тротуары.

Развлечений тут немного: можно сходить в кинотеатр и в пятый раз посмотреть фильм «Поэт и царь», можно полюбоваться затейливыми наличниками на окнах домов (в Архангельске их делают с особым искусством), а можно сесть на лавочку недалеко от курсов медицинских сестер и поглазеть на гордых северных девушек, которые в упор не замечают нас, презренных иностранцев.

Ситуация с продовольствием тут намного хуже, чем в Москве: с начала лета в Архангельске недостает хлеба – белый можно купить только на рынке, а за черным выстраиваются огромные очереди.

Матрена, тетка, убирающая мой номер, говорит, что мужики из окрестных деревень скупают хлеб мешками и скармливают его лошадям. Иначе их не прокормить: пуд овса на базаре стоит уже восемь рублей.

В некоторых магазинах не продается ничего, кроме сушеного лаврового листа и желатина. Большевики могут радоваться: частник наголову разгромлен – вместе с благосостоянием населения.

Тем не менее, антибольшевистских настроений в городе не чувствуется. Матрена – это единственный «социально недовольный элемент» из всех, с кем я познакомился в Архангельске. Она приходит ко мне в восемь утра и принимается возить щеткой под кроватью.

– Партейцы-то наши все кричат: «Мы вам солнце новое зажжем!» Солнце вам – не свечка, пустобрехи беззатылочные! Бог потушит, Бог зажгет, ваше дело – сторона.

Она любит сладкое, а сахара в городе не достать – он ушел на создание айсбергов. В ресторане при нашей гостинице недавно проходил конкурс кондитеров на тему «Спасение экспедиции Нобиле», и теперь там устроена выставка. На больших столах стоят торты, украшенные изображениями снежных равнин, палаток из печенья и марципановых человечков, взывающих о помощи.

Я вступил в сделку с поваром и выменял у него кое-какие продукты, чтобы отправить их Нине. За дополнительную мзду он даже снял с выставочного торта шоколадный ледокол. Я собираюсь послать посылку с проводником поезда: на почту надеяться нельзя – обычный фанерный ящик идет из Архангельска до Феодосии несколько месяцев.

Учитывая, что моя гибель в полярных льдах откладывается, я все чаще задумываюсь над тем, как мне быть с Ниной. Китти, без сомнения, привяжется к ней и будет требовать, чтобы мама присутствовала в ее жизни.

Если Нина действительно уйдет от Рейха, где она собирается жить? А если она вернется в Москву, на что будут походить наши отношения? Для меня даже мимолетная встреча с ней – это головная боль на несколько дней, и я не думаю, что привыкну к ничего не значащим бытовым свиданиям: «Здрасьте-здрасьте… Вот тебе ребенок, поиграешь – вернешь».

Увы, я не в состоянии забыть об мистере Рейхе. Я хожу на реку – смотреть на гигантские плоты, идущие к морю: сотни тысяч бревен сортируются, сушатся и складываются в огромные штабеля. Но глядя на все это, я думаю не о размахе советского лесосплава, а о том, что это шпалы, которые Оскар собирается отправить в Германию.

Я возвращаюсь в гостиницу и от нечего делать сажусь за рояль, стоящий в вестибюле. Открываю крышку, пробегаюсь по клавишам и… вспоминаю зубы мистера Рейха – такие же белые, ровные и фальшивые. Смешно, да? Ну а что мне с собой поделать?

4.

От Клима пришла очередная телеграмма – он написал, что отправил через проводника продуктовую посылку, и просил Нину забрать ее.

Автобус на Феодосию проходил мимо Коктебеля только в двенадцать, но Нина проснулась с рассветом и долго бесцельно бродила по дому: от волнения и нетерпения она ни за что не могла приняться. Все ее мысли были об одном: Клим наверняка вложит в посылку письмо – что же там будет сказано?

Решив искупаться, Нина захватила полотенце и вышла во двор, залитый первыми лучами солнца. Под навесом за гончарным кругом сидела Слава, а рядом лежали Овечка и Хрю и внимательно смотрели, как хозяйка лепит толстопузый горшок.

– Надо бы снаряды подвезти, ваше благородие! – сонно бормотал дремавший на ее плече попугай. – Чем воевать-то будем?

Старуха прихлопнула глину ладонью и уставилась на Нину.

– Садись! – приказала она, с кряхтением поднимаясь с колченогой скамейки. – Мне надо посмотреть на тебя.

– На что именно? – удивилась Нина.

– Это мое дело. Зажмурься и лепи, что бог на душу положит.

Пожав плечами, Нина села за гончарный круг и, прикрыв глаза, помяла в пальцах кусок глины.

– Стой! – крикнула Слава.

Она забегала вокруг Нины, будто та сделала что-то из ряда вон выходящее.

– Смотри, что получилось – капкан! Вот это и есть твое прошлое. То-то оно тебя крепко держит!

Нина взглянула на лежащий перед ней плоский блин с неровными, словно зубчатыми краями. Честно говоря, он больше походил на пивную крышку.

Хозяйка достала из ведра новый кусок глины.

– Закрывай глаза и лепи еще!

Слава явно выведывала, что у Нины на уме, и она постаралась слепить сердце – как символ своей любви, но у нее получилось не пойми что с глубокими вмятинами от пальцев.

– Это ж сыр! – ахнула Слава. – «Вороне как-то Бог послал кусочек сыру…» Держи его крепко, иначе лиса мимо пробежит и заберет его у тебя.

Нина растерялась.

– Это вы о Гале?

Сдвинув косматые брови, Слава смешала «капкан» и «сыр» в один комок.

– Ну-ка, встань! – велела она и, сев на Нинино место, двинула ногой маховой круг. – Бестолковая… Кудри есть, а к чему приделаны непонятно: головы-то нет!

Нина стояла, вытирая руки тряпкой, и все ждала хоть какого-то объяснения, но Слава молчала. Шуршало колесо, а под скрюченными старушечьими пальцами вырастал новый горшок.

– Я не знаю, что мне делать, – робко произнесла Нина. – Мне действительно нужен совет… Непонятно, любит ли он меня… Захочет ли он вообще…

Попугай нагнулся к уху Славы и что-то быстро затарахтел.

– Ну да… ну да… – кивнула хозяйка и подняла взгляд на Нину. – Сделай так, чтобы ему было хорошо с тобой, а не плохо без тебя. Все – иди куда шла! Мне дела делать надо.

5.

Всю дорогу до Феодосии Нина думала над услышанным.

Когда в последний раз им с Климом было хорошо друг с другом? Несколько лет назад… Их любовь превратилась в опиум, который давал краткую иллюзию счастья, но на самом деле разрушал их обоих. Клим первым осознал это и решил прекратить издевательство над собой.

Китти достала из Нининой сумки мешочек с бирюльками – Элькин подарил ей целый набор фигурок размером с детский ноготок. Там было и ведро с дужкой, и самовар, и пила с рубанком – всего сто различных предметов. Их надо было свалить в кучу и вытаскивать по одному крючком – но так, чтобы не задеть ничего другого.

С игрой в бирюльки у Китти ничего не вышло – автобус слишком сильно трясло на ухабах.

«Вот и у нас с Климом ничего не выходит, – мрачно подумала Нина. – И никто в этом не виноват: просто обстоятельства так сложились».

Вопреки обыкновению поезд прибыл раньше положенного.

Подхватив Китти на руки, Нина промчалась сквозь сумеречное станционное здание и вылетела на залитую солнцем платформу. Мимо спешили радостные пассажиры с чемоданами, корзинами и сачками для ловли бабочек.

Где седьмой вагон? После шестого сразу шел девятый, потом десятый…

Нина заметила людей, столпившихся у последнего вагона, и побежала в конец поезда.

– Не наваливайтесь! Всем достанется! – кричал проводник, раздавая отдыхающим посылки и письма.

Его морщинистые руки бойко перебирали конверты и свертки: «Это не вам… Это тоже не вам…»

Наконец Нина получала сколоченный из фанеры ящик. Китти подпрыгивала от нетерпения:

– Мама, открывай скорее!

Они нашли пустую лавочку и, выпросив нож у торговцев арбузами, вскрыли посылку.

– Что там? – суетилась Китти. – Игрушки есть?

Крупа, сухое молоко, завернутый в бумагу шоколад… Письмо было на самом дне, под норвежскими консервами. В нем говорилось, что ледокол «Красин» спас всех членов экспедиции Нобиле, а иностранных журналистов так никуда и не выпустили.

Клим пообещал, что скоро приедет в Феодосию, привезет Элькину деньги и заберет у Нины ребенка. Оказалось, что из Архангельска гораздо проще купить билеты на поезда дальнего следования.

«Спасибо, что ты выручила меня в трудную минуту», – приписал Клим в конце. – «Надеюсь, Китти не особо тебе докучала».

6.

Нина чувствовала себя так, будто ее подбили на лету. Если раньше она с нетерпением ждала приезда Клима, то теперь думала о нем с содроганием: он собрался забрать у нее ребенка и оставить ее одну.

Элькин видел, что Нина страдает, и пытался ее приободрить:

– Мы с вами обязательно должны сходить на «экскурсию по Древнему миру». Я покажу вам такую красоту, какой вы еще никогда не видели.

Нина согласилась – ей надо было хоть ненадолго отвлечься от черных мыслей.

Целый день они бродили в отрогах Карадага и заглядывали в пасти ущелий.

– Мы с вами стоим на потухшем вулкане, – проговорил Элькин, когда они забрались на скалу, с которой открывался потрясающий вид. – Представляете, что тут творилось в доисторические времена? Кипела лава, все взрывалось и тряслось от землетрясений… А сейчас – тишина и покой.

Элькин замолчал, всматриваясь в горизонт.

– Когда море сливается с небом, кажется, что мы стоим на гигантском корабле и плывем по воздуху. – Он глубоко вздохнул. – Я давно хотел с вами поговорить, и сейчас наверное самый лучший момент…

Нина в испуге посмотрела на него: ох, только не это! Он что – решил сделать ей предложение?

– Я тоже хотела кое-что рассказать вам.

Нина давно уже поняла, что единственный способ уберечь Элькина от унизительного отказа – это первой поведать ему о своих отношениях с Климом.

Она ничего не стала утаивать и выложила ему все: как они познакомились, как долго скитались по России во время Гражданской войны и как эмигрировали в Китай.

Элькин молча слушал, и на его лице застыла ничего не выражающая улыбка. Разумеется, он понял, что Нина попыталась спасти его самолюбие и был благодарен ей за это.

Они сидели на краю скалы и смотрели на розовеющие облака над бухтой.

– Мы с вами появились на свет в неправильном месте и в неправильное время, – глухо сказал Элькин. – Мне нужно было родиться через сто лет, а вам подошел бы конец восемнадцатого века. Из вас получилась бы идеальная правительница маленького просвещенного герцогства.

– И что бы я там делала? – спросила Нина.

– Ну, во-первых, вы были бы сама себе хозяйкой и не придавали бы такого значения мужчинам. Вы могли бы покровительствовать ученым и переписываться с лучшими умами своего века. Художники изображали бы вашу светлость на картинах с амурами, а поэты писали бы вам остроумные мадригалы. У вас были бы тайные любовники, прелестная чистенькая столица и восторженные подданные. А что еще надо?

– И дело бы кончилось либо иностранным вторжением, либо дворцовым переворотом, – проговорила Нина, поднимаясь. – Так что разницы никакой нет: меня и в двадцатом веке либо прирежут, либо посадят. И даже лучшие умы ничего тут не сделают – судьба у меня такая.

7.

Они вернулись домой, когда уже стемнело. Грозная Слава вышла встречать их с керосиновым фонарем.

– Где тебя носит?! – закричала она и, схватив Нину за руку, потащила ее за собой.

– Что-то случилось?!

Хозяйка открыла дверь в Нинину комнату и показала на скорчившуюся на постели Китти.

– Вот, полюбуйся!

Нина бросилась к ней:

– Что с тобой?

Лицо Китти опухло, глаза превратились в маленькие щелочки, а на щеках алела болезненная сыпь.

– Опять все болит! – всхлипнула Китти, запрокинув голову.

Нина в растерянности смотрела на дочку: она-то была уверена, что у нее ребенок никогда не заболеет.

– Мама здесь… мама тебя спасет… – повторяла она, прижимая Китти к груди. – Я сейчас поеду в Феодосию и найду тебе доктора!

– Ничего этот доктор не сделает, если дура-мамаша кормит ребенка черт знает чем! – проворчала Слава и показала на валявшуюся на полу бумагу из-под шоколада.

– Это ей отец прислал, – проговорила Нина. – Китти любит сладкое…

Слава притопнула на нее ногой.

– Давно бы сами обо всем догадались, а у вас ума ни на что нет!

Слава ушла, оставив керосиновый фонарь на сундуке, а Нина еще долго сидела на постели – потрясенная до глубины души.

Так вот в чем заключалась болезнь Китти – Клим закормил ее шоколадом! Нине доводилось слышать, что некоторые люди вовсе его не переносят.

Вскоре ее мысли приняли совсем иной оборот. Зная эту тайну, Клима можно было разлучить с Галей: достаточно будет сказать, что это от ее присутствия ребенку становится плохо. Сам Клим никогда не догадается, почему Китти болеет, да и московские доктора вряд ли ему помогут.

Дверь скрипнула и на пороге вновь показалась Слава.

– Вот, держи! – сказала она, протягивая Нине горшок с нарисованными глазами, ушами-ручками и кудряшками вокруг горлышка.

– Это я тебя слепила.

Нина заглянула внутрь – в горшке лежала маленькая мышеловка и кусок овечьего сыра.

– Это то, что сейчас у тебя в голове, – сказала Слава. – Если не нравится, положи что-нибудь другое.

«А я ведь и вправду постоянно думаю о приманках и ловушках, – ужаснулась про себя Нина. – Я привыкла так решать все проблемы».

Гениальный план по изгнанию Гали предстал перед ней в новом свете.

«Я хотела обмануть Клима, причем за счет Китти. Но тогда получается, что он правильно поступил, заранее отвергнув меня! Кому нужна такая интриганка?»

Слава с усмешкой наблюдала за выражением Нининого лица.

– Ну то-то же! – довольно сказала она, прикрывая за собой дверь.

– Веселой тебе ночи!

Нина и вправду долго не могла заснуть. Ей хотелось действовать – принять судьбоносное решение и отныне и впредь поступать совсем по-другому.

Она долго изобретала, что положить в горшок в качестве символа новой жизни, но задремала, так ничего и не придумав.

А утром выяснилось, что Китти засунула в него свои бирюльки.

Глава 23. Советское казино

1.

С тех пор, как Клим уехал, Галя чувствовала себя слабой и безжизненной, будто после потери крови. Происходило что-то очень неправильное: Клим отправил Китти непонятно с кем, непонятно куда, а из Архангельска прислал только одну телеграмму: «Уезжаю в отпуск. Когда вернусь – позвоню».

Про подмосковную дачу и поездку на юг можно было забыть – Галя только напрасно сослала дочку в Ленинград. Впрочем, Тата не жаловалась: ее приняли в пионеры и она была на седьмом небе от счастья.

Лето стояло холодное и облачное. По ОГПУ ходили тревожные слухи – на коллегии был зачитан доклад о перлюстрации солдатских писем: деревенская родня жаловалась красноармейцам на произвол властей, и матери в открытую призывали солдат повернуть штыки против «воров, которые вытряхивают из народа всю душеньку».

– У нас в деревне прямо говорят: «Скорей бы война», – сказала Капитолина, когда Галя пришла в квартиру Клима, чтобы разобрать почту.

– В городе работы нет, а в деревне и вовсе никто ничего не делает. Мужики хлеб убирать не собираются и скотину в поля выгоняют: пусть жрет все, что сможет, – все одно пропадать!

Пока «батюшка-князь» был в командировке, Капитолина занялась молочным делом и тайком, без патента, возила из деревни масло, сливки и молоко. Покупатели у нее были под боком – на первом этаже: «Лигу времени» оттуда выселили, и место безденежных студентов заняли солидные служащие «Пролеткульта». Они занимались разрушением старой, дворянско-буржуазной культуры и созданием новой – пролетарской. Для этого надо было ходить по выставкам и спектаклям и следить, чтобы они отражали классовую борьбу, коллективизм и солидарность трудящихся. Деньги у пролеткультовцев имелись – государство не жалело средств на такую важную работу.

Капитолина взвешивала на безмене узелки с творогом, приготовленные на продажу.

– Слышь, Галь, я одного токаря приворожила, – похвасталась она.

– Меня бабка-знахарка особой молитве научила – «На присушку» называется. И все сработало!

Токарь вот уже два раза звал Капитолину в кино и один раз отсыпал ей семечек из кармана.

– Молитву надо читать на фотографию, – объяснила она. – Мой Терентий на доске почета висит, прямо перед проходной, так я подошла к ней, дождалась удара церковного колокола и сказала:

Встань, мертвец, из могилы,

Дай окаянной силы,

Чтобы раба Божия Терентия

Ко мне присушить,

Чтоб ему без меня не есть, не пить, не жить,

Никогда меня не забыть.

Слово мое – замок,

Ключ сам черт уволок.

Аминь. Аминь. Аминь.

– Думаешь, это молитва помогла? – с сомнением спросила Галя.

– А то ж! Там на доске почета еще бригадир висел, дедушка Аркадий Иванович, так он мне тоже подмигивать начал. Значит, и на него подействовало.

Когда Капитолина ушла, Галя долго стояла посреди коридора в сомнениях: заниматься колдовством – это последнее дело… Но соблазн был слишком велик, и она все-таки пошла искать фотокарточку Клима.

У Китти был альбом, куда она вставляла открытки и фотографии, и Галя помнила, что там имелось несколько снимков Клима, сделанных на документы. Но то, что она обнаружила, повергло ее в смятение: между страницами была вложена фотография дамы, которая когда-то приходила сначала к Климу, а потом к Элькину.

Галя долго смотрела на волоокую женщину с темными кудрями, расчесанными на пробор. Откуда взялся этот снимок? Почему Китти положила его в свой альбом?

Галя перевернула карточку и изумилась еще больше. На обороте имелось зачеркнутое имя: «Нина Купина», а сверху рукой Клима было написано «Миссис Рейх».

Так вот о ком он пытался навести справки! Вот кто оставался у него на ночь и потом совершенно выбил его из колеи!

Кто эта женщина? Рейх – фамилия очень знакомая, но Галя не могла вспомнить, где она ее слышала.

Помимо фотографии Клима, она забрала и карточку Нины – чтобы поколдовать и над той, и над другой. Раз уж решилась на грех, то терять все равно нечего.

2.

Галя завернула Нинин снимок в бумажку и во время очередного визита на Лубянку попросила Ибрагима подсунуть его в карман одному из умерших заключенных. По словам Капитолины, это был самый верный способ погубить соперницу – главное, чтобы мертвец забрал карточку в могилу или, на худой конец, в крематорий.

Добрая душа Ибрагим не отказал – он часто помогал грузить покойников в труповозку, так что ему ничего не стоило исполнить Галину просьбу.

Поблагодарив его, Галя побежала к Алову.

– Ну что, не приехал твой? – спросил он и принялся жаловаться, что они с Дуней совсем замучились ютиться в углу у Валахова – так звали помощника Драхенблюта, который пустил их к себе пожить.

Еще во время Гражданской войны Валахов заграбастал себе бывшую приемную адвокатской конторы, но площадь его комнаты оказалась слишком большой, и во время очередной кампании по борьбе с мещанством его заставили уплотниться. Он прописал у себя Алова, а тот привел молодую жену, и бывшие приятели разругались в пух и прах. Валахову не везло с девушками, и ему было обидно, что у старого и больного Алова есть личная жизнь, а у него нет.

Гале до сих пор было неудобно, что ей досталась комната в Большом Кисельном переулке.

– Ты попроси Драхенблюта – может, он поставит тебя на очередь на жилье? – робко сказала она, но Алов только скривился.

– Да я уж сто раз просил!

Он вытащил из-под манжета четки и принялся отщелкивать бусину за бусиной.

– Драхенблют велел как следует готовиться к чистке: после нее точно какое-нибудь жилье освободится. Так что надо удвоить усилия… Что у тебя нового?

Галя пожала плечами.

– Я Зайберта встретила – он вернулся из Архангельска и позвал меня в казино.

– А ты что?

– Послала его к черту. Он, кажется, злится на Клима из-за какой-то статьи про полярников.

Алов несколько раз подбросил четки на ладони.

– Вот что, чижик… Давай-ка ты ответишь ему взаимностью.

– Да бог с тобой! – опешила Галя. – Я ведь ему не нужна, он просто хочет насолить Климу.

Алов грозно сдвинул брови.

– Ты из себя тут не строй, поняла? Сходи с ним в казино и послушай, что он скажет. Может, чего полезное узнаешь.

Алов вынул из кармана талон в кооператив ОГПУ.

– На, держи: купишь Тате валенки на зиму. И не реви! Каждый должен служить революции, как может.

По дороге назад Галя вновь встретила Ибрагима.

– Я все сделал, как ты просила, – отрапортовал тот. – Только сейчас трех покойников увезли в крематорий.

Галя поблагодарила его и заторопилась прочь. Дело было сделано и теперь надо было прочесть молитву «На присушку». Только где именно? Колокольный звон в последнее время звучал все реже и реже: многие храмы закрывались, а настоятели действующих церквей старались не привлекать к себе внимание.

Обогнув Кремль, Галя пошла вдоль набережной. Вдали в закатном солнце золотился купол Храма Христа Спасителя. Там должны были звонить в колокола – ведь на такой великий храм никто не покусится.

Галя брела навстречу сияющему куполу, как навстречу смерти. Пусть будет ад и вечные мучения, лишь бы Клим полюбил ее!

Над рекой раздался протяжный гул колокола. Вот оно – надо решаться! Галя достала из сумки бумажку, в которую была завернута карточка… и обомлела.

Она нечаянно отдала Ибрагиму фотографию Клима и оставила себе портрет Нины Купиной.

3.

Галя встретилась с Зайбертом под светящимися часами на площади Старых Триумфальных Ворот. Шел мелкий дождь, и Зайберт раскрыл над ней огромный английский зонт.

– Не стесняйтесь и берите меня под руку. Ах, милочка, у вас прекрасные духи!

Духов у Гали отродясь не было, и единственное, чем от нее могло пахнуть, – это тушеной капустой, которую она приготовила себе на ужин.

– Вы когда-нибудь были в казино? Нет? Ну-у, так нельзя! – протянул Зайберт. – Пока дают, надо брать от жизни все. Тем боле что игорные заведения закроются со дня на день – как пережиток буржуазного общества.

Они вошли в ярко освещенное здание без вывески. В некогда роскошном, но обшарпанном вестибюле стоял запах мокрой пыли; наверх вела истоптанная лестница, а с потолка свисала тусклая люстра с рваными хрустальными нитями.

– Товарищи молодые люди, ну куда вы претесь на ковры в калошах? – закричал седоусый швейцар.

Зайберт сделал непонимающее лицо и принялся что-то нести по-немецки.

– Иностранец… – с отвращением протянул швейцар, но приставать больше не стал.

Зал на втором этаже был увешан зеркалами и политическими плакатами. Вокруг столов, где играли в рулетку и железку, толпились мужчины, одетые в мятые двубортные костюмы и модные узконосые полуботинки.

– Это кто – нэпманы? – шепотом спросила Галя.

Зайберт покачал головой.

– Сюда в основном ходят иностранцы, проворовавшиеся кассиры и романтики, верующие в удачу.

Женщин было мало, и, как показалось Гале, все они пришли не играть, а подыскивать клиентов на ночь.

«Господи, какой ужас!» – думала она и приободрилась, только заметив старушек в поношенных шелковых платьях и старомодных шляпах. Они сидели за отдельным столом и увлеченно играли в преферанс – вернее, в «прежние времена». Как объяснил Зайберт, старухи пользовались помещением казино как клубом, и не приносили ему ни копейки. Но администрация их терпела – они были местной достопримечательностью.

Проходя мимо столов, Галя заметила, что все посетители казино играют картами производства Союза Безбожников: короли – священники и чудотворцы, дамы – лукавые монашки, валеты – дьячки с пьяными рожами.

Зайберт подвел Галю к столу с рулеткой, вокруг которого толпились раскрасневшиеся молодые люди.

– Привет капиталистической акуле! – загалдели они, увидев Зайберта. – Вы опять с дамочкой?

– А вам опять жалованье не выплатили?

Зайберт объяснил Гале, что эти юноши работают в акционерном обществе «Радиопередача» и занимаются производством программ для радио. Раньше у них выходили прекрасные лекции вроде «Когда прекратится жизнь на Земле» или «Внушение и гипноз в мире преступности», но, к несчастью, они стали так популярны, что государство наложило на них лапу. Теперь «Радиопередача» занималась не просвещением, а пропагандой, половина коллектива разбежалась, а оставшиеся работники месяцами не получали жалование.

Молодые люди скинулись деньгами, чтобы купить фишек.

– Это они так себе на ужин зарабатывают, – сказал Зайберт. – Если сумеют выиграть, значит, поедят, а не сумеют – худеть будут.

– Долой буржуазные ценности! – отозвался высокий парень с заляпанными чернилами манжетами.

В ответ Зайберт состроил постную мину и принялся изображать радиоведущего:

– «Сегодня мы расскажем вам о Празднике Коня на машинно-тракторной станции. В нем приняли участие семьсот лошадей, в том числе и товарищ Калинин». Я б вам тоже не платил за такое безобразие.

Сотрудники «Радиопередачи» только расхохотались.

Галя вспомнила рассказы Клима о театральных труппах, киноателье и союзах художников. Везде происходило одно и то же: чиновники вмешивались в сферу творчества, думая, что они лучше знают, «как надо», артисты волей-неволей подчинялись новым правилам, но выполняли приказы без души, и после небывалого взлета молодое советское искусство повсеместно скатилось до уровня халтуры.

– Товарищи, делайте вашу игру! – проговорил крупье.

Зайберт сунул Гале стопку фишек.

– Новичкам всегда везет. Ставьте на любую цифру!

Галя нерешительно положила фишку на прямоугольник с восьмеркой.

– Мерси. Ставок больше нет, – объявил крупье.

Галя недаром считала себя невезучей: за полчаса она не выиграла ни копейки. Впрочем, она не ощущала ни азарта, ни даже мстительного удовлетворения от проигрыша. Единственное, чего ей хотелось, – это пойти домой, но ее «кавалер» явно рассчитывал на романтический вечер.

«Какой же ты все-таки мерзавец! – думала Галя. – Ведь Клим – твой друг, и ты знаешь, что у нас с ним отношения! Зачем же надо так мелко пакостить?»

Погрустневший Зайберт повел ее в буфет, где за громадной резной стойкой скучала продавщица в крахмальном фартуке и кружевной наколке. Позади нее стояли батареи пыльных бутылок, а на прилавке томились сыры, колбасы и пирожные. Все, включая газировку из сифона, продавалось по запредельным ценам.

– Милочка, накройте нам! – велел Зайберт буфетчице.

С плакатов, развешанных по стенам, на Галю смотрели суровые мужчины. «Ускоряй заготовки в Центральном Нечерноземье!», «Помни: стране нужно больше хлеба!» – требовали они. Всем чего-то надо было от Гали.

Зайберт налил ей водки.

– Сегодня мы будем пить только за вас! – объявил он и звонко чокнулся с ее рюмкой.

Галя и рада была напиться.

– Я давно наблюдаю за вами, и, честно говоря, мне вас ужасно жаль, – деланно вздохнул Зайберт. – Вы готовы пожертвовать всем ради Клима: вы отдаете ему свою молодость, время и надежды, и что надеетесь получить взамен?

– Мне ничего не нужно… – тихо ответила Галя.

– Перестаньте! Вы хотите изменить своего начальника, но я вам сразу скажу, что это невозможно, потому что вы не понимаете, с кем имеете дело.

Галя исподлобья посмотрела на него:

– Что вы имеете в виду?

Но Зайберт не успел ответить: в буфет ввалились счастливые сотрудники «Радиопередачи».

– Девушка, нам шесть бутербродов с ветчиной – только потолще порежьте! – возбужденно закричали они.

– Две бутылки портвейна!

– Сардинок еще! И сыру! Зайберта с дамочкой тоже угостим – гулять так гулять!

Кажется, молодым людям сказочно повезло.

В буфет вбежала женщина в сбившейся на затылок красной косынке:

– Только что пришла телеграмма: ледокол «Красин» поврежден и будет ремонтироваться в Норвегии. Ему на помощь из Мурманска высланы два парохода. Нужно делать экстренный выпуск!

Молодые люди мгновенно забыли о сардинках.

– Маруся, забери нашу еду! – крикнул парень с заляпанными манжетами и бросился к дверям. Его товарищи помчались за ним.

Зайберт смотрел им вслед расширенными глазами.

– Ради бога, Галя, поедемте со мной на Центральный телеграф! – проговорил он хриплым голосом. – Я должен дозвониться до Мурманска и узнать, что с «Красиным»!

– Езжайте сами и звоните, – проворчала Галя. – Я-то вам зачем?

– У меня акцент! Как только телефонистка поймет, что я иностранец, она тут же спросит, есть ли у меня разрешение! А вы можете сказать, что звоните по личному делу.

Галя встала из-за стола, но ее так качнуло, что она чуть не упала: все-таки она успела захмелеть.

– Мне пора домой…

– Я вам заплачу! – воскликнул Зайберт. – Сколько вы хотите? Пять рублей? Десять?

На него было жалко смотреть: лоб его собрался в морщины, нижняя губа тряслась. Галя махнула рукой:

– Ох, черт с вами – поехали!

4.

Несмотря на позднее время на Центральном телеграфе было полно народу. Галя отыскала в справочнике номер Мурманского порта и заказала переговоры по междугородней линии.

Зайберт томился и то и дело поглядывал на часы.

– «Радиопередача» наверняка сделала экстренный выпуск. Ну ничего… сейчас уже поздно и никто его не слушал, а мы сейчас выясним подробности и отправим в редакцию телеграмму.

Наконец их позвали в переговорную кабину:

– Готово: Мурманск на проводе!

Внутри кабины было так тесно, что Галя с Зайбертом едва там поместились.

– Ну же, говорите! – взмолился тот.

Она прижала холодную трубку к уху.

– Алло! Это Мурманский порт?

Сквозь треск и шипение раздался далекий голос:

– Да, дежурный слушает! Кто у аппарата?

– Мы из Москвы, из Центрального телеграфа. Я секретарь товарища Зайберта. Там у вас два корабля должны быть…

– Что? Повторите, не слышно!

– Из московского Центрального телеграфа! Я секретарь! – закричала Галя. – Вы послали два корабля в Норвегию?

– А?

Дежурный страшно изумился, когда наконец понял, что ему звонят из столицы: он даже не догадывался, что на свете существует междугородняя телефонная связь.

С грехом пополам Галя объяснила, что ей нужно узнать подробности о повреждениях ледокола «Красин».

– Что он сказал?! – воскликнул Зайберт, когда она повесила трубку.

– Велел позвонить попозже. Он отыщет коменданта, и тот с нами поговорит.

Было уже за полночь, и Галя сто раз пожалела, что согласилась помогать Зайберту, но тот чуть ли не по-собачьи заглядывал ей в глаза:

– Галя, милая, вы ведь подождете чуть-чуть? Правда?

Они просидели еще час, прежде чем их снова вызвали в переговорную кабину.

– Ну что там? Что? – нетерпеливо спрашивал Зайберт.

Галя зажала трубку плечом и взяла у Зайберта блокнот и карандаш.

– Алло, Москва! – закричал далекий голос. – Вас понял! Личный состав поднят по тревоге!

По выражению Галиного лица Зайберт понял, что стряслось что-то неожиданное. Она бросила трубку и, ни слова не говоря, вышла из кабины.

– Стойте! – завопил Зайберт! – Что он вам сказал?!

Не слушая его, Галя направилась к выходу.

Стояла глубокая ночь, прохожих совсем не было видно, и лишь изредка мимо проезжали пролетки без седоков.

Зайберт схватил Галю за рукав.

– Объясните наконец, что случилось!

– Слышимость была плохая, и в Мурманске подумали, что на них движутся корабли из Норвегии, – отозвалась Галя. – Они решили, что им позвонили из Москвы, чтобы предупредить о нападении. Они весь город подняли по тревоге.

У Зайберта отвисла челюсть.

– Я думаю, нам ничего за это не будет, – медленно проговорил он. – Они, наверное, не расслышали мою фамилию.

– Ваша фамилия указана в платежной квитанции. Вы же платили за переговоры.

– Но ведь они слышали, что говорила женщина!

Зайберт достал из кармана клетчатый платок и, сняв шляпу, промокнул лысину.

– Галя…

– Что?

– Поехали ко мне… Лизхен дома нет, она у родителей, и мы можем…

Галя нервно рассмеялась.

– Вы даже не поинтересовались, нравитесь ли вы мне и есть ли у меня другие планы.

Зайберт потоптался на месте.

– Вас никто и никогда об это не спрашивал. Даже ваш ненаглядный Клим Рогов.

– В отличие от вас он не бабник и не врун! – запальчиво отозвалась Галя.

– Он врет вам гораздо больше моего. Если бы вы умели слушать и проверять сказанное, вы бы давно поняли, что никакой он не американец и сроду не был в Нью-Йорке.

Галя непонимающе посмотрела на него.

– С чего вы взяли?

– Вы спросите его, по какой стороне там ездят машины, и он скажет, что по левой. Вероятно, он так решил, потому что Соединенные Штаты были колонией Великобритании. Он называет нью-йоркское метро «подземкой», как в Лондоне, и при этом не может назвать и двух станций. Когда он пишет по-английски, то всегда использует британский вариант написания слов.

– Это еще ни о чем не говорит!

– Неужели? Тогда спросите его про самые популярные песенки, про знаменитых актрис из местных театров, про кандидатов в губернаторы и президенты – про все те мелочи, которые человек не может не знать, если он действительно жил в Нью-Йорке! И еще задайте ему самый простой вопрос: какой документ он получил, когда пересек границу. Если Клим не вспомнит название, пусть хотя бы назовет цвет – ведь это самая драгоценная бумажка для американского иммигранта. Вы не спрашивали его об этом? А я спрашивал!

– Вы считаете, что у него поддельный паспорт? – трепеща произнесла Галя.

– Разумеется. И мне очень интересно, каким ветром его занесло в Москву.

– Идите вы к дьяволу! – заорала Галя и побежала прочь.

Мысли ее разбегались. Все, это конец… Проклятие, которое она наложила на Клима, начало сбываться.

Неужели он действительно шпион? Но на кого он работает? Чего хочет добиться? И почему так неумело замаскировал себя?

Обессилев, Галя опустилась на ступеньки чужого крыльца и закрыла лицо руками. «Мне все равно, кто ты и с какой целью приехал в Советский Союз. Я все равно люблю тебя».

Ох, Зайберт, подлая душа! Он вовсе не собирался отбивать Галю у Клима, он хотел, чтобы она донесла на своего начальника в ОГПУ и убрала с дороги опасного конкурента. Клим постепенно отвоевывал у него звание главного эксперта по Советской России, и Зайберт не мог этого стерпеть.

Галя стиснула кулаки: «Ну, он у меня еще пожалеет о своих интрижках!»

Явившись на Лубянку, она написала рапорт о том, что Зайберт создал агентурную сеть, в которую вошли служащие акционерного общества «Радиопередача». Также им была устроена провокация в Мурманском порту – с целью дестабилизации обстановки и напрасного расходования государственных средств.

Алов был вне себя от счастья, и велел Гале ждать премиальных.

5.

Галя затеяла стирку – ей давно надо было прокипятить белье, а то оно уже стало серым. Для готовки жильцы пользовались примусами, но для большего оцинкованного бака, в котором умещались простыни и пододеяльники, нужно было растапливать плиту, которая за один раз сжигала целую меру угля.

Экономный Митрофаныч напросился разогреть на ней ковшик с супом, а в обмен предложил Гале воспользоваться бельевой веревкой над ванной – сегодня была его очередь сушить вещи.

Он достал завернутый в тряпочку хлеб и аккуратно отрезал от него два кусочка. Галя решила, что сосед хочет ее угостить, но тот подумал-подумал и со вздохом положил оба куска в карман.

– Времена-то какие нынче, а? – горестно вздохнул он. – Безработные разгромили Каланчевскую биржу труда – все из-за евреев!

Он запел частушку, которую Галя уже много раз слышала от нищих:

В СССР пришла беда:

Нет муки для теста.

Нет конторы без жида,

И нет жида без места.

– Да причем тут евреи? – в сердцах проговорила Галя. – Милиция отлавливает сезонников и целыми эшелонами вывозит их из Москвы – вот они и бунтуют.

– Ну, скажешь тоже! – фыркнул Митрофаныч. – А кто их подначивает? Сам русский человек ни за что не будет бунтовать.

Попробовав суп, он снял ковшик с плиты.

– Ты это… если надумаешь мыться в ванной, проследи, чтоб после тебя волос не оставалось. А то Тата в прошлый раз за собой ничего не убрала. Это безответственно!

Галя проводила его тоскливым взглядом.

«Я хочу домой, к Климу», – в который раз подумала она.

Но он куда-то уехал, а без него квартира на Чистых Прудах стала походить на брошенное гнездо.

Чем больше Галя думала над словами Зайберта, тем больше убеждалась, что он был прав: Клим, без сомнения, вел какую-то тайную жизнь. Только этим можно было объяснить его внезапное исчезновение, вечные недомолвки и странную связь с миссис Рейх.

От этих мыслей у Гали мутилось в голове. Она бесконечно перебирала в уме все, что ей было известно о Климе, и больше всего ее смущали слова о его «родном Нижнем Новгороде». Что-то здесь было не так!

Галя прополоскала простыни, развесила белье и, чуть живая от усталости, пошла к себе в комнату.

Дверь Митрофаныча была приоткрыта: сосед уже доел суп и теперь изучал журнал.

– Экую головоломку удумали! – произнес он, заметив Галю. – «Четырьмя ударами ножниц разрежь рисунок на восемь частей, из которых следует составить физиономию того, кто более всего ненавидит трудящихся». Как тут резать-то?

– У тебя покурить есть? – жалобно спросила Галя.

Митрофаныч вытащил пачку «Казбека» и, выбрав самую мятую папиросу, протянул ее Гале.

– Ты ж вроде бросила курить?

– Да какое там «бросила»!

Она вышла на лестницу и долго стояла, затягиваясь вонючим дымом. Все ее зароки уже не имели смысла.

Митрофаныч тоже вышел на площадку.

– Тебе не скучно одной-то? Хочешь, приходи ко мне – будем вместе головоломки разгадывать. Мне недавно одна архи-трудная попалась: «Из прилагаемых рисунков-клякс сложи силуэт красноармейца с ружьем». Я как ни бился, у меня то жаба выходила, то чайник.

Галя молча разглядывала его стоптанные тапки, поеденную молью кофту и штаны с пузырями на коленках.

– Ты ведь до сих пор в архивном бюро работаешь? – спросила она. – Ты можешь через свое ведомство сделать запрос в Нижегородский губернский архив?

Митрофаныч приосанился.

– А тебе что именно надо?

– Мне нужны сведения о Рогове Климе или, может, Клименте – я не знаю, под каким именем он проходит по документам. Дата рождения по старому стилю – 4 июля 1889 года. Узнай, все, что можешь, а я тебе талон на валенки дам.

