Наталья Миронова

Синдром Настасьи Филипповны

Глава 1

В конце ноября 2006 года состоялось торжественное открытие «Ателье Нины Нестеровой». Темнело рано, и в небе уже светилась новая неоновая вывеска со стилизованным женским силуэтом и красивым вензелем «Н. Н.» Внутри кипела лихорадка последних приготовлений. Охрана впустила в парадные двери высокого худого молодого человека с копной рыжих волос, но в тамбуре ему пришлось еще раз позвонить.

— Юля, открой, пожалуйста! — раздался знакомый женский голос за дверью.

Замок тяжелой двери щелкнул, она медленно, словно нехотя, отворилась.

В открывшемся дверном проеме стояла самая красивая девушка на свете. Его девушка. Он понял это сразу, в первую же секунду, но выговорить ничего не смог. Просто стоял и смотрел на нее. Просто стоял и смотрел.

— Вы к кому? — спросила она странным глуховатым голосом. — Вы кто?

— Я? Я Даня.

Вот и все, что он смог сказать.

* * *

Даня Ямпольский родился в 1982 году. Его родители были врачами: отец — хирургом, мать — анестезиологом. Они очень много работали, но весной 1986 года взяли накопившиеся отгулы, чтобы на майские праздники махнуть на машине в Киев, к родителям Анечки, жены Якова Ямпольского. Хотели взять с собой четырехлетнего Даню, своего обожаемого сына, но как раз накануне поездки он простудился и затемпературил. Это, как потом выяснилось, его и спасло. Пришлось оставить его дома в Москве, на попечении дедушки и бабушки с отцовской стороны.

В Киеве Яков и Аня, как и вся страна, прослушали 28 апреля невнятное сообщение диктора о «перебоях» в работе Чернобыльской АЭС. Впрочем, весь город уже гудел слухами. Яков был прекрасным врачом, он все понял правильно и оценил верно. Он забрал Аниных стариков, и они все вместе двинулись на его «жигуленке» в Москву. Чернобыль настиг их весьма своеобразно. Какой-то бедолага-шофер, гнавший груз к месту аварии, заснул за рулем своего «БелАЗа» и вылетел на встречную полосу. При лобовом столкновении в «Жигулях» никто не выжил. Похоронили детей и родителей в одной могиле. А маленький Даня остался сиротой.

Его вырастили московские дедушка и бабушка. Киевских ему так и не суждено было увидеть: они приезжали в Москву только раз, на свадьбу дочери, но это было до его рождения.

С московскими дедушкой и бабушкой Дане повезло. Его дед был известным на всю страну адвокатом и правозащитником, решительным противником смертной казни. Когда судили несчастного шофера, убийцу его сына, Мирон Яковлевич Ямпольский выступил на общественных началах с ходатайством, чтобы его не наказывали. Пламенная речь Мирона Яковлевича возымела действие: отпустить шофера на все четыре стороны суд не мог, но ему дали «ниже низшего предела».

Человеком Мирон Яковлевич был легендарным и пользовался уважением в самых разных кругах. В прокуратуре и в партийных органах его ненавидели, но не считаться с ним не могли. Громкую огласку получило, например, его выступление на процессе «витебского маньяка» Михасевича. Он бросил в лицо судьям и прокурорам, что рядом с Михасевичем на скамье подсудимых должны сидеть те четырнадцать следователей, стараниями которых по его убийствам были арестованы четырнадцать невиновных. Четырнадцать раз они заводили новое дело, не желая признавать, что речь идет о серийном убийце. Они фактически стали соучастниками следующих четырнадцати убийств. По сфабрикованным ими делам нескольких невиновных осудили. Одного из них расстреляли, другой умер, отбывая пожизненный срок, третий ослеп в тюрьме. Остальных еще держали в предварительном заключении и истязали на допросах, выбивая из них признание — «царицу доказательств».

