Антон Первушин

Колыбель разума

Александр Леонидович Чижевский совсем запыхался от долгого бега и перед спуском к реке, на Загородносадской, приостановился, дал себе передышку, отряхнулся и только после этого степенно направился вниз по крутой Коровинской – к ветхому дому почти на самом берегу Оки.

В начале июня здесь было относительно сухо и очень зелено, но все равно приходилось внимательно смотреть под ноги – скотина, птица и прочая живность по-прежнему свободно гуляла по улице, а хозяйки по-прежнему выплескивали нечистоты в канаву, вырытую посередине дороги. У дома № 79 Александр Леонидович нетерпеливо постучал каблуками о камень, приваленный вместо ступени, сбивая налипшую на ботинки грязь, после чего дернул за свисающую проволоку звонка. Наверху раздался резковатый дребезг колокольчика. Как часто бывало, дверь гостю открыла Варвара Евграфовна – глянула хмуро, но пригласила войти и проводила до лестницы, ведущей на второй этаж, в «светелку».

Своего старшего ученого товарища Александр Леонидович застал за работой в мастерской. Константин Эдуардович Циолковский, в длинной холщовой рубашке, подвязанной тонким ремешком, и черных домашних штанах, с яростным нажимом водил рубанком по деревянному бруску, закрепленному в тисках столярного верстака. На полу белела, завиваясь, свежая стружка. Остро пахло сосновой смолой.

– Константин Эдуардович, дорогой! – громко воскликнул Чижевский, пренебрегая правилами вежливости. – Я к вам с важнейшей вестью! Произошло невероятное, можно сказать, фантастическое событие!

Циолковский отложил рубанок, величаво повернулся и смерил Чижевского колючим взглядом.

– Вы слишком горячитесь, юноша, – осадил он гостя. – И что вы здесь делаете? Я вас сегодня не приглашал.

Александр Леонидович нисколько не ожидал такого поворота. Кровь бросилась ему в лицо, он даже вспотел и задохнулся от обиды. Ведь никогда прежде Константин Эдуардович не позволял себе столь грубого обращения, и особенно в отношениях с учениками, которые проявляли живейший интерес к его идеям и прожектам. Наверное, молодой человек обязан был оскорбиться и в тот же момент ретироваться, оставив старого тугоухого дуралея в неведении, но он сумел подавить темные чувства, потому что дело было и впрямь из числа чрезвычайных.

– Утром под Ромодановом упал аэролит! – выпалил он, взмахнув руками. – Очень большой. Колоссальный! Обывателей правобережья, говорят, тряхнуло преизрядно. И вспышка была в полнеба! – Чижевский зачастил, чтобы успеть выложить как можно больше вопреки дурному настроению старика: – Нам срочно надо туда, Константин Эдуардович! Кто как не вы сможет составить достоверное и подробное описание ударной ямы? Если мы упустим время, то местные крестьяне доберутся до аэролита. Они из невежества могут затоптать все вокруг или даже похитить его.

Тут Чижевский остановился, в тревоге заметив, как страшно исказилось лицо Циолковского. Кожа ученого посерела, морщины и пигментные пятна обозначились явственнее обычного, губы задергались. Константин Эдуардович отступил, прикрылся ладонями и, словно бы обессилев, рухнул на стоявшую около стены лавку.

– Я видел вспышку и слышал раскаты, – сообщил Циолковский с глухой интонацией обреченного на смертную казнь. – Однако это не аэролит, Александр Леонидович, это знаниевый снаряд марситов.

Чижевский онемел от удивления. Не сошел ли старик с ума? Или с ним сыграла дурную шутку его неугасимая страсть к различным приключенческим историям в духе английского романиста Уэллса?

– Но как? Откуда? Почему вы?.. Почему именно мы?.. – Вопросы теснились, и молодой человек не знал, как сформулировать самый точный.

Циолковский оторвал руки от лица, положил их ладонями на сведенные колени, но при том смотрел в сторону от собеседника, что выглядело непривычным.