– Вот спасибо! – просиял Митрофаныч. – А то моя обувка совсем развалилась. Может, тебе еще что-нибудь нужно?

Галя задумалась.

– Еще попроси поискать Рогова в архивах Георгиевской церкви в Нижнем Новгороде.

Вернувшись в свою комнату, Галя без сил повалилась на постель. Она уже не знала, что для нее страшнее: жить в неведении или узнать правду.

«Будь что будет», – повторяла она.

Молиться Галя уже не смела: после колдовства, лжесвидетельства и предательства ее молитвы могли дойти разве что до сатаны.

Глава 24. Отпуск в Крыму

1.

После сумрачного дождливого севера крымское солнце показалось Климу ослепительным. Он спрыгнул с подножки вагона и сразу же увидел Нину и Китти. Они торопились ему навстречу – обе одетые в простые ситцевые платья в цветочек и одинаковые белые беретки, связанные крючком.

– Папа приехал! – завизжала Китти.

Он подхватил ее на руки и расцеловал.

– Ну, как вы тут?

Она принялась рассказывать, как они с мамой ходили смотреть кино «Тип-Топ в Москве» – про рисованного негритенка, изображенного на фоне настоящего города.

Клим покосился на Нину. Она стояла рядом и бездумно теребила маленького перламутрового жирафа, висевшего на ее шее.

– Элькин подарил? – сразу догадался Клим.

Вспыхнув, Нина хотела убрать кулон под платье, но потом поняла, что не надо бы перекладывать чужой подарок ближе к сердцу, – и еще больше растерялась.

Они даже не поздоровались.

– Ладно, пошли искать автобус, – сказал Клим, подхватывая чемодан. – Китти больше не болеет?

Нина покачала головой.

– Я выяснила, в чем было дело – ей нельзя есть шоколад.

Пока они шли до остановки, она в подробностях рассказала о своем открытии. Клим пытался придумать, что ей ответить, и не находил слов. Нина выжидающе смотрела на него.

– Спасибо, молодец, – произнес он и тут же разозлился на себя: он разговаривал с ней точно так же, как с Галей, когда та входила к нему с докладом.

По дороге в Феодосию Клим решил, что будет вести себя естественно – но в том-то и дело, что естественность для него означала отторжение. И Нина чувствовала это.

Когда они сели в автобус (напротив друг друга, а не рядом), она поставила ноги на чемодан, и Клим сдвинул в сторону колени, чтобы невзначай не коснуться ее. Нина криво усмехнулась: мол, не очень-то и хотелось!

Автобус тронулся. Окна были открыты, и ветер трепал ее волосы и надувал парусом подол ее платья. Клим старательно глядел куда угодно, но только не на Нину.

Сидящий через проход старик любовно ворчал на свою жену – чтобы она не смела носить ведра, а то спина будет болеть.

Светлоголовый мальчик приставал к матери:

– А Людочка уже приехала? Она нас ждет?

Вот свяжется с какой-нибудь Людочкой, а потом проклянет все на свете!

– Вы что, в молчанку играете? – подала голос Китти. – Тогда я тоже буду! Раз-два-три, ни слова ни говори!

Она надула щеки и закрыла рот ладонями, и Клим был благодарен ей за повод помолчать.

Автобус попал колесом в яму, Клима кинуло к Нине, и он едва удержался на месте, схватившись за поручень.

– О, черт!

– А-а-а! Ты проиграл в молчанку! – ликующие завопила Китти. – Мама, он теперь должен выполнить все наши желания!

2.

Когда они добрались до Дома Славы, Нина повела Клима знакомиться с хозяйкой.

Та сидела в маленькой задымленной кухне с беленой печью и бесчисленными полками для посуды. Отблески закатного солнца догорали на банках с соленьями и вареньями, и воздух пах палеными семечками.

Увидев Клима, старуха поднялась и уперла руки в бока.

– Чего ему тут надо? Свободных комнат нету.

– Он будет жить со мной… – начала Нина, но Слава неожиданно рассердилась:

– Где он у тебя будет спать? Развелась с ним – значит, все кончено… Что еще за разврат? У меня разврата не будет!

Клим перевел недоуменный взгляд на Нину: кажется, ему тут были не рады.

Сидевший на подоконнике попугай вдруг заорал диким голосом:

– Огонь, батарея, пли! Да добей ты его!

Нина принялась спорить с хозяйкой: мол, она ее предупреждала, что к ней приедет супруг.

Клим усмехнулся: ну надо же – его опять произвели в Нинины мужья!

– Я пойду.

– Погоди! – крикнула она. – Побудь на улице, я сейчас все улажу.

На крыльце Клим столкнулся с Элькиным.

– Что, приехали? – хмуро спросил тот.

Клим вспомнил перламутровую подвеску на шее у Нины. Ну что ж, понятно, почему его так встретили. Тетушка Слава явно была заодно с племянником.

– Давайте я расплачусь за машину, – сказал Клим.

Он передал Элькину завернутые в бумагу червонцы. Не пересчитывая, тот рассовал их по карманам.

– Как вы будете водить мою «Машку»? – помолчав, спросил он. – Шофера наймете?

– Вернусь домой и запишусь на курсы при Центральном доме Красной Армии, – отозвался Клим.

– А когда вы едете назад?

Послышался звук шагов, и на крыльцо вышли Слава и Нина.

– Сегодня уже поздно, – проворчала старуха, недобро поглядывая на Клима. – Ночуй на террасе, если хочешь, а завтра езжай к Айнуру – он тоже сдает комнаты – только не здесь, а в Коронели, за Феодосией.

Клима явно выпроваживали куда подальше.

3.

Нина никак не ожидала, что хозяйка будет чинить ей препятствия.

– Почему вы выгоняете его? – спросила она у Славы. – Вы же сказали, что будете лечить меня…

– А я и лечу! – грозно рявкнула старуха. – В прошлом у тебя капкан – избавься от него! А твое счастье у тебя под носом ходит!

– Это Элькин, что ли?

– Очнулась, умница!

«Гадание» Славы не имело ни малейшего отношения к Климу – Нина просто истолковало его так, как ей хотелось.

Клим сложил вещи в ее комнате, и они с Китти тут же куда-то ушли. Нина долго искала их по окрестным пляжам, но так и не смогла найти, а когда вернулась, Элькин объявил ей, что у него сегодня день рождения.

Радостные дачники вовсю готовились к торжеству. Слава достала из чулана старые керосиновые лампы, и Леша с Ирой развесили их на абрикосовых деревьях. На стол выложили подернутые туманом гроздья винограда, белую брынзу и копченую барабульку с золотистыми боками. Женщины напекли умопомрачительно пахнущих лепешек.

Из деревни пришли музыканты и целая толпа друзей-приятелей Элькина. Кто-то прикатил бочонок с молодым вином; посуды не хватало, и все по очереди пили из побитых эмалированных кружек.

Нина в тревоге поглядывала на калитку, за которой начинался спуск к морю. «Ну где Клима носит? Уже темно, а он дороги не знает. Заблудится еще!»

Наконец залаяли собаки, и послышался звонкий голос Китти:

– А вот и мы!

Слава дернула Нину за рукав:

– Не будь дурой!

Впрочем, «быть дурой» Нина и не могла: Клим не замечал ее. Его пригласила танцевать Оксана, недавно приехавшая студентка-медичка, и он – черт бы его побрал! – охотно согласился. Они так кружились под звуки деревенского оркестра, что им аплодировали.

Разгоряченный Элькин уселся на лавку рядом с Ниной.

– За последнее время участились случаи устройства вечеров, на которых молодежь все время танцует, – произнес он, подражая партийным лекторам. – Кому приносят пользу такие вечера? Они только развращают трудовой элемент! Чтобы искоренить эту аномалию в нашей среде, мы должны исполнять танцы, изображающие борьбу рабочего класса.

Элькин хотел рассмешить Нину, но она даже не улыбнулась. В ее глазах стояли горячие слезы, и чтобы не расплакаться, она смотрела вверх, на застывшую над горами луну, и та казалась ей ненастоящей – слишком мелкой и блеклой.

– Хотите, я вам печеных помидоров принесу? – предложил Элькин.

Нина кивнула, и он побежал на кухню.

– Ключ от комнаты у тебя? – спросил, проходя мимо, Клим. – Китти устала – я пойду уложу ее.

Нина поднялась.

– Ты мне так ничего и не сказал… Ты завтра уедешь?

Он насмешливо приподнял брови.

– А ты предлагаешь остаться назло хозяйке?

У Нины похолодело сердце.

Она так надеялась, что ее доброжелательность, честность и откровенность помогут ей наладить отношения с Климом, но он попросту не заметил произошедшей в ней перемены.

4.

Китти, конечно, не собиралась спать, когда все танцуют и веселятся, и Клим увел ее лишь затем, чтобы самому скрыться от Нины.

В его душе царил мрачный сумрак. Что теперь делать – забрать ребенка и перебраться в другую деревню? Ведь именно об этом он и мечтал – уехать с дочкой к южному морю и на пару недель забыть обо всех проблемах. Но Клим заранее знал, что Нина не оставит их в покое – не на ту напали!

Он сел рядом с Китти на топчан и долго прислушивался к доносящимся со двора хохоту и музыке.

А может наплевать на все и закрутить безумный дачный роман? Сегодня в автобусе Клим старательно отводил взгляд от Нины, но все равно примечал линию загара в вырезе ее платья: вот то, на что разрешается глазеть чужакам, а вот тонкая полоска золотисто-сливочной кожи – граница королевских покоев, куда не пускают посторонних… Клим догадывался, что ему полагается особый пропуск.

Китти все не могла угомониться.

– У нас на первом этаже живет девочка, и она сказала, что у нее есть противогаз и она умеет надевать его за пять секунд. Я тоже так хочу!

– Вернемся в Москву и все тебе купим, – пообещал Клим.

– А противогазы для лошадей бывают?

– Наверное. Спи, родная.

– А для жирафов? Элькин сделал мне деревянного жирафа-качалку – ему тоже надо…

«Элькин, кажется, возомнил о себе бог весть что, – с усмешкой подумал Клим. – Ну, пусть помечтает!»

Он уже представлял себе, как все сложится: он соблазнит миссис Рейх. Классический русский сюжет: великосветская дама мечтает уйти от богатого мужа и уезжает из столицы на юг, где встречает старого знакомого, в которого она некогда была влюблена. Они оба знают, что их отношения временные – отпуск кончится и все вернется на круги своя, но какой смысл отказывать себе в удовольствии, если судьба предлагает тебе роскошный, единственный в своем роде подарок?

Постепенно голоса во дворе стихли: гости отправились к себе в деревню, а дачники разбрелись по комнатам.

Подоткнув спящей Китти одеяло, Клим вышел в коридор и после долгих блужданий по дому нашел Нину на террасе. Она лежала в гамаке, натянутом между столбами, и, свесив одну ногу до полу, тихонько покачивалась.

– Можешь идти к себе, – сказал Клим.

Она торопливо села и принялась собирать шпильки, выбившиеся из прически: «Да, я сейчас…» Но потом передумала и показала на место рядом с собой:

– Сядь и поговори со мной.

– О чем?

– О нас.

Ткань гамака натянулась под его весом, и Нина невольно придвинулась к Климу. Вот оно – то, ради чего стоило ехать на край света: прикосновение бедра, тепло женского тела, которое ощущалось сквозь два слоя ткани…

– Можно я тебе все объясню? – начала Нина.

Клим обнял ее и поцеловал в губы.

– Как-нибудь потом.

Радостно встрепенувшись, она обвила его шею руками, и фигурка жирафа больно впилась ему в грудь.

– Убери это, – попросил Клим.

Сняв шнурок через голову, Нина, не глядя, швырнула его на пол.

Собирать в складки ее юбку, целовать роскошную грудь, стискивать тонкое запястье, не оставляя Нине никаких прав, никаких шансов…

Клим толкнул ее на неустойчивое полотнище гамака.

– Мы сейчас грохнемся отсюда, – засмеялась Нина.

Клим склонился над ней.

– И выйдет прекрасная иллюстрация к падению нравов.

Брызнул свет, и над их головами пронесся попугай.

– Под трибунал! – заорал он, усевшись на перила террасы.

Клим поднял голову. В дверях стояла Слава с фонарем в руке. Дым из ее трубки клубился, словно облако.

– Ты чего ребенка одного оставила? – прикрикнула старуха на Нину. – А ну марш в свою комнату!

Смутившись, Нина торопливо застегнула пуговицы на платье и поднялась. Под ее ногой что-то хрустнуло. Она посмотрела – это была фигурка жирафа, подаренная Элькиным.

Шаркая туфлями, Слава приблизилась к Климу и подала ему конверт с телеграммой-молнией.

– Вот – еще вечером принесли, да я забыла передать.

Это было послание от Зайберта:

Срочно приезжайте в Москву. Вопрос жизни и смерти. Билет заказан.

Нина в тревоге посмотрела на Клима:

– Что там?

Он долго не отвечал, собираясь с мыслями.

– Пленных не брать! – гаркнул из темноты попугай.

– Мой друг попал в беду и ему нужна помощь, – сказал Клим. – Завтра вечером мы с Китти уезжаем в Москву.

5.

«Книга мертвых»

Галя когда-то сказала, что я – единственный джентльмен, которого она знает. Как глубоко она ошиблась!

Настоящему джентльмену свойственна галантность и благородство, и он никогда не оставит даму в беде, особенно если эта беда – отчаянное желание целоваться.

Когда я объявил, что дружеский долг велит мне возвращаться в Москву, Нина принялась уговаривать меня:

– Оставайся! Ты же любишь меня!

Я, как последний грубиян, заявил ей, что люблю свою жену – ту, прежнюю Нину. А она – жена чужая. Для нее брак – это товарищество на паях, и если ее муж вовремя не вносит свою долю, она тут же начинает выводить активы и делать вклады на стороне. Увы, меня это не устраивает.

Нина только разозлилась:

– Но ведь ты сам первый поцеловал меня!

Джентльмен на моем месте сослался бы на красоту Нины, стрелы Амура или что-то другое, подходящее к случаю. Я же поступил просто чудовищно, сказав, что у меня был выбор: либо выслушивать подробности о ее изменах, либо вернуть Оскару должок и наставить ему рога. Второй вариант показался мне интересней.

– Я же говорила тебе, что не вернусь к Рейху! – крикнула Нина.

– Ну и зря, – ответил я. – Ты, конечно, можешь остаться с Элькиным и какое-то время побыть женой деревенского кузнеца, но это не очень выгодная сделка.

Ох, что тут началось! Будучи пылкой женщиной не только в любви, но и во гневе, Нина вылила на меня такое, что мне вовек не отмыться.

Я с почтением слушал ее, но она вдруг прервала монолог и заявила, что я все равно никуда от нее не денусь: она раздобудет билет и вернется в Москву по мою грешную душу.

Теперь я сгораю от любопытства, желая узнать, что же она задумала. Мой отпуск не задался, так что будем развлекаться другими способами.

Думаю, что я все-таки нашел правильную формулу для наших отношений: поменьше драмы, побольше цинизма и разумного подхода к делу. Надо вести себя как родственники, у которых есть общие семейные дела – я же сам хотел, чтобы Нина участвовала в воспитании Китти. Если она найдет, где ей устроиться в Москве, мы наверное будем дружить.

Все-таки я благодарен Зайберту, что он вовремя выдернул меня из Коктебеля. Я ведь вплотную подошел к запретной черте.

Глава 25. Квартирный вопрос

1.

Алова разбудил звук дребезжащей крышки на кофейнике.

– Вы знаете, Дунечка, почему девушки составляют только двадцать пять процентов от общего числа комсомольцев? – доносился из-за шкафа голос Валахова. – Потому что после замужества они больше не могут участвовать в общественной деятельности. Вот вы сейчас чем занимаетесь? Готовите завтрак мужу. А могли бы в это время сходить на какое-нибудь оргсобрание. Быт превращает в мещанок даже самые возвышенные натуры! С вашим талантом надо в кино сниматься, а вы тратите молодость на стирку и готовку.

Алов сел на кровати. «Я когда-нибудь набью ему морду!» – в сотый раз подумал он. Но это было невозможно: Валахов был чемпионом спортивной секции ОГПУ, а Алов не мог даже подтянуться на перекладине.

– Сделайте несколько фотокарточек и дайте их мне, – вдохновенно продолжал сосед. – У меня есть знакомый режиссер: он как раз ищет ваш типаж.

– Врет он все! – громко сказал Алов, выглядывая из-за шкафа.

Дуня возилась у подоконника, который служил им «кухней». Сверху стояли два примуса и доска для резки хлеба, а внизу были устроены полочки для хранения продуктов: верхняя – Аловых, а нижняя – Валаховская.

Дуня сунула мужу эмалированную кружку с эрзац-кофе и кусок хлеба.

– На, ешь!

Валахов лежал на диване, закинув белые мускулистые руки за голову. Алов с отвращением покосился на его ситцевые трусы. Как можно появляться в нижнем белье перед чужой женой?

– С добрым утречком! – помахал ему Валахов. – Каков прогноз здоровья на сегодня? Ты вчера так кашлял, что у меня аж уши заложило. Хуже артподготовки, честное слово!

– Отстань, а? – прошипел Алов в бессильной злобе.

Повязав на голову белую косынку, Дуня чмокнула Алова в небритую щеку и убежала.

Каждый день она ходила на актерскую биржу труда, где нанимали дублеров для рабочих театров. Иногда Дуне перепадали роли в спектаклях, и тогда она приносила домой пять рублей гонорара. За детский утренник платили трешку; за участие в «живых картинах» – не больше полутора рублей мелочью.

Валахов знал, что Дуня готова на все – лишь бы получить настоящую роль, и беззастенчиво играл на этом. А если Алов возмущался, то добродушно посмеивался над ним:

– Дунечка, кажется, ваш муж хочет запереть вас в четырех… вернее, в двух стенах!

Шкаф, отгораживающий угол Аловых от остальной комнаты, за стену не считался.

Алов ни о чем так не мечтал, как об отдельной комнате. Однажды ему довелось присутствовать на допросе профессора биологии, и его слова глубоко запали ему в душу.

Профессор утверждал, что самый верный способ сделать людей несчастными – это скучить их и не давать им выбраться из ловушки. Вынужденная близость с чужаками – это верный признак нехватки жизненного пространства, и люди волей-неволей начинают враждовать друг с другом, то есть избавляться от «лишнего населения».

– Вы засунули граждан в переполненные трамваи и коммунальные квартиры! – распинался профессор перед чекистами. – Знаете, чем это обернется? Войной всех против всех, но в наибольшей степени – против своих соседей!

Про себя Алов соглашался с каждым его словом: «Да-да, все так!» и параллельно листал личное дело профессора, где был указан его домашний адрес. «Этого контрика наверняка сошлют… Интересно, кому отойдет его жилплощадь?»

Разумеется, Алову не могло достаться профессорское наследство, но ведь мечтать не вредно! Ему часто снились ордера на комнаты, и он пересказывал свои сны Дуне: как они собирали вещи в наволочки, как прощались с соседями и ехали в новый дом на трамвае.

И вот, наконец свое, личное жилье! С большим окном, печкой и широченным подоконником. Под ним три полочки – и все принадлежат Аловым!

Дуня слушала и только смеялась: «Ой, раскатил губу! Этого никогда не будет».

Но, оказалось, Алов не зря отправил Галю к Зайберту: она принесла ему такие сведения, за которые можно было получить не только комнату, но и повышение по службе. Алов не сомневался, что его начальник вцепится в эту историю и раздует ее до небес.

Один раз Драхенблют по пьяни рассказал Алову, что творится в Кремле. Сталин отчаянно боялся, что его сместят: после разгрома троцкистов в ВКП(б) образовалась новая оппозиционная клика с идеологией «правого уклона» – знаменитый экономист Бухарин и его сторонники утверждали, что насильственные действия в отношении нэпманов и деревни погубят страну.

По словам Драхенблюта, партийная верхушка вдруг стала интересоваться историей – в особенности императором Павлом I, которого придворные сначала треснули по голове табакеркой, а потом задушили. Словосочетание «табакерка и шарф» то и дело всплывало в шуточных, казалось бы ничего не значащих разговорах.

Сталин и так был нелюдимым человеком, а теперь и вовсе стал затворником и окружил себя придворными, которые приносили ему сведения о недоброжелателях – как внешних, так и внутренних. Он уже жить не мог без шифровок и тайных папочек, и требовал от подчиненных особой бдительности.

«Мода» на разоблачение врагов мгновенно распространилась по всему обществу – бдительность стала непременным условием продвижения по служебной лестнице. Именно этим объяснялись массовые чистки и политические репрессии – начальники всех мастей пытались выдвинуться и, параллельно, обезопасить себя от конкурентов.

Разумеется, больше всех лютовало ОГПУ. Масла в огонь подливало то, что председатель Менжинский постоянно болел, и два его заместителя, Драхенблют с Ягодой, насмерть сцепились за право быть его приемником.

Ягода делал ставку на внутренние заговоры – Шахтинский процесс был делом его рук, а Драхенблют пытался выслужиться, добывая за рубежом не только ценные сведения, но и валюту. Но ему тоже следовало разоблачать контру – ведь если ты не докладываешь о ее кознях, стало быть, ты выгораживаешь врагов или попросту не желаешь как следует работать.

Алову казалось, что у него на руках беспроигрышное дело, но когда он принес начальнику Галино донесение (слегка подправленное для солидности), Драхенблют лишь бегло просмотрел его и велел зайти на следующий день, то есть сегодня.

Алов удивился, но решил, что это ничего не значит. В конце концов, Драхенблют – не железный и ему тоже надо отдыхать.

О вине или невиновности Зайберта Алов не беспокоился – это определялось не действиями «клиента», а его потенциальной опасностью для СССР. Дайте иностранным журналистам волю, и любой из них будет вредить большевикам словом и делом, так что миндальничать с ними не имело смысла.

2.

Драхенблют снял очки и уставился на Алова.

– Ты утверждаешь, что Зайберт создал агентурную сеть для перехвата радиосообщений?

Алов с готовностью кивнул:

– Так точно.

– Чушь… Таким «перехватом» может заниматься любой радиолюбитель. Ладно, едем дальше…

Драхенблют склонился над бумагой и, найдя нужную строчку, принялся читать вслух:

– «…с целью дискредитации СССР организовал выход боевых кораблей из Мурманска, поставив им задачу: уничтожить ледокол „Красин“ и находящихся на его борту советских героев-полярников, а также спасенных ими итальянских аэронавтов».

У Алова неприятно заныло в груди. Кажется, Драхенблют нисколько не обрадовался его докладу. Но как такое могло быть? Ведь он сам требовал, чтобы подчиненные хоть из-под земли добыли ему серьезное дело!

– Мы связались с Мурманском, – начал Алов. – Дежурный получил телефонограмму из Москвы и решил, что ее передали не из Центрального телеграфа, а из Центрального комитета партии. Он доложил обо всем наверх, была объявлена тревога…

– В районе Мурманска давно нет боевых кораблей, – скучным голосом сказал Драхенблют. – Это во время Мировой войны через него велись поставки союзников, а сейчас это маленький торговый порт. Кого там по тревоге поднимать? Местных рыбаков?

Как всегда, в минуты волнения Алов начал кашлять. Его легкие чуть не лопались, но он все никак не мог остановиться.

Драхенблют налил ему воды из графина.

– Вы, Глеб Арнольдович, напрасно ерничаете, – проговорил Алов, отдышавшись. – Я сам все прекрасно понимаю, но если мы не дадим ход этому делу, у нас могут быть большие неприятности.

– Какие? Меня-то за дурака не держи!

– Дежурный из Мурманска сейчас перепуган до смерти и наверняка явится с повинной в отдел ОГПУ. Там сделают запрос насчет телефонных переговоров; начнется проверка, и все это передадут наверх, Ягоде. А как только он выяснит, что Зайберт проходит по нашему ведомству, вас наверняка спросят: «А почему многоуважаемый Глеб Арнольдович не проявил должной бдительности?»

– Думаешь, его кто-то будет слушать? – скривился Драхенблют и вдруг заговорил, повышая голос: – Ягода постоянно врет! Он во всех анкетах пишет, что примкнул к большевикам в 1907 году – не было этого! Он всю жизнь был уголовником, и пришел к нам только для того, чтобы безнаказанно грабить и убивать!

Алов понял, что попал в цель. Драхенблют принадлежал к поколению большевиков-идеалистов и остро переживал то, что старая революционная гвардия сдает позиции под нажимом полуграмотных выскочек-карьеристов – таких, как Ягода.

– Нам нельзя арестовывать Зайберта – он же считается чуть ли не национальным героем Германии, – насупившись, сказал Драхенблют. – Ягода и так нагадил нам со своим Шахтинским процессом: ему для полноты картины нужны были иностранцы, и его люди, ни с кем не посоветовавшись, схватили первых попавшихся немцев. А нам кровь из носу надо наладить поставки на Запад, понимаешь?

Алов все еще на что-то надеялся.

– Дело Зайберта нельзя оставлять без последствий!

Но Драхенблют его не слушал.

– Мы только что подписали с немцами протокол о намерениях – они покупают у нас лес на шпалы. Если с головы Зайберта упадет хоть волос, это приведет к скандалу в прессе, и сделка может сорваться. Пожалуй, мы вышлем его из страны: нет человека – нет проблемы. А мурманских остолопов накажем, чтобы не были такими легковерными.

Алов сник: за высылку немца комнаты точно не дадут.

– Глеб Арнольдович, я вам уже докладывал насчет моей ситуации с жильем…

– Чекист должен быть голодным и холодным – у него от этого бдительность повышается, – усмехнулся Драхенблют. – Принесешь качественный материал – будет тебе комната.

3.

В бывшем кафе «Неаполитанка» царил разгром – Зайберт собирал нажитое в Москве имущество. В спальне голосила Лизхен: ее хозяин уезжал, она оставалась и, судя по всему, ничего хорошего ее не ждало.

Взобравшись на стул, Зайберт одну за другой снимал со стен картины.

– Лизхен, уймись, а то я за себя не отвечаю! – орал он на всю квартиру.

Но та еще горше плакала.

Клим сидел в кресле напротив окна, с которого уже убрали шторы.

– Вы так и не выяснили, за что вас высылают? – спросил он.

Спрыгнув на пол, Зайберт потянул на себя ящик комода. Тот с визгом выскочил из пазов, и на пол посыпались письма, ножницы и сломанные карандаши.

– Тут любого можно выслать когда угодно и за что угодно! – в сердцах отозвался Зайберт. – Мне позвонили из Наркоминдела и в любезных выражениях попросили покинуть Советский Союз.

Он ткнул пальцем в сторону спальни:

– Ее жалко!

Подобрав с пола тетрадный листок, Зайберт передал его Климу:

– Я вас не просто так вызвал. Если вы не поможете, то все, конец… они погибнут.

– Кто?

– Вы когда-нибудь слышали о немцах Поволжья? В свое время Екатерина Великая пригласила в Россию немецких крестьян, пострадавших от Семилетней войны. За полтораста лет они разбогатели, отстроили множество деревень под Саратовом и даже завели собственные предприятия.

Зайберт рассказал, что однажды к нему пришли бородатые люди в крестьянской одежде и на необычном, будто старинном немецком языке спросили, правда ли, что здесь живет известный журналист?

Их священник, хорошо говоривший по-русски, составил письмо, и они хотели, чтобы кто-нибудь передал его председателю ВЦИК.

– Вы полюбуйтесь, что они написали! – с горькой усмешкой сказал Зайберт.

Клим начал читать:

Уважаемый дорогой хозяин России, товарищ Калинин!

После революции труженики нашей деревни взялись за работу, потому что думали, что наконец настали хорошие времена и будет равенство и братство.

Но началось у нас уничтожение, и в этом смысле дело в Поволжье обстоит очень организованно. Зачисляют в партию человека, дают ему утром револьвер, и он к вечеру столько контрреволюционеров наделает, что прокуратуре за год не разобраться.

Хороших и уважаемых людей до выборов в сельсовет не допускают и велят выбирать из городской сволочи, присланной из центра. Мы этого не одобрили и выбрали своего председателя, но его тут же забрали и увезли неизвестно куда.

На наш кантон дали задание по хлебозаготовкам, а у нас озимая рожь наполовину погибла, только начальство этому не верит, потому что в полях сроду не бывало. Городские с револьверами приезжают и ходят по домам. У кого занавески в доме есть или стены обоями оклеены, того они называют кулаками и обкладывают налогом, как им черт на душу положит. Дать им, сколько они хотят, нет никакой возможности.

В нашей деревне разорили девять семейств, а все их добро передали государственным и кооперативным учреждениям, где эти городские сами состоят начальниками. У Отто Литке даже детские качели с дерева сняли и увезли. Разберитесь, товарищ Калинин: зачем это было сделано?

В школу прислали учителя, чтобы он учил детей, как это заведено в Саратове. А он нашего языка не знает и дети его не понимают. Целый год изучали саратовскую премудрость, а в тетрадках у них только одно: «По первому зову Компартии мы все, как один, пойдем на баррикады бороться за диктатуру пролетариата в Германии». Кто ж хлеб-то будет растить, если все на баррикады уйдут?

Кому это нужно? Или вы там, в центре, сидите и ничего не знаете о том, что на местах делается?

Сил наших терпеть не стало, поэтому мы продали наше имущество и решили всей деревней перебраться в Германию, где, говорят, нужны батраки. Мы приехали в Москву и первым делом пошли в немецкое посольство, но там нам сказали, что без специальных заграничных паспортов визы нам дать не могут. Мы куда только не ходили, чтобы добыть эти паспорта, но городские работники только зря деньги с нас просят, а дела не делают.

Епископ Мейер сжалился над нами и пустил нас в церковь святого Михаила, и вот уж два месяца мы всей деревней живем, как мыши, в подвале, а от этого у нас дети болеют.

Пришлите к нам своего представителя: пусть он узнает, как на местах угнетается народ! И велите городским не мучать нас зря, а выпустить без всяких паспортов, которые никому из нас не надобны. А ежели вы нам не пособите, то придется нам этой зимой помирать, потому что деньги у нас кончаются, а новых взять негде и на работу нас нигде не берут.

Да здравствует власть Советов и лучшее будущее! Смерть тем, кто запрещает свободу трудящемуся народу!

До свидания, товарищ Калинин. Шлю вам это письмо секретно, но если нужно на что ответить, я с удовольствием отвечу.

Томас Фишер

Ниже стояли десятки корявых подписей на немецком.

Клим перевел взгляд на Зайберта.

– За такое письмо их всех пересажают.

– Я им то же самое говорил! Но им некуда возвращаться, понимаете? Я хотел попросить за них своего знакомого – заместителя наркома по иностранным делам, товарища Баблояна. Он мой должник: у него больная печень, и я организовал ему лечение в Берлине. Но он возвращается в Москву только через два дня, а меня высылают, и мы не сможем встретиться.

– Вы хотите, чтобы я провел с ним переговоры? – спросил Клим.

Зайберт сложил вместе ладони.

– Да, я вас очень прошу! Если вы это сделаете, то не пожалеете…

Его лоб собрался в морщины, а уголки губ опустились.

– Вы не представляете, сколько я гонялся за этим Баблояном! Он является членом Центрального Исполнительного Комитета и личным другом Сталина. Я надеялся организовать через него интервью.

– И вы дарите мне этот шанс? – изумился Клим.

Зайберт вздохнул.

– Я, конечно, умру от зависти, если вы сумеете им воспользоваться… Но считайте это гонораром за помощь моим немцам.

– Я сделаю все, что возможно, – растроганно сказал Клим.

– Тогда я напишу для вас рекомендательное письмо, а вы через пару дней поезжайте в дом отдыха «Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев» – Баблоян будет там долечивать свою печень.

Клим записал адрес.

– Чем же вы будете заниматься в Берлине? – спросил он.

– Устроюсь в какую-нибудь газету – все-таки у меня есть репутация и опыт, – отозвался Зайберт. – А если у нас с вами получится вытащить немцев Поволжья, подамся в политику – для меня это будет хорошим началом.

4.

В СССР существовали не только парии-лишенцы, но и высшая каста «брахманов» – это были члены Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Им поклонялись, они имели огромные пенсии, отдельные квартиры и несметное количество льгот.

В Обществе состояло около трех тысяч человек – то есть несколько поколений анархистов, нигилистов и революционеров. Кто-то посчитал, что в совокупности они провели на каторге шестнадцать тысяч лет, и еще больше – в ссылке.

У политкаторжан было свое издательство, книжный магазин и музей, где выставлялись документы, свидетельствовавшие о политических репрессиях в Российской империи. Но главным достоянием Общества являлась бывшая усадьба графа Шереметьева, превращенная в прекрасную больницу и дом отдыха. Помимо политкаторжан, там постоянно лечились высшие партийные чины.

Через соседей-пролеткультовцев Клим получил разрешение поехать туда на экскурсию – вместе с комсомольцами фабрики резиновых изделий «Красный богатырь».

Ехали с песнями. Бригадир Вася, загорелый, плечистый парень в тельняшке и широченных парусиновых брюках, прихватил с собой гармонь и всю дорогу горланил частушки:

У буржуев тьма тревог,

На сердце обуза.

Говорят, введут налог

На большие пуза.

Слушая его, девчонки хохотали.

После долгой тряски по разбитым сельским дорогам автобус въехал в старинный парк с искусственными прудами и тенистыми аллеями.

Комсомольцы приникли к окнам.

– Ой, смотрите, какие статуи! – ахали девушки, показывая на мраморные изваяния в фонтанах.

– А цветов-то, цветов! Больше, чем на первомайской демонстрации!

Выйдя из автобуса, комсомольцы в нерешительности застыли у белокаменного дома с широкой лестницей и колоннами.

– Вот это жизнь! – проговорил Вася. От изумления он выпустил гармонь из рук и та, издав громкий стон, упала на землю.

Навстречу экскурсантом вышел невысокий темноволосый толстяк с пышными усами.

– Здорово, молодежь! – сердечно сказал он. – Рад вас видеть! Ну, пойдемте, я вам все тут покажу.

Клим был единственным человеком, который узнал товарища Баблояна, – хотя его портреты постоянно печатались в газетах и продавались в наборах открыток. Никому и в голову не могло прийти, что такой важный человек будет запросто разговаривать с простыми рабочими, да еще поведет их на экскурсию.

Но Баблояну явно нравилось общаться с комсомольцами. Он пересмеивался с парнями и, как бы шутя, обнимал девушек за талии.

– Ведите себя тихо! – велел он, когда они подошли к террасе, заставленной удобными креслами и шезлонгами. На них дремали старики и старушки в новеньких опрятных халатах.

– У нас тут живой музей, – с благоговением сказал Баблоян. – Эти люди пожертвовали всем на свете, чтобы вы, молодежь, могли увидеть зарю социализма!

Комсомольцы чуть ли не на цыпочках поднялись на террасу и, краснея от смущения, принялись благодарить старичков и жать их морщинистые руки, на которых до сих пор были видны шрамы от кандалов.

Баблоян перечислял, кто из политкаторжан стрелял в генералов, а кто закладывал бомбы в резиденциях губернаторов.

Комсомольцам, выросшим при советской власти, казалось, что все это происходило давным-давно, в доисторические времена, и им не верилось, что участники тех событий до сих пор живы.

Особенно их поразил народоволец Фроленко – лысый, заросший бородой восьмидесятилетний дед. Он был одним из организаторов убийства Александра II.

– А зачем вы покушались на царя? – спросила Рая, маленькая черноглазая девушка с конопушками на вздернутом носе. – Ведь в ваше время революционная ситуация еще не назрела.

Фроленко задвигал вставной челюстью.

– У нас, барышня, не было другого выбора – мы должны были разбудить народ от вековой спячки. Это был сигнал, что революционные силы живы и что каждого угнетателя трудового народа ждет справедливое возмездие.

Комсомольцы захлопали в ладоши.

Баблоян показал на стоявшую в дверях старушку с клюкой:

– А это знаменитая Вера Николаевна Фигнер! Знаете, как о ней отзывались товарищи? «Есть натуры, которые не гнутся, – их можно только сломить, но не наклонить к земле».

Вера Николаевна недобро посмотрела на него.

– Молчал бы лучше! Мы хотели добиться свободы слова и совести, а вы все развалили. России нужна новая революция!

К ней подлетела медицинская сестра.

– Вера Николаевна, вам пора на процедуры!

Она ласково взяла старушку под локоток и увела ее.

– Старость – не радость, – вздохнул Баблоян. – Иногда товарищ Фигнер забывает, что революция уже была.

Он передал комсомольцев администратору, и тот повел их смотреть бывшую графскую оранжерею и птичник, куда недавно завезли кур особой породы «полосатый плимутрок».

Клим подошел к Баблояну.

– Я от Зайберта. Он просил передать вам письмо.

Баблоян изменился в лице.

– Пойдемте, – тихо сказал он и поманил Клима за собой.

Они сели на лавочку в окружении цветущих розовых кустов. Баблоян прочел письмо Зайберта, достал из кармана спички и тут же спалил его.

– Жаль, что Генриха выслали… Полезный был человек!

– Так что насчет немцев? – спросил Клим. – Для получения паспортов от них требуют справки, которые они не могут принести: для этого им надо возвращаться в Саратов, а у них нет денег.

Баблоян пожал плечами.

– В интересах государства мы вообще не должны их выпускать. Если они всем табором приедут в Германию, эта история просочится в прессу, и мы получим очередной поток клеветы на советский строй.

– Но ведь можно что-нибудь сделать!

Баблоян смерил Клима оценивающим взглядом.

– Пятьдесят рублей с носа, – одними губами прошептал он. – Если вы так печетесь о своих немцах, ищите деньги на «госпошлину». Только в валюте, пожалуйста.

Клим усмехнулся: Баблоян жил на всем готовом – зачем ему валюта? Вывод напрашивался только один: он, как и многие кремлевские начальники, подумывал об эмиграции и искал способ разжиться валютой на случай, «если все рухнет».

В газетах то и дело появлялись статьи об изменниках, которые уезжали в заграничные командировки и отказывались возвращаться в СССР. Невозвращенцами стали личный секретарь Сталина Бажанов, видные чекисты Думбадзе и Ибрагимов и многие другие. Это было бегство с тонущего корабля. Каждый из партийцев знал, что его в любой момент могут привлечь даже не за собственные грехи, а за дружбу с неугодным лицом. Причем наперед нельзя было сказать, кто завтра окажется в опале.

– А вы не могли бы помочь мне организовать интервью со Сталиным? – спросил Клим. – Я думаю, что в обмен на него «Юнайтед Пресс» помогло бы вам решить проблему с немцами Поволжья.

– У меня нет такой проблемы – она есть у вас, – насмешливо сказал Баблоян. – Всего хорошего!

В системе большевистских ценностей доступ к товарищу Сталину стоил гораздо дороже каких-то там немцев. В любом случае Баблоян не собирался им торговать.

Глава 26. Немцы Поволжья

1.

«Книга мертвых»

Я съездил на подворье церкви святого Михаила – это старейший лютеранский храм в России, основанный еще в XVI веке. Службы там не ведутся уже несколько месяцев: рядом находится Центральный аэродинамический институт, и Моссовет постановил закрыть церковь, потому что прихожане «мешают надлежащим образом организовывать охрану» и создают «угрозу диверсии и шпионажа».

