Александр Змушко

Клятва Марьям

Арайке

Место действия: альтернативно-историческая вселенная. Палестина, Финикия, Сирия (Земля Шам).

Время действия: 7438 год от рождения Адама.

Поезд качнулся, набирая ход. Состав выполз из теснины между охристых скал, и за окном замелькали пейзажи Гефсимании. Церквушки, синагоги, мечети и особняки богачей сменялись оливковыми рощами, свечами кипарисов и зелеными квадратами полей.

Орест Альгердович, не сдержавшись, постучал набалдашником по стеклу. Звук был приятный, чистый. Ребячество, конечно, но не удержался – уж очень удивительным казался ему триумф человеческой мысли. Стекло было отличного качества – абсолютно прозрачное и ни капли не искажало перспективу. Сидело в золоченых рамах прочно, не дребезжало. Еще одна прекрасная деталь в громадном механическом чуде.

Самоходный паровой локомотив, творение инженерного гения Герона Александрийского[1]. Он должен доставить его в Хошкани, столицу автономного царства Ханигальбат, всего-то за полутора суток. В то время как на корабле, или тем паче на лошадях, этот путь продлился бы значительно дольше. Кто мог бы подумать, всего век назад, что золотые пески Аравии будут с ревом и клокотом пересекать громадные железные монстры?

Устыдившись своего порыва, он опустил трость на пол и оперся о золоченую голову сфинкса. Нога все еще давала о себе знать. Острые боли терзали его, словно огонь Джаханнама. Как там сказано в Коране? «И для неверных из огня будут покроены одежды». А ведь он – неверный кафир[2]. Странно, что наказание постигло его еще до смерти, но ведь неисповедимы пути Господни – «ведь Твой Господь, поистине, Вершитель всего, что пожелает»[3].

Чтобы отвлечься от очередных мучительных приступов боли, Орест повернулся и стал смотреть в окно. Покатый лоб Елеонской горы остался позади, и вот потянулась унылая равнина, заросшая пожухлым кустарником. Поезд ускорялся и устремлялся по направлению к Назарету. Словно посвистывающее и грохочущее по рельсам механическое чудовище, «Конь Всевышнего» со стремительностью ласточки преодолевал бесплодные равнины.

Обстановка вагона подкупала сибаритским сочетанием роскоши и уюта. Стены были обиты панелями из полированного тиса; на полу лежал пушистый ковер. Наверно, из самого Пенджаба – только там могло родиться такое чудо с подлинно индийским буйством красок. Сказочно быстрый поезд, самый быстрый во всей Земле Шам[4].

Бывший рязанский обер-полицмейстер поморщился и вытащил из внутреннего кармана сюртука небольшую коробочку с лекарствами. Раскрыл ее, вытащил кроваво-красную пилюлю и, положив на язык, проглотил. Наркотики, конечно, не самое лучшее, что может позволить себе человек, но по крайней мере они притупляют боль.

Нужно было вернуться в купе. Не стоило без нужды утомлять поврежденную ногу.

Орест неловко повернулся и переложил трость в другую руку, чтобы открыть дверь. Но в этот момент произошло то, что заставило его позабыть обо всем. О намерениях, пейзажах, техническом прогрессе и даже – о Всемогущий! – о своей боли.

В коридоре стояла девушка. Оресту показалось, словно у него внезапно проявился симптом Лермитта: ощущение удара током, распространяющееся сверху вниз вдоль позвоночника.

Она была прекрасна.

Орест Альгердович Кухулин не смог определить, к какой национальности относится незнакомка. Турчанка? Курдистанка? Или же уроженка Гаскони? Было в ней что-то волнующе южное, а может, даже восточное… но не было характерной черты, которая помогла бы отнести ее к тому или иному народу.

В ней не было греческой идеальности черт. Крупноватый, слегка выступающий нос; чувственные губы; резкие очертания подбородка, высокие скулы. Ее кожа была темной, матово-золотистой – то ли от природы, то ли от густого загара. Пожалуй, модницы с Елисейских Полей могли бы счесть ее безобразной.

И в то же время она была похожа на сказку.

Глаза! Все дело было в глазах. Большие, миндалевидные, с характерным азиатским разрезом, темные и блестящие, словно гагаты, – они затягивали в омут, погружали в царство неги, волшебства и обмана.

Одета она была вполне обычно – по последней моде от галльских модельеров. Узкий жакет превосходно подчеркивал осиную талию; пенилась кремовая рубашка с пышной горловиной и рукавами; а юбка-колокольчик настолько плотно прилегала к крутым бедрам, что казалось, будто бы ее и не было вовсе. В своем одеянии, пошитом из парчи и атласа, она напоминала белую лилию, по волшебству распустившуюся посреди Иорданской пустыни.

Единственное, что отличало девушку от британских вертихвосток – это гишпанская мантилья: длинный кружевной шарф-вуаль, одетый поверх высокого гребня, вколотого в прическу. Она добавляла нотку бунтарства и эклектики в традиционный европейский наряд – и аромат загадочного Востока. Два непослушных локона, черных как смоль, выбивались из-под газовой ткани.

Весь мир словно перестал существовать; а ее лицо, с точеными и в то же время экзотическими чертами, подобное изображению на старинной камее, заполнило всю Вселенную. Позабыв о трости, Орест невольно ступил на поврежденную ногу, и контраст из освежающей боли привел его в порядок.

Лукаво улыбнувшись, девушка поприветствовала его первой. Изобразила легкое подобие книксена, что было не так уж просто при покачивающемся вагоне, и мягким, нежным контральто спросила:

– Вы тоже в пятом купе? Позвольте, я вам помогу.

Ее тягучий чувственный голос окутал его облаком неги и очарованья. Орест сглотнул и, к своему ужасу и стыду, снова ничего не сказал. Слова столпились где-то в горле, отчаянно не желая выбираться наружу.

«Какой позор, – подумал он. – Прекрасная юная леди здоровается со мной, а я даже слова вымолвить не могу!»

Орест сделал лихорадочное усилие над собой и приподнял край шелкового цилиндра. Подобную штуку организм выкинул с ним впервые, оставив в полной растерянности. Ее нежные пальцы взялись за бронзовую ручку, и инкрустированная слоновьей костью панель плавно отъехала в сторону. Кровь бросилась в лицо Оресту.