Участь Михасевича Мирон Яковлевич смягчить не смог: все-таки Михасевич изнасиловал и задушил тридцать пять женщин. Его приговорили и расстреляли, хотя Мирон Яковлевич был убежден, что место Михасевича в психушке, а не в камере смертников. Но со следователями, допустившими такой брак в работе, пришлось «разбираться», и это, ясное дело, не прибавило Мирону Яковлевичу популярности в правоохранительных органах.

Зато подзащитные почитали его чуть ли не как святого. Он никому не отказывал в помощи, ему случалось выходить победителем в судебных схватках, защищая невиновных, или — что бывало чаще — добиваясь смягчения приговора виновным, но заслуживающим снисхождения. Его авторитет был непререкаем.

Однажды его квартиру «обнесли», как это называлось на уголовном жаргоне, проще говоря, обокрали. Это было дело рук пары заезжих воришек, позарившихся на богатую обстановку. Мирон Яковлевич обратился за помощью к одному из своих бывших подопечных, который вышел на волю и «завязал», но сохранил связи в уголовной среде. Незадачливых гастролеров обнаружили и заставили вернуть все до последней побрякушки. Мирону Яковлевичу еще пришлось за них заступаться: он согласился взять вещи обратно только при условии, что воровская сходка ничего им не сделает.

Его часто спрашивали, не противно ли ему защищать таких душегубов, как Михасевич, а он отвечал, что любой человек имеет право на защиту и, прежде чем ставить его к стенке, надо еще доказать, что он душегуб.

— Вы и Гитлера пошли бы защищать? — задавали ему «убийственный» вопрос.

— И Гитлера, — соглашался Мирон Яковлевич, но тут же, лукаво подмигивая, добавлял: — Для него это было бы худшим наказанием. Ему пришлось бы терпеть, что его защищает еврей.

Правда, в последние годы, когда появились фашистские молодежные группировки, Мирон Яковлевич часто выступал в суде защитником интересов потерпевших. «Фашисты» его почему-то не приглашали, а он не набивался.

Под стать ему была и его жена Софья Михайловна, врач-психиатр. Эта отважная маленькая женщина поистине творила чудеса. Ей неоднократно удавалось выводить из тяжелого кризиса суицидальных больных. Она не раз рисковала жизнью, сталкиваясь с буйно помешанными, однажды бесстрашно вошла в квартиру, где тяжелый психопат угрожал топором своей жене и детям, и сумела его «уболтать», чтобы он всех отпустил. Она лечила по Фрейду и Юнгу в те времена, когда сами имена великих ученых были под запретом. Она открыто выступала против «карательной психиатрии». Ее изредка приглашали в Институт Сербского, когда надо было установить объективный диагноз. Горе-специалистам, напрочь запутавшимся в противоречащих друг другу «заказных» экспертизах, это было не под силу.

Вот такие дедушка и бабушка вырастили оставшегося сиротой Даню Ямпольского. Он был прекрасно образован и воспитан, при всем своем страстном увлечении компьютерами не стал ни «ботаником», ни занудой, любил музыку, стихи, был центрфорвардом в молодежной футбольной сборной Москвы и играл так, что сам Лужков уговаривал его не уходить. Но он все-таки ушел: компьютеры были для него важнее. Под чутким руководством своего босса Никиты Скалона он записался в секцию карате и стал заниматься в ней регулярно. Никита хотел, чтобы «в случае чего» он умел дать отпор.

Даня вырос веселым и жизнерадостным парнем, смотрел на мир с энтузиазмом, был уверен в своих силах, и смысл слова «скучно» был ему неведом. У него никогда не было проблем с девушками, но до сих пор подружки, такие же веселые и беспечные, как он сам, приходили и уходили, не разбивая ему сердце и не раня свое. Попадались, конечно, и «золотоискательницы», но Даня не совершил ошибки своего друга и начальника Никиты, который женился на лягушке, лишь внешне похожей на царевну. Он был чуток на фальшь и отсеивал таких сразу. Беззаботный секс до поры до времени служил отдушиной, куда уходил избыток его жизненных сил и оптимизма.