На самом деле церкви, да и все остальные независимые от государства организации, уничтожают для того, чтобы в стране не было свободных источников доходов и общественной поддержки. Материальные блага, признание и порицание могут исходить только от партии – это дает возможность контролировать всех и вся.

Московские лютеране пытаются спасти свой храм, но надежды на успех маловато. Большевики придумали формулу, которая позволяет им закрывать церкви «по просьбам трудящихся», – комсомольцы ходят по окресным домам и спрашивают жителей: «Вы поддерживаете борьбу с религиозным дурманом? Тогда распишитесь!» Никто не осмеливается отказаться, потому что если ты скажешь хоть слово в защиту свободы вероисповедания, об этом сообщат твоему начальству и ты превратишься в верного кандидата на увольнение в ходе ближайшей чистки.

Я не представляю, что будет с поволжскими немцами, когда их прогонят из храма, – они и так живут в чудовищных условиях! Я насмотрелся на измученных женщин и бритоголовых исхудавших детей, вот уже несколько месяцев не видевших бани, – их стригут наголо, чтобы не было вшей. Мужчин и подростков вовсе не было видно – они пытаются зарабатывать деньги в качестве грузчиков и чернорабочих.

Мне сразу вспомнились белогвардейские лагеря в Китае, но это были последствия гражданской войны, а сейчас, в мирное время, проблема беженцев создана искусственно.

Сумма, которую запросил Баблоян, совершенно неприподъемная. Я, конечно, написал Зайберту, сколько ему нужно собрать денег, но он вряд ли чего-нибудь добьется: в Германии сейчас неладно с экономикой.

На моих глазах совершается жестокое и бессмысленное «людоедство», только советские чиновники лопают не плоть, а время и силы своих сограждан – то есть жизнь как таковую.

Китти каждый день спрашивает меня, где мама? Я учу ее играть на рояле и ей не терпится продемонстрировать Нине свои умения.

Она кладет стопку нот на стул, садится сверху и в упоении колотит по клавишам. Самые лучшие из них находятся справа: они издают тоненькие звуки и потому называются «мамины». «Папины» басы располагаются слева и, увы, не пользуются большой популярностью.

Я сказал Китти, что мама скоро приедет или, по крайней мере, напишет нам, но дни проходят за днями, а в почтовом ящике не появляется ничего, кроме газет и деловых писем.

Все вернулось на круги своя: рабочая рутина, пустые хлопоты и, как всегда, острая нехватка времени. Я ведь так и не позвонил Гале и теперь вынужден сам делать всю работу.

2.

Когда мои коллеги-иностранцы пишут о советских людях, они вольно или невольно расчеловечивают их. Оно и понятно: если не копать в глубину, то кажется, что это сборище безумцев, которое раз за разом принимает решения, откровенно вредящие им самим.

Ну что это такое – в Архангельске нет ни дорог, ни продуктов, зато мы поддерживаем деньгами и оружием коммунистов по всему миру. Вместо того, чтобы помогать частнику кормить города, власти делают все, чтобы население как можно хуже питалось и как можно дольше стояло в очередях – и, соответственно, мерзло, уставало, болело и рано умирало.

Казенные деньги тратятся на полярные экспедиции, вывоз иностранных журналистов на Север, на демонстрации и Спартакиаду… Большевиков исключили из международного олимпийского движения, и в пику Летней Олимпиаде в Голландии в СССР устроили грандиозный спортивный праздник – в тысячу раз лучше, чем у буржуев. В разгар экономического кризиса для него были выстроены водная станция у Крымского моста и огромный стадион «Динамо» на 25 тысяч зрителей.

Иностранцы не понимают, почему советский народ не только не возмущается этим безумием, но и страстно поддерживает его.

Дело в том, что не хлебом единым жив человек. Наша основная и, возможно, главная потребность – быть кем-то, что-то значить в этом мире и пользоваться всеобщим уважением. А если ты каждый день унижен бедностью и бесправием, потребность в «великом» только возрастает. Спортивные и полярные подвиги как бы распространяются на всех сограждан, и в газетах о них пишут так: «мы спасли экспедицию Нобиле», «наша страна доказала всему миру», «народы СССР не остались в стороне от чужой беды». Люди получают доказательства, что они сильные, умные и смелые, и на этом фоне бытовые трудности теряют значение.

Пожалуй, мне надо написать книжку «Пособие для диктаторов». Я уже составил план:

1. Удерживаем власть: откуда брать деньги на армию и полицию в нищей стране?

2. Как объяснить народу причины его бедствий? Изобретаем внешних и внутренних врагов.

3. Увеселение народа и потакание национальному самолюбию. Простые способы подавления народного гнева.

4. Пропаганда и умалчивание: как сделать так, чтобы народ не верил своим глазам?

Отпечатаю это пособие в десяти экземплярах и буду продавать тиранам на вес золота.

3.

Сворачивание НЭПа происходит стремительно и тихо. Исчезли все вывески, носившие имена владельцев; пропали «Уголь от артели „Дубль“», «Мороженое мадам Цаплиной», «Фотография Д. М. Попова» и это только на нашей улице.

Большевики «открутили голову частнику», но ничего не приставили взамен, так что зима в этом году будет трудной. Впрочем, это не мешает газетчикам прогнозировать небывалый рост экономической и военной мощи СССР по окончании пятилетки – так называется общегосударственный план развития на ближайшие годы.

Идет массовое и страстное возвеличивание вождей, в первую очередь товарища Сталина. Их изображения явно заменили собой иконы, и теперь их развешивают везде и всюду. С точно такой же пылкостью население клеймит «врагов» – недобитую контру, нэпманов, лишенцев, буржуев, попов, социал-фашистов, капиталистов, вредителей и шпионов.

Все это выглядит как попытка обнищавших людей обратить на себя внимание власти. Источник благ у них один (все остальные уничтожены), поэтому те, кто умеет что-то делать, творит во славу партии, а те, кто не умеет, пытаются выбиться наверх, защищая вождей от мнимых опасностей.

Частью это лизоблюдство продиктовано расчетом, а частью – инстинктивным желанием прибиться к сильному покровителю: для маленького человека это единственный способ выжить в трудные времена.

Пожалуй, в мою книгу для диктаторов надо добавить еще одну главу: «Концентрация в своих руках продовольствия, топлива и жилья как основа народной любви».

Нина так и не появилась. Недавно мы с Китти читали книжку и наткнулись на загадку про маятник:

То налево побежит,

То назад стремится,

Сам никак он не решит,

Где остановиться.

Китти сразу сказала: «Папа, это ты!» Я спросил, почему, и она ответила, что я то ищу маму, то говорю, что она никогда не придет, то опять жду ее появления.

4.

Я обзвонил друзей и рассказал им о том, что творится в церкви Святого Михаила. Скинувшись с миру по нитке, мы решили вопрос с мукой, водой и средством против вшей. Несколько посольских докторов согласились поработать бесплатно, и наши беженцы прошли какой-никакой медицинский осмотр.

Почему мы вдруг взялись помогать людям, с которыми мы не связаны ни национальными, ни социальными, ни религиозными узами? Я не знаю правильного ответа. Просто немцы Поволжья первыми подвернулись нам под руку.

Я поговорил с коллегами-журналистами: все они ощущают то же, что и я – гнетущее чувство бессилия при виде рукотворного катаклизма, надвигающегося на Россию. А помощь обездоленным – это наш личный протест против стихии насилия и обмана.

Я сводил немцев в баню, истратился до последней копейки, и при этом чувствовал небывалый душевный подъем. Большевистская система требует от меня молчания и смирения: «У тебя все хорошо? Вот сиди и не высовывайся. Ты все равно ничего не можешь изменить», а я киваю «Да-да, разумеется» и тихо делаю то, что считаю правильным.

Точно так же поступают и мои коллеги.

У нас получилось что-то вроде международного Интернационала, основанного не на борьбе, а на взаимопомощи. Причем в него вошли даже сотрудники Отдела печати – что меня до крайности изумило. Вайнштейн зарезал мою статью о немцах Поволжья, назвав ее очередным «поклепом», и тут же сообщил, что у него под Москвой есть дача, а за ней сарай, который давно пора разобрать на дрова.

– Я туда больше не поеду в этом году, – сказал он и многозначительно посмотрел мне в глаза. – Вы поняли, да? Там никого не будет.

Удивительно, но это факт: даже самые рьяные служители большевистского режима готовы делать добрые дела, если им представляется случай и если никто из начальства не поймает их на проявлении человеколюбия.

В эти выходные дачные соседи Вайнштейна могли наблюдать любопытное явление: из двух посольских автомобилей высыпали иностранцы и, скинув пиджаки, принялись ломать кувалдами старый сарай. Потом доски и бревна были распилены и в несколько заходов отправлены на подворье лютеранской церкви.

Магда, недавно вернувшаяся из поездки по Средней Азии, тоже приняла близко к сердцу беды наших немцев. Путешествуя по Туркестану, она насмотрелась на такое отношение к женщинам и детям, что для нее «грех благоденствия» стал почти невыносим.

Теперь она каждый день ездит в церковь Святого Михаила – причем не одна, а с Фридрихом.

По его словам в общежитии Коминтерна люди с ума сходят от страха: стучишься к кому-нибудь в дверь, а тебе незнакомый голос отвечает: «Он заболел». Спрашиваешь: «Когда он выздоровеет?» – «А никогда». Все жгут личные бумаги, врут, ни с кем не общаются и пьют водку в качестве снотворного.

Фридриху надоело прятаться по углам, и он решил, что станет помогать беженцам, а там будь что будет.

У него есть знакомые, которые выращивают псов для охраны государственной границы и получают по талонам конину. Он выменивает у них мясо на папиросы, так что теперь наши немцы варят горячий бульон и поят им больных ребятишек.

Мы пока не знаем, чем кончится эта эпопея. Фридрих встретился в Берлине с Зайбертом и тот сказал, что правительство Германии не собирается выделять деньги переселенцам.

Как я и предполагал, благодетелей, готовых взять на себя заботы о целой деревне, не нашлось. Более того, Зайберту некогда искать добрых самаритян: у него не вышло устроиться на новую должность и он вынужден работать «свободным художником». Разумеется, его статьи с охотой берут в национальные газеты и журналы, но гонораров ему не хватает, и он мечется по городу в поисках заработка.

Ну что ж, будем трепыхаться, пока есть силы. Авось Бог не выдаст, а свинья не съест.

Глава 27. Пионерка и крест

1.

Алов устроил Гале разнос:

– Ты говорила, что Рогов в отпуске? Да он давным-давно в Москве! Мне сегодня звонили из Центрального аэродинамического института: на их территории есть церковь, и он устроил в ней приют для бродяг, и подбивает иностранцев помогать им.

– Я ничего не знала… – лепетала Галя.

Ее веки пылали, в горле застыл комок. Почему Клим не позвонил ей и не сказал, что вернулся?!

– Что-то здесь нечисто! – повторял Алов, потрясая желтым крючковатым пальцем. – Иди к Рогову и без обстоятельного доклада не возвращайся!

Галя как во сне добралась до Чистых Прудов.

– Ой, кто пришел! – воскликнула Капитолина, открывая ей дверь. – Барин, глянь, какая гостья к нам пожаловала!

Галя вздрогнула: ее уже называют тут «гостьей»?

Клим сидел за «Ундервудом» и дописывал статью – сам, без ее помощи.

– Подожди минуту – мне надо кое-что доделать.

Он листал словарь и что-то писал в блокноте, а она сидела напротив и терзала полотняную ручку от сумки – пока та не оторвалась.

«Чужой… совсем чужой!» – думала Галя, глядя на сосредоточенное лицо Клима.

– В ОГПУ знают о том, что ты устроил в лютеранской церкви, – проговорила она.

Клим наконец оторвался от бумаг.

– А какое им дело?

– Ты что – действительно не понимаешь? Иностранные подданные не имеют права вмешиваться во внутренние дела СССР! Это враждебные действия по отношению к Советской власти!

– Это просто частная благотворительность.

– Нет у нас никакой благотворительности! Всем, кому надо, государство и так помогает.

Не помня себя, Галя вскочила.

– Ответь мне – почему немцы? Мы же с ними воевали… Они стольких людей погубили во время Мировой войны!

– Эти немцы – советские граждане: они никого не губили.

– Мне без разницы! Как ты мог помогать им, когда нам самим нужна помощь?

Клим скрестил руки на груди.

– Ты ревнуешь, что ли?

– Да, ревную! – в сердцах отозвалась Галя. – Ты уехал неизвестно куда, ничего мне не сказал, а потом выяснилось…

Она зажала рот ладонью, чтобы не зарыдать.

– Я не хотел, чтобы об этой истории узнало твое основное начальство, – сказал Клим.

– И ты поэтому отстранил меня от дел?

Он кивнул.

– Да я уволюсь из ОГПУ – ты только скажи! – страстно воскликнула Галя. – Мне ничего от них не надо – ни талонов, ни жалования… Я никогда не предам тебя!

Клим укоризненно посмотрел на нее.

– Спасибо, конечно… Но если ты уволишься, у тебя будут большие неприятности.

– Ну и пусть! Я люблю тебя!

Галя ждала его ответа, но Клим сказал совсем не то, на что она надеялась:

– Не корми Китти шоколадом, ладно? Оказывается, она именно от этого болела.

– Так мне завтра выходить на работу? – помедлив, спросила Галя.

– Выходи. – Клим показал на стопку конвертов, лежавших на столе. – Все это надо будет разнести по адресам.

2.

По дороге домой в Галиной голове сложился новый план: ей надо было уволиться из ОГПУ. Капитолина скоро выйдет замуж, ее чуланчик освободится, и Галя переедет к Климу.

«Надо будет – прислугой ему стану!» – самозабвенно думала она, и эта мысль показалась Гале правильным ответом на все вопросы.

Придя домой, оно обнаружила, что дверь в ее комнату не заперта, а на столе лежит записка, написанная рукой Таты:

Дарагая мама и товарищи! Используйте мою смерть для борьбы с кладбищами и религиозным дурманом, а то могилы занимают многа земли а пользы от них никакой. Вместо кладбищ должны быть парки со спортивными плащадками, штобы люди играли в валейбол.

Да здравствует великий Ленин!

Тата Дорина

Галя в изумлении смотрела на записку: откуда она взялась? Где Тата? Что с ней случилось?

Из шкафа раздалось тихое сопение, и Галя рывком открыла обе дверцы.

Закинув руки за голову, Тата лежала на своем тюфячке.

– Ты как тут оказалась?!

– Приехала зайцем на пригородных поездах, – убитым голосом отозвалась Тата.

– Ты сбежала из интерната?! Но почему?

– Они сказали, что исключат меня из пионеров.

– За что?

– За крестик!

Татино лицо скривилось, и она тихонько завыла.

– Я им сказала, что у меня папа – комиссар, и что он только две вещи мне оставил – пепельницу и крестик, и поэтому я его ношу. А они мне не поверили и сказали, что я нарочно наговариваю на отца, чтобы прикрыть свою религиозность. Я не дам им исключить меня из пионеров – я лучше умру! Только ты отправь меня в новый крематорий – тот, который в бывшей церкви Серафима Саровского. Сейчас там установили новые печи из Германии: за два часа от тебя остается лишь килограмм фосфорнокислого кальция. Это нам лектор из общества «Друзья кремации» объяснил.

Галя без сил опустилась на скамью. Историю про крестик она выдумала – иначе Тата не соглашалась его носить.

«Никакого переезда к Климу не будет…»

– Ну и хорошо, что ты вернулась, – неживым голосом произнесла Галя. – Я страшно по тебе соскучилась.

Тата так изумилась, что аж привстала на своем тюфячке. Голова ее запуталась в висевшей на вешалках одежде.

– Ты что – совсем на меня не сердишься? – спросила она, раздвигая полы юбок.

Тата перебралась к матери на скамью, и они долго сидели, обнявшись, и плакали.

– Я думала, что ты замуж за дядю Клима собралась, – всхлипывала Тата. – Я не хотела вам мешать…

– Да бог с тобой! У нас и разговора-то такого не было.

– Это очень хорошо, что ты разобралась в его гнилой сущности! С такими типами надо бороться! И еще у него надо забрать Китти – как думаешь, это можно сделать? Давай напишем в органы, чтобы нам отдали ее на воспитание?

Тата была безнадежна. Ее не возмущало то, что интернатские дети лезут в ее дела, именно потому, что она сама была готова указывать окружающим, как им жить, что носить и во что верить.

Галя не могла спасти своего ребенка: разрыв поколений – трагический и безысходный, – привел к тому, что они вообще не понимали друг друга.

«Что же мне теперь делать?» – в растерянности думала Галя.

Она должна была принести в жертву либо себя, либо ребенка. Вернешь Тату в интернат, и безжалостные пионеры затравят ее, а если она останется в Москве – значит, о собственной личной жизни можно забыть.

В дверь постучали.

– Эй, Галина! – послышался голос Митрофаныча. – Принимай работу – сегодня письмо из Нижегородского архива прислали!

В щель под дверью влетел большой надорванный конверт.

3.

Галя пошла в ванную, разожгла колонку, но так и не залезла в воду. Она сидела на полу под сохнувшими на трубе тряпками и, рыдая, разбирала архивные выписки.

Мужчина, которого Галя любила больше жизни, все время лгал ей. Он родился в семье окружного прокурора, был дворянином и наследником крупного состояния. В 1917 году он приехал в Нижний Новгород, будучи аргентинским, а не американским подданным, – об этом имелось свидетельство из участка, где он проходил регистрацию. В 1919 году Клим работал в газете «Нижегородская коммуна» – вот, пожалуйста, сведения об уплате профсоюзных взносов.

А вот выписка о регистрации брака с Купиной Ниной Васильевной – декабрь 1918 года. Венчались они в Георгиевской церкви – той самой, о которой Клим так сокрушался.

Была еще справка из военкомата: в разгар наступления Деникина товарищ Рогов (тогда еще товарищ, а не мистер!) выехал на фронт в качестве руководителя бригады красных агитаторов. После этого никаких известий о нем не было.

Все это могло означать только одно: Клим Рогов перешел на сторону белых, эмигрировал, а потом вернулся в СССР, чтобы разыскать жену. Но она ему отказала: этим и объяснялась «рождественская история» и все то, что последовало за ней.

А ребеночек у них был не родной.

Первой мыслью Гали было броситься к Алову и сдать Клима с потрохами. Бумаг, которые ей достались, было достаточно, чтобы погубить его – даже если он не имел никакого отношения к белогвардейским организациям.

В ее памяти всплыл окровавленный «воронок» и веселый Ибрагим со шлангом. Алов будет счастлив и выпишет Гале пару фунтов повидла или отрез габардина, Тата будет довольна…

Галя поднялась, открыла заслонку на водогрейке и принялась совать бумаги в тлеющие угли. Пламя взметнулось вверх, и в лицо Гале пахнуло жаром.

В дверь постучала соседка тетя Наташа:

– Чего у тебя там горит? Развела вонь на весь коридор!

– Я сейчас… сейчас… – бессмысленно повторяла Галя.

Плевать, что Клим белогвардеец! Пусть он будет хоть террористом – она не могла без него жить.

4.

«Книга мертвых»

Кажется, я загнал себя в идеальную ловушку: я не могу уволить Галю – иначе она окажется на улице в буквальном смысле слова: ведь ее тут же погонят из ОГПУ как «не справившуюся». Но если она приходит ко мне на Чистые Пруды, на улице оказываюсь я, потому что это единственный способ оградить себя от ее приставаний.

Она смотрит на меня по-новому, будто чего-то все время боится, а я вспоминаю слова Зайберта, который перед отъездом предупредил меня:

– Опасайтесь Гали!

Что он имел в виду? То, что неразделенная любовь может превратить женщину в чудовище? К мужчинам это тоже относится – я по себе знаю.

Я стараюсь, чтобы Галя как можно меньше общалась с моей дочкой. Не дай бог Китти сболтнет ей что-нибудь про Крым!

На мое счастье рядом открыли новую Детскую библиотеку, и там постоянно проходят занятия для малышей. Капитолина отводит туда Китти, и та может хоть немного поиграть с другими детьми.

Приличным воспитанием там, конечно, не пахнет: педагоги со всей серьезностью спрашивают у моей дочки, как ее угнетали проклятые империалисты, и велят ей заучивать стихи некой Агнии Барто – «Китайчонок Ли»:

Слышал Ли о далекой стране,

Где все хорошо, как во сне,

Где какой-то волшебник, маг

Революции поднял флаг.

И Ли утомленный мечтает тайком:

«Уйти бы туда пешком!»

Китти охотно читает эти вирши на потеху публике. А я махнул рукой и на покровительственный расизм, и на вранье о «далекой стране, где все хорошо». Главное, чтобы ребенок был счастлив.

Мы с Магдой и Фридрихом придумали, как выиграть немного времени для наших немцев. Я повесил над входом в церковь Святого Михаила здоровую вывеску – «Школа изучения трудов В. И. Ленина» и надоумил отца Томаса строго спрашивать посланцев из ЦАГИ: «Вы что, не хотите, чтобы трудящиеся увлекались идеями ленинизма?!»

От Элькинского магазина осталось немало сочинений Ленина – их постеснялись сжечь, а в окрестные библиотеки их не взяли – там и так нет прохода от лениниады. Я перевез это добро беженцам, и как только мальчишки-часовые сигналят о приближении чужаков, немцы хватаются за книги и принимают ученый вид.

Магда сделала целую серию снимков на тему «Крестьяне и книга» и продала их в советские журналы: вот женщина одной рукой полощет белье в корыте, а другой держит перед глазами брошюру «Как нам обустроить Рабкрин». Вот почтенный старец латает прохудившийся башмак – и все не отрываясь от ленинского наследия. Даже девочки-подростки, которым доверили укачивать младенцев, сидят за идеологически выдержанными трудами!

Пока немцев не выселяют – никто не осмеливается закрыть ленинскую школу, но наша хитрость не решает основную проблему: беженцам не на что жить.

Зайберт прислал возмущенное письмо, которое я пока не готов показать отцу Томасу: правительство в Берлине вообще отказалось принимать русских немцев. В Европе, как огня, боятся большевиков, и никому не хочется разбираться, кем являются беженцы из СССР – коммунистами или обычными разорившимися крестьянами. Гораздо проще отказать им в визах.

5.

Я записался на шоферские курсы в бывшем Екатерининском институте благородных девиц – теперь это здание называется «Центральный Дом Красной Армии».

Милая старушка-администратор оказалась местной выпускницей и, признав во мне «благородного человека», повела меня на экскурсию по роскошным залам и только что отремонтированным классным комнатам.

Красная Армия устроилась весьма неплохо: чего стоят полы из драгоценного паркета и мраморные лестницы! Кроме того, позади дома имеется столетний парк с прудами и велосипедными дорожками.

В ЦДКА вовсю шла работа по повышению культурного уровня бойцов и командиров Красной Армии, а также членов их семей: из классных комнат доносилось хоровое пение, игра на баянах и визг лобзиков. Из подвала слышались приглушенные выстрелы: там велись занятия по боевой подготовке, а в киноконцертном зале седой профессор читал лекцию «Боевые отравляющие вещества и способы борьбы с ними».

Я мысленно составил список кружков, в которые запишусь после окончания шоферских курсов. Лучше уж мастерить скворечники или плясать вприсядку – лишь бы не смотреть на убитое лицо Гали.

Глава 28. Шоферские курсы

1.

Целый день Клим ездил по московским рынкам, чтобы написать статью об экономической ситуации в Москве.

Он разговорился с мужиком, продававшим конские хвосты, которые шли на изготовление мягкой мебели.

– Как же лошадь без хвоста будет? – удивился Клим. – Ее же мухи заедят!

Но мужик только пожал плечами:

– Сейчас все сдают коней на мясо. Тех, у кого есть лошади, называют кулаками и обкладывают дополнительным налогом. А если ты гол, как сокол, то в следующем году можно будет вступить в колхоз и получить трактор.

Что такое «колхоз» мужик не знал и не хотел знать.

– Ничего, проживем как-нибудь, – равнодушно сказал он. – Не может же Рассея взять и окочуриться?

«Еще как может», – подумал Клим.

Россия погибала частями: в Мировой войне сгинуло восемьсот тысяч человек, в Гражданской – десять миллионов, за время голода в Поволжье – еще пять. Это ж население целой страны вроде Румынии! Причем официальной статистике вряд ли стоило верить: потери наверняка были куда больше.

А что ждало СССР во время грядущей пятилетки, даже страшно было представить. Угроза голода и невероятных лишений была более, чем реальна.

2.

Клим приехал на шоферские курсы в самом угрюмом расположении духа. Занятия еще не начались, и будущие водители – молодые парни в рабочих спецовках – столпились перед запертой дверью в классную комнату.

Клим подошел ближе и замер, услышав Нинин голос.

– Самовар потух, и моя дочь решила «поддать огоньку» – рассказывала она. – Взяла и плеснула в него керосину, но не в трубу, а в воду. Хозяйка пришла, налила себе чашку – а из нее бог весть чем воняет!

Парни захохотали.

На Нине было голубое платье и ажурная белая шаль с длинной бахромой. Простой наряд, золотой загар и обольстительная девчоночья улыбка – разумеется, будущие шоферы не могли отвести от нее глаз.

Заметив Клима, Нина чуть заметно кивнула и продолжила:

– Хозяйка побежала к соседям спрашивать – почудился ей запах керосина или нет, а моя Китти испугалась, что ей попадет, и «исправила положение»: вылила в самовар флакон одеколона!

«Вернулась-таки! – подумал Клим, чувствуя, как у него теплеет на сердце. – Ну что ж, интересно, что она теперь устроит».

Явился преподаватель – пузатый смешливый старик с закрученными кверху усами. Он открыл дверь, и ученики ввалились в класс, увешенный таблицами пересчета аршин в метры и фунтов в килограммы. Нина села впереди вместе с каким-то белокурым невежей, который не потрудился снять картуз в помещении, а Клим отправился на «камчатку» – на самую последнюю парту.

Преподаватель повесил на доску схему автомобиля.

– Мы с вами будем разбирать современную легковую машину модели «Форд-Т» с четырехцилиндровым двигателем. Данный автомобиль обладает мощностью в двадцать лошадиных сил и развивает бешеную скорость в 70 километров в час или, по-нашему, 65 верст.

Клим не отрывал взгляда от кудрявого затылка Нины, но она ни разу не оглянулась. У нее был такой вид, будто ей действительно интересно, где у машины находится топливный бак и как с помощью специальной линейки измерять уровень бензина.

Во время перемены Нина опять собрала вокруг себя поклонников и принялась рассказывать байки про свое крымское житье-бытье. Клим стоял чуть поодаль и слушал, мрачнея с каждой минутой. К нему подошел маленький ушастый красноармеец.

– Эх, первосортная бабенка! – сказал он, показывая на Нину. – И ведь дает кому-то – как же без этого?

Клим едва удержался, чтобы не съездить ему по морде.

После занятий Нина распрощалась с новыми знакомыми и ушла.

Клим подсчитал свои трофеи на личном фронте: кивок головы – одна штука.

3.

Клим был уверен, что Нина записалась на курсы шоферов только из-за него, но она совершенно не обращала внимание на бывшего мужа. На переменах вокруг нее всегда собиралась толпа, и Клим сумел поговорить с Ниной, только когда их обоих заставили залезть под старенький фордик.

– Нашли рессору? – спросил преподаватель.

– Нашла, – отозвалась Нина.

– Если машина сломается по дороге, вам придется чинить ее в самостоятельном порядке. Приступайте! А вы, товарищ Рогов, наблюдайте за ней и помогайте, если надо.

Гайку заело, и сколько Нина ни пыталась отвинтить ее, у нее ничего не выходило.

– Давай я! – предложил Клим, но она лишь досадливо дернула плечом:

– Не надо.

– Тебе же просто силы не хватает.

– Зато у меня упорства – хоть отбавляй.

С этим было не поспорить.

Нина таки открутила гайку и под одобрительные крики шоферов вручила ее преподавателю.

– Терпение и труд все перетрут! – сказал тот, пожимая ей руку.

После занятий Клим подошел к Нине.

– Ты меня ни разу не спросила о Китти. Тебе не интересно, как она поживает?

– А я знаю, – спокойно отозвалась она. – Капитолина приводит ее на занятия в детской библиотеке, и мы там встречаемся.

Клим не знал, что и сказать.

– А где Элькин? – спросил он.

– Остался в Крыму. Он сделал мне предложение, но я ему объяснила, что у нас ничего не выйдет.

– Почему?

– Догадайся с трех раз! – рассмеялась Нина и, помахивая сумочкой, пошла по дорожке к парку.

4.

Китти призналась, что она действительно встречается с мамой. Капитолина, помнившая Нину по прежним временам, решила, что та устроилась воспитательницей в детскую библиотеку, и попросту оставляла ей ребенка и уходила по своим делам.

– Почему ты мне ничего не сказала? – строго спросил Клим Китти.

– Потому что ты уже отнял у меня Тату!

На нее было больно смотреть: Китти была уверена, что папа сейчас введет очередной запрет, и заранее приготовилась плакать.

Клим притворился, что ему нет дела до ее тайных свиданий с матерью.

Три раза в неделю он тоже виделся с Ниной, вернее, видел ее – она чаще разговаривала с гардеробщиком, чем с ним.

Она была близка и в то же время недоступна; она сделала все, чтобы превратить себя в ценный приз – именно поэтому ее окружал сонм почитателей. Она заставляла Клима думать о себе и гадать, где она живет, как зарабатывает и какие строит планы. Ее окружала тайна.

Странное это было чувство: знать, что тебя беззастенчиво соблазняют, возмущаться этим и в то же время с нетерпением ждать очередного сеанса душевных пыток.

Клим приметил, что после занятий Нина не идет со всеми на остановку, а торопливо бежит в парк. Так повторялось из раза в раз, и это могло означать только одно: она с кем-то там встречалась.

Разумеется, Клим не выдержал и однажды отправился вслед за ней.

Вечернее небо было чистым и нежным, а над запоздалыми цветами летали простенькие московские бабочки.

Клим шел в некотором отдалении от Нины и злился на несущихся навстречу велосипедистов, которые кричали ему «Поберегись!» Не дай бог Нина обернется и увидит его!

Когда она исчезла за поворотом, Клим прибавил шагу. Он уже представлял, как наткнется на какого-нибудь красного командира, поджидающего Нину на лавочке, но вместо этого он застал ее в компании большого серого гуся: она стояла на берегу пруда и кормила его с ладони.

Завидев чужака, гусь встрепенулся, растопырил крылья и с шипением пошел на Клима.

Нина рассмеялась:

– Фу! Это свои! А ну прекрати немедленно!

Она кинула гусю корку хлеба, и тот на время позабыл о конкуренте.

После вчерашнего дождя земля была влажной, и у Нины никак не получалось подняться по крутому подмытому берегу – мокрая глина скользила под ее ногами.

Клим протянул ей руку:

– Давай помогу.

На этот раз Нина приняла его помощь и даже разрешила поддержать себя под локоть, пока она палочкой счищала грязь с туфель.

Клим думал, что она начнет спрашивать: «Зачем ты за мной ходишь?» и пытался изобрести достойное объяснение, но Нина, как ни в чем не бывало, принялась рассказывать о гусе:

– Всех его сородичей давно поймали и съели, а он до сих пор прячется в камышах. Я подкармливаю его – пусть он хоть немного поживет счастливой птичьей жизнью.

Они пошли по тропинке все вместе: впереди Клим и Нина, а за ними гусь. Время от времени он недовольно гаркал и шумел крыльям – кажется, он считал Нину своей собственностью.

А Клим уже ни о чем не думал. Он просто шел рядом с Ниной, вдыхал терпкий осенний воздух и удивлялся тому, как ловко она заставила его сделать первый шаг.

Оказалось, что Нина поселилась в Салтыковке у графа Белова и постоянно ездила в Москву на пригородном поезде.

– Чтобы повидаться с Китти? – спросил Клим.

– С ней и с тобой. А еще мы с Беловыми затеяли мыловаренное производство, так что мне много приходится бегать по делам. Я когда-то переводила для Магды брошюру, и там было описано, как англичане делают мыло. У нас тоже неплохо получается.

– Как же вы его продаете? – удивился Клим. – У вас ведь наверняка нет патента.

– Зато у нас есть голова на плечах, – рассмеялась Нина.

По ее словам частное предпринимательство никуда не делось – просто из-за драконовских мер все ушло в подполье, и люди стали расходовать больше сил и времени на то, чтобы донести свой товар до покупателя.

Нина потратила все оставшиеся у нее деньги на покупку сырья и оборудования, а рабочих рук в Подмосковье было более, чем достаточно – там образовались целые колонии безработных лишенцев, выселенных из столицы. Это были толковые и ответственные люди, готовые учиться и экспериментировать.

– Мы нашли одного парня-химика, – сказала Нина. – Его выгнали из университета за дворянское происхождение, и он придумал для нас дешевый способ получения щелочи. У этих людей золотые головы и руки, и они такое изобретают, что только диву даешься!

Нинино мыло продавалось вразнос по рынкам и вокзалам, но главный доход поступал от государственных предприятий: точно так же, как в свое время Элькин, Нина договаривалась с руководителями прачечных, больниц и школ о поставках дефицитного товара.

– Государство требует от них соблюдения санитарных норм, но мыла на складах просто нет, – сказала она. – Частные мыловарни позакрывались, а от треста жировой и костеобрабатывающей промышленности ничего не поступает. На каждом предприятии есть двойная бухгалтерия: по первой, официальной, ведется отчетность перед государством, и там самое главное – соответствовать ожиданиям начальства. А вторая бухгалтерия – эта рабочая, и по ней проходят совсем другие товары и суммы.

– То есть все производственники нарушают закон и по определению являются преступниками? – спросил Клим, вспомнив, как Элькин рассказывал ему о переводе шведских справочников.

– Здесь преступниками является вообще все население, – отозвалась Нина. – Кто-то незаконно торгует, кто-то уклоняется от налогов, а кто-то получает жалование в обход кассы. А чиновники поголовно берут взятки – это такая система, при которой никто не должен чувствовать себя невиновным.

Они подошли к ограде, и гусь, решив, что ему не стоит идти дальше, улетел к своему пруду.

– Тебе куда – на вокзал? – спросил Клим.

Нина кивнула, и он нанял ей пролетку.

– Встретимся послезавтра, – сказала она, пожав ему руку – словно они были просто приятелями, как он того и хотел.

5.

«Книга мертвых»

Нина придумала, что нам делать с немцами Поволжья: она посоветовала найти людей, имеющих связи с Канадским обществом железных дорог. В Канаде очень мало народу – всего девять миллионов человек, и там некому обслуживать пути, которые проходят по тайге. Нина слышала, что правительство в Оттаве готово помогать эмигрантам, согласным жить в лесной глуши, – им даже дается земля, техника и беспроцентный кредит.

Магда связалась с канадцами и выяснила, что они действительно готовы принять наших беженцев, а посольство Германии в Москве согласилось выдать им транзитные визы – но только при условии, что кто-то наперед поедет в Гамбург и зафрахтует там пароход, следующий до Квебека.

Все опять упирается в заграничные паспорта и деньги. Мы все надеемся, что Зайберт сможет-таки собрать нужную сумму, но пока у него ничего не выходит.

Нина также придумала, как немцы могут заработать на хлеб насущный. Она предложила им собирать после демонстраций отслужившие флаги и транспаранты и шить из них всевозможные поделки – от хозяйственных сумок до детских штанов. Фридрих привез из Германии несколько ящиков с нитками и швейными принадлежностями, так что дело у них пошло.

Что происходит между мной и Ниной? Да ничего особенного. У нас появилось общее дело – забота о чужих людях, с которыми мы не имеем ничего общего, кроме принадлежности к роду человеческому. Мы с Ниной бродим по парку ЦДКА и обсуждаем не наши собственные дела, а планы спасения немцев.

Во время одной из прогулок мы обнаружили таинственный забор и выяснили, что за ним находится склад дореволюционных памятников, которые прославляют не то, что надо. Бронзовые скульптуры давно отвезли на переплавку, а мраморные императоры и полководцы доживают свой век, покрываясь мхом и городской копотью.

Во время перемен мы навещаем поверженных героев. Нина расстилает салфетку на постаменте генерала от инфантерии Скобелева и угощает меня хлебом собственной выпечки.

Я тоже не остаюсь в долгу: пару дней назад я исхитрился добыть в буфете Наркоминдела бутылку шампанского. Как мы ее открывали, а потом распивали из горла – это отдельная незабываемая история.

После занятий мы навещаем гуся – он пока жив, а потом я иду провожать Нину. Наши прогулки по вечерней Москве становятся все длиннее и длиннее: сначала мы прощались на Цветном Бульваре, а теперь я довожу Нину до вокзала и еду домой… к Гале.

Она рассказала мне, что Тата вернулась в прежнюю школу. Первым делом эта удивительная девочка устроила там скандал: пионеры играли в городки, и вожатый предложил им строить городошные фигуры не в виде «пушек» и «вилок», а в виде зернохранилищ и фабрик, – ибо такая игра больше соответствует духу времени.

Пылая праведным гневом, Тата написала донос директору школы: мол, их вожатый имеет вредительские наклонности и собирается разбивать битами советские предприятия.

Галя преподнесла мне эту историю как анекдот: директор оказался здравомыслящим человеком и велел Тате не валять дурака, так что вожатый не пострадал. А я слушал Галин рассказ и поражался: неужели она не понимает, что вырастила маленькое чудовище?

Для меня невыносимо само ее присутствие: я смотрю ей глаза и думаю, что у них цвет не меда, а машинного масла. Но у меня не хватает духу уволить Галю: я видел от нее только хорошее, и не могу отплатить за добро черной неблагодарностью.

Все мысленные конструкции, которые я выстроил для себя, взорваны, и я живу в состоянии беспечного хаоса. Мой контракт с «Юнайтед Пресс» подходит к концу, денег я не скопил, интервью у Сталина не взял и понятия не имею, как сложится моя судьба.

Ясно только одно: я жду и не могу дождаться, когда мне опять надо будет ехать на шоферские курсы. Я готов часами копаться под крышкой радиатора, ездить туда-сюда между двумя пустыми ведрами, поставленными на дороге, и даже толкать наш учебный фордик, когда он увязает в густой осенней грязи. И все это ради того, чтобы просто быть рядом с Ниной, галантно подавать ей отвертку или тащить за ней запасное колесо.

Глава 29. Разоблачение

1.

Галя знала, что Клим кого-то себе завел. Он начал избегать ее и явно был недоволен, когда она пыталась поцеловать его. О постели речь давно уже не шла.

Он мог диктовать Гале статью и вдруг остановиться на полуслове и с улыбкой показать на печатную машинку:

– Интересный ребус получается: в верхнем ряду идут клавиши Y – U – I – O. Найди правильные буквы и составь из них слова, подходящие по смыслу.

Галя непонимающе смотрела на него.

– Какие еще слова?

– Ну, вот же, смотри: «YOU» и «I» переплелись друг с другом – это же сразу бросается в глаза! «ТЫ» и «Я»!

Галя молча смотрела на черный «Ундервуд»: ей в глаза бросалось совсем другое – большая клавиша «пробел».