Изящно побрав юбки, девушка скользнула внутрь, в недра самоходного железного зверя. Тонкий флер духов – роза и мускат и что-то острое, неопровержимо восточное – на миг окутал его бесплотным облаком. Незнакомка обернулась и улыбнулась – и обжигающий самум ее черного взгляда обрушился на него в очередной раз.

* * *

Отделка купе ничуть не уступала роскоши коридора. Две софы, обтянутые зеленым шелком; стены, выложенные пластинами яшмы и вставками из черного дерева; изящной работы табльдот. Узкая шифоньерка, искусно встроенная прямо в стену вагона.

Поистине, администрация эмира не жалела денег на обустройство «Коня Всевышнего», восточного экспресс-поезда экстра-класса, воспользоваться услугами которого могли позволить себе лишь богатейшие из богатейших. На стенах висели картины кисти Абдаллы и амулеты от сглаза.

Девушка грациозно опустилась на сиденье и стянула перчатки. Руки у нее были тонкие и изящные, на указательном пальце красовался крупный бриллиант.

Орест опустился напротив. Трость он осторожно прислонил к стене. Должно быть, он выглядел ужасно неловко – мужчина-инвалид в движущемся вагоне. Ну что же, таков кисмет[5]. Фатум, если изъясняться на латыни.

Снял цилиндр и аккуратно положил его рядом, на переливчатую ткань дивана. Он обошелся ему в десять динаров. Хотя частный детектив и не был стеснен в средствах, однако купить приличный головной убор за Тигром и Евфратом представлялось проблематичным. Разве что окончательно поддаться безумному шарму Востока и приобрести чалму – из зеленого, красного или белого шелка. В сочетании с костюмом от Жоффруа это могло бы смотреться неплохо.

Стеснение, вызванное красотой попутчицы, еще не прошло – смущенно подняв голову, Орест встретился с ней взглядом и неловко улыбнулся. Пожалуй, помещение было чуть-чуть тесновато: их коленки почти соприкасались. Какой неслыханный эпатаж! Дамам не должны продавать билеты в одно купе с джентльменами. Северянина снова бросило в краску. Однако соседка, судя по всему, его обществом совсем не тяготилась.

– Пожалуй, я закажу кофе, – мягко улыбнулась она. – День в аравийских песках без горячего нубийского кофе абсолютно потерян.

По-галльски девушка говорила чисто, с певучим восточным акцентом. Была в нем какая-то медовая сладость, которую не услышишь на набережной Бранли[6].

Она потянула за длинный шелковый шнурок, утопленный в стену. Томно потянулась.

«Нет, – отрешенно подумал Орест, – она не француженка. Подобная хищная плавность, первозданная нескромность движений не рождается в душных городах Галлии. Она дикарка, дикарка в дорогом платье из Лютеции[7]. Но кто же она?»

Попутчица вытащила из шелкового ридикюля небольшой складной веер и принялась обмахиваться им. Нарисованные тушью драконы и рыболюди причудливо задвигались на лакированных дощечках. Уловив его взгляд, она легонько приподняла бровь. Рассмеялась.

– Конечно, мудрость пустыни гласит, что аппетит приходит с первым кусочком, а ссора с первым словом, – пожаловалась она. – Но путь до Ашшура[8] так далек, а я ужасная болтушка и не могу ехать в тишине. Преодолеть столько лиг без разговоров – невыносимо скучно! Позвольте же, я представлюсь.

Она отложила веер. Легонько подалась вперед.

– Я – Флоренс Жозефина Марианна Жаклин Дюбуа.

Она протянула ему руку для поцелуя.

– Пожалуйста, только не зовите меня Марианной! Я – Флоренс, а можно просто Жозефина. Знаете, мама так называла меня в детстве. Никто так больше меня не зовет, а я обожаю это имя.

«Все-таки Галлия! Очевидно, Трансальпийская»[9], – успел подумать Орест, прежде чем церемонно поцеловал ее руку, согласно всем правилам приличия, едва коснувшись губами. Довольно и того, что они оказались в столь двусмысленных условиях: средних лет импозантный господин и юная, прекрасная девушка в одном купе! Боже мой, что могут подумать люди!

Однако его пальцы, совершенно против воли хозяина, невольно сжали – на какое-то мгновение! – пальцы очаровательной новой знакомой, и поцелуй получился отнюдь не столь невинным, как он хотел.

– Я Орест Альгердович, – представился он. – С далекого севера, за Танаисом[10]. Вот, решил повидать Хошкани. Говорят, новая, модернистская реконструкция садов Шаммурамат[11] чудо как хороша.

Наркотик подействовал, нога прошла, и он был благодарен за это Аллаху, Саваофу, сестрицам Немайн[12] и всем богам, которых только знал. В далекой юности Орест нередко на подмостках жизни исполнял роль Роберта Лавлейса, Жерардо Казановы, Григория Орлова – словом, первого любовника, жен премье[13]. Однако годы утекли, словно вода в песок. Судьба обошлась с ним немилосердно, подарив неутихающую боль в левом бедре. Проклятые боли распространялись до самой ступни, терзая ночью и мешая ходить. Последняя надежда была на знаменитую клинику в Хошпуре, пригороде Хошкани, куда, по правде сказать, и направлялся великоросский эмигрант.

Девушка всплеснула руками.

– Ах! Вы великоросс? Я бывала у вас, когда-то давно… – Ее глаза затуманились от воспоминаний. – Однако вы не похожи на словена, – укорила она его. – Мне кажется, вы меня обманули!

– По происхождению я курд, – охотно пояснил он. – Мои родители жили у истоков Евфрата, где, по преданию, располагался идумейский[14] Эдем. Именно там Иблис впервые отказался поклониться Адаму, и Адам и жена его Хава[15] отведали плодов райского дерева. Там они впервые узрели, что наги, и устыдились сего.