– Вы прекрасно осведомлены, Александр Леонидович, как я увлечен Марсом, – тусклым голосом отозвался ученый. – Я часто наблюдаю его в телескоп, выписал по почте все книги Фламмариона и Ловелла. Я изучал историю знаниевых снарядов. И вот однажды я задумался о том, почему они каждый раз прибывают в другие страны. Почему подталкивают прогресс Германии, Франции, Великобритании и даже Северной Америки, а Россия всегда в стороне. Ведь империя наша огромна, она занимает почти целый континент – она должна быть хорошо видна с Марса. Трудно промахнуться по такой цели. Признаюсь, я недолго размышлял на эту тему. Ответ пришел сам собой. Наш враг – это как раз наши необъятные пространства. Если сравнивать, то легко увидеть, что европейцы и североамериканские колонисты живут скученно, города и порты их возведены близко, обрабатываемые поля примыкают к городам. Совсем иное дело – у нас. Российские просторы должны казаться марситам необъятной ледяной пустыней. Кто будет ждать и искать знаниевые снаряды здесь?..

Чижевский слушал с жадным интересом. Идея, излагаемая старшим товарищем, моментально захватила его, сердце учащенно билось. Он словно бы и сам стал персонажем приключенческого романа, который вот прямо сейчас узнает великую тайну, способную изменить будущее человечества. Но отчего Циолковский так трагичен? Где его привычный энтузиазм? Константин Эдуардович между тем продолжал свой рассказ:

– Я тогда был много моложе, чем нынче. И быстро увлекался. Я решил, что нужно сообщить марситам о нашем существовании. Их никто никогда не просил помогать жителям Земли своими передовыми знаниями. Они никогда ничего не требовали взамен. Вероятно, они действуют из чистого альтруизма. А если прямо попросить их? Если попытаться установить междупланетную связь?.. Я знал, Александр Леонидович, что московские профессора вряд ли захотят прислушаться к провинциальному дилетанту, как частенько меня называют. Я написал фельетон в «Калужский вестник», в котором изложил свой план сигнализации. Предложил установить на весенней пахоте ряд белых щитов площадью с квадратную версту. С Марса они казались бы одной блестящей точкой. Если одновременно перевернуть эти щиты черной стороной, можно послать один оптический сигнал. Еще один переворот – еще сигнал. Так можно было бы сначала привлечь внимание марситов, а потом составлять более сложные сообщения. Цифровой ряд, операции сложения, вычитания, извлечения корня. Потом для доказательности разумности – астрономические данные наших планет. Рядами чисел можно передавать даже сложные изображения!

Чижевский заметил, что воспоминания о молодости оживили Циолковского. Старик даже порозовел, начал отмахивать рукой, словно бы выступал перед невидимой аудиторией. Потом опять поник.

– Я и не мечтал, что кто-то поддержит мой план, – признался он, – а личных средств не хватило бы даже на изготовление щитов. Но вдруг к весне меня навестил господин Гончаров, племянник того писателя. Он тогда владел богатым поместьем в Ромоданове. И его увлекла идея, он захотел сделаться моим меценатом. И я, конечно же, согласился. Не знаю до сих пор, какие выгоды рассчитывал получить господин Гончаров, однако ж мы все изготовили и сделали именно так, как я описывал в фельетоне…

Циолковский внезапно замолчал. И сидел, созерцая стружки, усыпавшие пол.

– Что? Что получилось? – нетерпеливо спросил Чижевский.

– Ничего не получилось. Точнее будет сказать, мой меценат решил, что ничего не получилось. Марситы не ответили. Да они и не могли ответить так рано… С Гончаровым мы скверно расстались. Он назвал меня аферистом. И другими ущемительными словами. И мне Александр Леонидович, нечего было ему возразить…

– Получается, вы были правы! – с восторгом воскликнул Чижевский. – Ваш план блестяще удался! Гениальная идея! Гениальное воплощение! Я поздравляю вас, Константин Эдуардович. Теперь никто не посмеет сомневаться в ваших замыслах. Дайте я пожму вашу руку!

Молодой человек шагнул было к Циолковскому, но тот покачал головой, совсем не проявив радости от поддержки ученика.

– Будет война, Александр Леонидович, большая война. И я, дуралей, ее причина. Нельзя было мне высовываться с этой идеей. Не готова Россия…

– По какой причине война? – озадачился Чижевский. – Знаниевые снаряды всегда давали новый сильный толчок науке и технике. Они несут чудеса будущего, а не смерть.

– Смерть они тоже несут. Вспомните хотя бы…

Циолковский не успел договорить. Через открытые окна мастерской собеседники услышали громкое тарахтение мотора и противный звук автомобильного клаксона. Потом мотор стих, хлопнула дверца, и прозвенел дверной колокольчик.