Как только Даня, окончив институт, пошел работать на полную ставку, Софья Михайловна настояла, что он должен жить от них отдельно. Она была готова разменять большую адвокатскую квартиру на Сивцевом Вражке, но Даня заявил, что купит себе квартиру сам. Он зарабатывал в «РосИнтеле» пять тысяч долларов в месяц и получал дивиденды с имеющейся у него доли акций компании, а также хоть и небольшой, но все же процент с торговых операций. Увы, он опоздал к распределению квартир в купленном компанией доме в Кривоколенном переулке, но Никита Скалон сказал ему, что еще не вечер, мало ли что на свете бывает, и первая же освободившаяся в доме квартира будет принадлежать ему. А пока Даня взял ссуду в банке и купил себе квартиру в новом доме в Калошином переулке, недалеко от деда и бабушки. К несчастью, за год с небольшим до открытия «Ателье Нины Нестеровой» его дед умер от инфаркта.

После смерти деда Даня старался чаще бывать у бабушки, а она гнала его гулять, сокрушалась, что он слишком мало времени проводит на свежем воздухе, и со свойственным старости самоуничижением говорила: «Иди к своим подружкам. Охота тебе со мной, старухой, время тратить». Даня, смеясь, уверял, что она и есть его самая любимая подружка, возил ее на дачу «дышать свежим воздухом», по магазинам, где она почти ничего себе не покупала, а он готов был скупить ей все, что выставлено, или просто за город покататься на машине. Вот это последнее занятие любили они оба, и особенно осенью: просто катить по загородному шоссе, никуда не спеша, и любоваться красотами природы.

Даня с бабушкой ходил на выставки, на концерты, в книжные магазины, которые она предпочитала любым другим, и ревностно следил за ее здоровьем. При любых обстоятельствах он звонил ей каждый день утром и вечером, а она на его тревожный вопрос: «Как ты, ба?», со смехом отвечала: «Не дождешься».

У нее были свои друзья, подруги, она часто приглашала их к себе, но категорически настаивала, чтобы Даня не приходил. Ей казалось оскорбительным и неприличным заставлять молодого человека сидеть со стариками. Когда друзья спрашивали ее, как там Даня и почему его не видно, она с затаенной гордостью отвечала: «О, у него свидание».

Зато Даня обожал заскочить к ней со своими друзьями, прихватив по дороге «чего-нибудь вкусненького». Все знали и любили его бабушку. В ней не было ни капли старческой болтливости и суетливости. Как и покойный дед, мастер пения под гитару, она была очень артистична, но выступала в «разговорном жанре». За свою долгую жизнь она накопила множество историй и рассказывала их так, что у слушателей дух захватывало. В компании молодежи она запросто становилась «своей».

Так Даня Ямпольский дожил до двадцати четырех лет. Он не помнил родителей и не тосковал по ним. Он оплакивал деда, но понимал, что тот ушел из жизни легко, и за это надо благодарить бога. Он обожал бабушку, а она отличалась отменным здоровьем. У него была любимая работа, за которую хорошо платили, хотя он готов был делать ее бесплатно, своя квартира, отличная машина и много друзей. Жизнь казалась ему похожей на солнечный летний день, которому никогда не придет конец.

* * *

В этот вечер он принес Нине Нестеровой компьютерную программу включения световых эффектов для ее первого дефиле. Но когда ему открыла дверь самая красивая девушка на свете, его девушка, у него все вылетело из головы. Он стоял и смотрел на нее, даже не замечая, что у него от восхищения сам собой открылся рот.

— Юля, кто там? — послышался голос Нины, и она сама — маленькая, изящная, с головы до ног затянутая в черное, как все модельеры, — подошла к дверям.

— Тут какой-то парень, — отозвалась Юля, — только он какой-то стукнутый.

Нина мгновенно оценила обстановку.

— Юленька, по-моему, он тобой стукнутый. Это Даня Ямпольский. Здравствуй, Даня.

— Я… а, да. Здравствуй. — Они с Ниной давно уже договорились перейти на «ты». Смешно, она и старше-то его всего на четыре года.