Он взглянул на девушку. Она закусила медную губку фарфоровой белизны губами. Хороший знак. Странный паралич прошел, и он ощущал себя все более и более уверенно. Ну что ж, что он пожилой, седина припорошила его волосы, а нога его не так хороша, как раньше? Ведь по европейским легендам, Иблис тоже хромал, что отнюдь не мешало ему соблазнять женщин. Что уж и говорить, что увечья женщин часто лишь привлекают. Галлийка смотрела на него черными глазами, и от этого взгляда бросало в жар.

– Но мои родители уехали в Баку, когда я был еще ребенком, – продолжил он. – Мы жили в Масаде, когда началось восстание йезидов[16]. Родители эмигрировали, и весьма вовремя – йезиды захватили город, а затем, когда не смогли противостоять войску эмира Балака, вырезали население подчистую. Какое-то время мы жили в Эребуни[17], а затем покинули Халифат и поселились в Московии. Я вырос в Твери и принял православие. С Востоком меня не связывает почти ничего, кроме детских воспоминаний. Поэтому здесь я – гариб, чужеземец. Когда мне было пятнадцать, мы переехали в Рязань, где я и жил вплоть до сеченя прошлого года. А теперь вот уволился и работаю частным детективом.

– Ух ты, здорово, наверно, вы знаете немало интересных историй! – восхитилась она.

Детектив лишь отмахнулся.

– По правде сказать, рассказчик из меня никакой. К тому же некоторые из этих историй под грифом секретно, а прочие не для ушей юной леди…

Скоростной поезд покинул пределы Иудеи. За окном, покачиваясь, плыла пустыня.

– Мы сделаем небольшую остановку в Тире, задержимся на ночь в Дамаске, и оттуда – прямиком на Ашшур, – сказал он.

– Да, и все это время мне придется ехать в купе с неразговорчивым попутчиком, – пожаловалась девушка, картинно надув губки. Внезапно ее лицо просветлело. – Ну что же, вы сами виноваты. Тогда историю буду рассказывать вам я! Знаете, моя бабушка обожала всяческие истории. Она могла рассказывать их мне ночи напролет! И я расскажу вам об одной таинственной истории, которая случилась с девушкой Марьям.

«Эта девушка хочет бросить вызов всем приличиям общества, – подумал Орест. – Мы в одном купе, наши колени почти соприкасаются, а теперь она еще хочет развлекать незнакомого мужчину историями, подобно тому, как Шахразада услаждала царя Шахрияра». Что ж, ему была по душе эта гасконада[18].

А девушка была хороша! Она подалась вперед, щеки ее потемнели – к ним прилила кровь. Глаза заблестели. Сейчас она больше походила на «сарацинскую принцессу», нежели на уроженку Прованса.

– Случилось это давным-давно. Во время правления эмира Шахземана[19], пусть плоды заккума[20] в преисподней вскипят в животе его! Пусть вкушает он их, могущественный и благородный. Хоть и желали ему привета вечного и благословения, длящегося до Судного дня, но Судный день наступил, и кипяток – питье его, кожа его сгорает и нарастает, и нет конца мучениям блистательного[21].

Детектив изумленно смотрел на нее. Подобного начала арабской сказки ему слышать еще не приходилось.

Ее глаза сверкали. Во взгляде ее и улыбке было что-то пугающее. Девушка показалась ему пустынной дьяволицей, наподобие иудейской Лилит.

Она улыбнулась ему темными губами.

– О да, это будет страшная сказка.

Звякнул колокольчик, шурша, отодвинулась дверь, и горничная внесла поднос. Девушка была смуглой и стройной, словно тростник. Тонкие черты лица и полные губы выдавали ее принадлежность к народу филистимлян[22].

На подносе стоял большой кофейник, две крохотные чашки из тонкого фарфора, блюдечко с кусковым сахаром и серебряные щипцы. Чашки и сахар были накрыты свернутыми салфетками. С легким звоном она поставила поднос на столик.

– Благодарю, – мягко сказала Жозефина.

Орест вежливо кивнул. Горничная учтиво поклонилась.

– Быть может, господа желают еще угощений? У нас есть великолепный рахат-лукум, финики из Гоморры, грильяж, монпансье…

– Нет-нет, все прекрасно, – остановила ее пассажирка. – Но, может быть, Орест Альгердович, вы изволите заказать чего-либо?

– Принесите немного персиков, если есть, – попросил он. – Стакан и графин шербета.

Возможно, придется запивать таблетки. Боль в ноге возвращалась. А кофе – не лучший напиток для этого.

Девушка с чарующей непосредственностью сняла крышку с кофейника. Крепкий аромат распространился по помещению.

– О, либерика! – восхитилась она. – Либерика и робуста, – принюхалась очаровательная галлийка. – И, возможно, немного эксельсы. Как чудесно. Арабику я не люблю. Забавно, правда?

– Вы разбираетесь в сортах кофе?

– Без кофе жизнь на Востоке замирает, – нравоучительно заметила его визави.

– Безусловно, – согласился Орест. – Позвольте мне поухаживать за вами. Сколько сахара вы предпочитаете?

– Я пью без сахара, – сверкнула белозубой улыбкой она. – Кофе должен быть черным, как душа Иблиса. Однако я собиралась рассказать вам о Марьям. О, Марьям! Немногие дочери Хавы обладали ее красотой. Была она подобна расплавленному золоту, лик ее услаждал, словно пахлава, желанна она была, как родник в пустыне. Волосы ее были – как ночь разлуки и расставания; щеки – точно алое вино. Сама тонкая, как тетива.

Она сделала изящный жест рукой.

– Постойте, не наливайте. Сейчас поезд пойдет по нагорью, будет трясти. Послушайте о Марьям.

Она прикрыла глаза.

– Немало отважных юношей, подобных леопардам, страдало из-за нее! Для любого была желанна и ожидаема. Для многих она могла бы стать усладой сердца уже в четырнадцать лет.

Родилась Марьям во времена правления Шахземана. Шахземан был родом из Самеркенда, но правил в Халебе. Скоро мы достигнем его, после Дамаска. Говорят, там замечательные фисташки!

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Родом Марьям была из племени Амир ибн Саса – того же самого, что и Зайнаб, благословенная жена Пророка, мать правоверных. Отец ее был благочестив и угоден Аллаху. Но мать Марьям была из проклятого племени Маджудж[23], что поклонялись пустынным дьяволам.