Галя отталкивала правду, как могла, но обманывать себя не имело смысла. Клим принес откуда-то чудо из чудес – настоящий ананас и взял его с собой на шоферские курсы. Он что, водителей там собрался угощать?

Когда Клим попросил Галю съездить за статистическими выписками в Московский туберкулезный институт, она не удержалась и заглянула в находящийся рядом Центральный дом Красной Армии.

– Где у вас списки обучающихся на курсах? – строго спросила она старушку-администратора.

Та ничего не хотела показывать, но Галя предъявила ей пропуск в ОГПУ, и побледневшая бабуся выложила на стол толстую тетрадь с картонными закладками.

– У нас все в полном порядке, – суетилась она. – Мы всегда проверяем документы тех, кто к нам приходит.

На шоферские курсы записались двадцать мужчин и одна женщина. Галя провела пальцем по списку фамилий: вот Клим, а вот и Нина Рейх. Напротив ее имени стоял адрес, скопированный из документов: дом № 8 по Петровскому переулку. Где это? Напротив театра Корша? А почему там не указан номер квартиры?

И тут Галя вспомнила, кто такой «Рейх» – это был знаменитый американский концессионер! Алов несколько раз упоминал о нем и страшно возмущался, что этот буржуй живет в собственном доме, тогда как честным труженикам достается одна квадратная сажень за шкафом.

Теперь все встало на свои места: жена бросила Клима ради миллионера, но тот ей не особо приглянулся, и она опять стала встречаться с бывшим мужем.

Интересно, мистер Рейх знает, что Клим Рогов носит ананасы его супруге?

Вернувшись домой, Галя сразу же направилась к Митрофанычу.

– Мне нужно найти в архивах все, что есть о Нине Рейх, она же – Нина Купина.

Митрофаныч оживился:

– А расплачиваться как будем?

Помедлив, Галя начала расстегивать кофточку.

2.

Драхенблют выложил перед Оскаром несколько денежных пачек, перетянутых бумажными лентами.

– Тут десять тысяч долларов – номера переписаны. Когда прибудете в Берлин, передайте все это Зайберту.

– Он решил поработать на ОГПУ? – с удивлением спросил Оскар, перекладывая деньги в портфель.

– Зайберт сейчас на мели. Он не будет светиться сам, но подберет для нас журналистов, которые напишут положительные статьи о СССР. Нам очень нужны хорошие отзывы в прессе. Канадцы делают все, чтобы сорвать наши поставки в Германию – они сами хотят сбывать там лес, но у них перевозка дороже, поэтому они давят на то, что связываться с нами опасно и аморально. Ну да с помощью Зайберта мы их в два счета обставим.

– Как скажете! – улыбнулся Оскар. Его веселило то, что на словах Драхенблют боролся с капиталом, а на деле вел себя точно так же, как прожженный деляга, мечтающих сорвать крупный куш.

Доехав до дому, Оскар увидел у ворот бледную русоголовую женщину.

– Спроси, что ей надо? – велел он шоферу.

Тот опустил стекло на передней дверце, но, не дожидаясь вопроса, женщина подбежала к автомобилю и заговорила на прекрасном английском языке:

– Мистер Рейх, мне надо вам кое-что сообщить.

– О чем?

– О вашей жене.

Оскар вздрогнул. Пока он был в отъезде, Нина сбежала из дому, и все усилия по ее поискам ни к чему не привели. Оскару трудно было смириться с мыслью, что наследство барона Бремера проплывет мимо его носа, – но он ничего не мог с этим поделать.

Он велел шоферу подождать снаружи и пригласил незнакомку к себе в автомобиль.

– Вам известно, где находится моя супруга?

Та кивнула и вытащила из хозяйственной сумки пачку бумаг.

– Вот смотрите: это выписка из ЗАГСа, согласно которой вы зарегистрировали брак с Ниной Бремер. А вот выписка из милицейского архива, и тут написано, что Нина Бремер находится на принудительном психиатрическом лечении в больнице имени Кащенко.

Оскар уставился на бумажку со штампом «Копия верна». Согласно ей, Нина Бремер поступила в больницу в январе 1928 года.

– Этого не может быть… – в замешательстве проговорил он. – Все это время Нина была со мной.

– С вами была нижегородская мещанка Нина Васильевна Купина. Вот ее фотография.

Женщина показала Оскару карточку, на обороте которой имелось зачеркнутое имя «Нина Купина», а сверху было приписано «Миссис Рейх».

– Эта дамочка присвоила себе чужое имя.

– Вы знаете, где она сейчас? – выговорил Оскар.

– На шоферских курсах в Центральном доме Красной Армии.

Незнакомка давно ушла, а Оскар все сидел без движения и смотрел невидящим взглядом на кожаную спинку переднего кресла.

– Мистер Рейх? – позвал шофер. – Мы сейчас домой или куда-то еще поедем?

Оскар мутно взглянул на него.

– Ты знаешь, где находится Центральный дом Красной Армии?

3.

Капитолина рассорилась со своим токарем и вот уже два часа сидела на кухне и рыдала.

– Я ему говорю: «Подушки на пуху надо справить! Как без подушек спать будем?» А он мне: «С такими запросами за Рокфеллера выходить надо!»

Капитолина подняла на Клима полные слез глаза.

– Барин, а барин? Где б мне с этим Рокфеллером познакомиться, а? Он небось из-за подушек не будет жаться!

Клим отпаивал Капитолину молоком и уверял ее, что подушечный кризис скоро разрешится.

На курсы он опоздал: на Ново-Сухаревском рынке была облава на спекулянтов и все улицы вокруг перегородили курсанты из военных училищ. Пришлось ехать в обход.

Когда Клим добрался до ЦДКА, у ворот стояла толпа зевак и карета скорой помощи. Двое санитаров затащили в нее накрытое простыней тело и захлопнули дверцы.

– У нас тут семейная драма с кровавым исходом, – объяснили Климу шоферы. – Мы занимались в гараже, а тут приехал супруг Нины и позвал ее поговорить.

– Она так и пошла к нему с кривым стартером, – встрял Андрейка, Нинин сосед по парте. – Потом слышим – орет кто-то…

Клим перевел взгляд на карету скорой помощи.

– Он ее убил?!

– Да нет, это она ему по башке съездила. Мы прибегаем, а ейный муж в кровище лежит, а рядом – кривой стартер. Хорошо хоть хоть жив остался.

– А где Нина?

– Сбежала. Не будет же она ареста дожидаться!

На крыльце показался милиционер, ведущий на поводке здоровую овчарку.

– Ищи, Дайна, ищи! – сказал он, подсунув ей под нос Нинину белую шаль.

Овчарка вдруг рванулась к Климу. Он отпрянул.

– Ты что, Дайна? Мы бабу ищем! – сказал милиционер, оттаскивая собаку.

Клим пошел прочь. Значит, Рейх выследил Нину, и теперь за ней будет гоняться Московский уголовный розыск.

Он не представлял, как справиться с этой бедой.

4.

– К тебе можно? – спросил Жарков, заглядывая к Алову.

Тот вздохнул: ну вот, сейчас опять начнет соблазнять всякой заграничной дрянью. И ведь не удержишься – обязательно купишь что-нибудь для Дуни!

Жарков прикрыл дверь.

– Я только что был в отделе кадров – знаешь, что у них лежит на столе? Твое штатное расписание! А напротив каждой фамилии помечено: «из дворян».

Алов почувствовал, как его легкие стягивает знакомой судорогой.

– Так ведь товарищ Дзержинский тоже был из дворян… И товарищ Менжинский.

– Ты не спорь, а слушай! – перебил его Жарков. – Читал директиву? Всем начальникам отделов велено сократить штаты и избавиться от дармоедов. У нас режим экономии средств, так что тебе лучше самому проредить сотрудников, а то тебе на чистке втык дадут за «дворянское гнездо».

Алов долго кашлял и все никак не мог остановиться. Покопавшись в карманах необъятных штанов, Жарков вытащил золотую бонбоньерку.

– Возьми леденец – он с мятой.

Алов помотал головой.

– Ничего, сейчас пройдет…

Он сложил руки на столе и опустил на них голову – так ему было немного легче.

Жарков сочувственно похлопал его по спине.

– Я сам этой чистки боюсь до припадков. Я попросил Драхенблюта, чтоб он меня услал куда-нибудь в Европу на это время, но он ни в какую! Говорит: «ОГПУ устроено на принципах равенства, так что чистка касается всех!»

Алов только усмехнулся про себя. Ни о каком равенстве в ОГПУ даже речи не шло: одним можно было быть дворянами, а других за это лишали куска хлеба. Одни работали, как проклятые, а других отправляли резидентами за границу, где они мало того, что жили на всем готовом, так еще и получали по двести пятьдесят долларов в валюте. Ни собраний тебе, ни «добровольных» взносов в «Осавиахим», ни чисток.

– Пойдем в буфет напьемся? – предложил Жарков. – Я угощаю.

Алов кивнул. Водка подорожала на шестьдесят копеек и отказываться от щедрого предложения было глупо.

5.

Вернувшись из буфета, Алов долго сидел за столом, пытаясь собраться с мыслями.

Чистка была назначена на 12 ноября, и у него оставалось очень мало времени. Вот спросят его о достижениях, и что ему предъявить?

Жарков был прав: дворянское происхождение могло сыграть с Аловым злую шутку – его наверняка обвинят в социальном кумовстве и желании выгородить классово близких элементов.

Но кого следовало уволить? Все сотрудники в его секторе были нужными и важными.

Алов позвал к себе Диану Михайловну и спросил, кто, по ее мнению, должен попасть под сокращение. Та засуетилась и принялась рассказывать про переводчицу Анечку, у которой маленький ребенок, и про Николая Петровича, у которого болят колени:

– Если его выгнать, он просто погибнет!

Зазвенел телефон, и Алов замахал на нее рукой: «Идите!», но Диана Михайловна не двигалась с места.

– Товарищ Алов, – жалобно проговорила она. – А меня не выгонят? У меня тоже дети…

– Будь моя воля, я бы вас ни за что не уволил, – отозвался он. – Вы слишком ценный кадр.

Она расцвела: «Ой, спасибо!» и, счастливая, выбежала за дверь.

Алов снял трубку:

– Слушаю!

Это была Галя.

– Я должна тебе кое-что сказать. Я больше не буду работать у Клима Рогова.

– То есть как? Он тебя выгнал?

– Нет… Я сама не хочу.

На мгновение Алов онемел от такого нахальства.

– Послушай, чижик, мы с тобой на службе! Что значит «хочу – не хочу»? Тебе дан приказ и ты должна его выполнять.

Но Галя, казалось, не слушала.

– Если мне завтра на голову кирпич упадет, ты сможешь позаботиться о Тате?

– Ты совсем сдурела?

– А что ты сразу испугался? В жизни всякое бывает. Может, я выйду сейчас на площадь, а на меня извозчик налетит. Вот мне и интересно: возьмешь ты моего ребенка к себе?

– Тата же в интернате!

– Ей там не понравилось и она вернулась.

– Ты не хуже моего знаешь, что мне некуда ее положить! – рявкнул Алов.

– Значит, в детдом… – задумчиво проговорила Галя. – Я так и знала.

– Ты уволена! – неожиданно для себя бухнул Алов и поспешно надавил на рычаг телефона – чтобы ничего не слушать и ничего не объяснять.

Внутри у него все клокотало от ярости: да что они себе позволяют? Одна не хочет работать, как следует, другой в интернате не нравится! Тоже мне – барыни выискались!

Алов снова вызвал Диану Михайловну:

– Проведите увольнение Дориной по приказу и позвоните дежурным: скажите, что ее пропуск аннулируется.

Диана Михайловна с благоговением смотрела на него. Она знала, что когда-то Галя была его любовницей.

– Вы пожертвовали ею из-за нас?

Алов поморщился:

– Да ничем я не жертвовал! Все, идите – не стойте над душой! Впрочем… дайте папиросу, если у вас еще остались.

Диана Михайловна принесла ему несколько самокруток – она сама набивала их, добавляя в табак «лечебные» травки.

Алов закурил и тут же подавился непривычно сладким дымом.

Какой скотиной надо быть, чтобы уволить Галю? Впрочем, ее бы все равно вычистили 12 ноября – и за происхождение, и за задолженность по профсоюзным взносам и за полную профессиональную непригодность.

Когда-то Драхенблют говорил Алову, что жалеть слабаков – это поощрять вырождение и деградацию общества.

«Я сделал для Гали все возможное, – утешал себя Алов. – Это не моя вина, что она оказалась такой непутевой. А Тата пусть возвращается в интернат. А то выдумала моду – своевольничать! Если все будут делать только то, что им нравится, мы никогда не построим социализм!»

6.

Драхенблют вызвал Алова: «Немедленно ко мне!»

Он сидел за столом и то и дело трогал лицо, будто проверял, все ли у него на месте. Перед ним стояла тарелка, заваленная окурками, – дурная пародия на ужин.

– Сегодня мы выдали Оскару Рейху десять тысяч долларов на расходы, – проговорил Драхенблют чужим голосом. – А его жена похитила деньги и скрылась, да еще припечатала его по башке, так что он попал в больницу.

Алов охнул.

– А кто она такая?

Драхенблют стиснул маленькие желтые кулаки.

– В этом-то и дело! Оскар по дурости женился на самозванке. Он думал, что это баронесса Бремер, но сегодня ему рассказали, что на самом деле ее зовут Нина Купина.

– Я знаю ее! – воскликнул Алов.

Драхенблют показал на лежавшую на его столе папку:

– Я уже читал дело, которое ты на нее завел. Все, что я тебе говорю, – это секрет государственной важности, понял? Если Ягода узнает, что у нас пропала крупная сумма, он нас с потрохами сожрет. Я тебя вызвал именно потому, что ты знаком с Купиной и курируешь Клима Рогова – а это единственный человек, который может знать о ее местонахождении. Следователь из уголовного розыска допросил учащихся с курсов шоферов, и они сказали, что в последнее время Рогов и Купина близко общались.

Алов непонимающе посмотрел на своего начальника.

– Так что от меня требуется?

– Найди Купину! Мы не можем поручить это дело оперативникам – они находятся в подчинении у Ягоды. Будем обходиться своими силами, и если ты сумеешь вернуть деньги, украденные у Рейха, считай, что комната у тебя уже есть.

– А кто именно разоблачил Купину? – спросил Алов.

Драхенблют тяжело вздохнул:

– Какая-то женщина. Оскар встретил ее на улице и не догадался узнать ее имя. Если бы мы ее отыскали, все бы решилось гораздо проще.

Прижимая папку к груди, Алов вышел из кабинета.

«Я ведь не сыщик – это не по моей части!» – в смятении думал он. Но, с другой стороны, может, это и есть его шанс получить комнату? Ведь бывают такие чудеса: ты страстно о чем-то мечтаешь и некий Высший Разум идет тебе навстречу.

Он чуть ли не бегом бросился к себе. Так, надо разработать план действий… Перво-наперво – лично встретиться с Роговым. Обязательно наладить слежку – чтобы выяснить, куда он ездит и с кем встречается.

Алов уже жалел, что так некстати уволил Галю – все-таки она могла ему пригодиться. Он перезвонил ей и спросил, что ей известно об отношениях Рогова и Купиной.

– Я тебе докладывала еще зимой, что Клим интересовался ею, – тусклым голосом отозвалась Галя.

– И это все?

– Да, все. Оставь меня, пожалуйста, в покое.

Рассчитывать на дуру-Гальку было бесполезно: она и вправду не годилась в чекистки.

Глава 30. Подпольная Россия

1.

Пригородный поезд был битком набит людьми, живущими на подмосковных дачах. В вагоне плечом к плечу стояли продавцы банных веников, молочницы, поденщики, старьевщики и грузчики. Над головами пассажиров высились коромысла, швабры и лопаты – все это был нераспроданный товар, который приходилось везти домой.

Климу досталось место в тамбуре. Рядом теснились музыканты, едущие со свадьбы, – они были навеселе и радовались, что в поезде так много народу: значит, контролеров не будет.

– Эх, сыграл бы я вам, граждане, на скрипочке, – говорил голубоглазый мужик с бумажной гвоздикой над ухом. – Да где ж тут локтям развернуться? Непременно в рожу кому-нибудь заеду. А с музыкой ехать веселей.

– А ты нам спой! – предложил кто-то, и скрипач затянул тонким голосом:

Веселись моя натура, –

Мне полезна политура.

Мама рада, папа рад,

Что я пью денатурат!

Публика загоготала.

Климу казалось, что паровоз едва тащится. Он приподнимался на цыпочки, чтобы через плечи музыкантов заглянуть в окно, но на улице шел ливень, и из-за капель на стекле ничего не было видно.

Вскоре поезд остановился.

– Сейчас в Нижний Новгород люкс-экспресс пройдет, «Голубая стрела» называется, – сообщил скрипач. – Пока начальство не проедет, будем ждать.

Клим направился в Салтыковку наугад: дай боже, чтобы Беловы знали, где прячется Нина! А что если ее уже арестовали? Впрочем, вряд ли – она никому не говорила, где живет.

Усталый народ гудел и ругал пассажиров «Голубой стрелы»: единогласно было решено, что всех их надо расстрелять.

Поезд простоял без движения полтора часа, и когда Клим добрался до Салтыковки, было уже темно.

Старик, ездивший в Москву продавать грибы, рассказал ему, как найти дачу Беловых.

– Только ходи аккуратно, – посоветовал он Климу. – У нас больше ни тротуаров, ни уличного освещения нет. Тротуары деревянные были, и их пустили на дрова, потому что исполком не разрешает рубить лес. А керосин к нам уже год как не привозят.

Клим и вправду чуть не сломал себе шею, пробираясь через колдобины на шоссе Ильича.

Нина говорила ему, что Беловы стучат в ворота по-особенному – на мотив дореволюционного гимна «Боже царя храни!» Но от волнения Клим забыл об этом, и его стук перепугал весь дом: Беловы решили, что это ОГПУ.

– Кто там? – осторожно спросил женский голос.

– Это я, – отозвался Клим, и калитка тут же распахнулась.

Из темноты выбежала Нина и бросилась к нему на шею:

– Приехал!

Невероятное облегчение, слишком простое и чудесное, чтобы быть правдой… Клим держал Нину в объятиях, целовал ее в волосы и щеки и повторял что-то несуразное:

– Я ведь думал, что не найду тебя… Я ведь не знал, что ты…

Она прижала палец к губам, и Клим понял, что она ничего не сказала хозяевам о происшествии в ЦДКА.

Нина представила Клима графине Беловой – белокурой, чуть полноватой женщине в аккуратном платье и накинутом на плечи шерстяном платке.

– Очень хорошо, что вы приехали, – сказала она. – Пойдемте чай пить!

Оказалось, что в доме полно народу – помимо Беловых за большим самоваром собрались соседи из окрестных дач. Клим попал в особый мир, ничем не походивший на советскую Москву. Здесь мужчины ухаживали за дамами, девушки смеялись и обнимали друг друга за талии, а дети так радовались гостю, будто к ним приехал Дед Мороз.

Стульев не хватало, и Клима посадили рядом с Ниной на большую бельевую корзину, крышка которой угрожающе потрескивала под их тяжестью.

Клим ощущал прикосновение Нининого плеча, а когда она поворачивала голову, ее волосы касались его шеи. Нина была теплой, родной и невыносимо любимой, и он тихонько гладил ее по коленке – под скатертью, чтобы никто не видел. Нина отвечала ему легким пожатием руки, и все было как раньше – до того, как они по глупости и легкомыслию развалили свой брак.

Сразу было видно, что Беловы живут на грани нищеты. Дача была ветхой, пропахший запахом старого дерева, сушеных грибов и яблок, и в то же время тут явственно ощущался молодой задор: все стены были увешены детскими рисунками, на подоконнике Клим заметил целый выводок колб и реторт, а в углу – наполовину собранный дизельный двигатель.

Он отвечал на расспросы о Москве и с удивлением приглядывался к людям, приютившим Нину. Умные, одухотворенные лица, опрятность и хороший вкус даже в бедной одежде, фразы на иностранных языках, которые все понимали…

Самый младший из Беловых, двенадцатилетний мальчик, которого все уважительно называли Георгий Владимирович, острил на латыни.

– Он у нас древним Римом увлекается, – сказал граф, взъерошив сыну волосы. – Не знаю, как будем учить его. С нашей родословной в университет не поступишь.

– Я сам себя научу! – с большим достоинством ответил Георгий Владимирович.

Оставалось только диву даваться: кому пришло в голову объявить этих людей ненужным хламом, которому нет места в современной жизни? Ведь это цвет нации!

После обеда устроили танцы. Обеденный стол вынесли в другую комнату, графиня сняла покрывало с крышки старенького пианино и принесла ноты.

– Кавалеры, приглашайте дам на первый контрданс! – сказал Белов, становясь в середину комнаты.

Клим поклонился Нине.

– Мадам?

Она присела, как когда-то учили в гимназии, и подала ему руку.

Танцевали все. В комнате трещали полы и подрагивали занавески. Пары носились, сталкивались и кружились с хохотом и визгом. Уставшие дамы падали на стулья и обмахивались платками.

– Еще! Мама, еще! – кричали девушки, и музыка снова гремела на весь дом.

Все происходящее казалось Климу странным сном: они с Ниной прятались в чужом доме, их одолевали страх, неустроенность и невозможность ничего планировать, но прямо сейчас, в данный ослепительный миг, жена Клима смотрела на него влюбленными глазами – и за это не жалко было отдать все на свете.

2.

Умопомрачительное счастье – идти вместе с Ниной в кухню и поливать ей на руки из кружки, чтобы было удобнее умываться.

– Вот наша продукция! – с гордостью показала Нина на кусок мыла в форме петушка. – Мы заливаем его в старые формочки для печения и леденцов. Правда, здорово получается?

Клим кивнул.

– Правда.

Вода с шумом лилась в эмалированное ведро, Нина ежилась от холода и вытирала лицо полотенцем – таким стареньким, что оно больше походило на марлю. Потом настала очередь Нины поливать.

«Боже мой… Я сейчас пойду спать с мой женой», – думал Клим и от подобной перспективы у него замирало сердце.

Им постелили на полу в кабинете Белова – маленьком дощатом «скворечнике», заполненном книгами, портретами великих писателей и мешками с сушеными яблоками.

Граф великодушно вывернул из люстры единственную на весь дом лампочку и предложил ее гостям, но Нина сказала, что они с Климом обойдутся церковной свечкой.

Закрыться от всего мира на хлипкую щеколду, поставить свечу в стеклянную банку, как цветок в вазу и, сев на сшитое из цветных лоскутков одеяло, искоса поглядывать друг на друга…

Нина легла на спину, и ее волосы раскинулись вокруг головы – как волнистые лучи вокруг солнышка на детском рисунке. Клим провел пальцами по одному лучу, потом по второму…

Он знал, что им надо поговорить об Оскаре Рейхе, но не представлял, как начать этот разговор: слишком уж не хотелось возвращаться с небес на землю.

– Знаешь, о чем я думаю? – проговорила Нина. – Вот тут, в Салтыковке, и есть моя Россия. Эта дача, эти люди, это мыло в формочках. Я бы век отсюда не уезжала.

Клим кивнул.

– Я тоже. Но тебе нельзя тут оставаться, ведь Оскар…

– Давай потом… Не хочу даже слышать об этом!

Она потянула Клима за ладонь, но он из озорства не поддался, и Нина не смогла совладать с его рукой, даже навалившись на нее всем весом.

– Я так не играю – я в домике! – смеясь, объявила она и натянула на голову отворот ситцевой наволочки в мелкий цветочек – слишком большой для диванной подушки, которую им выдали Беловы.

– Ой, нет… я не в домике, я в раю! Хочешь в гости?

Как можно было отказаться?

Вот это было самое лучшее – баловаться, как дети, разглядывать на свет пестрые цветочки на наволочке и целоваться.

Клим проводил рукой по Нининой талии: все ниже и ниже… Потом был крутой взлет бедра, и снова спуск, но теперь уже плавный и неторопливый. Хотелось растянуть время и вобрать в себя как можно больше деталей: едва уловимое тепло на простыне – там, откуда только что сдвинулась Нина; круглый выступ косточки на ее запястье; покрывшееся мурашками предплечье…

Человеческая душа не способна была выдержать такое: Клим стиснул Нину в объятиях и вдруг осознал, что они дышат в одно дыхание.

3.

Шуму было много – так получилось.

– Беловы нас выгонят с позором, – прошептала Нина, натягивая одеяло на плечо.

– К тому же мы осрамились перед классиками, – отозвался Клим, показывая на портреты Пушкина, Толстого и Достоевского.

Великие мужи смотрели на них с явным осуждением.

Свеча догорела и погасла, выпустив струйку сизого дыма, и в воздухе остро запахло паленым.

– Оскар откуда-то узнал, что я хожу на курсы шоферов, – едва слышно проговорила Нина. – Он сказал, что у него в портфеле лежат изобличающие меня документы, и я испугалась, что он хочет сдать меня ОГПУ…

Клим продел свои пальцы сквозь Нинины и сжал ее ладонь.

– Ничего не бойся – я с тобой.

– Да поздно уже бояться… Оскар принялся меня душить, а я огрела его стартером и забрала портфель. Но там оказали не документы…

– А что?

– Десять тысяч американских долларов сотенными купюрами.

Клим аж приподнялся на локте.

– Ничего себе…

Нина приникла к нему и вдруг расплакалась.

– Ты прав, мне нельзя оставаться у Беловых – они и так по краю пропасти ходят. А что будет, если меня поймают?

Внезапно Клима озарила идея:

– Я знаю, как нам быть! Мы запишем тебя немецкой крестьянкой, у которой сроду никаких документов не было, кроме справки из сельсовета. Нам хватит денег Оскара на то, чтобы заплатить взятку Баблояну. Он оформит загранпаспорта, и мы отправим тебя в Гамбург, чтобы ты зафрахтовала пароход. Ты останешься в Германии, а потом мы с Китти к тебе приедем: у меня все равно скоро заканчивается контракт.

– Мы с тобой жулики, – всхлипнула Нина. – Вот Беловы никогда бы не воспользовались крадеными деньгами!

– Но зато мы два сапога – пара, – отозвался Клим. – И мы не подходим никому, кроме друг друга.

4.

Галя позвонила Климу и безо всяких объяснений сказала, что больше не придет на Чистые Пруды. Он буквально вздохнул с облегчением, но стоило ему разобраться с одной проблемой, как у него тут же появилась другая: за ним начали следить. Теперь напротив его дома постоянно дежурили соглядатаи.

Казалось бы, подумаешь – за тобой везде ходят ненавязчивые товарищи! Ведь тебя же не бьют и, по большому счету, к тебе не лезут. Но в то же время ты понимаешь, что у тебя отняли такую «мелочь», как свободу, и ты уже не можешь идти, куда тебе надо, и встречаться с теми, с кем хочешь.

Клима выручило то, что он успешно прошел экзамен по испытанию шоферов и получил права на управление автомобилем. Теперь он мог обходиться без курьера и за день успевал переделать множество дел – даже без помощи Гали. Но самое главное – он мог попросту уехать от своих соглядатаев. Даже когда им выделили служебный автомобиль, оказалось, что он не в состоянии угнаться за «Машкой».

Несколько раз Клим с великими предосторожностями наведывался в Салтыковку. Какое это было счастье – приезжать к Нине, гулять с ней по золотым березовым рощам и строить безумные планы на будущее!

Отец Томас записал Нину жительницей саратовской деревни Хильдой Шульц, и Клим подсчитывал ее многочисленные фамилии:

– Купина – по рождению, Одинцова – по первому мужу, Бремер – по псевдониму, Рейх – по фальшивому мужу, а Жульц, то есть Шульц – по документам.

Нина смеялась:

– А на самом деле – Рогова, жена Рогова.

Вернувшись в дом, они поднимались в кабинет Белова и листали географический атлас.

– Для полного счастья нам нужна вкусная еда, подходящая одежда и крыша над головой, – говорил Клим. – Все это может стоить очень дорого, если ты обитаешь в Лондоне, или очень дешево, если ты живешь там, где бывают лучшие закаты в мире. Как тебе идея – поселиться в Британском Гондурасе?

Нина изучала статью в энциклопедии и морщилась:

– Не пойдет. Там ураганы и наводнения.

– А как насчет Японии? Найдем живописную деревушку в горах – чтобы в округе имелись кленовые леса, пагоды и водопады. Будем учить в школе местных ребятишек, а когда надоест, переместимся в итальянские Альпы или на Гавайские острова.

Клим и Нина понимали, что сельская идиллия выглядит хорошо только на туристических открытках, и чем дальше они уедут от пороков цивилизации, тем ближе будут нищета, эпидемии и религиозный фанатизм. Но им страшно нравилось играть в «другой мир», в котором не существовало ни политики, ни паспортов, ни проклятого денежного вопроса. Как было бы здорово, переместиться в любую точку Земли с уверенностью, что никто не заподозрит тебя в шпионаже и не осудит за то, что ты не веришь в местных богов! Как было бы здорово, если бы Китти могла спокойно играть с местной детворой и не переживать из-за «неправильного» разреза глаз или «странных» родителей!

– Сейчас главное – это встретиться с Баблояном, оформить через него заграничный паспорт и отправить тебя в Германию, – говорил Клим.

– А как я повезу наши доллары? – спрашивала Нина. – Выезжающих за границу обыскивают, и если у меня найдут такую крупную сумму, я не смогу объяснить, откуда я ее взяла.

Клим попросил Фридриха вывезти деньги в Германию, но тот отказался. Риск был слишком велик: недавно одного из летчиков поймали на контрабанде валюты, и дело кончилось расстрелом. Беднягу обвинили в том, что он финансирует контрреволюцию.

5.

В честь открытия нового цеха в клубе Электрозавода имени Куйбышева готовились к представлению театра «Синия блуза».

В фойе играл оркестр народных инструментов, кто-то плясал, а кто-то теснился вокруг буфета: по случаю праздника там продавали деликатесы – бутерброды с вареной колбасой.

Клим еще издали увидел Баблояна: тот фотографировался с дирекцией на фоне лозунга «Даешь пятилетку!»

– О, товарищ журналист! – помахал он Климу. – Будете писать о нашем театральном творчестве? Похвально!

Он предложил Климу сесть рядом с ним в первом ряду – чтоб все было видать.

– Я сам очень интересуюсь театром, особенно молодежным! – сказал Баблоян и кряхтя опустился в кресло. – Знаете, что такое «Синяя блуза»? Это своего рода живая газета. У нас около половины рабочих неграмотные, радио есть далеко не везде, так что людям надо объяснять, что происходит в стране и в мире. Вот синеблузники и ездят со спектаклями на предприятия.

Представление и вправду было любопытным. Ведущий попросил любить и жаловать «китов советской хозяйственной мощи», и на сцену выбежали шестеро юношей и девушек, вооруженных римскими щитами, на которых было написано: Индустриализация, Электрофикация, Рационализация, Фордизация, Стандартизация и Военизация.

Грянул оркестр, и «киты» принялись изображать работу машин в новом цеху Электрозавода.

Баблоян по-свойски толкнул Клима в бок:

– Гляньте на Фордизацию! Хороша? Я уж узнал – ее Дуней Одесской зовут.

Клим делал пометки в блокноте: за границей «фордизацию», то есть работу на конвеере, высмеивали все – начиная от Чарли Чаплина и кончая уличными попрошайками, которые притворялись, что привыкли делать одни и те же движения и теперь не могут остановиться. А в СССР это даже приветствовалось: идеальный советский человек был не личностью, а новенькой, безупречно работающей деталью в общем механизме.

Дуня Одесская звонко выкрикивала стихи Владимира Маяковского:

Единица! –

Кому она нужна?!

Голос единицы

тоньше писка.

Кто её услышит? –

Разве жена!

И то

если не на базаре,

а близко.

Партия –

это

единый ураган,

из голосов спрессованный,

тихих и тонких,

от него

лопаются

укрепления врага,

как в канонаду

от пушек

перепонки.

Никакой лирики, никакой интимности – пролетарское искусство было выше этого, и занималось не мелкими переживаниями ничтожных людишек, а эстетикой организованных масс.

Однако напоследок синеблузники все-таки коснулись темы любви. Дуня Одесская нарядилась в кожаную куртку и, встав на трибуну, принялась изображать выступление на митинге. Коллега-актер смотрел на нее и объяснялся перед публикой в чувствах:

– Влюблен я в эту губкожу без всякого политпросвета и целыми днями у нее агитпропадаю. Большевичить нету мочи!

Народ радостно хлопал в ладоши.

– Вот зараза! – восклицал Баблоян, не сводя глаз с Дуни. – Юбку-то чуть ниже задницы напялила. А спросишь ее, что это за разврат такой, она скажет, что ей по бедности ткани на подол не хватило.

– А теперь слово предоставляется товарищу Баблояну! – объявил ведущий. – Прошу на сцену!

Ему хлопали так, что Баблоян совсем растрогался:

– В то время, как над нашей страной сгустились тучи буржуазного бойкота, мы смело заявляем… это… как его? Ну, в общем, социальная сила искусства все побеждает!

Публика ничего не поняла из его речи, кроме того, что в нашей стране самые красивые девушки – вот, например, Дуня Одесская. Но идеологическая часть никого и не интересовала: главное, что товарищ Баблоян был своим парнем – простым и добрым, и сразу было видно, что партия в его лице заботится о нуждах рабочих.

– В ходе пятилетки каждый труженик будет получать по подводе дров на зиму! – пообещал он. – Насчет керосина даже не беспокойтесь: он вам не понадобится. Советская власть проведет электричество в каждый дом – даже если это простой барак.

После продолжительных и бурных аплодисментов, Баблоян раскланялся и вместе со свитой направился к выходу. А на сцене продолжился концерт самодеятельности.

Клим едва успел перехватить Баблояна в коридоре.

– У меня к вам небольшая просьба… Вы помните наш разговор насчет немцев?

Баблоян показал ему глазами на уборную и повернулся к челяди:

– Ждите здесь, я сейчас вернусь.

В уборной подтекал кран, и капли воды со звоном разбивались об эмалированную раковину. Тусклый свет едва пробивался сквозь закрашенное до половины окно.

– Мы нашли средства и на паспорта, и на фрахт, – едва слышно произнес Клим.

Выслушав его рассказ насчет Канады и Хильды Шульц, Баблоян задумался.

– Ну, хорошо… Занесите мне деньги и списки ваших немцев, – проговорил он.

– А как насчет интервью со Сталиным? Может, все-таки попытаться его организовать?

Баблоян непонимающе посмотрел на Клима.

– Зачем вам оно?

– Наши читатели хотят получить объяснение того, что происходит в СССР.

– Читайте газету «Правда» – там все сказано, – отрезал Баблоян и вышел.

6.

Алов загодя явился в клуб Электрозавода и долго стоял рядом с Роговым – тихий и неприметный в своей кепочке, застиранной гимнастерке и брюках фирмы «Москвошвея».

То, что Рогов сел рядом с товарищем Баблояном, было весьма любопытной деталью: что, интересно, их связывало?

Но очень скоро Алов отвлекся от рабочих мыслей. Дуня – его Дуня! – вела себя на сцене совершенно неприлично.

Алов давно уже не ходил на ее выступления и говорил жене, что полностью ей доверяет. Но оказалось, что этого делать не стоило. Во-первых, какой-то парень таскал ее на плечах, а это означало, что она касалась его шеи одним местом. Во-вторых, Дуня задирала ноги, танцуя «Танец станков», а в-третьих, она выходила на сцену в очень легкомысленном хитончике, который запросто мог с нее свалиться. Алов представил это и в ужасе зажмурился: он бы не пережил такого позора.

Но самое страшное ждало его впереди: товарищ Баблоян при всех начал расхваливать Дунину красоту! Алову хорошо было известно, что тот бабник, каких свет не видывал. А вдруг он положил глаз на Дуню?

Когда Рогов и Баблоян вышли из зала, Алов торопливо последовал за ними.

Ага, завернули в уборную…

Свита терпеливо ждала Баблояна; наконец тот вышел и направился в вестибюль. Алов в беспомощной ярости смотрел на него: будь ты хоть трижды чекистом, но что ты можешь сделать против члена Центрального Исполнительного Комитета? На таких людей не распространяются ни законы, ни мораль – они просто берут, что им нравится.

Рогов тоже вышел из уборной, и, подлетев к нему, Алов вытащил удостоверение сотрудника ОГПУ.

– О чем вы говорили с Баблояном?

Они стояли посреди пустого коридора и напряженно смотрели друг на друга.

– Мое начальство требует, чтобы я взял интервью у товарища Сталина, – наконец произнес Рогов. – Я обратился к Баблояну за помощью, но он ответил, что ничего не может сделать.

– И это все, что вы обсуждали? – недоверчиво спросил Алов.

– Ну… еще мы говорили об актрисах.

– Каких именно?

– Которые только что выступали – из «Синей блузы». Товарищу Баблояну очень понравилась Дуня Одесская.

Алов вытянул из-за манжета четки и начал быстро отщелкивать одну бусину за другой.

Рогов был холеным и нарядным буржуазным хлыщом и думал, что ему позволено обсуждать любых женщин и требовать интервью с самим Сталиным.

– Извините, но мне пора, – проговорил он.

Этот тип не испытывал никакого трепета перед ОГПУ и, кажется, не понимал, что стоит Алову щелкнуть пальцами, и его вышлют из Советского Союза с аннулированной визой.

С трудом взяв себя в руки, Алов заставил себя говорить вежливо и спокойно:

– Нам бы очень хотелось встретиться с женщиной по имени Нина Купина. Не подскажете, где ее разыскать?

Рогов пожал плечами.

– Понятия не имею. Мы познакомились на шоферских курсах.

– Не врите: несколько месяцев назад вы интересовались местонахождением этой особы.

По лицу Рогова было видно, что он не ожидал от ОГПУ такой осведомленности.

– Ну так что скажете? – вкрадчиво произнес Алов.

Рогов скривился, будто видел перед собой не представителя власти, а попрошайку, который зря отнимает время у делового человека.

– Это допрос? – сухо процедил он.

– Нет, это предложение о сотрудничестве. Кто знает, где и когда вам понадобится дружба с ОГПУ?

– Всего хорошего.

Рогов ушел, не подав руки.

«Ну я это тебе припомню!» – подумал Алов. Уж чего-чего, а неуважения к себе он не спускал.

Глава 31. Соловецкая каторга

1.

Паспорт на имя Хильды Шульц был получен, и Клим сразу купил Нине билет до Берлина. Слава богу, на поезда, следовавшие за границу, очередей не бывало.

Он ехал в Салтыковку, предвкушая, как Нина встретит его у ворот и начнет в нетерпении расспрашивать: «Ну что там? Как?», а он сначала сделает скорбное лицо, чтобы подразнить ее, а потом покажет свои трофеи.

Нина радовалась хорошим новостям, как девчонка, – с ахами и победными танцами, и это было отдельное удовольствие – готовить для нее приятные сюрпризы.

Но вопреки обыкновению калитку Климу открыла не Нина, а графиня Белова. На ее лице был написан испуг, а брови застыли трагическим «домиком».

– Что случилось? – похолодев, спросил Клим.

– К нам Элькин приехал! – отозвалась графиня страшным шепотом.

Он вошел вслед за ней в маленькую кухню, увешанную нитями сушеных грибов, и остановился, глядя на сидящего у окна человека.