– Зря вы пришли, Александр Леонидович, – тихо и обреченно сказал Циолковский. – Меня теперь наверняка заберут в охранку. Могут и вас прихватить… По случайности…

– Я не боюсь! – гордо заявил Чижевский. – И за вас выступлю, Константин Эдуардович! Они не посмеют!..

Вдруг с надрывом запричитала Варвара Евграфовна. На лестнице забухали тяжелые шаги. В мастерскую ворвался грузный, потеющий человек в белом двубортном кителе, черных брюках-шароварах и стоптанных штиблетах, которого преотлично знал любой половозрелый калужанин. Городской полицмейстер Трояновский! На поясе полицмейстера, на кожаном ремне, как и полагается, висел револьвер «Смит и Вессон» в лакированной кобуре. Обыватели давно приметили, что когда Трояновский чем-то очень недоволен или даже разъярен, он держит правую руку на кобуре, словно бы собирается ее открыть и немедленно применить револьвер по назначению. Вот и сейчас полицмейстер поступил именно таким образом, возложив толстые пальцы на оружие.

– Господин Циолковский! – скорее заявил, чем вопросил грозный начальник всей калужской полиции, притопнув. – Константин Эдуардович! Что ж вы себе позволяете, милостивый государь, а?

– И вам доброго здравия, Евгений Иванович. – Циолковский нехотя поднялся с лавки. – Что же вы сами-то явились? Зачем такие хлопоты? Могли бы прислать городового…

Полицмейстер не ответил, потому что за ним незаметно проник немолодой щеголь – высокий, худощавый и седой, одетый в летний костюм из кремовой чесучи модного покроя.

– З-здравия желаю, господа, – произнес щеголь; легкий акцент выдал в нем человека, долгое время проживавшего за границей. – Мое имя – Эраст Петрович. А вы, очевидно, Константин Эдуардович? А вы?.. – он посмотрел на Чижевского.

– Александр… Александр Леонидович, – растерянно представился молодой человек; он совершенно перестал понимать, что происходит у него на глазах.

– Очень-очень п-приятно, – подытожил знакомство щеголь; он бегло осмотрелся в мастерской. – Я читал некоторые ваши работы, Константин Эдуардович. Идея металлического дирижабля, без сомнения, хороша, но мне кажется, что сплавы, которые сегодня применяются в империи, не слишком-то хороши для реализации вашего project plan. Необходимо искать новые материалы.

Заметно удивился и Циолковский. По всей видимости, он не мог ожидать подобного поведения от гостей, явившихся по его душу.

– В иной с-ситуации, – продолжал ворковать Эраст Петрович, – мы с вами, уверен, улучили бы минутку, чтобы побеседовать о будущности воздухоплавания и аэронавтики. Но, к сожалению, у нас есть к вам неотложное дело, которое нужно разрешить как можно скорее, поэтому предлагаю отложить разговор до лучших времен.

– Да, и о деле! – напомнил о себе полицмейстер, который слушал, набычившись, тираду своего спутника. – Не соизволите ли вы, милостивый государь, – он снова вперил тяжелый взгляд в Циолковского, – объяснить нам, какого беса на нас сегодня свалился марситский аэролит? И не смейте отпираться! Мещанин Гончаров признался, что это ваша, и только ваша затея!

– Я признаю свою вину, – сказал Циолковский, выпрямившись с достоинством. – Однако вся моя вина лишь в том, что я желал установления связи с нашими внеземными доброжелателями. И если я прав, то они прислали нам сокровище. Может быть, мы найдем в знаниевом снаряде материалы, которые сгодятся для изготовления цельнометаллического дирижабля или сверхлегких аэропланов. И тогда воздухоплавание в России станет самым передовым делом – мы обгоним американцев и французов на десятки лет. Может быть, мы найдем чертежи и технические таблицы. Может быть, марситы раскроют нам тайны икс-лучей, радиевой энергии или атомных ядер. Может быть, они прислали идею такого аппарата, который поможет нам установить прямую радиосвязь с Марсом и получать чудесные знания сразу же, по первому запросу. Вы только представьте, Евгений Иванович, какое могущество обретет в этом случае наша держава! И я, и вы, и мы все впишем свои имена в историю золотыми буквами. Разве ж моя затея и весь риск предприятия не окупятся в таком случае?

Полицмейстер снял пальцы с кобуры, поправил жесткий воротничок, потер затылок под фуражкой – прежняя свирепость выходила из него, как воздух из приземлившегося монгольфьера.