Шайтановой дочерью была Шехина, матерь Марьям! Сам Шаддад ибн Ад[24] был ее дедом. И многое знала она из Книги Зогара, из Сифра де-Цниута и из Мидраш Неелам[25]. Сие есть книги запретные, проклятые Пророком. Злые языки говорили, что род свой ведет она от Неемы – дочери Каина и демоницы. И погибла Шехина не так, как простые смертные. Могущественный марид схватил ее и унес на край света, к горам Каф[26], где вечно она ублажает силатов[27] в Садах Отчаяния.

Искусство свое передала она дочерям. Искусство врачевания – дочери Асии; женское искусство – дочери Амани; искусство велеречивости – дочери Шахразаде, искусство разговаривать с джиннами – дочери Марьям. И счастливы были Асия, Амани и Шахразада, но не было счастья в жизни у младшей дочери.

В тринадцать лет Марьям потерялась в пустыне. Говорят, гули – девушки-джинны увлекли ее за собой, позавидовав ее красоте. Не умерла она лишь потому, что спасла ее кровь Неемы.

Нельзя было назвать Марьям благочестивой женщиной, чтящей Коран и Сунну[28]. Но когда ее мучения сравнялись с мучениями демонов ада, опустилась она на колени и вознесла молитву.

Аллах милосерден, он услышал ее. И был ей глас посреди пустыни, и ужасающий пламень сошел с небес, и сказал ей: «Вставай, Марьям, дочь Шехины. Отрекись от Иблиса и детей его, отринь кровь Маджуджа, и ты сможешь войти в Сады Мои». И пала ниц Марьям, и отреклась от нечестивых своих деяний, и поклялась никогда не прибегать к силе Шайтана.

Нашел ее в пустыне воин Гасан, благороднейший среди мусульманских воинов, силой подобный льву, а красотой – солнцу. И изумился он, увидев столь прекрасную деву среди песков. Не сетовал ее стан на тяжесть бедер, а живот не был в складках, подобно египетским свиткам, но черны были ее локоны, стан был гибок, подобно ветке, а лицо сияло красотой. И воспылало сердце Гасана любовью к дочери Шехины, и усадил он ее на коня, и увез в Йемен, а оттуда – в Халеб. И сочетались они брачным союзом.

У эмира же Халеба был сын Али – проклятье ему! И был он батинитом[29]. А еще – хашшашином[30]. Европейцы говорят про таких людей – гашишины, ассасины. И была у Али шайка в сорок дюжих молодцов, с которой он грабил караваны – недалече, в Палестине и Финикии. Его поджидал ковер крови, и был он хуже потомков пса и ослицы. Но никто не осмеливался тронуть избранника Верховного Имама исмаилитов, Ибн Саббаха. Ибо Старец Горы[31] в те годы был велик, и многие из эмиров дрожали при упоминании имени его.

Увидел Али Марьям и возжелал ее. И возжелал он садов ее тела – и возвести ее на свое ложе, чистой и невинной, ибо лучшая жена – жемчужина несверленая, как говорит мудрость пустыни. Но не жена была нужна исмаилиту. А лишь любовница. Прямо со свадьбы забрал он ее.

И повелел он Гасану: «Скажи: Марьям разведена со мной, трижды и трижды – иначе твоими костями будут питаться шакалы». Но отказался Гасан.

И посадили тогда ассасины Гасана в зиндан, но не убил его Али. Упросила его не губить жизнь Гасана юная Марьям. Ласками и мольбами склонила она его сердце к милосердию. Не тронул Гасана Али. Десять лет прожила Марьям с Али в грехе и отчаянии. Десять лет томился в темнице Гасан. Три раза рожала дочерей Марьям. И рождались они мертвыми, ибо кипящая кровь Неемы отторгала нечистое семя хашшашина.

Но вот возгласил Шахрияр поход против неверных. Отправились воины Аллаха в земли Виндхья[32]. Прекратилась торговля. Дорогим стал гашиш. Страдал Али. Кричал он так, как будто каленым железом выжигали его кишки. Обратился за помощью к Старцу Горы, но тот отвратил свой взор от слабого. Совсем потерял рассудок Али. Стал возводить на свое ложе прекрасных девушек, подобных голубицам, и убивать их наутро. Страшным стал, подобно пустынным джиннам, и многие думали, что сын эмира скоро изопьет воды из райской реки Каусар[33]. А быть может, и кипящей воды в Джаханнаме[34]. Ибо мало кто верил в набожность Али. Однако не довелось попробовать негодяю ни плодов заккума в Преисподней, ни блаженной прохлады рек из вина среди райских шатров[35].

Один из визирей при дворе эмира прознал о сокровище, что было припрятано Сулейманом в горе Джебель-эш-Шейх[36]. Десять джиннов охраняли сокровище – ужасные демоны, которых привез Сулейман из земель чернокожих. За лалы, смарагды и яхонты бывший исмаилит смог бы купить Иблисово зелье. Знал Али, что Марьям была сведуща в колдовстве. На все был готов хашшашин ради барша[37]. Ценность ее в глазах его изменилась.

И сказал он ей: «Буде желаешь освободить своего Гасана, усмири демонов, что спят в горе Джебель-эш-Шейх. Иди и живи с ним, если устроит его нечистая, к которой уже входили другие. А если нет – я обрею его своим ножом, да так, что никогда ему более не придется бриться».

Аллах знает пределы горя и отчаяния. Знает и то, что жизнь и любовь Гасана оказались для Марьям важнее, нежели Сады Джанната. И не нужны ей были шатры из яхонта, жемчуга и других камней и юноши в одеяниях с серебряными украшениями. А нужна была ей лишь любовь Гасана.