Он был худ настолько, что плечевые суставы выпирали из-под грязной гимнастерки. Его коротко остриженные волосы и щетина были совершенно седыми, а на лице залегли глубокие морщины. Клим и узнавал и не узнавал Элькина: невозможно было поверить, что за пару месяцев человек мог настолько постареть.

– Что с вами произошло? – ошеломленно произнес Клим.

Элькин улыбнулся – с левой стороны у него не было ни одного зуба.

– Меня взяли в плен, но мне удалось бежать.

В кухню вошла Нина с коромыслом на плече и поставила ведра на залавок.

– Сейчас воды нагреем, и можно будет помыться, – засуетилась графиня.

Нина на ходу кивнула Климу, и они вместе с хозяйкой принялись растапливать печь. Ни здрасьте – ни до свидания… Как будто она боялась обидеть гостя излишним вниманием к Климу.

– Вас что – арестовали? – спросил он Элькина.

Тот неохотно кивнул.

– В Феодосию прислали разнарядку: найти и посадить нэпманов, буржуев и прочий недобитый элемент. Тамошнее начальство лично меня знало – я им автомобиль собирал, так что меня даже искать не пришлось.

– Вам предъявили какое-то обвинение?

– Да какое, к черту, обвинение! – вместо Элькина отозвалась Нина. – Большевикам нужна дармовая рабочая сила – они же ничего не понимают в рационализации производства, и у них такие издержки, что на оплату труда денег просто нет. Вот им и требуются рабы, которые будут бесплатно валить лес на Соловках и добывать в шахтах полезные ископаемые.

Поставив в печь здоровый чугунок с водой, Нина с грохотом закрыла ее железной заслонкой. Движения ее были резкими, будто ей хотелось схватить что-нибудь и расколотить вдребезги.

Клим повернулся к Элькину:

– Так вас отправили на Соловки? Как же вы сбежали оттуда?

– С Соловков сбежать невозможно – это острова в Белом море, – мрачно произнес Элькин. – Меня до туда не довезли: я ушел из пересыльного лагеря, который расположен на материке под Кемью.

Клим почувствовал, как у него по спине потек холодок – в СССР все знали о северных трудовых лагерях, но достоверно о них ничего не было известно.

– Я могу взять у вас интервью? Ваша история наверняка заинтересует редакцию «Юнайтед пресс».

Элькин смерил Клима насмешливым взглядом.

– Что, сразу почуяли деньги и славу?

– Я просто хотел узнать…

– У меня, господин Рогов, ничего не осталось, кроме этой истории, и я продам ее тому, кто больше заплатит. Мне надо выбираться из нашего богоспасаемого Отечества, а нелегальный переход в Польшу, к вашему сведению, стоит триста рублей.

– Мы дадим вам денег! – горячо воскликнула Нина. – А когда вы переберетесь через границу, вы сможете собрать журналистов и поторговаться насчет вашего интервью.

Казалось, ни ее, ни графиню не возмутило то, что Элькин заподозрил Клима в готовности нажиться на чужой беде.

Хозяйка посмотрела на висящие на стене ходики:

– Надо бы сварить картофель, а то скоро дети из школы придут.

Нина с готовностью побежала во двор, к погребу, и Клим отправился вслед за ней.

Она открыла крышку на срубе и принялась спускаться вниз по лестнице.

– Нина… – окликнул ее Клим. – Ты даже не спросила меня про паспорт. Я все тебе привез.

Она подняла на него отрешенный взгляд:

– Да, спасибо.

Никаких победных танцев не случилось. Клим стоял над распахнутой пастью погреба и вдыхал могильные запахи земли и тлена.

– Не стоит благодарности.

Нина выбралась наружу с ведерком мелкой, покрытой глазками картошки.

– Я понимаю, что Элькин – твой друг, – начал Клим, – но я просто хочу, чтобы ты знала… После того, как ты зафрахтуешь пароход для немецких беженцев, у нас не останется денег на жизнь. Я почти не говорю по-немецки и не смогу быстро найти работу. Мой приятель Зайберт является известным на всю Германию журналистом, но и он перебивается случайными статьями… Можно, я буду говорить откровенно?

– Да, конечно, – кивнула Нина. Лицо ее было бледным и несчастным; кудрявые пряди выбились из-под гребенки и повисли вдоль щек.

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы мы с тобой смогли что-то наладить, – проговорил Клим. – Но у тебя то и дело появляются другие цели – какие-то Элькины, какие-то переходы в Польшу…

Нина потупилась.

– Я хочу ему помочь, потому что я запросто могла оказаться на его месте. Большевики – это современная Золотая Орда: они совершают набеги на мирных людей и обращают их в рабство. Если ты попадешь на лесоповал или на стройку какой-нибудь гробницы, назад пути не будет: тебя искалечат и физически, и нравственно… Я представила себе, что бы случилось со мной, если бы меня схватили… И ведь это может произойти в любой момент! На кого тогда надеяться? Только на добрых людей! Вот и Элькин надеется…

Нина судорожно передохнула и обняла Клима.

– Если я делаю что-то непонятное, то это не в ущерб нам с тобой. Просто доверься мне!

Клим прижал Нину к себе. В том-то и дело, что он не мог ей доверять. Они устроили себе рай в шалаше: одно неверное движение, одно дуновение сильного ветра – и все опоры ломались. Что их ждало? Ревность и подозрения, а вовсе не закаты с водопадами.

– Если я дам Элькину денег на дорогу, так будет лучше для всех, – сказала Нина. – Он сможет вывезти наши доллары за границу, я встречу его в Берлине, и мы заплатим за фрахт парохода.

– Делай, как знаешь, – вздохнул Клим и достал из кармана «Книгу мертвых». – Это мой дневник. Прочитай его, а потом сожги. Я все равно не смогу взять его с собой в Германию – таможня конфисковывает у пассажиров все печатные и рукописные материалы, не прошедшие цензуру.

– Ты пускаешь меня в святая святых? – удивилась Нина.

– Давай учиться правильно понимать друг друга. А для этого надо делиться наболевшим.

– Хочешь, я тебе тоже расскажу все про Оскара? – спросила Нина.

Клим покачал головой.

– Отложим это удовольствие до 1976 года. Когда тебе стукнет восемьдесят лет, я уже перестану беспокоиться, что ты от меня сбежишь, и буду готов выслушать твои признания.

2.

«Книга Мертвых»

Запись, сделанная Ниной

Извини, но я не могу уничтожить твой дневник и попробую провезти его контрабандой в Германию. Я перечитаю его тебе, когда мне будет восемьдесят лет, и когда ты будешь ругать меня за Оскара Рейха. К тому времени у нас начнутся провалы в памяти и мне нечем будет тебя пристыдить, а так у меня будет доказательство, что мы с тобой оба хороши.

3.

Тетрадный листок, вложенный в «Книгу Мертвых»

Запись, сделанная Ниной

Завтра Элькин уезжает в Минск. Подумав, он все-таки решил рассказать мне свою историю – в качестве благодарности за деньги на дорогу.

Записываю, как умею:

За три дня, без какого-либо судебного разбирательства, Элькина приговорили к десяти годам каторги и отправили на север.

У чекистов уже налажена вся система: новых заключенных эшелонами поставляют на станцию Кемь, а оттуда, как скот, гонят в пересыльный лагерь на берегу Белого моря. Их называют «пополнение» – как на фронте, и никто не скрывает того, что они должны заменить собой павших.

Пересыльный лагерь представляет собой территорию, окруженную забором и колючей проволокой. Там располагаются два десятка бараков, в которых постоянно находятся около полутора тысяч человек. Все они живут в страшной тесноте и спят на длинных настилах из досок. В конце барака – загородка для охранников. Они тоже являются заключенными – это бывшие сотрудники ОГПУ, которых сослали на север за должностные преступления. Из всего руководства вольнонаемными являются начальник и его двое помощников.

Советская лагерная система устроена таким образом, что каторжники борются за привилегии, а не за свободу, – им кажется, что этого добиться проще. Именно поэтому никто из охранников не пытается сбежать или обратить оружие против своих угнетателей.

Если ты оказался на каторге в качестве надзирателя, ты будешь спать на отдельных нарах, питаться из особого котла, а при случае можешь получить полушубок. Тебя не будут часами держать на ветру во время проверок и не пошлют вылавливать из моря бревна, пригнанные с Соловков. Дисциплина в лагере держится за счет страха, что тебя лишат тепла, еды, отдыха и мало-мальской физической безопасности.

Элькин прибыл в лагерь в августе и сразу понял, что если его отправят дальше на острова – на лесоповал или торфяники, то он не вернется оттуда живым. Дорог там нет, коней тоже, и все тяжести таскают ВРИДЛО – «временно исполняющие должность лошади».

Цена человеческой жизни на Соловках – не больше комариной, но перед тем, как умереть от болезней и истощения, заключенные должны принести пользу Советам – заработать потом и кровью несколько немецких марок или французских франков: добытые ими древесина и торф идут на экспорт.

Элькин несколько раз видел бревна, на которых рядом с клеймами Экспортлеса темнели надписи, сделанные кровью: «Нас тут убивают!» Верх отчаяния – писать по-русски неведомым лесопильщикам в Германии или Франции! Кто из них будет разбирать непонятные славянские закорючки? А если и будет – то чем немцы или французы могут помочь советским рабам?

На завтрак заключенные получают кипяток с хлебом, на обед – суп из разваренных овощей, на ужин – кашу на воде. Вши – у всех без исключения, болен каждый второй – от цинги до буйного помешательства. Единственное, что может тебя спасти, – это устройство в канцелярию, баню или на кухню, но за эти места насмерть бьются уголовники и, разумеется, побеждают интеллигентных «контриков».

Лагерное начальство ежедневно развращает и уродует души заключенных: если ты донесешь на соседа, тебе дадут лишний кусок хлеба; если вызовешься быть палачом, тебя не отправят на лесосплав. Стань предателем и дослужишься до валенок.

Если у тебя не будет теплой одежды, то уже в ноябре ты отморозишь себе руки и ноги – а это гарантированная смерть от гангрены, потому что делать ампутацию тебе никто не будет.

В пересыльном лагере бьют всех без исключения – чтобы человек сразу осознал, что ему грозит в случае неповиновения. Многие погибают уже от этого – им ломают ребра и отбивают внутренние органы. Элькину повезло – ему всего лишь выбили половину зубов.

Бежать надо было без промедления, пока не наступили холода, и Элькин подговорил другого заключенного – молодого и сильного парня – составить ему компанию.

Когда их направили в лес в наряд по заготовке метелок, они напали на конвоира и, привязав его к дереву, забрали у него форму и оружие.

Тридцать пять дней они кружили вдоль железной дороги, не решаясь приблизиться к жилью: они знали, что крестьяне без малейших колебаний сдадут их властям. Награда за поимку беглецов была слишком соблазнительной – десять пудов хлеба.

Элькин – интеллигентнейший человек! – волей-неволей превратился в разбойника: им надо было что-то есть. Они с товарищем вошли в первую попавшуюся деревню и объявили, что сейчас будет проведен обыск и изъятие нетрудовых излишков. Председатель сельсовета откупился от них, и, забрав мешок с провизией, беглецы вновь скрылись в лесу.

Так повторилось несколько раз, пока они не ограбили счетовода, везущего выручку за сданное государству масло. Поделив деньги, они разошлись: Элькин поехал в Москву, а его товарищ решил податься в Финляндию.

Через несколько дней Элькин прочел в газете, что его друга пристрелили во время облавы.

4.

Нина зашила в куртку Элькина деньги на фрахт парохода, а Беловы вручили ему котомку с продуктами.

Чтобы не привлекать особого внимания, провожать его пошла только Нина.

– Я выезжаю завтра и наверняка приеду в Берлин на несколько дней раньше вас, – сказала она. – Вам ведь еще надо придумать, как перебраться из Польши в Германию. Начиная с шестого ноября, я буду приходить на вокзал в полдень и ждать вас под главным табло.

Все складывалось намного удачнее, чем надеялся Элькин: благодаря Нине, ему удалось практически сразу раздобыть деньги и железнодорожный билет до Минска. Но при этом он чувствовал, что все только радуются его отъезду: Беловы боялись, что из-за Элькина их могут арестовать, а Нина не хотела раздражать мистера Рогова.

Еще никогда в жизнь Элькин не ощущал себя таким одиноким.

Нине было стыдно перед ним, и она постоянно заводила речь о том, что в Германии его ждет большое будущее:

– Вы встанете на ноги и заново отстроите свой автомобиль! Такой талант, как у вас, ценится на вес золота в Европе.

Но Элькину уже ничего не хотелось. После первого разбоя, когда маленький бородатый финн упал к нему в ноги и заголосил: «Отец родной, пощади!», внутри Элькина что-то сломалось. Он понял, что превратился в одного из тех, кто убивает и грабит.

Если исключить откровенных психопатов, никто не творил зло ради зла, и у всех была своя причина для негодяйства. Зло помогало человеку выжить не только в лагере, но и на воле, и в эту ловушку попадали все – даже Нина, где-то раздобывшая огромную сумму и теперь скрывавшаяся от Уголовного розыска.

«Так кто же творит зло? – думал Элькин. – Мы же и творим – все по чуть-чуть».

Они с Ниной шли мимо заколоченных дач. Над головой – серое небо, вдоль заборов – рыжая трава, на повороте – ржавый указатель с надписью «Берегись поезда!»

– Так кто поведет вас через границу? – спросила Нина, перепрыгивая через громадную, разлившуюся на полдороги лужу. – Это контрабандисты, да? Вы хорошо их знаете?

– Нам приходилось вместе работать, – отозвался Элькин. – Я заказывал у них кое-что для «Московской саванны», но они неохотно брались за мой товар: книга – вещь тяжелая, а навару с нее меньше, чем с пудры или перчаток.

Они едва поспели к поезду, который останавливался у платформы лишь на две минуты.

– Храни вас Господь! – сказала Нина, обнимая Элькина. – Поверьте, у нас с вами все будет хорошо.

Удивительная женщина! Как бы жизнь ни бросала ее, она всегда умудрялась по-кошачьи извернуться и упасть не плашмя, а на лапы, – и того же ожидала от других.

«Вот это и есть Россия, – с грустной нежностью подумал Элькин. – Поразительная живучесть и умение приспособиться ко всему на свете».

Он, как в последний раз, смотрел на Нинино пунцовое от волнения лицо и держал ее за руку, не решаясь выпустить ее из своей корявой, загрубевшей ладони.

Раздался свисток, и поезд тронулся с места. Из раскрытого окна донеслась песня:

Степь да степь кругом,

Путь далеко лежит…

– Прощайте! – сказал Элькин и, ухватившись за поручень, вскочил на подножку.

Грохоча, поезд покатил мимо хмурых домиков, оголенных перелесков и бескрайних полей.

«Жалеть ни о чем не надо, – думал Элькин. – Все идет так, как и шло испокон веков. Россия – это степь: раз в несколько десятилетий она порождает плодородный слой, но прилетают ураганы, размалывают его в пыль и уносят в другие края. Задача у степи такая – порождать свежий ветер и приносить новые семена».

5.

В Минске Элькина поразило обилие хорошо одетых людей – то тут, то там мелькали цветастые шали, новые полушубки, а порой и фетровые шляпы. Сразу чувствовалось, что граница проходит недалеко и вдоль нее ведется оживленная торговля.

На свежевыпавшем снегу виднелось множество отпечатков дамских каблуков. Элькин с умилением смотрел на них – сколько лет он не видел такого чуда в Москве?

Толпа горланила на смеси русских, белорусских и польских языков. Дома были деревянными, как в России, но их крыши на польский лад покрывали красной и черной черепицей. Тут же поблескивали круглыми булыжниками мостовые, тут же трепетали на ветру советские плакаты, нарисованные к очередной годовщине Октября. На лавочке рядком сидели красноармейцы и благообразные евреи с пейсами.

Немного поплутав, Элькин добраться до Немиги – узкой улочки, застроенной невысокими зданиями с жилыми комнатами наверху и захламленными лавками на первых этажах.

Элькин отыскал нужный дом и постучал в обитую клеенкой дверь.

К нему вышел коротко остриженный черноглазый парень со скошенным подбородком.

– Чаго табе трэба? – спросил он по-белорусски.

– Мне б до Рыгора, – отозвался Элькин, подражая местному говору.

Парень поводил зрачками по сторонам и провел его в комнату, до потолка заставленную ящиками с товаром.

– Сядзi тут, – велел он и скрылся в задних комнатах.

Элькин ждал больше часа и, не выдержав, вышел в коридор. На второй этаж вела узкая чугунная лестница, и оттуда слышались голоса, говорившие по-польски:

– На складе конфиската ничего не осталось. Что у нас в наличии?

– Трико брючное в полоску, маркизет французский, бархат бумажный и полушелковый, сукно гвардейское…

Поляки вовсю наживались на большевистских экспериментах с экономикой: как только в СССР начали пропадать товары, контрабанда расцвела пышным цветом. В польских приграничных деревнях варили краску для ресниц, шили лифчики из дрянного искусственного шелка и даже печатали фальшивые бланки накладных для всевозможных учреждений. Их низкое качество никого не смущало – оно в любом случае было выше, чем в СССР.

Наконец по лестнице загремели сапоги, и вниз спустился Рыгор – толстый мужик с кудрявой бородкой.

– Ба, кого я вижу! – воскликнул он по-русски. – Ты какими судьбами здесь?

Элькин объяснил, что ему надо срочно перебраться в Польшу.

Рыгор задумчиво поскреб за ухом.

– Если хочешь, можешь прямо сегодня отправиться. Но я тебя сразу предупреждаю: на границе постреливают.

– А что так? – встревожился Элькин.

– Москали лютуют – спасу нет! Развели войну с кулаками, черта им в бок, а мужики своего отдавать не хотят и прячутся в лесах. Народ у нас отчаянный, оружия у всех полно – оно еще с прошлой войны сохранилось, так что партизаны режут краснопузых, как свиней, а от облав уходят на польскую территорию. Мой знакомый, Пятрусь Камчатка, сегодня ночью идет туда и может тебя захватить.

По словам Рыгора, Пятрусь был бывалым контрабандистом:

– Он уже три года носит в Польшу золотишко и искусство всякое, а оттуда поставляет товар – хошь микроскопы, хошь туалетную бумагу «Присцилла». Он сильный, как черт: однажды ему заказали перенести через границу бабку-инвалидку. И что ты думаешь? Перетащил на собственном горбу!

За посредничество Рыгор потребовал сто рублей.

– Да побойся бога! – ужаснулся Элькин. – У меня нет столько.

– Ну, раз ты пролетарий, которому нечего терять, тогда сиди дома, – пожал плечами Рыгор.

Скрепя сердце, Элькин отдал ему деньги. Теперь ему точно не хватало на гонорар проводнику.

– Сейчас все, у кого есть голова, распродают добро и бегут из Совдепии, – сказал Рыгор. – Пятрусь доставит тебя в Раков – это, можно сказать, столица наших контрабандистов. Недели через две я тоже туда подамся. Раков – хороший город: в нем на семь тысяч населения имеется 134 магазина, 96 ресторанов и четыре официальных борделя.

6.

Давешний парень со скошенным подбородком, Алесь, повез Элькина до приграничной деревни.

Ехали долго – дорога была плохой. Ночью был мороз, и телегу немилосердно трясло на подмерзших кочках.

Элькин пытался расспросить Алеся о контрабандистах и о делах на границе, но тот только кривился и сплевывал на землю.

– Пятрусь ўсё скажа.

Он всю дорогу пел песни про москалей, которые провели границы, ни о чем не спросив у местных мужиков, и про народный гнев, который рано или поздно обрушится на чужеземцев. Белорусы вот уже много лет жили между молотом и наковальней и натерпелись и от поляков, и от русских, которые гоняли войска через их земли.

Элькин чувствовал, что Алесь и его считает «москалем» – то есть врагом, и у него не укладывалось в голове: как можно обвинять человека в грехах, о которых он даже не подозревал? Но для Алеся незнание о бедах Белоруссии было равнозначно одобрению несправедливостей.

До деревни добрались только к вечеру.

Элькин с тревогой оглядывал обшитые досками дома с синими наличниками. На соломенных крышах лежал снег, а из печных труб тянулись косые столбы дыма.

Алесь завел лошадь во двор, огороженный жердяным забором.

– Злазь, – велел он Элькину.

Поеживаясь от холода, тот спрыгнул на землю, и под его ногами звучно хрустнул лед на лужице.

Их встретила старуха в клетчатом платье и наброшенной на плечи фуфайке. Они быстро заговорили по-белорусски, но Элькин понял только одно: Алесь сейчас поедет дальше, а ему самому надо дождаться Пятруся.

Старуха повела Элькина в дом. Воздух в избе был жаркий и дымный. Возле огромной печи устраивались на ночлег куры.

– Што куртку не здымаеш? – спросила старуха, когда Элькин устало опустился на лавку.

Он передернул плечами.

– Холодно. Никак не согреюсь.

После разговоров с Алесем его томили нехорошие предчувствия: куда его занесло? Кто эти люди? Можно ли им доверять?

Слава богу, бабка оказалась общительной и доброй и даже угостила Элькина хлебом. В отличие от Алеся ее больше беспокоили не москали, а поляки: она вспоминала прошлую войну, охала и говорила, что когда приходили немцы, они никого не трогали, а от поляков никакого спасения не было: они угоняли скот, а если им хоть слово говорили поперек – секли крестьян ивовыми прутьями.

«Вот оно – пограничное житье, – думал Элькин. – С одной стороны, куда больше возможностей для торговли, а с другой стороны, каждый норовит содрать с тебя три шкуры».

От тепла и сытости Элькина разморило и он то и дело тер глаза, стараясь не уснуть прямо за столом.

– Когда придет Пятрусь? – не выдержав, спросил он.

На печке кто-то завозился и на пол спрыгнул здоровый детина в застиранной гимнастерке распояской. Он зевнул и, потянувшись, перекрестился на висевшую в красном углу икону.

– Гроши принес?

Элькину пришлось «занять» денег из Нининой суммы: как и Рыгор, Пятрусь не желал торговаться и требовал, чтобы ему дали не меньше трех сотен рублей.

– Американскую валюту вывозишь? – усмехнулся он, разглядывая стодолларовую купюру на свет от керосиновой лампы. – Ну что ж, скоро пойдем. К утру будем в Ракове.

7.

Элькин не ожидал, что переход через ночной лес обернется для него кошмаром. Все его существо протестовало против этого, памятуя о страшных скитаниях после побега из лагеря.

«Я наверное уже никогда не смогу спокойно ходить по лесу», – в отчаянии думал Элькин.

И все-таки ему надо было двигаться вперед, перебираться через поваленные бревна, спускаться в неглубокие овраги и обходить непролазные ельники.

Элькин не представлял, как Пятрусь ориентируется в кромешном мраке. Небо заволокло тучами, и сам он едва различал невнятный силуэт впереди. В кустах кто-то шевелился, ухала ночная птица, а с веток на шапку и плечи то и дело падали тяжелые капли.

Несколько раз Элькин поскальзывался и падал в снежную грязь, и тогда Пятрусь шепотом ругал его: им надо было уйти как можно дальше до смены постов на пограничной заставе.

В Крыму Элькин мог целый день без отдыха лазить по горам, а сейчас в его боку кололо, в коленке хрустело, а в ушах стоял тихий гул.

«А что, если не дойду? – думал он. – Что, если силы кончатся, и я просто свалюсь?»

Время от времени Элькин ощупывал спрятанные на груди деньги. Пятрусь сказал, что если пограничники ловят человека с товаром, то его могут даже отпустить за выкуп: на заставах кормежка была плохой и они только радовались, когда им в лапы попадал контрабандист. А если человек шел с оружием или деньгами – это была верная смерть: таких перебежчиков считали диверсантами.

Элькин споткнулся о корень и плашмя полетел на землю. Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь совладать с острой болью в руке. Сломал кость или только поранился о сучок?

Поднявшись на четвереньки, Элькин прислушался: вокруг царила абсолютная тишина – только высоко в небе шумели столетние сосны.

– Пятрусь, ты где? – тихо позвал он.

Его охватила паника: куда идти? Где он вообще находится? Все еще на советской стороне или уже на польской?

Что-то тяжелое ударило Элькина в висок, и он ничком повалился на землю.

Глава 32. Станция «Негорелое»

1.

Поезд, следовавший из Москвы на Берлин, на самом деле ехал только до приграничной станции Негорелое, а там пассажиры должны были пересесть в другие вагоны. Ширина европейской и советской железной дороги была разной: так было задумано еще при царе – чтобы в случае нападения, враги не могли быстро наладить снабжение своих войск.

За Негорелым начиналась terra incognita, неведомая земля, о которой обычный советский человек практически ничего не знал. Сам факт того, что ты оказался в этом поезде, был сродни чуду: только особо удачливые баловни судьбы могли сидеть в этих чистеньких вагонах, волноваться, строить планы и с замиранием сердца отсчитывать часы, оставшиеся до заветного рубежа.

Весь Нинин багаж уместился в одной корзине: там лежала смена белья и чистый мешочек с туалетными принадлежностями. Сбоку от него стоял расписной горшок, подаренный Славой, в котором хранился пепел из печи. Нина намеревалась объяснить таможенникам, что это прах недавно кремированной бабушки, мечтавшей, чтобы его развеяли над Германией. Самое ценное заключалось в плоской глиняной крышке, слепленной самой Ниной – она спрятала в нее дневник Клима.

Всю дорогу до Негорелого она обмирала от страха: а что, если какой-нибудь бдительный служащий обратит внимание на то, что крышка не подходит к горшку? Теперь Нина уже жалела о собственной сентиментальности: глупо было подвергать себя опасности из-за дурацкого блокнота! Но она не могла расстаться с «Книгой мертвых» – это была единственная вещественная ниточка, которая связывала ее с Климом.

Когда он в последний раз приехал в Салтыковку, они долго сидели обнявшись в кабинете Белова. Клим поцеловал Нину в висок и тихо сказал:

– Я загадал: если мы вызволим наших немцев, то искупим прошлые грехи, и у нас все будет хорошо.

Временами Нине казалось, что это невозможно. Люди, у которых могло быть «все хорошо», относились совсем к другому виду. Можно было пройтись по вагонам и полюбоваться на них:

Вот датский инженер возвращается из служебной командировки. Вот молодая женщина везет детей к мужу, служащему в советском полпредстве в Берлине. Вот шумная компания американских туристов – они насмотрелись на СССР и теперь хотят посетить Чехословакию.

В одном купе с Ниной ехали художники, направлявшиеся на международную выставку пролетарского искусства. Они без конца пили пиво и обсуждали профессиональные проблемы.

– Я бабу маслом нарисовал, – говорил широколицый бородатый парень. – Хотел продать в Наркомпрос, а они не берут без идейного заголовка. Баба-то хорошая – жалко, если пропадет… У ней грудь – во! – И художник показывал на себе нужные объемы.

Коллеги наперебой подсказывали ему идеологически верные названия:

– Как тебе «Пролетарка»? Или «Дочь рабочего»?

– Не, ребят, не пойдет. Лучше «Комсомолка грудью встала на защиту идей коммунизма».

– Да нет там никаких «идей»! – вздохнул бородач.

– А их не видно. Их баба грудью загородила.

Художники захохотали.

У этих людей было будущее и надежды. Они вспоминали, как знаменитому художнику, Исааку Бродскому, заказали шестьдесят копий картины «Расстрел бакинских комиссаров», и мечтали о таком же неслыханном везении.

А Нинины мечты были куда проще и несбыточнее: лишь бы их с Климом не арестовали и не убили.

2.

Все восемнадцать часов пути Нина пролежала у себя на верхней полке. В окне мелькали стволы сосен, похожие на строй желтых карандашей; в оврагах белели пятна снега. Темно-зеленый лес, серые крыши, черные огороды и снова лес…

Наконец в пять часов вечера поезд прибыл в Негорелое. Пассажиры засуетились, но прошло немало времени, прежде чем пограничники проверили паспорта и позволили всем перейти в зал ожидания на станции.

Согласно правилам, багаж был разложен на длинной лавке в виде подковы; вскоре явились хмурые таможенники и начали досмотр.

Они копались во внутренностях чемоданов, будто перемешивали салат, и время от времени что-то вытаскивали оттуда:

– Контрабанда!

Тут же подлетали молодцы с весами и конторскими книгами. Контрабанду взвешивали, измеряли, оценивали и выписывали онемевшему пассажиру штраф. Хочешь – плати, хочешь выбрасывай сомнительные сувениры – на радость таможенникам. По их откормленным рожам было видно, что тут ничего даром не пропадает.

Нину бил озноб. «Я себя выдам», – в ужасе думала она, но похожие чувства испытывали все пассажиры: никто не был защищен от наглого и бессмысленного произвола и никто не роптал, боясь привлечь к себе лишнее внимание.

Если вывозишь валюту – предъяви справку с печатью из обменного пункта. Если везешь фотоаппараты, пишущие машинки, шубы, часы и прочее ценности – заполняй декларацию.

Носильщик в белом фартуке привез тележку с тщательно упакованными пакетами и начал выкрикивать фамилии пассажиров – чтобы те забирали свое добро. Это были книги, журналы, плакаты и рукописные материалы, получившие разрешение на вывоз. За несколько недель до отправления их передали цензорам; те все прочитали, опечатали и отправили в Негорелое почтой.

Когда очередь дошла до Нининого багажа, она была чуть жива от страха. Таможенник – здоровый, как лось, детина – брезгливо покопался в ее вещах и вытащил из корзины горшок.

– Что это? – спросил он, заглядывая внутрь.

– Прах бабушки, – не слыша себя, проговорила Нина.

Таможенник сунул в него руку и принялся прощупывать пепел – нет ли в нем чего запрещенного.

– Черт! – вдруг ругнулся он. Его широкая лапа застряла в горшке, и он никак не мог ее вытащить.

Народ оживился и стал показывать на таможенника глазами.

Тот бросился к коллегам:

– Мужики, помогите снять!

Они по очереди пытались стянуть горшок, но лишь рассыпали по полу «прах бабушки». Пассажиры не знали, то ли смеяться, то ли возмущаться тем, что таможенники перепачкали им весь багаж.

– Да какого черта! – рявкнул детина и ударил горшок о лавку. Тот разлетелся на мелкие черепки.

Нина ахнула.

– Проходи, свободна! – заорал на нее таможенник. – Нечего было такие узкие горшки везти!

Нина молча подхватила корзину и крышку и поспешно вышла на платформу, у которой стоял поезд, следовавший до Берлина.

«Когда я умру, мой прах тоже надо будет развеять над залом ожидания, – с нервной усмешкой подумала Нина. – Это будет прекрасной иллюстрацией к моей жизни».

3.

Восточная Польша мало чем отличалась от Белоруссии: те же городки, черные поля и разбитые проселочные дороги с застывшей в колеях водой. Людей было мало: только у переездов встречались крестьянские телеги, ожидавшие, пока мимо пройдет поезд.

Время от времени Нина видела ряды полузасыпанных окопов и целые леса мертвых деревьев с облезшей корой и обломанными корявыми сучьями – в этих местах во время Мировой войны применяли химическое оружие.

До Варшавы поезд добрался ночью, и все время пути по Западной Польше Нина проспала. А в Германии все оказалось по-другому.

– Мать честная! – ахали художники, припав к окнам.

Мимо проносились бесконечные стройки, заводские трубы и аккуратные домики рабочих кварталов. Даже в небольших городах вокзалы были огромные и нарядные, как соборы, и за ними непременно виднелись изящные башенки, крытые розоватой черепицей, и зеленые шпили ратуш и церквей.

Художники уже матерились от изумления:

– Ну-у, культура, твою мать! Глянь, глянь на стрелочника! Фуражка-то какая! Ну чистый генерал!

– Ты на повозку посмотри! У ней шины – автомобильные!

Бородатый парень спешно делал наброски в клеенчатой тетради – она уже на треть была заполнена лицами, пейзажами и заметками на полях.

Нина со смешанными чувствами смотрела в окно. Из газет она знала, что последние десять лет были непростыми для немцев, но ни о каком упадке не было и речи. Судя по всему, Германия сумела выздороветь после Мировой войны, а Россия получила «осложнения» в виде Советской власти. О господи, как несправедливо!

Выглянувшее солнце осветило запасные пути, вагоны, депо и указатели, написанные непонятным готическим шрифтом.

– Прибыва-а-аем! – нараспев объявил проводник.

Замедлив ход, поезд пошел по городу. На мгновение солнечный свет заслонила тень от виадука, и вагоны вкатились в здание вокзала.

Нина последней вышла на платформу. Берлин сразу оглушил ее – маленькую иностранку в смешном деревенском зипунчике и платке. Ей казалось, что тут все цвета были ярче, а звуки – громче. Глаза разбегались – столько вокруг было нарядных женщин и мужчин в элегантных пальто и с зонтиками под мышками! В Москве зонтов просто не было – их уничтожили, как класс.

Европа, черт бы ее побрал… Рабочие, тащившие какую-то трубу, выглядели аккуратными и сытыми, и даже безногий инвалид, просивший милостыню, был в отутюженном мундире с медалью.

Нина в растерянности смотрела на это великолепие и не ощущала ничего, кроме острого одиночества и чужеродности. Благополучному и деловитому Берлину не было дела ни до Нины, ни до ее страхов.

– Хильда Шульц? – позвал ее кто-то.

Нина обернулась и увидела маленького широкоплечего господина в котелке. Это был Генрих Зайберт.

4.

Зайберт старательно делал вид, что устроился на родине ничуть не хуже, чем в Москве, но на самом деле он был глубоко несчастен.

Казалось бы, чем он мог быть недоволен? Германия была куда более развитой страной, чем СССР, а Берлин после свержения императора и принятия новых, весьма либеральных законов, превратился в творческую столицу всей Европы. Однако Зайберт не радовался ни шикарным кабаре, ни универмагам, битком набитым прекрасными товарами. В Москве он был первым барином – в силу своего гражданства и общественного положения, а в Берлине превратился в обычного безработного.

У Зайберта не было денег на достойное жилье в центре, и он снял квартиру недалеко от конечной станции метро «Тильплац», а ради престижа купил в кредит прелестный маленький автомобиль марки «Мерседес».

Жалованья у него не было, долги росли, и дело вполне могло кончиться распродажей картин и икон, вывезенных из России. Сама мысль об этом была для Зайберта непереносимой. Собственно, поэтому он и пошел на тайную сделку с ОГПУ – в его ситуации это был единственный выход. Однако Оскар Рейх не приехал в Берлин и не дал ему обещанных денег.

Последней надеждой Зайберта было сенсационное интервью с Хильдой Шульц, вырвавшейся из лап советских сатрапов, но и тут ему не повезло: вместо героической немецкой женщины Клим прислал русскую дамочку по имени Нина Купина, которая ни слова не знала по-немецки.

– Вы привезли с собой деньги на фрахт парохода? – в тревоге спросил Зайберт. Он мог бы занять из них небольшую сумму на покрытие долгов.

– Деньги у Элькина, – с милой улыбкой сообщила Нина. – Вы ведь, кажется, знакомы с ним? Он должен приехать в Берлин на днях, и нам надо будет его встретить.

Зайберт смотрел на нее, как на ненормальную. Если бы ей самой дали такую крупную сумму, она что – вернула бы ее хозяевам?

– Боюсь, ваш Элькин уже пьет коктейли на Лазурном берегу, – мрачно сказал Зайберт.

Про таких, как Клим и его подружка, Лизхен говорила следующее: «Дурака пошлешь, за ним сам пойдешь».

– Элькин – честный человек… – начала оправдываться Нина, но Зайберт ее перебил:

– Вам есть где остановиться?

– Нет. Я первый раз в Берлине и еще не…

– Ладно, поедем ко мне, – вздохнул Зайберт, а про себя подумал, что оторвет Климу голову, когда тот приедет. Это ж надо было так бездарно все организовать!

Глава 33. Праздник

1.

7 ноября Алов должен был идти на демонстрацию, но ему с самого утра нездоровилось.

– Все-таки твоя жена спуталась с Баблояном! – сообщил ему Валахов, когда Дуня ушла за водой для чайника. – Говорил я тебе, что все актрисульки – шлюхи? Говорил. А теперь поздно рыдать в пижаму.

Алов застыл посреди комнаты, тараща глаза и вздрагивая всем телом.

Некоторое время Валахов наблюдал за ним.

– Да не нервничай ты так! – сказал он добродушно. – Баблоян женщин не отбивает. Куда ему столько? Поиграет и бросит. А тебе, может, какая поблажка выйдет.

Он накинул на плечи шинель и направился к двери.

– Ну, увидимся на демонстрации!

Вернулась Дуня.

– Что у тебя с Баблояном? – проговорил Алов, лязгая зубами, как старый пес.

Она схватила его за плечи.

– О, господи, опять приступ! Да ты сядь! Сядь!

Алов хотел ударить ее, но сил не осталось, и его кулак лишь слегка задел ее по щеке.

– Совсем сдурел? – взвизгнула Дуня, хватаясь за скулу. – Мне ж сегодня выступать!

– Я тебе покажу выступления! – прохрипел Алов и исступленно закашлялся.

Ругаясь на чем свет стоит, Дуня дотащила его до кровати.

– Ложись, скотина! Ложись, кому сказано!

Кашель выворачивал Алова чуть ли не до рвоты. Он долго бился в судорогах, а потом не выдержал и разрыдался – от унижения, от слабости и от страха, что Дуня возьмет и бросит его.

Она села рядом с ним и зажала ладони между коленками.

– У меня с Баблояном ничего нет и не может быть. Девочки мне говорили, что он в молодости перенес венерическую болезнь и стал импотентом, и теперь даже с женой не спит. Думаешь, почему он все время трется между женщинами? Он все надеется, что ему кто-то поможет. Алов буквально погибал от ее слов. «Актрисы… сучки… как вы смеете даже обсуждать такие вещи!»

– Ему понравилось, как я танцую, и он обещал устроить меня на киностудию «Межрабпромфильм», – добавила Дуня.

– Я запрещаю! – взвыл Алов. – Не смей позорить меня!

Дуня сузила глаза.

– А ты меня не позоришь? Мне стыдно признаться, что мой муж чекист! От меня сразу все шарахаются, как от зачумленной.

Дуня подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела лицо – не появился ли синяк.

– У, негодяй! – погрозила она Алову кулаком. – Только замахнись еще раз, я тебе утюгом по башке съезжу! Хоть бы тебя уволили с этой поганой службы – может, наконец человеком станешь!

Она ушла, изо всех сил хлопнув дверью, а Алов еще долго не мог собраться с силами и встать с кровати.

По дороге на Красную площадь ему стало совсем плохо и, решив не идти на демонстрацию, Алов отправился к себе на Лубянку.

2.

Войдя в кабинет, он составил вместе три стула и завалился спать. Но сон не принес ему облегчения: Алова то и дело сотрясали приступы кашля, к которым добавилась страшная мигрень. Он чувствовал себя так, будто внутри его черепа катался металлический шар.

В кармане у Алова лежала датская таблетка, завернутая в бумажку, – она могла ненадолго прекратить его страдания. Жарков в свое время привез Алову целую упаковку, и тот растягивал ее как мог – в последнее время в аптеках Мосздравотдела с лекарствами было совсем туго.

Принять таблетку или на всякий случай сохранить ее до чистки?