— Даня, очнись. Юлька, брысь отсюда! Что ты мне с парнем сделала?

— Я? — Юля царственно повела плечами. — Ничего.

И она столь же царственно удалилась, а Даня, все с тем же выражением простодушного восторга на лице, двинулся за ней, как ребенок за дудочкой Гаммельнского крысолова.

— Алло! Земля вызывает Ямпольского! — окликнула его Нина, щелкая пальцами в воздухе.

Он не слышал, пришлось ухватить его за рукав.

— Что? А, да.

— Что «да»? Ты программу принес?

— Принес, — кивнул Даня, с трудом возвращаясь на землю.

— «Технический нокаут», так ты это называешь? — спросила Нина. — Загрузить-то сможешь?

Даня почувствовал, что задета его профессиональная гордость. Нина на это и рассчитывала.

— Конечно, смогу, — ответил он.

— Ну идем. Я тебя с ней потом познакомлю, — пообещала Нина. — Только помни, это тот случай, когда говорят: «Хороша Маша, да не наша».

Даня пропустил эти слова мимо ушей. Усевшись за компьютер, он успокоился, почувствовал себя в своей стихии. Когда компьютер заурчал, словно сытый кот, считывая, вернее «распаковывая», как сказал бы сам Даня, новую программу, он окинул взглядом зал и сразу нашел ее. Высокая, точеная, как статуэтка, она притягивала взгляд подобно магниту. На ней было бледно-зеленое, почти белое (Даня еще не знал, что этот цвет называется фисташковым) платье из шелка-сырца с воротником-ошейником, но без рукавов, оставлявшее обнаженными плечи и спину. Ее кожа, казалось, была подсвечена солнцем изнутри.

Кругом царила невообразимая суета. Операторы устанавливали камеры, все куда-то бежали и возвращались, спотыкаясь о провода и цепляясь за стулья, только она одна оставалась невозмутимой. Нина подошла к ней и о чем-то попросила, она скрылась за какой-то дверью в глубине зала, но тут же снова появилась на возвышении, которое — это Даня уже знал — называлось подиумом. Высокая, тонкая — сноп золотистого света, выбивающийся из светло-зеленого футляра платья.

«Будет наша», — с неожиданной для себя злостью подумал Даня.

К нему опять подошла Нина.

— Может, попробуем? — спросила она.

— Ноль секунд, — ответил Даня, — сейчас распакуется.

Программа раскрылась, и он дал команду медленного выключения верхнего света. Операторы взвыли, кто-то попытался включить выносной софит, но Даня строго-настрого приказал Нине прекратить это безобразие. Она с улыбкой кивнула и отошла от него. Софит погас.

Когда в зале осталась лишь слабая подсветка да тлеющие огоньки включенных телекамер, Даня врубил световой занавес: тысячи острых, направленных лучей ударили в потолок вокруг подиума. Он еще немного поколдовал, убрал интенсивность, и на подиуме возникла одинокая фигура — тонкая и гибкая, как хлыст, Юля. Нина попросила ее пройтись, и хищный луч, державший ее в фокусе, двинулся за ней как живой. Куда она, туда и он.

— Отлично! — воскликнула Нина. — Давайте устроим прогон.

Даня дал вокруг подиума мягкий, рассеянный, словно клубящийся свет. По подиуму пошли манекенщицы. Они еще не переодевались, просто ходили взад-вперед, замирали, откинув голову назад и выставив вперед бедра, поворачивались и уходили, каждая в своем луче, не покидавшем ее ни на секунду. Потом он опять включил световой занавес, и на мгновение все ослепли, а когда занавес погас, подиум оказался пуст: манекенщицы испарились как по волшебству.

— Класс! — восхитилась Нина.

— Фирма веников не вяжет, — улыбнулся ей Даня.

Опять, словно ниоткуда, возникла Юля.

— Беги в раздевалку, а то они сейчас без тебя подерутся.

— Господи, ну что опять? — простонала Нина и убежала.