И решила она впасть в грех куфра[38] и воспользоваться тайным знанием Неемы и Сулеймана, ибо сказано в Коране:

«Cyлеймaн нe был нeвepным, нo шaйтaны были нeвepными, oбyчaя людeй кoлдoвcтвy и тoмy, чтo былo ниcпocлaнo oбoим aнгeлaм в Baвилoнe, Xapyтy и Mapyтy. И oбyчaлиcь oни тoмy, чтo им вpeдилo и нe пpинocилo пoльзы, и oни знaли, чтo тoт, ктo пpиoбpeтaл этo, – нeт eмy дoли в бyдyщeй жизни. Плoxo тo, чтo oни пoкyпaли зa cвoи дyши, – ecли бы oни этo знaли!»[39]

И отказалась она от Рая, где текут реки из воды, молока, вина и меда, ради жизни Гасана. И отправилась она месте с Али и сорока разбойниками к горе Джебель-эш-Шейх».

Пронзительный вопль в коридоре прервал повествование.

* * *

Невзирая на инвалидность, Орест оказался в проходе первым. Тело словно само решило, что делать. Боль в ноге была адской, но в то же время – словно где-то на периферии сознания – мозг лишь фиксировал данные о повреждении, но отказывался давать им эмоциональную окраску.

Курд оказался в коридоре как раз вовремя, чтобы подхватить падающую филистимлянку. Хорошо, что он успел облокотиться о стену. Горничная была бледна, но жилка на шее билась. Никаких следов крови. Обычный обморок? Она так и не успела принести ему шербет.

Орест легонько похлопал ее по щекам. Но что же заставило ее потерять сознание? Детектив поднял голову и окаменел. В купе напротив, в луже крови, лежала мумия. Одетая в кремовый костюм и лакированные ботинки. У мумии не было сердца. Оно было вырвано прямо через расстегнутую рубашку. И покоилось рядом. На переливчатом шелке дивана. Пульсирующее, пурпурно-красное. Еще несколько судорожных сокращений (словно, игнорируя все законы природы, оно пыталось выжить вне тела) – и наконец оно остановилось.

И в то же мгновение начало усыхать. Бурые пятна покрыли багряно-алую плоть. Сердце съежилось, сморщилось, будто превращаясь в курагу или сушеную сливу. Отвратительный трупный запах заполнял помещение. Запах полуразложившегося трупа, запах смерти.

Орест закашлялся. Аккуратно положил горничную на ковер и встал на колени возле трупа. Провел над ним раскрытой ладонью. Запах… запах сильного колдовства. Зороастриец-герб сказал бы, что Орест чует друдж[40]. Православный священник говорил бы о грехе. Европейский алхимик сказал бы о черной магии. Магия была древней и сильной, как запах мускуса. Здесь свершилось колдовство. Большего, без специальных амулетов, курд, принявший гражданство Великороссии, сказать бы не смог.

Он провел ладонью над сердцем. Поразительно, но оно умерло почти на полчаса позднее своего хозяина. У простых правоверных такого не бывает. Орест выпрямился. Отпихнул ногой серебряный поднос и разбитую чашку.

В коридоре стоял бледный проводник и смотрел на него. Пассажиры выглядывали из дверей. Множество лиц – смуглых, коричневых или европейских, с самыми разными чувствами – смотрели в купе. Царила тишина. Только полный перс в феске что-то забормотал про себя, а рыжеволосый кельт пробормотал: «О, Кром!»[41]

Жозефина тоже стояла возле купе. Ее лицо напоминало посмертную маску из Мисра[42], только в глазах плясали огоньки.

Горничная пришла в себя. Ее смуглое лицо стало серым. Она смотрела в купе и икала. Детектив медленно закрыл дверь. Проводник сглотнул.

– И давно он… так?

– Я не знаю.

Видавший виды Орест справился с приступом тошноты.

– Вы, сударыня… Простите, как вас зовут? Юноша, принесите девушке воды.

– Я Меланто…

Бледный араб в форменном сюртуке отвернул миниатюрный латунный краник и наполнил водой хрустальный стакан. Подал его Оресту. Тот принял его и с невозмутимым видом вылил воду на голову филистимлянке. Та выпучила глаза, ошарашенно глядя на него.

– Так уже лучше, – удовлетворенно сказал он. – Принесите еще один стакан, на этот раз – пить. А еще лучше бренди или виски, ну или что у вас там из спиртного.

– Коран воспрещает пить… – заикнулся было мальчишка, но Орест мрачно взглянул на него.

– «Конем Аллаха» пользуются не только правоверные. А я не поверю, чтобы железнодорожная ассоциация отказалась заполучить прибыль с неверных собак-кафиров. Наверняка здесь есть нечто покрепче воды. Мы оба гарибы[43], я – из Московии, она из Народов Моря! Открой свои глаза! Если мы с ней впадаем в грех ширка[44], то ты проявляешь нифак и джахилию – лицемерие и глупость!

Сконфуженный араб ретировался.

– Кто это был? – кивнул Орест в сторону закрытой двери.

– Пассажир с места 56, – заикаясь, ответила служащая. – Блистательный господин Алхан. Он попросил у меня чаю с пряностями, и я уже несла ему его, когда… Я открыла двери, а он уже там…

Орест вытащил из внутреннего кармана часы.

– Во сколько он просил чаю?

– Как раз возле долины Кедрона, господин… незадолго до остановки.

Детектив хмыкнул:

– Однако обслуживание у вас расторопностью не отличается… А поезд идет со скоростью… примерно двадцать фарсахов[45] в час. – Орест посмотрел в окно. На горизонте виднелся Халеб. – Ну что же… смерть произошла примерно в течение получаса. Выходит, практически сразу же после того, как он попрощался с вами.

– Ну, у н-нас много заказов…

– Достаточно много, чтобы клиент умер в ожидании, – мрачно пошутил детектив и тут же об этом пожалел.

Горничная снова икнула. Ее лицо посерело.

Вернулся проводник с бутылкой коньяка и небольшой серебряной емкостью.

– Немного выпейте, но не более ратля, – посоветовал Орест. – Я возвращаюсь к себе.

– Я телефонировал начальнику поезда, – сообщил юноша, все еще бледный. – Возможно, остановят состав.

– Возможно. Но вряд ли. Кто-то убил этого нелюдя, – вздохнул курд. – Экспертизу на месте не произвести, так что, пока мы не достигнем Халеба, нет смысла и волноваться. Это мог сделать любой из тридцати людей в вагоне. Или нелюдей. Ведь столько здесь, кажется, посадочных мест. Это мог сделать ЛЮБОЙ. Даже вы. Или я.