Выкурив две папиросы подряд, Алов взялся за корреспонденцию. Дурацкие письма, отчеты, ерунда всякая… Последним шел вскрытый конверт из Минска, на котором рукой Драхенблюта было написано: «Срочно разберись!»

Это был протокол допроса некоего Элькина. Тот пытался пересечь государственную границу СССР, но проводник оглушил его и ограбил, а утром перебежчика обнаружил пограничник Заколкин и его служебная собака Лютик.

Нарушителя направили в минское ОГПУ, и во время допроса выяснилось такое, что белорусы тут же связались с Москвой.

Элькин утверждал, что за границу его отправил бывший белогвардеец Клим Рогов, который притворяется корреспондентом «Юнайтед Пресс», а на самом деле работает на китайскую разведку. Ниже приводился рассказ о том, как тот осуществлял шпионскую и вредительскую деятельность на территории Советского Союза.

У Алова все аж задрожало внутри. Господи, он чуть не проспал такое важное дело – ведь Рогов завтра уезжал из Москвы! Хорошо еще Драхенблют укатил на празднование годовщины Октября и не вызвал к себе Алова с докладом. Иначе это был бы такой провал, после которого его запросто могли выгнать из органов!

Алов схватил телефонную трубку и принялся названивать дежурному.

3.

Мистер Оуэн самолично приехал на празднование одиннадцатой годовщины Октября, и Клим передал ему все документы и ключи от «Машки». Новый корреспондент «Юнайтед Пресс» должен был прибыть в Москву через две недели.

На прощание Клим устроил вечеринку для журналистов, съездил к Вайнштейну и цензорам и заглянул к немцам, велев отцу Томасу ждать хороших вестей.

До отъезда оставались целые сутки, но Клим уже собрал вещи. В квартире было пусто, на полу валялись обойные гвоздики, а на подоконниках стояли пустые аптечные пузырьки и скрученные из проволоки вешалки: Капитолина решила загнать их старьевщику хоть за несколько копеек.

Клим подарил ей все постельное белье и посуду.

– Голубчик ты мой ненаглядный! – кричала она, бегая из комнаты в комнату. – Я ж теперь такая богатейка буду – никакой Рокфеллер за мной не угонится!

Внезапно Капитолина застыла на месте.

– Ой, а ведь с Галей тоже надо поделиться! Может, ей щетку для ботинок отдать?

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Клим.

Он несколько раз принимался за прощальное письмо Гале – дурацкое, наполненное бессмысленными пожеланиями удачи, здоровья и всех благ. Что ее ждало в будущем? Замуж ей не выйти – слишком много мужчин Галиного возраста было перебито на войне. Значит, все ее «удачи» будут сводиться к банке консервов, добытой к празднику, или к бесплатному проезду в трамвае.

Черт, об этом лучше было не думать!

Но не думать Клим не мог. Он снял трубку и попросил соединить его с Галиной квартирой.

Через минуту ее позвали к аппарату.

– Слушаю, – произнесла она, и Клим невольно вздрогнул, услышав ее голос – хриплый и тусклый, будто она была очень больна.

– Галя, я хотел попрощаться. Я завтра уезжаю за границу.

– И не вернешься?

– Нет.

Она молчала секунду, другую, третью, – и, не сказав ни слова, повесила трубку.

Клим вытащил из бумажника две купюры по сто долларов – последние, что у него остались, и положил их в конверт. Сегодня вечером ему предстояло пойти в Большой театр на митинг в честь одиннадцатой годовщины Октября, а после этого он решил заглянуть к Гале и оставить ей деньги в почтовом ящике.

4.

Все шесть ярусов Большого театра были украшены алыми лозунгами, натянутыми друг над другом. Надписи на них предназначались для чтения со сцены, и сидящим в ложах зрителям были видны только начала и окончания фраз: «Линия нашей партии…», «…против оппортунизма и примиренчества!», «Ведомый Центральным комитетом…», «…мировая революция!»

На сцене под громадным портретом Ленина был установлен длинный стол, за которым восседали почетные гости – руководители Всесоюзной коммунистической партии большевиков. На трибуне товарищ Баблоян с умилением в голосе зачитывал пожелания трудящихся к годовщине Октября:

– Мы, рабочие Электрозавода, надеемся, что вскоре по всей Европе пройдет волна пролетарских революций, и двадцатилетие Октября будет праздновать не только наша страна, но целый Европейский Союз Советских Социалистических Республик.

Магда, Клим и Оуэн сидели в ложе для иностранцев и разглядывали партер в театральные бинокли.

– Целое море партийных чинов! – прошептала Магда, показывая на публику, наряженную во френчи и гимнастерки.

– Не море, а болото, – отозвался Клим. – Цвет-то – болотный.

Магда покосилась на его смокинг и накрахмаленную сорочку.

– На себя посмотрите, мистер Черное-и-Белое.

На трибуну поднялся председатель Госплана Кржижановский:

– В течение ближайших пяти лет мы непременно победим безработицу и преодолеем все экономические трудности. Зарплата рабочих вырастет на шестьдесят шесть процентов. Трудящиеся будут есть на двадцать семь процентов больше мяса, яиц – на семьдесят два процента, и на пятьдесят пять процентов больше молочных продуктов.

Аплодисменты грохали так, будто кто-то нажимал невидимую кнопку.

Клим переводил Оуэну слова оратора.

– Интересно, откуда большевики возьмут эти проценты? – в недоумении спросил тот.

– Их цель – не результат, а ритуал, – сказал Клим. – Мы с вами присутствуем на проповеди. Помните Откровение Иоанна Богослова? «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».

Оуэн кивнул:

– Ну да, ну да…

– Большевики начинали как материалисты, но их теории оказались ошибочными, и они незаметно для себя превратились в секту, которая «верит, ибо абсурдно». Они взяли старое доброе учение о конце света и поменяли в нем имена и названия. Мировая революция у них – апокалипсис; Маркс и Энгельс – это древние пророки, Ленин – Спаситель, отдавший жизнь за народ, а Сталин – это верховный жрец. Те, кто уверуют во все это – спасутся, а кто не уверует – тех придется покарать, как еретиков.

Оуэн опустил бинокль.

– По-вашему Советская Россия увлеклась новым видом христианского сектантства?

– Это естественная реакция общества на смену эпох, – проговорил Клим. – В такие времена людям хочется опираться на привычные догмы и в то же время – все изменить. А еще нужен вождь, который обладает тайной силой и никогда не ошибается: с ним не так страшно идти в светлое будущее. Классическая картина «реформации» – поиск нового пути в условиях, когда население не особо грамотное и верующее не в науку, а в сладкие обещания и чертей.

– И чем все закончится? – спросил Оуэн.

Клим вздохнул.

– В СССР – тем же, что и в Китае во времена Восстания тайпинов. В 1850-х годах тамошние христиане создали независимое государство и принялись проводить «справедливые экономические реформы». Все как обычно: борьба с внешними и внутренними врагами, передел собственности, вождь, приравненный к богу, всеобщее разорение и гибель миллионов людей.

– Неужели все так мрачно? – с недоверием спросил Оуэн.

Клим показал на поднявшегося на сцену рабочего, который держал в руках символическую метлу, сделанную из металлических лезвий.

– Это делегат от завкома. Знаете, что он предлагает руководству страны? Вымести этой метлой всех врагов. Тут не обойдется без большой крови.

5.

После митинга Оуэн отправился на банкет Наркоминдела, а Клим и Магда пошли по Театральному проезду к Лубянке.

Улица была залита огнями, влажная мостовая блестела в свете фонарей, а от стоянки извозчиков несло терпким лошадиным духом.

– Как доберетесь до Берлина, сразу отправьте мне телеграмму, – проговорила Магда. – Мы с Фридрихом, наверное, тоже скоро приедем в Германию. Нам только надо отправить в Канаду наших немцев.

– Фридрих решил стать невозвращенцем? – удивился Клим.

Магда вздохнула.

– Он считает, что в СССР произошла контрреволюция – только ее мало кто заметил. Государство вернулось к безраздельной власти царя и бюрократии. Если бы Николая II не свергли, тут бы творилось все то же самое, только под другими знаменами. Фридрих говорит, что революцию надо было делать в другой стране, где нет таких сильных монархических традиций.

– Он хочет начать все заново?

– Не знаю. Там видно будет.

Они обнялись, и Магда отправилась нанимать извозчика, а Клим решил дойти до Гали пешком – ему хотелось попрощаться с Москвой.

Город ворочался, как зверь, устраивающийся на ночлег, – усталый, разморенный и слегка подрагивающий под первым, мгновенно тающим снегом.

Климу не верилось, что через полутора суток он окажется в совершенно другом мире. В СССР действовал эффект перевернутого бинокля: светлое будущее казалось близким, а соседняя Польша – далекой, как Марс.

Проходя мимо здания Макарьевского подворья, Клим остановился перед зеркальной витриной, чтобы проверить – следуют за ним шпики или их уже распустили по домам.

Соглядатаи были на месте: на противоположной стороне улицы стоял высокий юноша в пальто с собачьим воротником и широкоплечий тип, делающий вид, что изучает афишу на воротах.

Клим хотел помахать им, но перед ним остановилась крытая грузовая машина. Из кузова выпрыгнул человек в расстегнутой шинели и вытянул из кармана развернутую красную книжечку.

– Пройдемте, гражданин!

– Куда? – не понял Клим.

Пробегавшая мимо извозчичья лошадь шарахнулась от них – будто унюхала запах мертвечины.

Из грузовика вылезли еще двое и взяли Клима под локти.

– Садитесь в машину!

С этого момента его человеческая жизнь кончилась: он превратился в вещь, которую пакуют, транспортируют и хранят до востребования.

6.

Тата видела, что с матерью творится что-то неладное. Раньше та целыми днями пропадала на службе, а теперь никуда не ходила и почти ничего не ела. Она даже не ругалась, когда Тата забывала помыть за собой тарелку.

– Мам, может, тебе чайку? – крутилась возле нее Тата.

– Не надо.

– А чего тебе принести?

– Ничего.

Мать отворачивалась к стенке и просила оставить ее в покое.

Денег совсем не стало, и Тата заметила, что из дома начали пропадать вещи. Она догадывалась, что мать относит их в комиссионку, чтобы купить хлеба, но не смела расспрашивать о подробностях.

Дома на Тату сразу наваливалась тоска и бессилие, и она до ночи сидела в школе и рисовала плакаты и стенгазеты – даже во время выходных и праздников.

Недавно она прочла статью о молодом рабочем, который выложил портрет Ленина из зерен пшеницы и овса, и за это его сразу приняли во ВХУТЕИН – Высший художественно-технический институт. Вот было бы здорово сделать портрет товарища Сталина из чего-нибудь социально-значимого! Например, из винтиков и колесиков – чтобы получилась гигантская картина «Сталинский завод». Если смотреть близко, то кажется, что это работает сложный механизм, а если отойдешь подальше, то увидишь улыбающегося вождя. А еще лучше, если бы все это двигалось!

Тата даже рисовала эскизы к своему будущему шедевру, но пока товарищ Сталин у нее совершенно не получался: выходило что-то вроде железного чудовища с усами. Но Тата не сдавалась: ей обязательно нужно было доказать всем, а в особенности ребятам из интерната, что она способна на великие подвиги во славу рабочего класса.

Когда Тата вернулась домой, было уже совсем темно. Ключа у нее не было и она долго трезвонила в свой звонок, но мать все не открывала и не открывала.

Наконец дверь распахнулась.

– Ты это… только не реви, ладно? – пробормотал Митрофаныч, пропуская Тату в квартиру.

Она непонимающе взглянула на него.

– А чего мне реветь?

– Мать-то твоя таблеток наглоталась! Я заглянул к ней, хотел заварки попросить, – а она на полу валяется.

– Заварка?

Митрофаныч постучал себя по голове.

– Соображать надо – мать твоя отравилась! Если б у меня чай не кончился, то все!

Стены зашатались вокруг Таты. Она бросилась к себе в комнату, но там никого не было.

На столе лежал лист бумаги, исписанный маминым почерком:

Милая доченька!

Я чувствую, что начинаю сходить с ума и не хочу тянуть тебя за собой.

Меня уволили и мне не на что тебя содержать, а на другую работу мне не устроиться.

У тебя есть талант – он поможет тебе выйти в люди, а советское государство позаботиться о тебе гораздо лучше, чем я. Прости меня за все и храни тебя Господь!

– Где моя мама?! – взвыла Тата не своим голосом.

На ее крик вышла соседка тетя Наташа.

– Ее увезли в больницу.

– В какую?

– Да кто ж его знает? Мне об этом не докладывали.

Тата захлопнула дверь и, как была – в пальто и шапке, повалилась на колени перед маминой иконой.

– Бог, я соврала, что в Тебя не верю… Я знаю, Ты есть… Я всю жизнь буду ходить в церковь и пионерский галстук сниму… Сделай, пожалуйста, так, чтобы моя мама не умерла!

Тата упала на пол и долго лежала, раскинув руки, будто ее саму только что убили.

Глава 34. Лубянка

1.

Из дежурки позвонили и сказали, что Рогов задержан.

Превозмогая адскую мигрень, Алов спустился вниз и направился к корпусу на углу Лубянки и Первомайской улицы, где содержали арестованных.

Ему показали коробку с вещами, конфискованными у Рогова при аресте: паспорт, часы, самопишущую ручку и два билета на поезд. В портмоне помимо мелочи лежала пара червонцев и тридцать немецких марок, а в отдельном конверте имелись две новенькие купюры по сто долларов.

– Где у вас внутренний телефон? – спросил Алов.

Дежурный подвел его к допотопному деревянному аппарату, висевшему на стене, и Алов вызвал Диану Михайловну:

– Запишите цифры и сверьте их с номерами на денежных знаках, украденных у Оскара Рейха.

Алов все-таки решил принять таблетку – работать с головной болью было невозможно.

Дежурный отвел его к камере, куда посадили Рогова. Глазок на двери находился низко, и Алову пришлось чуть-чуть присесть, чтобы заглянуть в него.

Лампочка, забранная в металлическую сетку, освещала тесную комнату, выкрашенную в тускло-желтый цвет. Посередине стояли привинченные к полу стол и два стула. На одном из них лежало пальто Рогова, а сам он – в шляпе и вечернем костюме с галстуком-бабочкой – ходил из угла в угол.

«Вот он, мой добрый гений! – подумал Алов. – Через тебя-то я и добуду мою комнату!»

Это всегда любопытно – как человек реагирует на внезапный арест. У него резко меняются планы и жизненные ориентиры. Он пока не знает, за что его взяли, и насколько все серьезно. Иные с перепугу начинают рыдать, иные колотятся в дверь и требуют свидания с начальством, но Рогов вроде не особо испугался: на его лице не отражалось ничего, кроме крайней досады.

Алову вспомнилось, как тот отказался с ним сотрудничать. Ну что ж, послушаем, что мистер Рогов скажет теперь!

Алов повернулся к дежурному и негромко приказал:

– Полный обыск.

Через несколько минут в камеру вошли два спортсмена-боксера.

С полного обыска начинается ломка клиента: его заставляют раздеться догола, долго возятся с одеждой, прощупывая все складки, а потом – также не особо торопясь – обыскивают его самого: спокойно, как на приеме у доктора, заглядывая везде и всюду.

Алов не отрывался от дверного глазка. Клиент не сопротивлялся и только надменно кривил губы, будто он был выше всего этого. Спортсмены отобрали у него шарф, запонки, шнурки и подтяжки и оставили одного одеваться.

Дав ему побыть наедине с нарастающей паникой, Алов вошел в камеру и сел боком на стул.

– Помните, я предлагал вам сотрудничество? – произнес он. – Вы тогда сказали, что не хотите с нами дружить. Обидно было слышать такое!

– Я надеюсь, мне не придется ночевать в вашем заведении? – буркнул Рогов. – У меня завтра поезд.

– Да-да, я понимаю вашу тревогу, – улыбнулся Алов.

– Могу я узнать, в чем обвиняют?

– В том, что вы белогвардеец и шпион.

– Я гарантирую вам скандал на международном уровне, если вы немедленно не выпустите меня!

– И кто же уведомит ваших заступников об исчезновении Клима Рогова? Вы сказали всем, что уезжаете, так что искать вас никто не будет.

Клиент молчал.

– Ты можешь облегчить свое положение, если скажешь, где находится Купина, – произнес Алов, переходя на «ты». – Я понимаю: она твоя супруга, но ведь ты уже сдавал ее в аренду Оскару Рейху, так что горевать особо не о чем.

– Я отказываюсь разговаривать с вами до тех пор, пока сюда не прибудет мистер Оуэн. Он уведомит о случившемся мое руководство, и дело будет решаться на дипломатическом уровне.

– Ну что ж, не хочешь разговаривать по-хорошему, будем по-плохому.

Поднявшись, Алов выглянул за дверь:

– Привезите сюда дочь Рогова!

Клиент мгновенно спал с лица.

– Вы не имеете права трогать ребенка!

– Судьба твоей китаезки будет напрямую зависеть от тебя, – отрезал Алов. – Мы можем пристроить ее в хороший детский дом, а можем отправить к туберкулезникам.

Он вынул из кармана лист бумаги и карандаш и положил их на стол.

– Пиши добровольное признание! Мне нужна полная биография: где ты родился, чем занимался до революции, когда и при каких обстоятельствах познакомился с Купиной. Потом укажешь, кто вас завербовал и через кого вы получали инструкции. Если будешь валять дурака, дело кончится сам понимаешь чем – мы умеем добывать признания.

Рогов оторопело взглянул на него.

– Вы что – пытать меня будете?

– Ну зачем сразу «пытать»? – обиделся Алов. – Что это за слова такие? Это у вас, у буржуев, пытают и казнят, а мы применяем «меры социалистической обороны».

2.

Алов вышел, премного довольный собой: вот теперь клиент был напуган до полусмерти. Ну что ж, пусть посидит, подумает о своем будущем.

Алов снова позвонил Диане Михайловне:

– Что там с номерами?

– Все сходится, – отозвалась она. – Это наши купюры.

Алов расплылся в улыбке. Раз клиенту перепало кое-что из денег, украденных у Оскара Рейха, стало быть, он знает, куда делась остальная сумма.

Посланная на Чистые Пруды команда вернулась ни с чем: в квартире Рогова не было ни ребенка, ни прислуги.

Разволновавшись с досады, Алов почувствовал, как у него в груди начало нарастать болезненное напряжение. Господи помилуй, ну когда это кончится?! Должны же быть хоть какие-то лекарства, которые помогают от легочных болезней!

С отчаяния он разругался с чекистами, ездившими к Рогову домой.

– Вы что – соседей не могли допросить? Там есть какой-нибудь председатель домкома или дворник?

Те ответили, что дворник валялся мертвецки пьяным, а контора внизу была закрыта по случаю праздника.

Часы показывали одиннадцать ночи.

Алов вновь вернулся к камере и заглянул в глазок: клиент неподвижно сидел над чистым листом бумаги. Набриолиненная с утра челка растрепалась и падала ему на глаза, а незастёгнутые манжеты нелепо топорщились из рукавов смокинга.

Алов попытался собраться с мыслями. С помощью маленькой китаянки было бы гораздо легче выудить из клиента всю информацию, но девчонки не было… Обычный допрос затянется на несколько часов, а если привлекать специалистов, то начнется ор и истерика, а Алову и так было плохо.

Его вновь начал сотрясать кашель.

– Может, вам водички попить? – сочувственно спросил надзиратель.

Алов помотал головой и, держась за стенку, побрел к выходу.

У него не было сил вести дело Рогова, но он не мог передать его коллегам – иначе награда за его разоблачение уплывала в другие руки.

«У меня есть время, чтобы отлежаться, – подумал Алов. – Сейчас Драхенблют пьет на даче у Ворошилова, а потом они будут несколько дней опохмеляться, так что докладывать о результатах все равно некому».

– Отправьте Рогова в общую камеру, – велел он надзирателю. – Я им попозже займусь.

3.

Конвоиры вели Клима по тускло освещенным коридорам со множеством дверей.

Все чувства были притуплены: ему казалось, что его напоили какой-то наркотической дрянью и он все никак не может очнуться от затянувшегося кошмара.

Если Китти не привели, значит ли это, что она спаслась от ОГПУ? Но как? Куда она могла деться?

Замки на дверях лязгали за спиной Клима, как железные челюсти.

Это наверняка Галя сдала его чекистам! Что им может быть известно? Да все, что угодно! Галя жила с ним бок о бок и наверняка подмечала каждое неосторожно сказанное слово.

Конвоиры велели Климу остановиться перед камерой с маленьким зарешеченным окошком на двери. Надзиратель повернул выключатель и отпер дверь.

– Заходи.

На широком настиле, опоясывающем жарко натопленную камеру, лежали заключенные, одетые в несвежее белье, – головами к стене, ногами к центру. Под потолком синели два узких окна с решетками; у входа помещались раковина и оцинкованный бак с крышкой.

Один из заключенных приподнял лысую голову.

– О, свежее мясо поставили!

Конвойный толкнул Клима в спину.

– Через минуту чтоб лег и спал!

Дверь с грохотом закрылась и свет погас. Клим растерянно стоял посреди камеры, не понимая, что ему делать.

– Чего это ты такой нарядный? – послышался голос лысого. – Ты кто – фокусник? По какой статье проходишь?

– Не знаю, – отозвался Клим.

– Если не знаешь, то ты недобитая контра, – засмеялся кто-то. – Десять лет лагерей или расстрел в подвале.

Арестанты завозились.

– Дайте поспать!

– Заткнись!

– Да пошел ты!

– Иди сюда, Фокусник! – позвал Клима голос с сильным кавказским акцентом. – Ложись тут.

Клим двинулся вперед, нащупал край нар и сел.

Тюремная стихия сомкнулась над ним, словно вода в черном омуте. Жара, вонь, храп, теснота… Камера казалась Климу жестянкой, набитой червями. У всех у них была одна судьба: их проткнут стальным крючком и скормят рыбам.

– Ты с собой ничего не взял? – спросил кавказец. – Спать на чем будешь? Ложки-миски тоже нет?

– Меня на улице арестовали, – ответил Клим.

Он расстелил пальто и лег на нары, с брезгливым ужасом ощущая прикосновения соседей справа и слева.

Совсем недавно Клим смотрел на отощавшего, замученного Элькина и даже вообразить не мог, что ему суждено оказаться на его месте. Клим Рогов был зрителем, а не участником; его нельзя было ни арестовывать, ни запугивать, ни, тем более, пытать: он был иностранцем – неприкосновенной личностью.

А теперь его приписали к категории людей, с которыми никто не считался. Он был рабом, заранее обреченным на убой где-нибудь на лесоповале или в шахте. Клим представил себя в арестантском бушлате и почувствовал, как у него волосы стали дыбом на затылке.

– Эй, Фокусник! – снова позвал кавказец. – В этой камере трусить можно только первые двадцать минут. Десять ты уже отмотал.

Клим вздрогнул.

– Вы кто?

– Ахмед. Слушай внимательно: будешь жалеть себя – умрешь. Ты в бой когда-нибудь ходил? Я ходил. На войне убить могут, а ты на коне скачешь и ни о чем не думаешь, потому что ты наступаешь и ты все решаешь. Вот и в тюрьме так надо. Скажи себе: «Я тут решаю, бояться мне или нет».

Но Клим был не в состоянии думать ни о каких спасительных заклинаниях.

– А если пытать будут? – сквозь зубы выдохнул он.

– А ты не считай боль болью. На войне меня подстрелили, а я полдня бегал с пулей в груди – ничего не замечал. Человек – живучий зверь, если сам себя не губит.

– Не слушайте его! – отозвался старческий голос. – Ахмедке рукояткой нагана по переносице съездили, у него теперь глаза в разные стороны смотрят, и башка набекрень. Не питайте ложных иллюзий: я – генерал от инфантерии! – пять лет в большевистском лагере сортир чистил. Меня выпустили, а через неделю опять арестовали. Я уж бог знает сколько заявлений следователю написал: «Расстреляйте меня, не мучьте!» А он мне: «Сами знаем, кого расстреливать, а кого перековывать».

– Зачем Фокуснику неправду говоришь? – рассердился Ахмед. – Ни ты, ни я не знаем, что с ним будет. Только Аллах знает, а нам все равно не скажет.

Под потолком снова вспыхнул свет, и в окошко в двери заглянул надзиратель. Поводил зрачком, убедился, что все в порядке, и камера вновь погрузилась во тьму.

4.

Зайберт стоял перед плитой и жарил себе яичницу – угощать Нину он не собирался.

С этой ненормальной не было никакого сладу: она постоянно теребила Зайберта – то ей надо показать, где продается приличная одежда, то изволь ехать с ней на вокзал и жди Элькина. Разумеется, тот не появлялся, и они лишь зря теряли время.

Присутствие Нины неимоверно усложняло жизнь Зайберта. Он хотел спать в своей кровати, а не в гостиной на диване; ему нравилось ходить по квартире в трусах и расстегнутом халате – как он привык… А тут изволь круглые сутки быть при параде!

Но самое обидное, фрау Хаусвальд – очень приятная женщина, живущая напротив, решила, что Нина является любовницей Зайберта, и теперь при встрече поджимала губки и бросала сухое «Добрый день». Это вместо того, чтобы подолгу обсуждать с Зайбертом дела Рождественского комитета и украшение балконов электрической иллюминацией!

Он буквально молился, чтобы мистер Рогов поскорее приехал и забрал свою подружку, но Клим, как и Элькин, пропал без вести.

Все это напоминало дурное шапито. Из вежливости и человеколюбия Зайберт не мог выставить Нину на улицу, но сколько могло продолжаться это безобразие?

«Я должен попросить ее уйти!» – мысленно повторял он и все никак не мог решиться на серьезный разговор. Зайберт чувствовал себя легко и свободно в компании покладистых женщин, вроде Лизхен и Гали, а в присутствии Нины ему было тяжело, словно она не давала ему дышать.

Зайберт переложил яичницу на тарелку, но стоило ему сесть за стол, как в столовую вошла Нина – легка на помине!

– Генрих, давайте отправим еще одну телеграмму в Москву! Мне надо узнать, что случилось с Климом.

Зайберт бросил вилку на стол и в негодовании уставился на Нину.

– Слушайте, я уже устал… Мне все это совершенно не нужно! У меня свои планы на жизнь!

Он понимал, что начинает грубить, и от этого еще больше распалялся.

– Вы обещали мне помочь с немцами Поволжья – и что же? Вы не привезли денег на фрахт! Вы обманули меня, выдав себя за Хильду Шульц… Я хотел взять у нее интервью и представить ее благотворителям из нашей церкви… А что мне делать с вами?

– Я понимаю, что вы не обязаны мне помогать… – начала Нина, но Зайберт ее перебил:

– Вот и прекрасно! Поезжайте в Шарлоттенбург – в этом районе живут русские иммигранты. Купите там газету с объявлениями о найме и идите служить хотя бы официанткой. Простите, но я устал от гостей!

Но Нина, казалось, ничего не слышала. Она подошла к Зайберту и, взяв его за плечи, заглянула ему в глаза.

– Клим был вашим другом – помогите мне выяснить, что с ним случилось! Мне больше не к кому обратиться.

Зайберт застонал. Ну, вот пожалуйста – она опять начала на него давить!

– Что я должна сделать, чтобы вы сходили со мной на телеграф?

«Оставить меня в покое!» – чуть не взвыл Зайберт.

– У меня есть записи о том, что случилось с Элькиным в лагере, – сказала Нина. – Я хотела отдать их Климу, но, может быть, они вам пригодятся?

Она сбегала в спальню и принесла вырванные из блокнота листки, исписанные мелким почерком.

Зайберт принялся читать. Ого! Лесосплав… трудовые лагеря… Его настроение тут же улучшилось.

– Ладно, давайте отправим еще одну телеграмму, – проворчал он. – Только писать будем на имя Магды – она должна знать, что происходит.

Пожалуй, «мемуары» Элькина можно было обратить в деньги. Зайберт давно догадывался, что лес, который Оскар Рейх собрался продать на шпалы, поставлялся из трудовых лагерей. Если в «Берлинер Тагеблатт» запустить статейку о том, что у советской древесины весьма темное происхождение, из этого выйдет первосортный скандал.

Можно будет вспомнить умершего в 1909 году бельгийского короля Леопольда II, который нажил громадное состояние за счет эксплуатации жителей Свободного государства Конго. Их обратили в рабство и заставили добывать каучук, а за малейшее неповиновение калечили и убивали. Эта история еще не забылась, и читатели сразу поймут, что в Советском Союзе происходит то же самое.

Статью следовало опубликовать под псевдонимом, а потом намекнуть Оскару Рейху, что если он не вложится в контрпропаганду, у его московских покровителей будет репутация, как у живодеров Леопольда.

Глава 35. Человеческая руда

1.

Трижды в день заключенным приносили еду: утром – кипяток и хлеб, днем – баланду и кашу, вечером – ту же кашу, только разогретую. Один раз в день арестантов водили в уборную и на прогулку по обледенелому двору.

Днем лежать на нарах не разрешалось, а по ночам Клим не мог спать: кругом тьма, за стеной шаги и лязг дверей – кого-то выводили в коридор, а кого-то заталкивали обратно в камеру. Через каждые десять минут тюремщик поворачивал выключатель и проверял – все ли в порядке.

Если Климу удавалось забыться сном, ему тут же начинал сниться кошмарный сон – будто он остался единственным выжившим членом экипажа на затертом во льдах судне. Это был полный набор главных человеческих страхов – нескончаемая полярная ночь, адский холод и полное одиночество. Но это было еще не самое ужасное. Во сне Клим осознавал, что у него нет другой еды, кроме замерзших насмерть товарищей, и, чтобы выжить, ему придется стать людоедом.

Трудно было придумать более подходящую аллегорию к его нынешней ситуации.

Нина рассказывала, что она чувствовала, когда ее арестовали китайцы: ее убивал не столько страх перед будущим, сколько несправедливость. Человеку всегда хочется верить, что плохое может случиться лишь с плохими людьми, а когда он сталкивается с обратным, это буквально парализует волю и разум. Теперь-то Клим понял, что именно произошло с обвиняемыми по Шахтинскому делу!

Он клялся себе, что никогда не унизится до ложных доносов и подлого спасения собственной шкуры – чем бы ему ни угрожали. Он проговаривал в уме ответы на самые каверзные вопросы, которые могли задать ему следователи, но прошло несколько дней, а его так никуда и не вызвали. Алов будто забыл о нем.

– Это хорошо, что тебя не таскают по следователям, – говорил Ахмед. – Перемены в тюрьме всегда к худшему.

Народу в камере все прибавлялось, и заключенные вынуждены были теснее сдвигаться на нарах, чтобы освободить место для вновь прибывших.

Как все-таки давило на нервы соседство с тремя десятками людей! Ты видишь все – как кто-то чешется, ковыряет в зубах, пользуется парашей, плачет, сморкается, грызет ногти… А твои соседи наблюдают за каждым твоим движением, – и тебе никуда от них не деться.

Бильярд – лысый староста камеры, давал каждому новичку прозвище: толстому темноволосому чиновнику – Пингвин, курсанту-летчику – Пропеллер, маленькому жокею с ипподрома – Шлепок. Клим так и остался Фокусником.

Привели нескольких священников, продавца из универмага, инженера и пианиста. Последнему легче всего давалось заключение: днем он сидел, закрыв глаза, и слушал звучащие у него в голове джазовые импровизации. По его губам блуждала счастливая улыбка.

Клим тоже старался уйти в фантастические миры.

Глубокий вдох, плечи назад, руки чуть в стороны – ладонями вверх. Тебя много: ты наполняешь собой пространство, растешь и поднимаешься над землей. Простор и свобода – это символы счастья, а тюрьма – символ беды, потому что на тебя давят со всех сторон – и физически, и морально. Волей-неволей ты подстраиваешься под это: брови нахмурены, спина сутула, кулаки стиснуты – ты съеживаешься и медленно погибаешь.

Клим повторял себе, что Нина уже в Берлине, а Китти приютили добрые люди. Только это и спасало его от отчаяния.

2.

– Рогов, без вещей на выход!

Клим поднялся. Примолкшие заключенные в испуге смотрели на него.

– Что, на допрос? – спросил Бильярд. – Ну, бог в помощь!

Клим вышел в коридор, и надзиратель с ухмылкой оглядел его несвежий костюм.

– Иди работать, ваше благородие! Хватит на нарах прохлаждаться.

Клим вздохнул от облегчения: значит, пока истязания откладываются.

Они спустились вниз, в подвал, и вошли в помещение, до потолка заставленное стеллажами с коричневыми папками. За конторкой сидел маленький усатый чекист и при свете зеленой лампы читал юмористический журнал «Крокодил».

– Приберись тут! – приказал он Климу и вручил ему ведро и ссохшуюся тряпку.

Такая работа – не наказание, а благословение – можно хоть немного размяться.

Отойдя в дальний угол, Клим принялся вытирать с полок пыль, но по неосторожности сдвинул несколько папок, и они грохнулись на пол.

– Я тебе пошвыряюсь! – прикрикнул на него чекист. – А ну подними все!

Одна из папок раскрылась, и Клим увидел синий штамп: «Приговор приведен в исполнение». Во второй и третьей папках было то же самое.

Чекист отложил журнал в сторону.

– Ты чего там листаешь? В карцер захотел?

Клим поставил папки на место. До него только сейчас дошло, куда он попал: эта комната была кладбищем – местом захоронения человеческих дел. Их были тысячи и тысячи. Вот они – подлинные достижения советской власти за десять лет: жизни, размолотые как руда и переплавленные на нужды государства. Или вообще без смысла и причины – в порядке производственного брака.

Входная дверь скрипнула, и в проходе показалась согнутая фигура со шваброй в руках.

– Приступай! – гаркнул маленький чекист.

Старик принялся мыть полы.

Тишина была оглушающей – только позвякивала ручка переставляемого ведра, да шелестели страницы «Крокодила».

Старик, пятясь, приблизился к Климу, повернулся…

Это был Элькин. На его лице темнели коричневые ссадины, а тело было словно переломано и двигалось вопреки законам анатомии.

– После отбоя вешайтесь на штанине! – едва слышно произнес он.

– Цепляйте за оконную решетку: она крепкая и выдержит ваш вес.

– Что? – растерянно переспросил Клим.

Элькин ожесточенно загримасничал.

– Не дожидайтесь, пока они начнут вас пытать. Вас ведь еще не трогали, нет?

Он оглядел Клима с ног до головы; глаза его слезились, а нижняя челюсть тряслась, будто ему было холодно.

– Они будут с размаху сажать вас на бетонный пол – от этого кровь идет горлом и носом. Или свяжут и будут бить ногами. Но хуже всего, если закроют в железном ящике и начнут лупить палками – долго, часами… посменно. Вы этого не выдержите! Вы оговорите всех, кого знаете, – и тогда их тоже заберут.

Чекист вновь отложил журнал:

– Вы болтать сюда пришли?!

Элькин вздрогнул и принялся возить тряпкой по полу. На его лице появилась безумная, перекошенная улыбка.

– Не обращайте внимания, – шепнул он Климу. – Меня сюда специально позвали, чтобы я убедил вас выдать Нину. Вы уж простите, что я донес на вас. Я долго держался… Просто удивительно долго! В Крыму мы с Ниной ходили гулять, и она рассказала мне про вас, так что теперь чекисты тоже знают, кто вы такой.

Клим смотрел на него в холодном ужасе.

Совсем недавно Элькин был цветущим, умным и гордым человеком, а сейчас это был полный инвалид, который уже никогда не вылечится – даже если окажется на свободе.

– Зачем им нужна Нина? – спросил Клим.

– Они ищут деньги, которые она забрала у Рейха. Я пытался объяснить, что это я их перевозил, но меня ограбили на границе, – только мне никто не верит. Чекисты знают, что Нина сейчас в Берлине, и им нужен ее адрес. Сегодня ночью вас вызовут на допрос и будут пытать.

Элькин поднял палец со сморщенной ямкой вместо ногтя.

– Не повторяйте моей ошибки – вешайтесь, пока не поздно! Это единственный способ спасти Нину. Я сегодня тоже сбегу на тот свет – и уж там они меня точно не поймают.

3.

– Отбой! Всем спать! – крикнул надзиратель и потушил свет.

Клим лежал на спине, глядя невидящими глазами в темноту. Он касался кончиками пальцев своей скулы, ключиц, запястья. Вот и все, мистер Рогов… Прощайся с собой – здоровым, сильным, что-то осознающим: сегодня тебя либо убьют, либо искалечат – приволокут в камеру с раскрошенными зубами и отбитыми почками. И никакое личное мужество не поможет.

Слава богу, хоть Галя не оказалась предательницей – иначе бы к нему не прислали Элькина. Впрочем, это было слабое утешение.

Клим кусал губы, пытаясь совладать со страхом и тошнотворной, безысходной тоской. Неужели действительно покончить с собой?

Он зажмуривался, до боли сцеплял пальцы и бессвязно молился о чуде. Какой глупостью казались теперь ссоры с Ниной и дурные выходки из ревности… Надо было жить полной жизнью и пользоваться тем, что дают! А теперь уже поздно.

Хватит или не хватит сил не выдать Нину? Если чекисты узнают, что она остановилась у Зайберта, ее найдут и убьют – в Германии у них полным-полно тайных агентов.

Климу вспомнился его шанхайский дом и покрытая голубым кафелем ванная комната. Нина выходила из-под душа – капли воды стекали с ее потемневших кудрей, и она вся подрагивала и покрывалась мурашками. Вытиралась, накидывала на плечи белый махровый халат, а потом накручивала на голову полотенце – так туго, что у нее слегка приподнимались уголки глаз. Клим говорил ей, что у нее теперь «китайские глаза», а она утверждала, что это «египетские очи».

Вспыхнуло электричество, и в камеру вошел здоровый, гладко выбритый конвоир с веснушчатой рожей.

– Рогов! – выкрикнул он, сверяясь со списком.

Вот и все… Вот и приехали… Клим медленно сел.

– Имя-отчество? – спросил конвоир.

– Я гражданин США. В американских документах не указывается отчество.

Конвоир поднес кулак к его лицу.

– Поговори еще, сука! Без вещей на выход!

Сердце бухало так, что казалось – еще минута и будет сердечный приступ. Клим обулся, зачем-то застегнул ворот рубашки. Веснушчатый толкнул его в спину:

– Поторапливайся!

Они шли по коридору. Двери, тусклые лампочки, скрещивающиеся на полу тени…

– Прямо, – бросал конвоир. – Направо. Еще направо. Стоять! Лицом к стене!

Двое человек проволокли мимо третьего – окровавленного, бьющегося, с резиновой грушей во рту. Он что-то мычал, и Клим слышал, как один из тюремщиков уговаривал его:

– Тише, тише, не ори!

– Вперед! – скомандовал конвоир.

Вот они – звериные инстинкты, обостренные до предела. Тебя поймали и тащат куда-то, а тебе остается только огрызаться в бессильной злобе и страхе.

Напасть на конвоира? Пусть пристрелят за сопротивление властям? Все одно лучше, чем многочасовые «меры социалистической обороны».

– Стой! – рявкнул конвоир.

Они остановились перед дверью, покрашенной в коричневый цвет.

– Стучи.

Клим прикрыл на секунду глаза.