— Хотите посмотреть, как это работает? — предложил Даня.

Юля смерила его взглядом. Она тоже следила за ним исподтишка все это время. У нее был один верный способ определить сущность человека, никогда ее не подводивший. Обычно все, кто видел ее впервые, испытывали некоторое замешательство. Может, им надо было как-то соединить в уме ее негритянскую внешность с правильным московским выговором. Может, им вообще требовалось как-то примириться с ее существованием и решить, как себя вести с представительницей чужой расы. Это занимало всего мгновение, но она научилась подмечать легкую панику в глазах, непроизвольную игру лицевых мышц, приспосабливающихся к ситуации, когда человек словно напоминал себе, что надо делать вид, будто все идет как обычно.

Вот у Никиты, Нининого мужа, этого не было, но Юля подозревала, что он был предупрежден заранее, и его лицо сплясало свой танец в ее отсутствие. Хотя вообще-то он был ничего. В ее мире не существовало таких понятий, как «хороший» или хотя бы «нормальный» мужик. Высшая степень одобрения у Юли выражалась словом «ничего». Никита был ничего. Он сумел прижучить того гада, который подбросил Нине наркотик и упек ее в тюрьму. Он купил ей этот Дом моды, который Нина упорно именовала просто «ателье», и погнал этого мерзкого слизняка Щеголькова. Поговаривали, что Щегольков подался за границу вслед за каким-то богатым любовником. Юлю такие подробности не интересовали. Главное, Дом моды достался Нине. А Никита был ничего.

Но длинный нескладный парень, которому она открыла дверь, тоже оказался ничего. Нина ей говорила, что это он помогал Никите прижать того гада, хотя имени гада Юля так и не узнала: Нина не сказала, а она не спрашивала. Впрочем, открыв дверь, Юля ждала, что у этого парня тоже возникнет мимолетная паника в глазах и придется приводить в порядок лицевые мышцы. Но время шло, а он все стоял на пороге и смотрел на нее с тем же простодушным восторгом. Юля ждала, но хорошо знакомое ей подловато-суетливое выражение человека, приспосабливающегося к необычной ситуации, так и не появилось. Тут подошла Нина, и Юля поняла, что ждет она напрасно: это выражение уже не появится.

Но больше всего ей понравилась его фамилия. Она знала одного Ямпольского, и он был замечательным человеком. Единственным, для кого у Юли нашлось определение выше «ничего». Но он был старик… Интересно, может, они родственники?

— Можешь говорить мне «ты», — милостиво разрешила она. — Меня зовут Юля. Нет, мне сейчас некогда. Надо идти переодеваться. Скоро начнется.

* * *

Началось. Зал заполнился людьми. Нина встретила у входа и заботливо усадила на почетное место в первом ряду, у самого кончика «языка», грузную пожилую женщину, явно страдающую ревматизмом, совсем непохожую на обычных посетительниц модных дефиле. Даня знал, кто это: ее бывшая соседка по тюремной камере. Обычно места в первом ряду занимали закупщицы, или, как теперь говорили, «байеры»: представительницы торговых фирм, которые заказывали модели для своих магазинов. Но, видимо, для Нининой соседки по нарам сделали исключение. Потом Нина приветливо встретила Геннадия Борисовича Рымарева с супругой. Дане стало смешно: супруге Рымарева любой из Нининых нарядов полез бы разве что на нос.

Он узнавал известных журналистов, актеров и актрис, просто богатых людей с женами и любовницами… Пришел Николай Галынин с женой. Вот это женщина! Сама могла бы стать манекенщицей, если бы захотела. Хоть сейчас на подиум.