Он оперся рукой о стену. Боль вгрызлась в ногу огненными зубами.

– Пойду-ка я… Извините.

* * *

Жозефина уже была в купе. Она сидела молча и смотрела перед собой. Орест со стоном закрыл дверь. Вытащил из кобуры пистолет. Положил рядом. Шум в коридоре нарастал. Поезд начал сбавлять ход. Неужели они все-таки остановятся посреди пустыни? А, нет, вот снова застучали колеса. Локомотив разгонялся.

– Многое я повидал, но мумии, разгуливающие без сердца… – улыбнулся он.

Девушка молча посмотрела на него. Черты ее лица застыли, словно она обратилась в диоритовую статую времен фараонов. Детектив вздохнул.

– Нет, так дело не пойдет.

Он раскрыл стоящий на полу кофр и извлек оттуда бутылку дорого бейлиза.

– Неприкосновенный запас, – пояснил он. – Как раз для такого случая. Пожалуй, нам подойдут чашки для кофе… Жаль, мы так и не успели попробовать вашу либерику… Выпейте немного. Вот так.

Девушка одним глотком проглотила обжигающий напиток. Закашлялась. Ее взгляд стал более осмысленным. Орест налил еще немного. На самое донышко.

– Пожалуй, стоит повторить. Не каждый день увидишь «Имхотепа» где-либо еще, кроме нуарных комиксов, – неловко пошутил он. – И знаете что? Вы ведь рассказывали историю про Марьям. Рассказывайте. Доведите ее до конца. Вам надо отвлечься. Кто бы это ни был, полагаю, он не станет этого повторять. Очевидно, доблестный господин Алхан успел нажить врагов… В крайнем случае, у меня есть «Азазаль», – он любовно погладил пистолет. – А стреляю я без промаха. По прибытии поезд, конечно, оцепят и нами займется полиция – ну а пока что…

– А что вы думаете сам, детектив?

Орест поморщился:

– Я думаю, что господин Алхан был, очевидно, не ангел. Для того чтобы убить человека в поезде, практически на глазах трех десятков свидетелей… нужно иметь веские причины. И очевидно, это были не деньги. Ради денег убивают несколько более… Уединенно. И менее… Зрелищно.

Он поднял чашку и улыбнулся:

– Выпьем за Марьям?

Девушка посмотрела на него, и ее золотые губы печально изогнулись. Она зябко обхватила себя руками.

– Рассказать? Ну что же… Пожалуй, я расскажу вам… о Марьям.

Поезд набирал ход. За окном тянулась бесплодная пустыня.

– Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха. И Джаханнам уготован отказавшимся от него. Но сердце Марьям радовалось, когда шла она к горе Джебель-эш-Шейх. Ибо пусть ей придется питаться лишь головами дьяволов и пить лишь жидкое пламя, но Гасан будет жить. Ее Гасан.

«Бери мое согласие, – сказала она тогда. – Перед лицом Аллаха и ангелов его даю я тебе его, с радостью. Ибо видит Аллах, лучше быть в аду, но спасти любимого, нежели быть в раю, но погубить его. И пусть Абу Мурра, Отец Горечи[46], заберет мое сердце, лишь бы Гасан жил». И отреклась она от Корана и Сунны, и сняла с себя дозволенные одежды, и осталась в одной парандже. И увидело небо, что до сих пор Марьям стройна, как буква алиф[47], и прекрасна, словно рассвет.

Оставили они коней у подножия горы Хермон, поднялись на нее, и стали видны внизу земли амореев и город Нимрод. И прозвучал азан – призыв к молитве, но не стала молиться Марьям. Не суждено ей выпить Тасним – воды, что падает в Раю с высоты. Уготованы ей ужасы Джаханнама. Отчего же сияет лицо ее?

Легкой газелью поднимается она по склону горы, зовет за собой разбойников. Сияет, как утренняя звезда. Идут они за ней. Видят – пещеру, подобную глотке Дандана[48], морского зверя. Темна она. Свисают сталактиты с верха пещеры. Словно щерится. Стоит тридцать глиняных чаш на плоском камне перед пещерой. Нет, тридцать одна. Смотрит на них, смеется Марьям.

«Вот ключ от сокровищ, достойнейшие. Вот ключ от Врат Ада. Выпейте чаши, и будут они слаще для вас, чем набиз – финиковое вино, и ароматнее, чем цибет и недд[49]. Свежее бузы[50] и шербета. И даже барш-гашиш не сравнится со сладостью ее.

Один лишь глоток – и вы станете жить вечно. Старость отступит, и будете вы молоды и веселы до самого Страшного суда. И будет вас ждать не райский сад, но геенна огненная – ан-нар, ал-джаханнам. Один лишь глоток – и калам[51] Всевышнего вычеркнет вас из Книги Жизни. И муки ваши будут длиться вечно.

Но не пробуйте войти в пещеру, не испробовав Вина Горечи. Мариды разорвут вас».

И в ужасе воззрились разбойники на Марьям. Тени сгустились вокруг нее, словно призраки мертвых, и песок кружился, сплетаясь в таинственные фигуры. «Еще не поздно уйти, Али, – смеется она. – Духи стерегут это место». Но только ощерился в ответ батинит. «Слаще шербета и гашиша, говоришь? – оскалился он. – Да будет так! Душе моей давно уже гореть в Джаханнаме!» И одним глотком выпил напиток. Демон бессмертия вошел в сердце его.

«Люди не смогут более причинить тебе греха, – прошептала Марьям. – И смерть ушла от тебя, ибо нет больше Аллаха в сердце твоем». Вздохнул он и разбил чашу о камни скалы. «А вы, трусы? – взревел он. – Остаетесь здесь или идете за мной?» И так страшен он был, что не посмели разбойники перечить ему. Выпили вслед за ним.

Последней же пила Марьям. И отвратил Аллах сердце от нее.

Вошли они в пещеру; и даже самый наивнейший из феллахов не дал бы за их жизнь даже медного фельса[52], если бы не было с ними дочери Шехины. И вот пришли они к изваянию ужасному, подобному рыбе и человеку, с хвостами и кольцами, как у змеи. До того омерзительно было это чудовище, что попятились разбойники, не испугавшиеся пламени ан-нара. И вспомнила Марьям книгу Зогар и прислушалась к голосам духов. И духи, увидев в ней кровь Лилит и кровь Неемы, поведали ей.