– Стучи, сволочь!

Он стукнул несколько раз в створку.

– Да! – откликнулся мужской голос.

– Входи.

Невероятное облегчение – до слабости, до дрожания рук – увидеть в кабинете Алова. Этот не мог пытать: он фанатик, мерзавец, но не палач…

Здесь же, под большим портретом Ленина, сидела некрасивая, рано состарившаяся машинистка с выпуклым лобиком и скорбно опущенными уголками губ. Она устало, без любопытства, взглянула на Клима и поправила бумагу, заправленную в печатную машинку.

Да, наверное, ничего страшного не произойдет: при женщине бить не будут.

Алов шумно высморкался в платок и показал Климу на стул в центре комнаты.

– Присаживайся.

Ножки стула были привинчены к полу, покрытому истертым желтым линолеумом. Ладно, это ничего не значит – обычная обстановка в кабинетах для допросов. Вдох-выдох, собраться с мыслями и, главное, не болтать лишнего!

Алов был явно болен: глаза красные, на коже вокруг ноздрей – раздражение от насморка. Он долго хлопал себя по карманам, потом стал по очереди заглядывать в ящики стола.

– Хочешь папиросу? – спросил он, разыскав мятую пачку «Дымка». – Нет? Ну и зря. Ладно, давай быстро решим наши дела и пойдем по домам.

Машинистка простучала что-то по клавишам, каретка дзынькнула и переехала на начало строки.

Алов выложил на стол конверт с адресом, написанным рукой Клима: «Лондонский главпочтамт, до востребования мистеру Смиту». Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Варшавы чуть ли не год назад.

– Узнаешь?

Клим пожал плечами.

– Я не помню, что это.

– Адресат так и не пришел за письмом, и оно было выслано отправителю – Климу Рогову. На границе его вскрыли, и знаешь, что там оказалось?

Положив папиросу на край пепельницы, Алов вытащил из конверта несколько проткнутых насквозь открыток и развернул их веером. На одной из них был изображен товарищ Сталин с дыркой во лбу.

Клим наконец вспомнил: это были открытки, которые Китти собиралась повесить на елку. В прошлое Рождество Клим сунул их, не глядя, в конверт и отдал Оскару Рейху.

– Итак, что у нас имеется в наличии? – скорбно проговорил Алов. – Бывший белогвардеец Клим Рогов и его жена, Нина Купина, были завербованы китайской разведкой с целью шпионажа и вредительства. Они получили приказ убить товарища Сталина – чему имеются неопровержимые доказательства.

– Это неправда! – перебил Клим и тут же осекся: правда тут никого не интересовала. Алов прекрасно понимал, что все это ерунда, и просто показывал Климу, что тот влип всерьез и надолго.

– Знаешь, у меня есть сосед, мастер по изготовлению скелетов, – проговорил Алов. – Таких специалистов на весь Союз – человек десять, не больше. Это целая наука: сначала труп по полгода вымачивают, чтобы мясо отделилось от костей, потом кости белят хлором и сушат на солнце, и только потом – косточка за косточкой – собирают. Хочешь, мы сделаем из тебя скелет для кабинета естествознания? А я прослежу, чтобы его поставили в школу при детдоме, где будет учиться твоя Китти. А что, даже забавно получится: приходит девочка в класс, а там папа ей улыбается.

Машинистка чуть слышно фыркнула.

– Впрочем, если мистер Рогов будет вести себя хорошо, мы обойдемся без скелетов, – дружелюбно сказал Алов. – Итак, давай с самого начала: кто послал вас в Советский Союз?

– Я не буду ничего говорить, пока сюда не вызовут Оуэна, – отозвался Клим.

Алов долго смотрел на него налившимися кровью глазами и вдруг отчаянно закашлялся.

– Твою ж мать! – вдруг заорал он. – Мне что – делать больше нечего, как возиться с тобой?! Курехин, Филиппов, сюда!

В комнату вошли два здоровых охранника.

Клим попытался вскочить, но ему заломили руки и приковали их к спинке стула.

Алов снова высморкался в насквозь промокший платок и повернулся к машинистке:

– Пишите, Ольга Рустемовна: «Протокол допроса подозреваемого…»

Каретка звякнула, и железные буквы одна за другой принялись впечатываться в бумагу.

4.

За что бы Галя ни бралась, у нее ничего не выходило. Она даже не смогла покончить жизнь самоубийством: ее привезли в больницу, промыли желудок и отправили в общую палату – выздоравливать.

Целыми днями Галя лежала, отвернувшись к стене, и старалась ни о чем не думать. Но проклятые мысли все равно одолевали ее: как там Клим с его Ниной? Как Тата? Ее хоть кто-нибудь покормил?

Поначалу соседки по палате пытались разговорить Галю, но потом оставили ее в покое.

– Она у нас того… малахольная, – объяснили они молодой докторше, которая пришла их проведать.

– Ну, что ж мы так? – воскликнула та с укоризной. – Как мы себя чувствуем?

– Брошенной, – отозвалась Галя и тут же пожалела о сказанном.

Докторша всплеснула руками и принялась говорить, что в советских медицинских учреждениях это недопустимо, и сейчас она позовет нянечку и отругает ее за невнимание к пациентам.

Алов пришел к Гале только на пятый день и с порога начал орать, что она дура и истеричка. Он не спросил ее ни о самочувствии, ни о Тате.

– Это ты из-за меня травиться вздумала? Я ж тебе объяснил, в чем дело!

Сгорая от любопытства, соседки прислушивались к его словам: им было жутко интересно, почему Галя решила покончить с собой.

Алов схватил Галю за руку.

– Поехали – ты мне срочно нужна! Врачиха сказала, что ты вполне можешь передвигаться, так что едем на Лубянку.

Алов покосился на соседок и наклонился к Галиному уху:

– Мы твоего Рогова допрашиваем, а он ни в какую не сознается. Поможешь его расколоть?

Галя в оцепенении смотрела на Алова. Клим арестован?! Но ведь он должен был уехать!

Алов сдернул с нее одеяло:

– Давай одевайся! У нас сейчас будет чистка, и было бы хорошо до ее начала добиться положительных результатов.

Когда они сели в служебную машину, Алов сказал, что Клим вот уже двое суток сидит на «конвейере» – так называли непрерывный допрос, когда клиента передавали от чекиста к чекисту, не давая передохнуть и собраться с мыслями.

– Упорный, гад! – возбужденно кричал Алов. – Твоя задача – вытряхнуть из него адрес Нины Купиной. Вы же с ним в хороших отношениях? Сейчас с ним работает Разделочная Доска, а потом придешь ты и ласково объяснишь, что чистосердечное признание облегчает участь подсудимого.

«Разделочной Доской» звали бледную бесформенную женщину, служившую в охране. Она любила поговорить о высоком, знала множество стихов и даже стремилась прихорашиваться: выщипывала в ниточку брови и красила волосы персидской хной. Время от времени ее приглашали во внутреннюю тюрьму – она как никто умела разоблачать врагов.

– Рогова бьют? – едва слышно спросила Галя.

Алов помотал головой.

– Ну, как сказать? В общем, нет. Я пока решил обойтись без этого. Вдруг нам его еще на показательный суд вести?

Галя смотрела в окно и думала о том, что она превратилась в голубоватое полупрозрачное привидение. Она недавно умерла, и теперь ветер занес ее в знакомые места.

Алов что-то рассказывал про чистку и про то, что он несколько дней провалялся дома с температурой и не успел как следует вызубрить «Историю ВКП(б)». Он тоже был призраком – сгустком пульсирующей, тусклой энергии. Чтобы совсем не погаснуть, ему нужна была чужая энергия – вот он и высасывал ее из Клима и Гали.

Алов судорожно схватил ее за локоть и зашелся от кашля.

– Ты посмотри, что делается! – пробормотал он, вытирая набежавшие слезы. – Прямо наизнанку выворачивает, а у меня ни одной таблетки не осталось. Слышь, чижик, если ты мне Рогова разговоришь, я попрошу Драхенблюта, чтобы он тебя восстановил на службе. Идет?

Галя кивнула.

Машина въехала во внутренний двор и остановилась перед тюремным зданием. Торопясь, Алов спрыгнул в снег:

– Пойдем, скорее! – позвал он Галю. – А то мне еще надо материалы Пятнадцатого съезда повторить. Голова совсем дырявая стала – ничего не помню!

Они прошли через проходную и спустились в подвал. Надзиратель – курносый парень в большой не по размеру фуражке – отправился с ними.

– Ну как там Разделочная Доска? – спросил Алов.

– Старается, стерва! – усмехнулся тот.

Они свернули в боковой коридор, и Галя услышала визгливый женский голос, орущий матом.

Алов с тревогой посмотрел на нее.

– Чижик, а ты-то чего трясешься? Тебя тоже лихорадит?

Надзиратель отпер дверь, из-за которой доносились вопли Разделочной Доски.

– Слушай, принеси Гале горячего чайку! – попросил у него Алов. – А то она совсем расклеилась.

– Сейчас организуем, – кивнул надзиратель.

Алов потрепал Галю по плечу:

– Ну все, я пошел. Будут результаты – сообщи.

5.

Алов направился к буфету, куда уже набились сотрудники Иностранного отдела.

Все хватались за сердце и гадали, что будет. Руководить чисткой должен был Иванов – старый крючкотвор из Центральной контрольной комиссии; вторым назначили Драхенблюта, а фамилии последнего члена тройки никто не знал. Сотрудники Иностранного отдела молились, чтобы им не оказался кто-нибудь из лагеря Ягоды.

Алов присел за столик и достал из кармана сложенную вчетверо шпаргалку.

Так… Директивы по составлению первой пятилетки… план коллективизации… борьба с троцкизмом…

Господи, ну кому все это надо? Почему людям не дают спокойно работать?

Алов покосился на висевшие на стене часы: успеет Галя или не успеет вытянуть нужную информацию? Драхенблют наверняка будет спрашивать о Рогове. Пожалуй, надо велеть Разделочной Доске, чтобы она не стеснялась в средствах. Черт с ними, с дурацкими сантиментами! – Алову надо было себя спасать.

Он поднялся, чтобы дойти до тюрьмы, но в этот момент в буфет влетела раскрасневшаяся Этери Багратовна.

– Товарищи, пора на чистку! Комиссия уже собралась.

Все загомонили.

– А кого третьим-то назначили?

Секретарша обвела коллег взволнованным взглядом.

– Третьим будет товарищ Баблоян.

Чекисты захлопали в ладоши и закричали ура. Баблоян был веселым и незлобливым человеком, и нередко помогал сотрудникам Иностранного отдела. Как и все высшие партийные чиновники, он сидел одновременно на нескольких должностях, и курировал деятельность советских профсоюзных организаций за рубежом. А через профсоюзы можно было добиться многих жизненных благ.

– Драхенблют-то у нас какой умный! – громко восхищался Валахов. – То-то его не было все эти дни! Он наверняка пил водку с Баблояном и переманивал его на нашу сторону.

– Отлично! – потирал руки Жарков. – Ребята из Наркоминдела не меньше нашего ненавидят Ягоду. Им невыгодно будет, если он нас уничтожит.

Алов был единственным, кто не радовался известию о назначении Баблояна. Ему вдруг подумалось, что тот нарочно вызвался проводить чистку, – дабы уничтожить его и забрать Дуню себе.

6.

Замок с грохотом защелкнулся за Галей, и она сделала шаг навстречу поникшей фигуре, прикованной к стулу.

– Мы еще не закончили! – рявкнула Разделочная Доска, недовольно глядя на Галю. Ее рыжая челка топорщилась надо лбом, как петушиный гребень.

– Я вас сменю, – не слыша своего голоса, проговорила Галя.

Она подошла к столу и, сделав над собой усилие, посмотрела на Клима. Он сидел, низко опустив голову; на землисто-бледном лице темнела многодневная щетина, волосы слиплись, губы запеклись.

Клим поднял измученный взгляд на Галю.

– Здравствуй…

Она отшатнулась. Да что же это делается? Да они тут все с ума посходили!

Разделочная Доска выхватила из кобуры пистолет и, оттолкнув Галю, подлетела к Климу.

– Ах вот ты как заговорил? Думаешь, ты тут подружек себе найдешь?

Она ткнула дулом под подбородок Климу и заставила его запрокинуть голову. На его шее алел тонкий и длинный кровоподтек – видимо, от удавки.

Разделочная Доска с силой ударила Клима в солнечное сплетение. Он сдавленно охнул и поперхнулся.

– Алов запретил его бить! – взвизгнула Галя.

Разделочная Доска повернулась и, положив пистолет на стол, поперла на нее грудью.

– А ты кто вообще? Может, тебе самой по морде съездить?

Скрипнула дверь, и в комнату вошел надзиратель с чаем.

– Держите! Только осторожно – там кипяток.

Разделочная Доска забрала у него стакан.

– Мерси.

Как только дверь за надзирателем закрылась, она подошла к Климу и несильно пнула его по ноге.

– Эй, слышь… Последний раз по-человечески спрашиваю: где скрывается Купина?

Она расстегнула Климу рубашку и пошарила у него за пазухой.

– Решай, покуда у тебя тут все мягонькое и теплое… А то полью кипятком и живого места не останется.

Клим дернулся всем телом.

– Не надо! – всхлипнула Галя.

– Та-а-ак, сотрудничать не хотим! – пропела Разделочная Доска и начала медленно поднимать стакан. – Требуется оперативное вмешательство!

Галя схватила со стола пистолет и выстрелила ей в голову.

7.

Клима втолкнули назад в камеру. Разговоры тут же смолкли, и арестанты замерли, в ужасе глядя на него.

Шатаясь, он подошел к раковине, но у него так тряслись руки, что он не мог повернуть кран. Ахмед подскочил к нему и помог наполнить кружку водой.

– Сейчас-сейчас, дорогой…

Клим долго пил, клацая зубами о край кружки. Половина воды расплескалась.

– Эй… – позвал Бильярд. – А ты чё весь в крови-то?

Клим оглядел себя. Грудь и рукава его рубашки были забрызганы кровью и мозгами.

– Там двух женщин убили, – отозвался он.

– Кто? Охрана?

Клим кивнул. Сев на нары, он попытался снять рубашку, но пальцы его не слушались. Кто-то помог ему.

– Ты ложись, ложись… – суетился Ахмед. – Сейчас все пройдет… Мы тут посидим, в ногах, чтобы тебя загородить: надзиратель ничего не увидит. А то, сам знаешь, – днем спать нельзя.

Клим лег и накрылся пальто с головой. В висках стоял надсадный гул, перед глазами всплывали и угасали лица чекистов. Сколько людей допрашивало его за последние двое суток? Не меньше десятка.

Когда Галя подняла пистолет, Клим зажмурился и подумал: «Ну наконец-то!» Грохнул выстрел, и ему в лицо брызнуло горячим. Рыжая баба, стоявшая над ним, повалилась на пол, опрокинув на себя стакан с кипятком. Вместо глаза у нее зияла красная дыра.

Дальше все смешалось: запах пороха, стук сапог в коридоре, визг распахнувшейся двери и снова выстрел, от которого заложило уши. Галя медленно осела на пол. На штукатурке позади нее остался смазанный кровавый след.

Выключить память… саму жизнь… Сил уже больше ни на что не осталось.

До сознания доносились голоса: арестованные священники пели что-то церковное, но Клим не мог разобрать слов.

Элькин погиб… Теперь и Галя… Она хотела спасти Клима, но с тем же успехом можно было откапывать ложкой человека, попавшего под камнепад.

Сейчас чекисты уберут мертвых, помоют полы и снова поведут Клима на «конвейер».

Глава 36. Великая чистка

1.

Чистку устроили в красном уголке, куда перетащили председательский стол и стулья со всего этажа. Народу набилось столько, что нечем было дышать.

Алов отыскал себе место в дальнем углу – позади Дианы Михайловны. Как он и боялся, его опять начали одолевать приступы кашля: он терпел из последних сил, наливался багровой краской и все-таки не выдерживал и дохал в кулак.

Иванов – неряшливый старик с остроконечной бородкой, – сообщил присутствующим, что ОГПУ пора избавляться от отщепенцев, которые вредят строительству нового мира.

Алова тупо смотрел на целлулоидную гребенку в волосах Дианы Михайловны и мечтал о заветной таблетке, – но взять ее было неоткуда.

– Так, товарищи, давайте к делу, – сказал Баблоян, заглядывая в список сотрудников. – Первым у нас идет Валахов.

Тот встал и, краснея, начал пересказывать свою биографию. Самым примечательным моментом в его жизни был донос на раненого белогвардейского офицера, который прятался в сарае у соседей. Беляка и укрывателей расстреляли, а Валахов получил рекомендацию в губернское отделение ЧК. Вскоре он перевелся в Москву, а там его приметил Драхенблют. Вот, собственно, и все.

– Вопросы есть? – спросил Баблоян у притихших чекистов.

Иванов долго изучал анкету Валахова.

– Тут написано, что вы являетесь членом тройки по шефству над Коммунистическим университетом трудящихся Китая. Какие шефские мероприятия вы проводите?

Валахов испуганно оглянулся на коллег.

– Разные… Ну, в смысле – идеологически важные.

В публике раздались смешки: Валахов недавно сам разболтал, как ходил к студенткам и по пьяни вломился в женскую раздевалку.

Он ни черта не разбирался ни в политграмоте, ни в политэкономии, ни даже в текущих международных событиях.

Иванов торжествовал:

– Вот он – уровень сознательности ваших сотрудников! Позор!

Валахов схватился за сердце:

– Ну я ведь на службе целыми днями! Когда мне с книжками возиться?!

– Мне кажется, товарищ Валахов – это наш человек, – миролюбиво произнес Баблоян. – Совсем недавно он даже читать не умел, а сейчас ему доверяют вполне серьезные дела. Прогресс налицо, и можно надеяться, что в будущем Валахов станет более подкованным по теоретической части.

Большинством голосов (Баблояна и Драхенблюта) Валахову оставили партбилет.

По рядам публики пронесся вздох облегчения, но потом дела пошли не так гладко.

Сотрудницу, которая должна была ехать на нелегальную работу в Париж, вычистили из партии за то, что ее отец был иереем. При этом Диану Михайловну оставили – хотя ее отец являлся коллежским советником.

Поначалу никто не хотел задавать вопросы коллегам – все боялись мести, когда придет их черед. Но постепенно те, кто уже отстрелялся, начали припоминать друг другу незаконно полученные путевки, использование телефона для личных переговоров и служебные романы.

Этери Багратовна выдала комиссии бухгалтершу, повесившую объявление о продаже заграничных туфель:

– Она спекулянтка!

Ни один из присутствующих не смог объяснить, чем отличаются троцкисты от верных сынов партии. Люди, столь ревностно боровшиеся с контрреволюцией, на самом деле не знали, в чем она заключается.

Иванов хватался за остатки седых волос.

– И это Иностранный отдел – цвет ОГПУ!

Чем дальше, тем яснее вырисовывалась картина: чекистами работали авантюристы, искатели легкой наживы и самые обыкновенные бюрократы – мелочные, злопамятные и невежественные. Они поселились в своей Лубянской твердыне, как гиены в расщелинах скалы; охотились – потому что хотели жрать, и держались за свои места – потому, что сотрудников ОГПУ боялись все и вся, а они не боялись никого, кроме гиен из соседнего логова.

2.

Алов не поднимал руку и не задавал вопросов. Было очевидно, что мнение сотрудников не влияет на решение комиссии: Драхенблют и Баблоян заранее договорились между собой – кого спасать, а кого топить, и большинством голосов решали все вопросы.

Заседание тянулось уже три часа.

– Ох, давайте быстрее! – едва слышно шептала Диана Михайловна. – Сейчас все магазины закроются, а у меня дома шаром покати.

Алов попытался отпроситься в уборную – чтобы заодно проверить, как дела у Рогова, но ему не разрешили:

– Раньше надо было об уборных думать! – проворчал Иванов.

Выходить могла только Этери Багратовна, которая приносила то воду в графине, то новый карандаш взамен сломанного.

Вернувшись в очередной раз, она подошла к председательскому столу и что-то сказала членам комиссии. Драхенблют и Баблоян переглянулись.

– Ну что ж, – зловеще произнес Иванов и оглядел притихших чекистов, – давайте заглянем в личное дело товарища Алова.

Баблоян придвинул к себе его анкету и вдруг начал сыпать вопросами, не имеющими никакого отношения к марксизму, – о Дуне и о театре.

Обороняться Алов не мог – его душил кашель.

– Боюсь, он совершенно потерял чувство классовой борьбы, – проговорил Баблоян. – Откуда в нем это барственное отношение к творчеству пролетарской молодежи?

Иванов согласно кивнул:

– Деятельность этого гражданина совершенно не отвечает требованиям нашей идеологии.

Драхенблют спокойно слушал их околесицу по поводу великодержавного шовинизма и низкого морального облика.

– Кто готов подтвердить, что Алов оторвался от масс? – спросил он.

Чекисты, которых еще не допросили, мгновенно поняли, что Алов – верный кандидат на вылет и может заполнить собой место в разнарядке.

Его, как подранка, заклевывали всей стаей. Даже Жарков не удержался:

– Он давно не имеет общественной физиономии!

Алову не предъявили ни одного конкретного обвинения: это были просто ярлыки – слова, которыми обозначали нечто плохое. Что можно было сказать в ответ? «У меня есть общественная физиономия»?

Алов мутно взглянул на Драхенблюта: «Глеб Арнольдович, помогите!» Но тот не смотрел в его сторону.

– К сожалению, Алов не сумел наладить сотрудничество с иностранными журналистами так, чтобы привлечь их на нашу сторону. Результат его работы заключается в том, что он превращает потенциальных друзей СССР в наших врагов. Я считаю, что Алову не место в рядах ВКП(б). Голосуем!

Решение было принято единогласно.

Заседание окончилось. Служащие, прихватив стулья, разбредались по своим кабинетам: кто-то счастливый, кто-то – на грани отчаяния.

Алов поймал Драхенблюта у двери.

– Глеб Арнольдович, Баблоян напал на меня из-за моей жены. Он же известный бабник, он распускает слухи о своей импотенции, а сам… Вы же все видели!

– Меня это не касается, – отрезал Драхенблют.

Он хотел пройти, но Алов встал у него на дороге.

– Дайте мне доделать дело! У меня в камере сидит Рогов, сейчас у него Галина Дорина, и к вечеру будут готовы показания…

– Нет больше твоей Дориной: ее только что застрелили. Она свихнулась и убила эту… как ее?.. Разделочную Доску.

У Алова потемнело в глазах.

– Как?..

– Иди домой и лечись, – велел Драхенблют. – Пропуск сдашь на вахте. С сегодняшнего дня ты уволен.

3.

Клима растолкали под утро.

– Рогов? С вещами на выход.

«С вещами» – это либо перевод куда-то, либо расстрел, но Клим уже ничего не чувствовал, кроме серой пустоты и равнодушия. Разве что сердце надсадно болело – инфаркт, что ли, будет? Как глупо…

Арестанты молча смотрели, как Клим надевает смокинг на голое тело.

– Царствие Небесное! – проворчал Бильярд и повернулся на другой бок.

– Прощай! – одними губами прошептал Ахмед.

Клим вышел в коридор.

– Вперед. Прямо. Вниз по лестнице, – цедил позевывающий конвоир.

Клима ввели в комнату на первом этаже, где за перегородкой сидел дежурный. Тот сунул ему бланк постановления об освобождении.

– Вот, распишитесь!

Клим уже ничего не понимал. Это какой-то подвох? Чекисты что-то задумали?

Негнущимися пальцами он взялся за казенное перо, обмакнул его в чернильницу и поставил подпись.

Дежурный вывалил на стойку конфискованные вещи: подтяжки, ключи от дома и все остальное.

– Извините – с вашим арестом ошибочка вышла.

Клим заглянул в портмоне: даже деньги были на месте.

Его вывели за ворота и оставили одного.

Пока Клим сидел под арестом, выпал снег, и Москва совершенно преобразилась. От прежнего Клима Рогова тоже мало что осталось. Он еще не осознал всей перемены, но с ним происходило что-то не то: боль в области сердца не ослабевала, а в голове явственно слышался отдаленный перелив колокольчиков, как в музыкальной шкатулке, – очевидная слуховая галлюцинация.

Клим всегда с опаской относился к любым проявлениям нездоровья, но сейчас не было ни тревоги, ни желания куда-то бежать и срочно выяснять, что с ним случилось. Он просто пошел домой.

В Кривоколенном переулке Клим увидел небольшую толпу, читающую объявление, вывешенное на воротах: в нем были перечислены люди, лишенные избирательных прав и подлежащие немедленному выселению.

Парнишка в коротком не по росту пальто возмущенно тыкал варежкой в черный список и доказывал, что он является полезным членом общества:

– Я не могу быть лишенцем – я на чертежника учусь! Хотите студенческий билет покажу?

Толпа молчала, только пар от дыхания поднимался над головами.

На других подъездах тоже висели списки. Видно, в Кремле приняли решение выдворить из Москвы всех потенциально опасных граждан. Это была всеобщая социальная зачистка.

Надо было составить план действий. Раз партия начала большое наступление на «контру», освобождение Клима было счастливой случайностью – какой-то бюрократической ошибкой, которую вовремя не заметили.

Клим похлопал себя по щекам, пытаясь собраться с мыслями.

«Скорее всего, через несколько часов меня снова попытаются арестовать, – подумал он. – Так… Пункт первый: узнать, что сталось с Китти, а потом разберемся, что делать дальше».

4.

– Барин! – заорал Африкан, увидев входящего в калитку Клима. – Родной ты мой! Вернулся!

– Где Китти? – торопливо спросил Клим.

Африкан потупил глаза.

– Ее Магда забрала. Она велела Капитолине немедленно ехать в деревню, а мне дала рубль, чтобы я выпил за Октябрьскую революцию.

У Клима немного потеплело на сердце. Бывают же такие святые женщины!

– Квартиру твою сначала опечатали, – докладывал Африкан, поднимаясь вслед за Климом на второй этаж, – а сегодня ночью явились какие-то – в форме, зашли туда и долго не выходили. Печати с дверей срезали – будто и не было ничего.

Клим открыл дверь в квартиру. В ней явно проводили обыск: отдирали плинтуса и дощечки паркета, а потом все наспех приколотили – вкривь и вкось. На полу виднелись грязные следы подошв и тонкий налет пыли от штукатурки.

Чемоданы с вещами были на месте, и на одном из них лежал большой конверт с гербовой печатью. Клим надорвал его и вытащил письмо:

Сообщаю, что тов. И. В. Сталин примет вас в Кремле 13 ноября в 19:00.

Клим уже ничего не понимал. Ангелом-хранителем, который вытащил его из тюрьмы, был сам Генеральный секретарь ВКП(б). Но ему разве не доложили, что мистер Рогов является «белогвардейцем и шпионом» и уже не работает в «Юнайтед Пресс»?

Клим повернулся к Африкану:

– Принеси, пожалуйста, угля для колонки. Мне надо привести себя в порядок.

Когда тот ушел, Клим поднял трубку и позвонил Магде:

– Я у себя.

5.

Китти влетела в квартиру и бросилась Климу на шею.

– Папа… папочка… – беспрестанно повторяла она.

Магда в умилении смотрела на них.

– Я уж думала, что больше вас не увижу! – всхлипнула она в порыве чувств. – Я вам еды принесла – вы ведь наверное голодный?

Кухонного стола не было – его забрала Капитолина, и Магда принялась выкладывать продукты на газету, расстеленную на крышке рояля.

– Я получила телеграмму от Зайберта. Нина приехала, в Берлине все в порядке, но Элькин с деньгами так и не появился.

– Его поймали на границе, – отозвался Клим и коротко описал, что с ним случилось на Лубянке. – По правде говоря, я так и не понял, почему Сталин решил меня спасти.

– Это не Сталин, а мы с Баблояном, – засмеялась Магда, подавая Климу бутерброд. – Когда мы с вами расстались после митинга, я вспомнила про мазь от веснушек: мне она очень нужна, а Фридрих все время забывает ее привезти. Вот я и хотела, чтобы вы встретили его в Берлине и напомнили о моей просьбе. Я побежала вас догонять, смотрю – а вас арестовали.

Магда поехала на Чистые Пруды и забрала Китти, а потом отправилась на праздничный банкет к Баблояну.

– Вы не представляете, как я обрадовалась, что он говорит по-английски! – сияя, воскликнула она. – Я ему намекнула, что если он не вытащит вас из тюрьмы, то вы непременно расскажете про его взятку. Тогда он уговорил Сталина дать вам интервью и объяснил чекистам, что вы очень важная персона, обличенная доверием самого Генсека. Только он просил, чтобы вы не распространялись о своем аресте: открытая ссора с ОГПУ никому не нужна.

– Даже не знаю, как вас благодарить… – начал Клим, но Магда отмахнулась:

– Ой, да не стоит! Когда вы идете на интервью?

Клим помолчал.

– Я не пойду на встречу со Сталиным.

– То есть как?.. Это же шанс, который выпадает раз в жизни! Вы себе на этом карьеру сделаете! Ведь Сталин еще ни разу не давал интервью иностранным корреспондентам!

– Мне противно общаться с этим человеком. Сталин и его подручные занимаются банальной уголовщиной, а потом делают вид, что ничего страшного не произошло.

Клим похлопал ладонью по полированному корпусу рояля:

– Все выглядит прилично, да? Инструмент в полном порядке?

Он приподнял крышку и показал Магде на сваленные в кучу молоточки и скомканные струны.

– Вот что я обнаружил здесь после обыска. И внутри у меня творится то же самое.

– Чертов романтик… – сочувственно вздохнула Магда. – Как журналист вы совершаете непростительную глупость!

– А как человек я просто брезгую. Если я пойду к Сталину и не задам ему кое-какие вопросы, значит, я сам буду участвовать в заговоре молчания. А если задам – меня тут же опять посадят.

– Тогда вам надо срочно уезжать из Москвы. Фридрих сегодня вылетает в Берлин, так что молитесь, чтобы у него были свободные места в самолете. У вас паспорт и выездные визы в порядке?

– Вроде да.

– Тогда не теряйте времени! Я сейчас поймаю для вас таксомотор.

Бросив недоеденный бутерброд, Магда выбежала из квартиры.

Клим поманил Китти:

– Пойдем, дочь! Нам надо собираться.

Он застегнул ей пальто и помог надеть сапожки.

– Папа, а что это у тебя? – спросила Китти, показывая на кровоподтек на шее Клима.

Он поспешно поправил ворот.

– Ничего – скоро заживет.

След от телефонного провода, которым его душила чекистка, был на том же месте, что и шрам у Гали.

– Сейчас мы поедем к Тате, – сказал Клим. – Нам надо поговорить с ней.

6.

– Вчера звонили из морга и спрашивали, будет кто-нибудь забирать тело Дориной или нет, – рассказывала Климу тетя Наташа. – А куда нам его забирать? Хоронить-то все равно денег нет. Мы с Татой съездили попрощаться, и покойницу сразу в крематорий отвезли – за казенный счет. Нам сказали, что она погибла при исполнении.

– Тата у себя? – осведомился Клим.

Тетя Наташа кивнула.

– Заперлась на ключ и не отвечает – мы уж устали в дверь колотить. Я ей говорю: иди в детдом – кормить-то тебя кто будет? А ей что в лоб, что по лбу.

Тата открыла дверь, только когда к ней постучалась Китти, но стоило Климу зайти в комнату, как она шмыгнула в шкаф и принялась скулить там, как больной волчонок.

Китти бросилась к ней:

– Не плачь, моя хорошая!

– Тата, у нас очень мало времени, поэтому решение надо принимать быстро, – сказал Клим. – Выбор у тебя простой: либо ты идешь в детдом, либо едешь со мной и Китти за границу. Прямо сейчас.

– Я никуда не поеду! – зло выкрикнула Тата.

Клим вздохнул.

– Ну что ж, понятно… Дочь, пойдем!

Китти нехотя оторвалась от Таты.

– Я тебя очень люблю!

Они вышли из квартиры и принялись спускаться по лестнице.

– Стойте! – Голос Таты эхом прокатился по лестничной клетке.

Клим поднял голову: Тата смотрела на них, перегнувшись через перила.

– Я не могу в детский дом! Я жила в интернате…

– Поехали с нами! – позвала Китти.

Теряя на ходу стоптанные тапки, Тата подбежала к ним и остановилась в нерешительности, словно наткнувшись на невидимую стену.

– Как вы можете взять меня за границу? Для этого небось документы нужны.

– Я впишу тебя в свой паспорт, – сказал Клим. – Этого будет достаточно.

Тата уставилась на него, не веря своим ушам.

– Вы что – хотите удочерить меня?

– Твоя мать спасла мне жизнь.

– Как? Когда?

– Я тебе потом расскажу. Собирайся, нас ждет таксомотор.

Глава 37. Покушение на Сталина

1.

Алов не посмел рассказать жене о результатах чистки, а Валахов уехал – его отправили на срочное задание.

Утром следующего дня Алов исподтишка следил за Дуней: неужели она не почует женским сердцем, что с ним стряслась беда? Нет, не почуяла. Или она и так все знала и была с Баблояном заодно?

Алов понимал, что его жизнь кончена. На другую работу ему не устроиться – кто будет связываться с парией, изгнанным из партии и из ОГПУ? Он перебирал в памяти знакомых: к кому можно обратиться и попросить о помощи? А ведь не к кому… Одна Галя помогала ему, ничего не требуя взамен.

Когда Дуня вернулась с работы, добрые соседи доложили ей, что ее супруг целый день провалялся дома. Только тут до нее дошло, что его уволили, но, к изумлению Алова, она ничуть не огорчилась:

– Я даже рада, что ты больше не работаешь на Лубянке.

– Ты сдурела?! – заорал он. – У нас не хватит денег на жизнь, понимаешь? Нас выселят отсюда, а на твои грошовые заработки мы не снимем даже угол!

Дуня достала из хозяйственной сумки матерчатый кошелек и протянула его мужу. Внутри лежала новенькая купюра с портретом лобастого старика.

Алов видел сто долларов одной бумажкой второй раз в жизни: первый был, когда ему показали содержимое портмоне Клима Рогова.

– Эти деньги дал тебе Баблоян? – спросил Алов, позеленев.

Дуня кивнула.

– Ага. И нечего на меня таращиться! Это мой гонорар за выступление на годовщину Октябрьской революции.

Все было ясно: Рогов дал Баблояну взятку в валюте, а тот потом расплатился этими долларами с Дуней.

2.

Алов подкараулил Диану Михайловну, когда та вышла с работы.

– Милая, душенька… Христом-богом прошу, сверьте для меня номер купюры из Рейховского списка!

Та в испуге смотрела на бывшего начальника.

– Ну я не знаю, можно ли мне…

– Диана Михайловна, помогите мне! Я же помог вам поступить на службу, помните?

Она все же согласилась сверить номера и через пятнадцать минут вновь вышла на улицу.

– Да, это наша купюра.

В порыве чувств Алов поцеловал ей руку.

– Я вам по гроб жизни буду благодарен! Скажите, что там с Роговым?

– Его сегодня с утра выпустили.

– Кто?!

– Приказ был подписан Драхенблютом. Он просмотрел его дело и сказал, что все шито белыми нитками: Рогова просто оговорил какой-то нэпман.

Алов схватился за голову: так вот в чем дело! Баблоян изгнал его из партии, чтобы выпустить на волю своего дружка. Он, верно, договорился об этом с Драхенблютом в обмен на помощь во время чистки и на союз против Ягоды. А чтобы Алов не выступал, его попросту уволили – разменяли, как пешку!

Но почему Драхенблют пошел на это? Ведь он сам требовал найти украденные у Рейха деньги! Он знал, что у Рогова в портмоне были обнаружены купюры с переписанными номерами…

Внезапно Алов похолодел: «А ведь я не занес это в протокол!»

Проклятая болезнь так доконала его в тот день, что он почти ничего не соображал и не оформил нужные бумаги, а потом и вовсе о них забыл.

Распрощавшись с Дианой Михайловной, Алов побежал назад к проходной: ему надо было срочно переговорить с Драхенблютом.

3.

Поначалу Глеб Арнольдович наотрез отказался встречаться с Аловым, но потом все-таки смилостивился.

– Ну, что у тебя? – недовольно буркнул он, когда тот вошел к нему в кабинет.

– Глеб Арнольдович, почему вы выпустили Рогова? – трепеща проговорил Алов.

– Товарищ Сталин пригласил его на интервью, а он абы кого приглашать не станет.

Алов прижал руки к груди.

– Да ведь Рогов затеял покушение! Он завербовал Баблояна и через него вышел на Генерального секретаря.

Алов рассказал про Дунину стодолларовую купюру и про деньги, найденные в портмоне у Рогова.

– Я из-за болезни не успел составить протокол, но ведь вы видели портрет товарища Сталина с дыркой во лбу – я подшил его к делу! Это условный сигнал!

Оказалось, что Драхенблют ничего не видел: он читал только показания Элькина, а конверт с открытками был получен на следующий день.

– Нам надо спасать товарища Сталина! – вскричал Алов. – Рогову достаточно пронести ядовитый порошок в пуговице или ручке и на прощание распылить его в кабинете… Вам ли об этом не знать?!

Драхенблют вызвал Этери Багратовну.

– Узнайте, когда Рогову назначено интервью в Кремле!

Через пять минут секретарша доложила, что встреча со Сталиным должна состояться в семь. Часы показывали полседьмого.

На Чистые Пруды и к кремлевскому бюро пропусков были посланы машины. Алов сидел как на иголках, Драхенблют беспрерывно курил и время от времени поднимал трубку:

– Ну что? Нашли его? Нет? Твою ж мать!

В 7:30 из Кремля позвонили и сказали, что товарищ Сталин отменил встречу с корреспондентом «Юнайтед Пресс», так как тот не явился.

– Ничего не понимаю… – повторял Алов. – Может, он запил на радостях, что его выпустили из тюрьмы? Как это так – не прийти к самому Генеральному секретарю?

Драхенблют велел найти Рогова живым или мертвым: проверить всех его знакомых, все вокзалы, больницы и близлежащий кабаки.

Полдевятого пришло сообщение, что Рогов улетел.

– Что значит «улетел»? – заорал Драхенблют на Этери Багратовну.

– На аэроплане, – невозмутимо ответила та. – Он вылетел в Берлин еще днем – у него же были все документы.

Алов вскочил на ноги:

– Надо сказать обо всем товарищу Сталину! Он должен знать о том, что Баблоян берет взятки от… – Он замолк, наткнувшись на ледяной взгляд Драхенблюта.

– Уймись, – тихо приказал тот. – Мы не можем трогать Баблояна. Если мы поднимем скандал, то этим делом займется Ягода и наверняка пронюхает, что происходит с нашими профсоюзными взносами за границей.

Алов в бессилии опустился на стул. Как он раньше обо всем не догадался?!

Сотрудники ОГПУ, работавшие за границей, получали зарплату в валюте и в ней же платили все положенные взносы. На профсоюзных счетах в иностранных банках накапливались значительные суммы, и Драхенблют договорился с Баблояном использовать эту валюту для своих нужд. А государству они перечисляли обесцененные рубли, реальная стоимость которых была в два раза меньше официального курса.