– Ну… если золотыми буквами…

В беседу снова вмешался Эраст Петрович:

– Мы должны немедленно отправиться к снаряду, в к-кратер. К вечеру здесь будут войска, все оцепят, и без письменного разрешения московского градоначальника в Ромоданово будет не попасть. Кстати, чтобы вы знали, Константин Эдуардович и Александр Леонидович, я появился здесь по его личному поручению. Александр Александрович снабдил меня самыми широкими полномочиями и в ближайшие часы ждет моей депеши.

– Едем! – в сильнейшем эмоциональном возбуждении Циолковский воздел руки. – Мы должны первыми распечатать знаниевый снаряд.

Пока ученый спешно переодевался в дорожное, остальные вышли на улицу. У дома стоял большой роскошный автомобиль-торпедо «Лион-Пежо» с открытым верхом – подобные даже на улицах Москвы выглядели диковиной. К образцу современной техники уже подкрадывалась местная детвора, но при появлении грозного полицмейстера все немедленно попрятались.

– Вы, Александр Леонидович, очевидно, ученик Константина Эдуардовича? – поинтересовался Эраст Петрович, прежде чем забраться на место автомобилиста. – Вас тоже интересуют вопросы в-воздухоплавания и междупланетной связи?

Чижевский не захотел вдаваться в подробности, но предположение посланца московского градоначальника подтвердил.

– Тогда вы должны понимать, – строго сказал Эраст Петрович, – что сведения о знаниевом с-снаряде нужно сохранять в тайне как можно дольше. Даже от ваших близких. Со временем все узнают, но сейчас лучше будет держать рот на замке.

– Отчего же? – попытался возразить Чижевский. – Знания должны принадлежать всему человечеству. На это ведь и надеются марситы. Иначе зачем столетие за столетием присылают свои снаряды?

– Так-то оно так, – Эраст Петрович согласно кивнул, – но ведь и ваш учитель очень правильно говорит, что любое г-государство, заполучив знаниевый снаряд, немедленно обретет значительное преимущество перед соседями. А в империи сейчас неспокойно. Революционеры, бомбисты, иностранные агенты, пахнет войной. Вы полагаете, Александр Леонидович, кайзер будет ангельским голубком взирать на то, как поднимается Россия? Есть обоснованные опасения, что он объявит в-войну еще до конца лета!

– Немчура поганая! – подтвердил полицмейстер, потея и утираясь.

– Достаточно вспомнить историю знаниевых снарядов. Что стало причиной Пунических войн? Первого крестового похода? Войны североамериканских колоний с Великобританией? Европейского похода Наполеона? Все они были п-продиктованы желанием захватить знаниевый снаряд, упавший на чужой земле, и, с другой стороны, удержать его при себе. Если придется, Александр Леонидович, то и мы будем сражаться за достояние м-марситов.

– Еще как повоюем! – полицмейстер погрозил ярко-синему небу огромным кулаком.

Наконец появился и Циолковский, обретший в выходной одежде самый независимый вид. Все удобно разместились в автомобиле. Эраст Петрович нажал на клаксон, распугивая кур и подростков, машина поехала. До Воробьевской улицы пассажиры молчали – слишком шумел мотор, да и трясло на калужских рытвинах нещадно. У плашкоутного моста через Оку толпился пестрый люд – видимо, весть о падении аэролита разошлась по городу, и многие праздные обыватели желали попасть на правобережье, чтобы воочию убедиться в достоверности внеземного чуда. Однако хитроумный Трояновский выставил перед мостом оцепление из городовых и надзирателей под присмотром участкового пристава, и те умело сдерживали любопытствующих. Через толпу надо было как-то пробраться. Эраст Петрович притормозил, а полицмейстер поднялся во весь свой рост, вытащил револьвер и пальнул в воздух:

– А ну-ка посторонись! Очистить дорогу!.. Куда прешь, гнида? В тюрьму захотел?..

К машине побежали городовые, быстро составившие живой коридор, и через несколько минут «Лион-Пежо» въезжал на мост.

– Теперь к-куда? – деловито спросил Эраст Петрович, лихо управлявшийся с рулем и трехступенчатой коробкой передач.