Некогда был здесь город Гасур. И Сауштатар, царь царей, возвел святилище здесь, дабы угодить жене своей, Суламифь, что родом была из Палестины. Возвел он храм для демона Намтара. Но пала Ниневия, и пески занесли Гасур. Из века в век сидит Намтар в пещере, и лишь изредка путники наведываются к нему. Он древнее Аллаха, древнее Исы[53] и веры в Ахура Мазду. И проклятия правоверных, и вера правоверных – ничто для него!

Так поведали ей мариды. А еще поведали они ей, что нашел Пещеру в своих странствиях Сулейман. И привез он джиннов из Мисра и Нубии, из Аднана[54] и Шама, и усмирил их колдовской печатью, и оставил лежать у подножия Намтару[55] на век, на два, на веки веков. И запечатан кувшин на сундуке с сокровищами прекрасной Сабы[56], и нельзя достать сокровищ, не разбив сосуд.

Двадцать демонов таится в нем. Но не убоялась Марьям. Видит Аллах, не было страха в сердце ее. Отворила она сундук из железного дерева. Разбила сосуд. И вошли джинны в сердце ее. И если бы не была Марьям дочерью Шехины, то демоны разорвали бы ее. Но запечатала она их печатью Сулеймана. Усмирила внутри себя. Ослепленные жадностью, погружали разбойники руки в драгоценности царя Израиля. Рассыпали по полу гранаты и лунные камни. А Марьям уже не было в пещере. Седлала она своего коня, летела к Гасану.

Приехала Марьям в Халеб, бросилась в зиндан – посмотреть, как там ее ненаглядный. Некогда его щеки сияли румянцем, а веки издевались над острорежущим. Давно не таков ее Гасан. Долгое сидение в зиндане истощило, измучило его. Несчастен он, болен, ноги отказываются держать его. Отчего же так любит его Марьям? Отчего так торопится к нему? Марьям, чьей красоты не тронуло время и сиянье которой заимствуют луна и солнце…

Спускается она в зиндан, обнимает своего Гасана. Плачет она, ласкает его. Гладит его щеки, поцелуями покрывает. Но неподвижен ее Гасан. Холоден с ней. Почему не отзывается ее Гасан? Отчего не отвечает на поцелуи? Может, он простудился, может, он заболел? Шепчет молитвы Марьям. Забыла она, что Аллах разгневался на нее, уготовил ей великие мучения. Ведь он – Снисходительный, Прощающий, Милосердный. Он простит ее. Но что это? Луч луны падает в зиндан. На шее у Гасана – след, словно узкий след от змеи. Темный, с опухшими краями. Падает на землю Марьям. Ноги не держат ее, земля качается, словно трясут ее Яджудж и Маджужд[57]. Семь слоев Ада в душе ее.

Удавил Гасана коварный Али. Удавил, прежде чем ехать к горе Хеврон.

Ветер гонит черные тучи. То скрывает звезды, то открывает их.

Выходит из зиндана красотка Марьям. Сверкают ее глаза.

«Как турчанки очи: творят они с сердцем раненым

Даже большее, чем отточенный и блестящий меч».

Садится она на коня, едет к Джебель-эш-Шейх. Но нет там разбойников, исчезли они. Нет их и в Халебе. Нет и в Манбидже. Словно поглотили их пески пустыни. В тот день нашли эмира Халеба с перерезанным горлом. Словно когтем его разорвало.

Исчезла Марьям. Растворилась, стала тенью в ночи. А вместо нее родилась свирепая бхайраб[58], эриния – демон мщения. Всю землю исходила она в поисках своих. От гор Каф и до гор Каф. Побывала она в стране Куш[59] и стране Фарс[60], и до Моря Мрака[61] дошла она. Была она в Хинде и Сане, и в городах Мизракан и Шимун[62] побывала. И всюду искала тех, кто убил Гасана.

Настигла их кара. Одного за другим. Возможно, люди не могли убивать тех, кто испробовал Напиток Горечи, но ведь дочерь Шехины никогда не была человеком, а уж после принятия двадцати демонов – и подавно…

А земля менялась, согласно воле Аллаха. И вот сел на поезд последний убийца Гасана, Али, в палестинском городе ар-Рамле…

Орест и Жозефина долго молчали. Тянулась пустыня, бархан за барханом. Время словно медленно пересыпало золой песок, в своих огромных часах. Песчинка за песчинкой, из века в век – и так до тех пор, пока не наступит время перевернуть часы.

Наконец Жозефина вздохнула. Детективу показалось – это было первое ее движение за целую вечность. Посмотрела на него.

– Вы позволите мне покинуть поезд?

Он неловко смял ткань цилиндра.

– Ну… Если сможете. Полиция Халеба…

Она потерла глаз кончиками пальцев. Бледно улыбнулась.

– Благодарю. Я бы не хотела предстать перед вами… такой.

Она бросила невольный взгляд на стену, отделяющую их от соседнего купе. Перед глазами Ореста предстала картина: сердце, медленно усыхающее, разлагающее и обращающееся в прах. Так вот что происходит с плотью, которая так долго не хотела стареть…

Она помолчала.

– Думаю, я готова к пламени Джаханнама. Гасан ждет меня. Но ангел Джабраил[63] не пропустит меня через Врата Рая.

Орест откашлялся.

– Знаете, в последнее время ученые говорят, что, возможно, теософы ошиблись в своем толковании Рая. Слово, которое в Коране используется для детерминации гурий, «хур», имеет много значений. Одно из них – жемчуг и девственница. И оттого мусульмане думают, что их ждут черноокие полногрудые девицы. Но у этого слова есть и более древнее значение – белизна, белый цвет… или свет[64].

Он помолчал.

– Кто знает, что ждет нас на самом деле? И есть ли на самом деле ангел Джабраил, что стережет ворота Рая, и есть ли на самом деле Рай и Ад? Быть может, настоящий ад – в нас самих.