Советские руководители всех рангов походили на лакеев, которые тайком обкрадывали хозяйские кладовые. Они заключали союзы, чтобы было сподручнее красть, и доносили друг на друга барину, стараясь оттолкнуть врагов от кормушки – именно в этом и заключалась их «борьба за светлое будущее».

– Знаешь, Алов, мы наверное погорячились, когда вышибли тебя из партии, – задумчиво проговорил Драхенблют. – Все-таки ты надежный сотрудник и бдительный чекист. Давай-ка мы направим тебя на Кубу – будешь там приносить пользу.

Алов все понял: его начальник был готов закрыть глаза на преступления Баблояна и Рогова и высылал ненужного свидетеля – чтобы тот не болтал лишнего.

Драхенблют поднял трубку:

– Соедините меня с административным отделом Наркоминдела. Здравствуйте, товарищ Федоров! Нам нужно послать одного сотрудника в Гавану. Как насчет должности коменданта? Уже занята? Ну, устройте его делопроизводителем. К вам придет человек с запиской от меня, и вы, пожалуйста, проведите его по вашим штатам.

Он повесил трубку и повернулся к Алову:

– Ты мечтал об отдельной комнате? Вот и будет тебе комната с видом на море и пальмы. И бабу свою заберешь, чтобы она тут глаза не мозолила.

– А Рогова с Купиной отпустите? – слабым голосом произнес Алов.

– Мы их найдем – можешь не беспокоиться.

4.

Клим понимал, что это безумие – брать с собой Тату. Что скажет Нина, когда узнает, что он решил удочерить еще одного ребенка – тем более, дочь своей любовницы? Тата с ее дурным характером наверняка вымотает ему все нервы, но бросить ее на произвол судьбы Клим не мог: если бы не Галя, его бы изувечила рыжая чекистка.

Им повезло: в самолете были свободные места, а проверка документов и таможенный контроль прошли без приключений.

Молоденькая служащая вывела Клима и детей на летное поле, где стоял тупоносый самолет, выкрашенный в ярко-красный цвет.

– Какой хорошенький! – восхищенно ахнула Китти. – Прямо как ненастоящий!

Самолет и вправду напоминал игрушку: не верилось, что этот дачный домик с крыльями способен подняться в воздух.

Клим покосился на Тату: та, слава богу, помалкивала.

Из кабины выпрыгнул Фридрих, наряженный в кожаную куртку и шлем с круглыми наушниками.

– О господи – жив! – воскликнул он, увидев Клима. – А это что за девицы?

– Мои дочери.

Фридрих нахмурился.

– Ладно, потом обо всем расскажете. Забирайтесь в салон – через пятнадцать минут вылетаем. Первая остановка в Смоленске, вторая в Каунасе[4], третья – в Кёнигсберге. А там рукой подать до Берлина.

В салоне стояли четыре кожаных кресла с подголовниками. На стенах – крючки для одежды, на прямоугольных окнах – скручивающиеся в рулон шторки. В хвостовой части за перегородкой что-то грохотало – туда складывали ящики и чемоданы, и самолет вздрагивал и приседал каждый раз, когда в него пихали очередной груз.

Фридрих заглянул внутрь:

– Тут будет шумно, так что не забудьте вставить в уши затычки – они в кармане – сбоку от сидения. А если тошнить начнет, пользуйтесь бумажными пакетами.

Тата с Китти сели в одно кресло и долго возились с ремнем, пытаясь разобраться, как он пристегивается.

– Ты не боишься лететь? – спросила Тата.

Китти покачала головой:

– Нет.

«Счастливица», – вздохнул про себя Клим. Сам он едва справлялся с дурными предчувствиями. Сколько раз ему доводилось читать в газетах о разбившихся аэропланах!

Дверь распахнулась, и в салон забрался еще один человек.

– О, так я не один полечу! – воскликнул он по-английски.

Это был Оскар Рейх – раскрасневшийся, в расстегнутом пальто и сдвинутой на затылок шляпе.

– Страшно рад вас видеть! – сказал он Климу. – Это ваши дети? Им, наверное, нелегко придется – тут изрядно потряхивает. Я бы в жизни не стал летать на самолетах, если бы не срочные дела.

Оскар засунул портфель под сиденье и постучал в перегородку, отделявшую салон от кабины пилота:

– Эй, Фридрих! Ты обогреватель починил? А то в прошлый раз я чуть не околел от холода.

В дверном проеме появился бритый наголо тип.

– Ефим, садись! – воскликнул Оскар, похлопав по соседнему креслу. – Мы сегодня полетим вместе с девушками.

Клим заставил себя пожать им руки. Принесла же их нелегкая! Оставалось только радоваться, что в самолете будет шумно, и им не надо будет поддерживать разговор.

– Ну что, готовы? – прокричал из кабины Фридрих. – Тогда поехали!

5.

До Смоленска добрались благополучно – если не считать того, что Тата вдруг разрыдалась, вспомнив, что забыла дома папину пепельницу и не попрощалась с котом Иповаром. До нее наконец дошло, что она навсегда улетела из Москвы и уже не сможет вернуться домой.

Когда самолет вновь взмыл в небо, его начало немилосердно трясти, и Тату сразу же стошнило. Напугавшись, Китти заплакала, и Клим метался между ними, не зная, что предпринять.

Оскар и Ефим кривились и брезгливо отодвигали ноги, боясь вляпаться в остатки Татиного завтрака.

Во время дозаправки в Каунасе Тата заявила, что ни за что не вернется в самолет, и спряталась от Клима в женском туалете. Ему пришлось выносить ее оттуда на руках – к великому ужасу почтенных литовских дам.

– Меня похитили! – орала она, брыкаясь, как бешеный теленок.

Клим поставил ее на землю.

– Тата, посмотри мне в глаза! Я тебя очень прошу: не осложняй мне жизнь! Я не могу бросить тебя тут: мы уже за границей. Если мы с Китти сейчас улетим, куда ты пойдешь?

– Я ненавижу самолеты! – рыдала Тата.

Честно говоря, соблазн оставить ее литовцам был очень велик. Клим все понимал: у Таты было трудное детство; она потеряла мать и теперь летела бог весть куда с человеком, которому совсем не доверяла.

Ох, возможно, советский детдом был для нее не самым худшим вариантом.

Клим сжал Татины руки.

– Я очень многим обязан твоей маме… Даю тебе честное слово, что буду заботиться о тебе точно так же, как и о Китти. Просто доверься мне и все будет хорошо!

У самого Клима не переставая ныло сердце, и он опасался, что это что-то серьезное – его отец умер от сердечного приступа. Многочасовое путешествие в трясущейся посудине тоже не доставляло ему удовольствия; в одном самолете с ним летел его злейший враг, а сам Клим еще вчера сидел в камере пыток… Но эти сведения вряд ли могли образумить Тату – ждать от нее сочувствия и понимания не приходилось.

Она унялась только после того, как Клим напомнил ей про обязанности пионеров, которые всегда должны быть сильными и храбрыми.

– Мы сейчас едем в Германию, а это капиталистическая страна, где нас могут подстерегать опасности и провокации, – сказал он строго. – Я поручаю тебе Китти. Что бы ни случилось, ты должна отвести ее в безопасное место.

Тата вытерла слезы и поспешно кивнула.

– Хорошо.

Клим дал ей пять рейхсмарок и адрес Зайберта, записанный на бумажке.

– Никому его не показывай. Тут находится наша конспиративная квартира, где всегда можно попросить о помощи. Ты готова к борьбе?

– Всегда готова! – отозвалась Тата и отдала пионерский салют.

«Так-то лучше… – подумал Клим. – Если у меня приключится инфаркт, дети, по крайней мере, смогут добраться до Нины».

6.

В «Берлинер Тагеблатт» вышла небольшая заметка о том, что древесину для немецких шпал заготавливают советские рабы. Вскоре в Москве была получена телеграмма от Зайберта: «Вы зря затягиваете с контрпропагандой. Публика заинтересовалась происхождением русского леса, и результаты могут быть непредсказуемыми».

Скрепя сердце, Драхенблют выделил еще десять тысяч долларов и велел мистеру Рейху немедленно вылететь в Германию.

Оскар надеялся добраться до Берлина засветло, но когда они приземлились в Кенигсберге, Фридрих объявил, что у него стучит мотор, и дальше их повезет немецкий аэроплан, который вылетает завтра утром.

Клим и дети отправились в гостиницу при аэропорте, а Оскар с Ефимом поехали в советское консульство.

Все это время Оскар не переставая думал о Нине. Это ж надо было так опростоволоситься и принять самозванку за настоящую баронессу! Он должен был сразу сдать ее в ОГПУ, а не рисковать собой, устраивая сцену ревности. Будь у Нины побольше сил, она запросто могла проломить ему голову.

Из показаний Элькина было известно, что Нина Купина находится в Германии. Что будет, если она обратится в печать и поведает журналистам о личной жизни знаменитого мистера Рейха? Нину надо было немедленно найти и нейтрализовать!

Но как прикажете искать дамочку, которая если и приехала в Германию – то по фальшивому паспорту? Это в Москве придешь в любое учреждение, покажешь корочки ОГПУ, и тебе моментально все выложат, а в Берлине даже список постояльцев в гостинице не посмотришь. Да и сколько тех гостиниц в многомиллионном городе?

Консул – суетливый чернобровый толстяк – провел Оскара и Ефима в кабинет, отделанный светлым деревом.

– Вот, посмотрите, что мы только что получили!

Он подал Оскару шифрограмму, в которой говорилось о том, что 13 ноября 1928 года из Советского Союза скрылся опасный преступник, Клим Рогов, являющийся мужем и сообщником Нины Купиной.

– Да ведь мы летели с ним на одном самолете! – воскликнул Оскар и принялся читать вслух: – «Приказываю срочно захватить Рогова и вернуть его в СССР. Если его нельзя взять живым – ликвидируйте. Уход его покажет наше полное бессилие и нанесет большой урон репутации Советского Союза. Требую принять все меры для выполнения поставленной задачи».

– Наш самолет сломался, а то бы мы велели Фридриху повернуть назад, – пробормотал Ефим. – Рогова надо брать немедленно. Сколько у нас свободных бойцов?

Консул покачал головой.

– Сейчас никого нет.

– С детьми хлопот не оберешься, – поморщился Оскар. – Мы возьмем Рогова не тут, а в Германии. Он наверняка поедет к Купиной – вот мы их и накроем разом. Отправьте «молнию» в полпредство в Берлине: пусть пришлют кого-нибудь в аэропорт. Потом пленников надо будет отвезти в Гамбург и посадить на советское судно – оттуда они уже никуда не денутся.

Глава 38. Рейхсбанк

1.

Самолет сделал круг над недавно отстроенным аэропортом Темпельхоф. Клим смотрел в окно на вытянувшееся вдоль летного поля здание и десятки аэропланов – от самых современных до ветеранов прошлой войны.

Приземлившись, самолет помчался вдоль ангаров и украшенных флагами вышек. Мотор остановился, и двое служащих в темно-синих комбинезонах подкатили к дверце пологий трап.

Клим спрыгнул на землю и полной грудью вдохнул холодный воздух. Ну слава богу, приехали!

Грузчики принялись вытаскивать из самолета багаж и складывать его на тележки.

– Счастливо! – помахал Климу Оскар и заторопился к высоким застекленным дверям аэропорта. Ефим побежал за ним следом.

Клим взял девочек за руки.

– Ну, как вы?

Дети, конечно, измучились, но любопытство брало свое, и Тата во все глаза таращилась на техников, разъезжающих по летному полю на маленьких грузовиках.

Пограничники проверили паспорт Клима, таможенники покопались в его чемоданах и сказали, что все в полном порядке – добро пожаловать в Берлин!

Отыскав стенд с картой, Клим нашел на ней стоянку таксомоторов.

– О, соотечественники! – воскликнул по-русски здоровый белокурый парень в толстом свитере и ватных штанах. – Меня Сергеем зовут. Вас подвезти? У меня как раз таксомотор свободный.

Не дожидаясь согласия, он подхватил чемоданы Клима.

– Пойдемте, тут не далеко! Вы из Москвы? А я сам суздальский. Меня родители еще мальцом в Германию вывезли.

Болтая и смеясь, Сергей вывел их в пустой закоулок между двумя ангарами, где стоял небольшой желтый автомобиль, украшенный изображением пучеглазой щуки и надписью по-русски и по-немецки «Свежая рыба». Рядом стоял крепкий мужчина с золотыми зубами – в руках у него была монтировка.

Клим в тревоге оглянулся. Эта машина явно не являлась таксомотором. Куда их привели? Кто эти люди? Грабители?

Как ни в чем ни бывало Сергей привязал чемоданы Клима к багажной подставке.

– Господин Рогов, садитесь – ехать подано!

Откуда он знал его фамилию?

Клим взял Китти на руки.

– Тата, уходим отсюда!

Но они не успели сделать и шагу, как из-за угла показался Ефим с револьвером в руках.

– Быстро в машину! – тихо приказал он.

Девочки заревели в два голоса от страха.

Сергей и Ефим посадили Клима между собой на заднее сидение, а Тате велели взять Китти и сесть впереди, рядом с золотозубым водителем.

– Где живет Купина? – спросил Сергей.

Клим молчал, опустив глаза.

– Ты что думаешь, мы тут в игры играть будем?!

Сергей схватил Клима за грудки, тот вырвался, завязалась драка, и дети заорали еще громче.

Достав из кармана кастет, Ефим ударил Клима по затылку, и тот потерял сознание.

2.

Тата прижимала к плечу всхлипывающую Китти.

Кто их похитил? Белогвардейские эмигранты? Ну конечно! Кто еще способен на такую подлость?

Автомобиль без толку кружил по улицам, и бандиты все никак не могли договориться, куда им ехать: то ли в какое-то полпредство, то ли в Гамбург.

Один раз Тата осмелилась оглянуться: дядя Клим лежал без сознания в ногах у похитителей. Ой, мамочки… Может, он уже умер?

– Как мы теперь узнаем адрес Купиной? – злился Сергей на Ефима. – Тебя кто просил его бить?

– А ты сам чего к нему полез?!

– Хватит орать! – рявкнул на них водитель. – Решайте, куда едем!

Бандиты помолчали.

– Дуй в Гамбург, – велел Ефим. – Сдадим Рогова там, а дальше разберемся. В полпредство с детьми все равно не сунешься – слишком много визгу будет.

Как бы невзначай Тата нащупала замок на дверце. Однажды она видела в кино, как он работает.

Машина выехала на нарядную улицу, застроенную высокими домами с балкончиками и скульптурами. Гудели клаксоны и звенели велосипедные звонки; уличные разносчики предлагали прохожим газеты, воздушные шары и – бог ты мой! – апельсины.

Внезапно дорогу перегородила колонна демонстрантов в форме, похожей на военную – мятые фуражки, галифе и перепоясанные ремнями гимнастерки. Стучали барабаны, и в такт их грохоту демонстранты вскидывали к плечу правую руку со сжатым кулаком.

– Rot Front! – неслось над улицей.

– Так это же Союз красных фронтовиков! – воскликнула Тата. – Боевое подразделение Коммунистической партии Германии!

Демонстранты встали, не давая автомобилям проехать. Золотозубый водитель высунулся из окна – посмотреть, сколько им еще ждать.

– Вот дьявол, мы, кажется, накрепко тут застряли! – ругнулся он.

Тата дернула хромированную ручку на двери, и они с Китти кубарем вылетели на мостовую.

– Бежим! – крикнула Тата.

– Куда?! – завопил водитель. – Убью!

Он погнался за ними, но Тата и Китти бросились вперед, сквозь строй демонстрантов, и водитель быстро отстал.

– Там мой папа остался! – рыдала Китти, но Тата неумолимо тащила ее через толпу.

Запыхавшиеся и зареванные, они остановились перед странным домом, похожим на греческий храм.

Мимо шли расфранченные нэпманы и нэпманши; на вывесках и указателях – ни одного знакомого слова: даром что Тата столько времени учила немецкий язык в школе!

Все было не по-нашему: на тротуаре стоял шарманщик и что-то гнусаво пел; два солдата в дурацких касках покупали сосиски с уличной жаровни. Только одно выглядело знакомым – хлопочущие у водостока голуби. Но они клевали белую булку! Это кто же выкинул такую вкуснятину?!

Китти не переставая ныла на одной ноте.

– Помолчи, пожалуйста! – взмолилась Тата.

Она сунула руку в карман и вытащила записку, которую ей дал дядя Клим, – он сказал, что по этому адресу находится «безопасное место». Но в какую сторону надо идти? Кругом одни немцы, и даже дорогу спросить не у кого.

Усатый старик с ведром клейстера и бумажным рулоном под мышкой подошел к афишной тумбе и принялся наклеивать на нее плакат с красной звездой и надписью: «Kommunistische Partei Deutschlands». Эти слова Тата знала: они означали «Коммунистическая партия Германии».

Верно, это был свой человек, из пролетариев! Она подбежала к нему:

– Комерад… Я это… Ихь хабе… хаус… Ой, я не знаю, как сказать по-немецки!

– Да ты по-русски говори, – ухмыльнулся старик.

Тата сначала испугалась: вдруг этот человек окажется таким же предателем, как и Сергей? Но у него вроде было доброе лицо.

– Дяденька, миленький! Вы коммунист?

Тот покосился на плакат со звездой.

– Да бог с тобой! Мне за что платят, то я и развешиваю. Семью-то кормить надо.

«Тоже белоэмигрант, – в отчаянии подумала Тата. – Опустившийся беспринципный человек из прошлой эпохи».

– Ты чего хотела-то? – спросил он.

Тата застыла в нерешительности, но потом все-таки показала ему бумажку с адресом:

– Как нам сюда добраться?

Старик достал из кармана очки и, нацепив их на нос, прочитал адрес.

– В метро иди.

– Какое метро? Где оно находится? – испугалась Тата. – Мы заблудились! Мы только-только приехали в этот город и ничего тут не знаем.

Старик подхватил ведро с клейстером и поманил их за собой к дверям «храма».

– Вот это и есть метро. Пойдемте, я вас провожу.

Они вошли внутрь, и Тата замерла от удивления. Крыша станции была стеклянной и сквозь нее проходил солнечный свет. На облицованных плиткой стенах висели щиты с рекламой кабаре и спортивных товаров. В киосках, установленных вдоль стен, продавали всякую всячину.

Старик помог Тате купить билеты и объяснил, куда идти и как отличить нужную остановку ото всех остальных.

– Спасибо! – проговорила Тата и повела Китти вниз по лестнице.

Она не могла поверить, что все это происходит с ней взаправду. Еще вчера она сидела в шкафу и оплакивала свою несчастную жизнь, а сегодня они с Китти оказалась под землей, под городом Берлином. Причем одни, без взрослых!

Девочки вышли на скудно освещенную платформу и сели на лавочку.

Наверное старик все-таки был коммунистом – белогвардеец никогда бы не стал помогать незнакомым детям. Просто он не знал Тату и не доверял ей – ведь тут, в Берлине, было полно эмигрантских барчуков и маленьких фашистов.

Мимо с грохотом пронесся поезд, и Тата с Китти закрыли уши ладонями. Стоявшие рядом школьницы расхохотались и принялись шептаться, показывая на них глазами.

– Я хочу к папе! – всхлипнула Китти.

Тата сжала ее руку.

– Не трусь – мы его найдем. Мы с тобой храбрые пионеры!

Они сели в поезд и долго ехали, отсчитывая остановки, – как велел старик.

Неожиданно вагон выскочил из-под земли, и ослепительное солнце наполнило весь вагон. Мимо потянулись странные немецкие домики, парки и магазины, и наконец поезд прибыл на конечную станцию «Тильплац».

Тата и Китти сошли с открытой платформы и огляделись.

– Нам туда! – объявила Тата, показывая на разноцветные многоквартирные дома. – Сейчас мы у кого-нибудь спросим, куда идти. В крайнем случае нам пальцем покажут.

3.

От Оскара Рейха одна за другой пришли две телеграммы: в одной он обещал Зайберту привезти деньги во вторник, а во второй извинялся и просил перенести встречу на следующий день на пять часов.

В среду с утра Зайберт сел за печатную машинку и начал писать развернутую статью о трудовых лагерях. Он решил, что если Оскар сегодня же не принесет денег, завтра этот материал уйдет в печать.

Статья получилась настолько душещипательной, что Зайберту захотелось похвастаться ею перед Ниной. Конечно же, она не могла оценить красоту немецкого языка, но в пересказе текст тоже звучал впечатляюще.

Несколько дней назад Нина получила телеграмму от Магды с намеком на арест Клима, и с тех пор каждое утро ездила в Шарлоттенбург. Она говорила Зайберту, что ищет работу, но он не особо ей верил: у этой дамочки были такие наклонности, что, скорее всего, она пыталась отыскать белогвардейских головорезов, которые согласятся перейти с ней границу и взорвать к чертям всю Лубянку.

Было одиннадцать часов, и Зайберт решил, что ему пора подкрепиться – за углом как раз имелся прекрасный ресторан, где подавали жаренные колбаски и капусту с яблоками.

Зайберт надел пальто и шляпу, накрутил шарф, но стоило ему открыть входную дверь, как в квартиру влетела Нина в сопровождении Китти и незнакомой девочки в пальтишке с белочками.

– Генрих, мы едем спасать Клима! – объявила Нина и схватила с полки ключи от «Мерседеса».

– Не троньте! – крикнул Зайберт, но Нина его не слушала.

– Тата, сидите здесь, а мы с Генрихом постараемся разыскать дядю Клима. Дверь никому не открывать!

Незнакомая девчонка кивнула, и Нина вытолкала Зайберта из квартиры.

– Клим здесь, в Берлине! – горячо воскликнула она. – Его похитили бандиты и повезли в Гамбург.

– Какие бандиты? Вы о чем?!

Нина взяла Зайберта за руку и с неожиданной силой потащила вниз по лестнице.

– Они застряли в дороге, так что, возможно, мы сумеем их нагнать. Они едут на желтом автомобиле с изображением щуки: он приметный.

– Отдайте ключи! – завопил Зайберт.

Нина в бешенстве посмотрела на него.

– Я все равно поеду – с вами или без вас! Разобью машину – и бог с ней! Но вы меня не остановите!

Нина бросилась вниз по лестнице, и Зайберт, чуть не плача, побежал за ней. Эта ненормальная запросто могла угробить его ненаглядный автомобиль!

4.

Маленький белый «Мерседес» несся по шоссе, обгоняя грузовики, неуклюжие семейные автомобили и легкие крестьянские брички.

Сидевший за рулем Зайберт то причитал, то ругал Нину по-немецки. Она не слушала его и зорко вглядывалась в попадавшиеся на пути машины.

У Нины не было ни плана, ни малейшего представления о том, как ей спасти Клима. Она даже не успела расспросить девочек, что с ними произошло. Тата лишь сказала, что их похитили в аэропорту и что человек по имени Ефим ударил Клима по голове, и тот потерял сознание.

Нина не сомневалась, что похищение было организовано Оскаром. В Гамбурге у него имелась своя контора и склады, – наверняка Клима спрячут где-нибудь там. Как его искать? Звать на помощь полицию? Но пока они составят все заявления и выпишут ордера, Клима либо убьют, либо вывезут на рейд и посадят на советский пароход – а там его уже никакая полиция не достанет.

– Быстрее! Быстрее! – повторяла Нина, хватая Зайберта за локоть.

Тот с ненавистью смотрел на нее:

– Вы что – хотите вылететь в кювет? Вон, как эти? – Он показал на желтый автомобиль, съехавший с дороги в поле. На его борту была нарисована щука.

– Тормозите! – закричала Нина.

Заскрипели тормоза, и «Мерседес» встал у обочины.

– Это они! – дрожа, проговорила Нина. – Генрих, пожалуйста, подойдите к ним и спросите, что случилось!

– Сами идите! – рявкнул Зайберт. – Делать мне нечего – связываться с бандитами!

– Я не могу – Ефим меня знает!

– Господи, и за что мне все это?! – простонал Зайберт, но все-таки вылез из «Мерседеса» и направился к желтой машине.

Нина закрыла лицо руками. «Только бы Клима не убили… только бы не убили!»

Через несколько томительных минут Зайберт вернулся.

– Тоже мне – бандиты! – ругался он. – По-немецки едва говорят, водить не умеют!

– А Клим там? – перебила Нина.

Зайберт полез под сидение и вытащил свернутый в кольцо трос.

– А я откуда знаю? Наверное там. Мне ж не видно, что у них в салоне делается.

Он упер руки в бока и сурово посмотрел на Нину.

– Значит так: эти русские просят взять их на буксир и доставить к конторе Оскара Рейха. Где именно она находится, они не знают, – они там никогда не были. Я довезу вас всех до ближайшего полицейского участка, и после этого вы выходите из моей машины и больше никогда не показываетесь мне на глаза.

– Но если Ефим поймет, что вы его обманули, он может пристрелить Клима!

– А что вы предлагаете? Чтобы я вступил с ними в драку? Скажите спасибо, что я вообще вам помогаю!

– Спасибо, – дрогнувшим голосом проговорила Нина.

– Тогда сидите и помалкивайте!

Зайберт связал тросами машины и, сев за руль, вытянул желтый автомобиль на дорогу.

– Генрих, вы хорошо знаете Гамбург? – робко спросила Нина.

– Ну, знаю, – буркнул тот. – А что?

– У меня есть одна идея. Думаю, будет лучше, если мы не поедем в полицию.

5.

– Ага, очнулся! – сказал Сергей, тыкая Клима ботинком.

Тот поднял раскалывающуюся от боли голову.

– Где дети?

Сергей и Ефим переглянулись.

– В надежном месте.

Они вновь усадили Клима на сидение. Он ощупал разбитый затылок – волосы слиплись от засохшей крови, а под раной налилась здоровая шишка.

Перед глазами все плыло, мысли путались, и Клим не сразу осознал, что мотор не работает, а автомобиль слишком уж заносит из стороны в сторону. Впереди маячил элегантный белый автомобиль с поднятым кожаным верхом – именно он тянул их на тросе.

Клим уже ничего не понимал: где они находятся? Куда едут? Мимо тянулись бетонные заборы и мрачные промышленные здания.

О господи, сейчас его завезут на какую-нибудь брошенную фабрику и начнут выпытывать Нинин адрес…

Рабочие кварталы сменились старинными домами с башенками, флюгерами и рыжей черепицей на крышах.

Едущий впереди автомобиль пересек мост и затормозил перед роскошным светло-серым зданием, украшенным барельефами и скульптурами. Сергей высунулся из машины:

– Это что – контора Рейха?

– Ну вон же написано: «Reichs»! – отозвался водитель, показывая на огромную надпись под крышей.

Ефим прикрыл курткой руку с револьвером и надел на Клима шляпу – чтобы не видно было его раны на голове.

– Вылезай! – приказал он. – Сделаешь хоть шаг в сторону – получишь пулю. Понял?

Клим с трудом выбрался из машины и огляделся. Двери здания были раскрыты, и в них то и дело заходили посетители, разодетые в дорогие пальто с меховыми воротниками. В голубом небе развевался черно-красно-желтый флаг, а под ним, на полукруглом фронтоне красовался герб, с одной стороны которого было написано «Reichs», а с другой – «Bank». Это здание не имело никакого отношения к Оскару Рейху, это было отделение центрального банка Германии!

– Вперед! – подтолкнул Клима Ефим.

Они прошли мимо белого автомобиля, в котором сидела женщина в низко надвинутой на глаза шляпке и – господи помилуй! – Зайберт!

– Данке! – помахали им Сергей и Ефим.

Зайберт криво улыбнулся в ответ.

Они вошли в операционный зал, украшенный мозаичными колоннами и восьмиугольными светильниками в обрамлении сложных узоров. Мимо сновали клерки с папками в руках.

– Мы, кажется, не туда приехали, – пробормотал Ефим в недоумении.

Сзади послышался стук каблуков. Клим оглянулся и увидел Нину и Зайберта.

– Руки вверх! Это ограбление! – выкрикнул тот тонким голосом.

Клим толкнул Ефима и сам упал на пол. Грохнул выстрел, завыли сирены, завизжали женщины, и в ту же секунду все выходы были перекрыты стальными решетками.

Грабителей – пятерых мужчин и одну женщину – повязала охрана, а через десять минут прибыли полицейские и под аплодисменты публики вывели арестованных из банка.

Клим улыбался, глядя на Нину, – наручники смотрелись на ней довольно странно.

– Вы с Зайбертом, конечно, спасли меня, но теперь нас посадят на десять лет.

– Хорошо бы в одну камеру и без Зайберта. – проговорила она, изо всех сил стараясь держаться молодцом.

Эпилог

1.

На этот раз Зайберт сам не пришел на встречу с Оскаром. Вечером он позвонил ему в гостиницу и сказал, что вынужден был отправиться по делам в Гамбург.

На следующий день Оскар узнал подробности из газет: оказалось, что Зайберт спас двух белоэмигрантов – Клима Рогова и его супругу, за которыми охотились чекисты с фальшивыми паспортами и нелегально ввезенным оружием.

Оскар был вне себя от ярости: сам того не ведая, Зайберт подставил его под удар. Благодаря его наводке, полиция схватила Ефима, и тот запросто мог рассказать следствию, кто приказал ему похитить Клима Рогова.

Оскар придумал новый план: поймать Зайберта на взятке, припереть его к стене и потребовать, чтобы он изменил свои показания. Пусть выставит Рогова и Купину мошенниками, которые оговорили сотрудников советского полпредства и вынудили Зайберта сделать то же самое. У белоэмигрантов в Германии была плохая репутация, так что при умелом подходе их можно было обвинить в чем угодно.

Секретарь целый день названивал Зайберту, и наконец, тот объявился.

– Вы уже в Берлине? – спросил Оскар. – Давайте все-таки встретимся и завершим наши дела. Вы можете подъехать ко мне в гостиницу?

Но Зайберт ответил, что не хочет ездить по городу с крупной суммой, и поэтому будет лучше встретиться в отделении Дойче Банка и сразу положить деньги в ячейку.

– Хорошо, приезжайте в пять часов, – проворчал Оскар. – Я закажу комнату для переговоров и буду вас ждать.

Он самолично пересчитал деньги и проверил все выписанные номера, а потом позвонил частному детективу Коху и паре прикормленных журналистов, велев им тоже явиться в Дойче Банк.

– Проследите, чтобы рядом с комнатой для переговоров было еще одно помещение, – приказал Оскар секретарю. – Дверь оставьте чуть приоткрытой, чтобы было слышно, о чем мы будем говорить.

Зайберт прибыл точно в назначенное время.

– Вот сумма, которую вы требовали, – проговорил Оскар, выкладывая из портфеля деньги.

Пересчитав их, Зайберт вышел, чтобы положить купюры в ячейку, и через пять минут вернулся.

– Спасибо! Дело сделано – теперь мы можем обсудить план действий.

Дверь в смежную комнату открылась и оттуда вышел детектив Кох – угрюмый сорокалетний мужчина в двубортном пиджаке и мягкой шляпе.

– Я являюсь частным детективом, и меня наняли, чтобы я засвидетельствовал факт вымогательства. Номера купюр, которые вы только что получили от Рейха, переписаны. У нас есть три свидетеля, которые могут все подтвердить.

– Простите, а что именно вы собрались подтверждать? – в недоумении спросил Зайберт. – Мистер Рейх дал денег Ассоциации в помощь немцам Поволжья – чтобы мы могли зафрахтовать судно и переправить их в Канаду. Я оплатил счет транспортной компании, только и всего.

Оскар вскочил из-за стола.

– Какое Поволжье? Какой фрахт?!

– Вы же сами хотели, чтобы я помог создать вам безупречную репутацию в Германии. Вот я и создаю.

Стоящие в дверях журналисты переглянулись и достали блокноты.

– Ничего не пишите! – рявкнул Оскар и, схватив Зайберта за плечо, вывел его из комнаты.

– Я тебя похороню, ты понял? – зло прошептал он, когда они остались одни.

Зайберт деликатно отстранился от него.

– Это не в ваших интересах – меня хоронить. Если у меня будут проблемы со здоровьем, у вас начнутся проблемы с наследством барона Бремера. Нина Купина рассказала мне кое-какие подробности из вашей биографии.

– Это что – шантаж?!

– Да бог с вами! Это всего лишь напоминание о том, что деловые люди должны договариваться между собой.

Оскар хотел что-то сказать, но так и не нашел подходящих слов.

2.

Зайберт сидел у себя в столовой и подсчитывал доходы и расходы:

История с немцами Поволжья получила продолжение, и на ней можно было сколотить приличный политический капитал – большой и жирный плюс.

Транспортная компания заплатила Зайберту комиссию за фрахт судна – тоже плюс.

С Рейхом удалось помириться – он понял, что старина Генрих поступил правильно, выставив его защитником немцев за рубежом. Сделка по продаже русского леса была одобрена всеми инстанциями и подписана, а развернутая статья про лагеря спрятана в сейф.

Минусов тоже хватало, и Зайберт собирался выставить за них счет господину Рогову. Полиция задержала Клима и Нину в Гамбурге, и пока там выясняли, кто они такие и с какой целью приехали в Германию, Зайберту пришлось возиться с их детьми.

Они сводили его с ума: старшая читала лекции о вреде картин и икон, а младшая рисовала картины и иконы прямо на обоях.

Зайберт составил столбик из цифр – во что ему обошлась еда, мыло, уголь и новые чулки для Таты – взамен старых, порвавшихся. Сумма набегала немаленькая.

Послышался топот, и в столовую влетели Тата и Китти.

– Дядя Генрих, нам срочно нужен злой и жадный принц-капиталист! – закричали они наперебой.

Зайберт сунул листок с подсчетами в карман.

– Отстаньте от меня! Нет у меня никаких принцев!

Девочки переглянулись.

– То, что надо! – обрадовалась Тата. – Звучит очень по-капиталистически. Мы у вас там золото нашли: вы должны на него сесть и чахнуть!

– Какое золото? – испугался Зайберт.

Он вспомнил о коллекции царских монет, спрятанных в музыкальной шкатулке, и ему стало дурно. Неужели дети их нашли?

– Ничего не трогайте! – завопил он. – Золото – это не игрушки!

– Но ведь других игрушек у вас нет, – сказала Китти.

Зазвенел электрический звонок, и Зайберт побежал открывать, всем сердцем надеясь, что это пришли Клим и Нина.

Это действительно были они – помятые, взволнованные и, кажется, счастливые.

– Мама и папа приехали! – завизжала Китти.

Зайберт не стал им мешать целоваться и обмениваться бессмысленными восклицаниями. Он вышел на балкон, закурил сигарету и достал из кармана счет за предоставленные Климу услуги – чтобы еще раз все проверить.

Внизу фрау Хаусвальд счищала с крыльца нанесенный за ночь снег. Увидев ее, Зайберт позабыл обо всем на свете и нечаянно выпустил счет из рук. Ветер подхватил его и бросил ей под ноги.

– Вы, кажется, уронили… – проговорила фрау Хаусвальд. – Это ваша бумажка?

Он замотал головой:

– Нет-нет, не моя. Если не сложно, выкиньте ее, пожалуйста.

Еще не хватало, чтобы фрау Хаусвальд прочитала, что там написано, и подумала, что он жадина и крохобор.

– Я могу узнать ваше имя? – спросил Зайберт. – А то мы уже несколько месяцев живем рядом и не знаем, как кого зовут. Я – Генрих.

– А я Гертруда.

Зайберт улыбнулся от уха до уха. Имя Гертруда в СССР расшифровывалось как «Героиня Труда».

«Вот уедут мои незваные гости, и я позову ее пить какао», – решил Зайберт.

15 октября 2009 – 12 августа 2015 гг.

Об авторе

Я родилась в 1975 году в Нижнем Новгороде в семье, где время и деньги тратили на книги.

Моя юность пришлась на эпоху перемен: прежние ценности рассыпались в пыль, а новых никто не придумал. Я ездила верхом, упивалась мемуарами Ариадны Тырковой-Вильямс и старалась не смотреть телевизор. Самым интересным местом для меня были библиотеки с их чугунными лестницами, таинственными подвалами и несравненным запахом старых фолиантов.

Я работала адвокатом, преподавала в университете и в свободное время писала. Это был долгий и непростой путь – со взлетами, поражениями и реинкарнациями.

Моя профессия – это нечто среднее между археологией и алхимией. Я извлекаю на свет божий давно забытые материалы и, смешивая бесчисленные ингредиенты, ищу философский камень.

Наткнувшись на новую тему, я отправляюсь в путешествие – в Китай, Аргентину или Россию – и тщательно изучаю источники, хожу «по тем самым мостовым», дышу «тем самым воздухом» – а потом все переношу в книги. Каждый роман – это череда открытий, и каждый раз мне хочется поделиться находками, увлечь страстью – именно поэтому я трачу отпущенное мне время на писательство. В каком-то смысле это поход за тридевять земель за живой водой, преодоление трудностей и счастье в конце пути.

В настоящее время я живу в Калифорнии, в пригороде Лос-Анджелеса. Моя жизнь проходит в белом кресле за письменным столом перед двумя экранами и клавиатурой. Я работаю по восемь-десять часов в день, не всегда присутствую в реальности и выныриваю из своих миров только для того, чтобы глотнуть кислорода и снова уйти в глубину.

Мой официальный сайт – www.baryakina.com

А на сайте www.avtoram.com – вы можете ознакомиться с моими лекциями и статьями о писательском мастерстве и бизнесе.

Сноски

1

Комунистический интернационал (сокращенно – Коминтерн) – международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран в 1919–1943 гг. Финансировалась в основном за счет СССР и занималась подготовкой Мировой революции.

2

Рыков, Алексей Иванович (1881–1938) – председатель Совета народных комиссаров СССР.

3

МОПР – Международная организация помощи борцам революции; Добролет – Общество добровольного воздушного флота; Автодор – Общество содействия развитию автомобилизма и улучшению дорог.

4

В 1920–1940 гг. Каунас был «временной столицей» Литвы, т. к. Вильнюс был захвачен Польшей.

Content

Эльвира Барякина
Князь советский
роман об иностранных журналистах в СССР

Пролог

Глава 1. Побег из Китая

Глава 2. Пролетарская столица

Глава 3. Годовщина октября

Глава 4. Клад барона Бремера

Глава 5. Немецкий журналист

Глава 6. Московская саванна

Глава 7. Агент ОГПУ

Глава 8. Трудный ребенок

Глава 9. Кокаин

Глава 10. Контрабандная статья

Глава 11. Вечер перед рождеством

Глава 12. Бывшая жена

Глава 13. Красная миллионерша

Глава 14. Соперница

Глава 15. Книжное царство

Глава 16. Разгром

Глава 17. МХАТ

Глава 18. Советские жрецы

Глава 19. Шахтинский процесс

Глава 20. Химеры

Глава 21. Дом Славы

Глава 22. Север и юг

Глава 23. Советское казино

Глава 24. Отпуск в Крыму

Глава 25. Квартирный вопрос

Глава 26. Немцы Поволжья

Глава 27. Пионерка и крест

Глава 28. Шоферские курсы

Глава 29. Разоблачение

Глава 30. Подпольная Россия

Глава 31. Соловецкая каторга

Глава 32. Станция «Негорелое»

Глава 33. Праздник

Глава 34. Лубянка

Глава 35. Человеческая руда

Глава 36. Великая чистка

Глава 37. Покушение на Сталина

Глава 38. Рейхсбанк

Эпилог

Об авторе

Сноски