– Впереди дорога на Перемышль, – отозвался полицмейстер, пряча револьвер в кобуру. – Въедем в Ромоданово. Там и остановимся. Придется пешком, господа. Через буераки. Снаряд упал у самой Можайки…

Они действительно нашли снаряд, прилетевший с Марса, у пересыхающего ручья Можайки, на пологом склоне старого холма, поросшего диким кустарником и пьяным лесом. Тускло отсвечивающий, гладкий, высоченный конус стоял на широко расставленных опорах, между которыми торчали вниз загадочные трубы с раструбами типа духовых. Растительность вокруг снаряда сгорела дотла, кое-где еще тлели угли. Хотя известняк, из которого слагалась здесь порода, успел остыть, черная плешь отпугивала охранявших место падения городовых. Они выглядели пришибленными, переговаривались шепотом, но при появлении полицмейстера немедленно повеселели, изображая бравость. Подбежал с рапортом старший помощник пристава. Трояновский отмахнулся от него как от назойливой мухи.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь кликами редких птиц и жужжанием насекомых, новоприбывшие приблизились к снаряду. Чижевский, пожиравший глазами внеземной прибор, поначалу даже не заметил озадаченность, которую проявлял Циолковский. Старый ученый двинулся в обход снаряда, неодобрительно качая головой, задирая бороду и что-то бормоча под нос. Его разочаровывало то, что он видел.

Всеобщее молчание прервал Эраст Петрович.

– Нет к-кратера! – заявил он. – Почему нет кратера? Это раз. Конус, а не цилиндр. Это два. Выжженная почва. Это три. Константин Эдуардович, вы когда-нибудь встречали в описаниях подобный знаниевый снаряд?

Циолковский остановился.

– Нет, – отозвался он. – Всегда цилиндры. Всегда. Одинаковые. Иногда в ударной яме находили остатки сгоревшего щита, он предназначен марситами для торможения в воздухе. Сзади цилиндра всегда отвинчивающаяся крышка, а внутри – цилиндры поменьше, в мягком смолистом веществе, его называют марситским каучуком. Такой снаряд никогда еще не прилетал на Землю.

– Что вы скажете, Евгений Иванович? – обратился Эраст Петрович к полицмейстеру. – Как штабс-капитан артиллерии в з-запасе?

– Одно скажу, – ответил раздумчиво Трояновский. – Не снаряд это, точно. Не ядро. Не стреляют таким из пушек… Ракета Конгрева – вот на что похоже! Но сколько ж ей пороха надо, чтобы с Марса долететь? Там внутри, стало быть, ничего, кроме пороха, и не влезет. Да и того не хватило бы…

– Ракета… ракета… ракета… – Посланник московского градоначальника повторял слово на разные лады, словно бы прислушиваясь к тому, как оно звучит. – Почему марситы отправили ракету?

– Эврика! – вдруг заявил Циолковский.

Все обернулись к нему.

– Говорите скорее, Константин Эдуардович, – попросил Эраст Петрович. – Утешьте меня.

– Ракета – это и есть знание! – торжествующе произнес Циолковский. – Марситы говорят нам, что между планетами можно летать на ракетах, а не только внутри пушечного снаряда. По аналогии с этой ракетой мы сами можем построить небесный корабль и отправиться к планетам.

– И какая в этом практическая польза?

– В этом и есть главная польза! Посредством небесных кораблей человек расселится в эфире и сохранится, когда Солнце исчерпает свое горение.

Эраст Петрович сразу поскучнел.

– До того еще дожить надо, Константин Эдуардович, а в Москву мне надо т-телеграфировать прямо сейчас…

– Вы не правы, – заступился за старшего товарища Чижевский. – Марситы никогда не говорят нам, для чего то или иное знание. Может быть, именно сейчас самое важное для нас – это небесные корабли.

– Тема для фельетона, – заявил Эраст Петрович непреклонно. – И не более того. Что ж, господа, б-благодарю вас за участие в этой экспедиции. Я развезу по домам. Вы, Евгений Иванович, прошу, усильте оцепление – его явно недостаточно. Будем разбираться с этой… ракетой.

Циолковский вернулся на Коровинскую к обеду, но от кушанья, предложенного Варварой Евграфовной, отказался, а сразу отправился в рабочий кабинет, чтобы изложить распирающие его идеи на бумаге.

Константин Эдуардович писал фельетон быстро, а завершил его, когда на небе высыпали первые яркие звезды. Он встал, разминая затекшие члены, подошел к открытому окну, полюбовался на багровую крупинку Марса, сияющую низко над крышами соседних домов, глубоко вздохнул, потом вернулся к столу и добавил еще одну, заключительную, фразу: «Марс – колыбель разума. Однако мы не можем вечно ждать милости от колыбели, взять их у нее – наша задача».

Content

Антон Первушин
Колыбель разума