Он взял ее руку и легонько пожал ее тонкие пальцы.

– Полагаю, мы не увидимся больше. Прощайте, Марьям.

Примечания

1

Греческий математик и механик. Вторая половина первого века н. э. Он первым изобрел автоматические двери, автоматический театр кукол, автомат для продаж, скорострельный самозаряжающийся арбалет, паровую турбину, автоматические декорации, прибор для измерения протяженности дорог (древний «таксометр») и др.

2

«Неверный» (мусульманск.).

3

Коран, 11:106–107.

4

Сирия, здесь – земли, заселенные народом семитов.

5

В исламе – судьба, участь, предопределенность.

6

Улица и набережная вдоль левого берега Сены в VII и XV округе Парижа. Здесь – набережная и улица в Лютеции.

7

Древнее поселение на месте современного Парижа.

8

Cтолица древней Ассирии.

9

Трансальпийская Галлия (лат. Gallia Transalpina), то есть «Галлия, расположенная за Альпами», – часть Галлии, ограниченная Средиземным морем, Пиренеями, Атлантическим океаном, Ла-Маншем, Рейном и Альпами.

10

Античный город (III в. до н. э. – V в. н. э.) в устье р. Дон. Расположен примерно в 30 км к западу от Ростова-на-Дону.

11

Царица Ассирии, правившая приблизительно в 811–805 годах до н. э. В античную литературу Шаммурамат вошла под именем Семирамиды, с которой связывались «висячие сады» – одно из «семи чудес света».

12

Богиня войны в ирландской мифологии; ипостась богини Морриган. В ее честь названа река Неман в Беларуси. Здесь – Богиня Северо-Западной провинции Великороссии.

13

Первый молодой (франц. jeune premier) – устаревшее амплуа актера, играющего роли «первых любовников» (напр., Ромео, Фердинанд и др.).

14

Идуме́я – историческая область на юге Палестины. Здесь – в контексте «библейский».

15

Жена Адама в Коране.

16

Этноконфессиональная группа курдов, сохранившая древние верования доисламского происхождения. В данном контексте – приверженцы езидизма.

17

Древний город государства Урарту, развалины которого расположены на холме Арин-Берд на окраине современного Еревана в Армении.

18

Вранье, хвастовство. В данном контексте – насмешливый вызов.

19

Персонаж «Тысяча и одной ночи». Здесь – исторический эмир Халеба (совр. Алеппо).

20

Заккум – в Коране адское дерево, растущее из «корня геены», плоды которого представляют собой головы дьяволов. Служит пищей для грешников.

21

Согласно Корану, питье грешников – кипяток (37: б5; 38:57), который «рассекает их внутренности» (47:17), и гнойная вода. Когда грешник проглатывает эту воду, «приходит к нему смерть со всех мест, но он не мертв, а позади его – суровое наказание» (14:19–20).

22

Древний народ, населявший приморскую часть Палестины. Неоднократно упомянут в Ветхом Завете (начиная с Быт. 10:13), а также в ассирийских и египетских источниках.

23

Библейский Магог.

24

Правитель Ирема, проклятого города, разрушенного по воле Аллаха. Говорится, что «ветром шумящим», бушевавшим семь ночей и восемь дней, был стерт с лица земли город Ирем и что пески поглотили земли его народа.

25

Книга Зогар – основная и самая известная книга из многовекового наследия каббалистической литературы. Сифра де-Цниута и Мидраш Неелам – разделы книги Зогар.

26

Горы, опоясывающие землю (арабск. мифол.).

27

Разновидность джиннов.

28

В исламском законодательстве под Сунной имеют в виду высказывания и действия пророка Мухаммеда, т. е. жизненный путь пророка с того момента, как он стал пророком, то есть хадисы. Сунна является вторым источником шариата после Корана.

29

То же, что и исмаилит – приверженец религиозного течения в исламе. Ассасины придерживались исмаилизма.

30

«Употребляющий гашиш», ассасин.

31

Часть событий и исторических лиц в описываемом параллельном мире совпадает с реальными, а часть – нет. Хасан ибн Саббах, Старец Горы – верховный имам, создавший исмаилистское государство.

32

Здесь – Индия.

33

Река в Раю.

34

Ад в Коране.

35

Согласно Корану, праведник будет лежать на коврах с зелеными подушками в особых шатрах гигантской величины, сделанных из яхонта, жемчуга и других камней (Коран, 18:31; Тирмизи, Джаннат 23, 2565).

36

Гора Хермон в Библии.

37

Гашиш.

38

Колдовство.

39

Коран, 2:102.

40

Друдж – в зороастризме понятие лжи, отождествляемой со злом. Герб – арабское название приверженцев зороастризма.

41

Бог могильных курганов в кельтской мифологии.

42

Египет (арабск.).

43

Гариб – чужеземец, кафир – неверный (арабск.).

44

Ширк – неверие, самый тяжкий из грехов, упомянутых в Коране. В исламе буквально: предание Аллаху товарищей (равных) или поклонение чему-либо помимо Аллаха, часто переводится как многобожие.

45

Персидская мера длины; обычно расстояние, которое проходит караван до очередного отдыха, привала, или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час.

46

Дьявол.

47

Буква арабского алфавита, черточка.

48

Мифический зверь.

49

Виды благовоний.

50

Буза – слабоалкогольный густой и сладкий напиток, сделанный из слегка забродившего проса.

51

Перо.

52

Мелкая монета.

53

Иисуса.

54

Несуществующий город, упоминающийся в арабских сказках.

55

В шумерско-аккадской мифологии – посол и визирь-советник богини подземного царства Эрешкигаль.

56

Саба – древнее государство, существовавшее на юге Аравийского полуострова; именно оттуда была родом принцесса Савская.

57

Библейские Гог и Магог.

58

Демон мести (индийск.).

59

Юг Египта.

60

Упоминается в Тысяча и одной ночи.

61

Атлантический океан (арабск.).

62

Хинд – здесь, Индия; Сана – город в Йемене; города Мизракаан и Шимун упоминаются в Тысяче и одной ночи.

63

Библейский Гавриил.

64

Это действительно так и есть.

Content

Александр Змушко
Клятва Марьям

Примечания