Все расселись по местам. Пол в зале был настлан с небольшим подъемом, чтобы всем было видно. К раскрытому роялю, возле которого уже настраивались скрипач, саксофонист, трубач, гитарист и ударник, подошел Миша Портной, которого Никита специально откуда-то выписал, и кивнул Дане: можно начинать. Даня сделал затемнение. Музыканты заиграли вариацию на тему песни Фрэнка Черчилля «Когда-нибудь придет весна» из диснеевского мультфильма «Белоснежка и семь гномов». Это ведь был показ весенней коллекции. Почему весеннюю коллекцию надо было показывать поздней осенью, Даня даже не пытался понять. Он включил световой занавес, выждал несколько тактов, убрал занавес и дал вместо него свет. Зал разразился аплодисментами. На подиуме, застыв в картинных позах, стояли манекенщицы. Вступительную тему Фрэнка Черчилля сменили мелодии Роджерса и Харта. Под звуки музыки манекенщицы ожили и задвигались, зашагали по «языку».

Это была безостановочная карусель: они исчезали за черным бархатным занавесом (впрочем, Даня «отсекал» их за секунду до этого, выключая прожектор) и появлялись снова, уже в других нарядах. Их было всего шестеро, а казалось, что движется непрерывная процессия. И главной из них была Юля. Даня легко вычислил алгоритм ее появлений. Ей доставались самые эффектные наряды. Вообще-то Нинины костюмы были не такие навороченные, как у других модельеров, которые Дане мельком приходилось видеть раньше. Нет, он честно признавал, что ничего в этом деле не смыслит, но Нинины наряды хотя бы можно было носить. И в то же время в них чувствовалась изюминка, не поддающаяся определению «пикантность». Нина смело экспериментировала с контрастными и дополнительными цветами, декоративными пуговицами, асимметричными фасонами. Даже Даня понимал, что это здорово.

Показ шел по нарастающей: от деловых костюмов и повседневных платьев к вечерним туалетам. Даня машинально нажимал нужные клавиши, а сам не отрывал глаз от подиума. Манекенщицы казались ему механическими куклами. Когда-то в детстве дед с бабушкой повели его в Большой театр на балет «Коппелия». Балетоманом Даня не стал, но сказка о том, как живую девушку подменяют заводной куклой, запала ему в душу. Потом он прочел «Три толстяка» Юрия Олеши, где тоже был такой сюжет. А когда повзрослел, прочитал страшную сказку Гофмана «Песочный человек», по мотивам которой, как выяснилось, и был сделан наивный и теперь казавшийся совсем нестрашным балет «Коппелия». Сейчас, когда он смотрел на манекенщиц, ему все это вспомнилось.

Только Юля была другой. Она тоже вышагивала по подиуму, останавливалась в точно оговоренных местах, словно очерченных ей одной видимым мелом, но ее тело жило собственной жизнью, оно говорило, и Дане казалось, что оно говорит только ему одному.

Музыканты во главе с Мишей перешли с Роджерса и Харта на попурри из «Микадо» Гилберта и Салливана. Манипулируя клавишами, Даня машинально подхватил припев:

My object all-sublime

I shall achieve in time…

Своей высокой цели со временем добьюсь…

При этом он не отрывал глаз от Юли, и его вдруг поразило совпадение стихов с его собственными мыслями. Он уже понимал, что с ней будет непросто, но легкомысленная и жизнерадостная мелодия комической оперы Артура Салливана окрылила его.

Потом ансамбль грянул «Танец с подушками» из «Ромео и Джульетты» Прокофьева в джазовой обработке. Дане не хватало басов, но трубач играл превосходно, а сам Миша был просто выше всяких похвал. Под эту роковую музыку девушки вышли на подиум в вечерних платьях. При каждом новом появлении зал взрывался аплодисментами. В финале Юля предстала в подвенечном туалете.

Он не имел ничего общего с традиционными нарядами, похожими на торт с маргариновыми розами, в каких обычно появляются невесты. Платье было узким и начиналось от подмышек: плечи были обнажены. Но при этом у платья были рукава, напоминавшие длинные перчатки. Они цеплялись петелькой за средний палец на руке. А вот на чем они держались наверху, понять было невозможно. Платье, сшитое из кремового атласа, с правого бока было совершенно прямым и гладким, а вот с левого бока, начинаясь у самой подмышки, пенился водопад складок. В складках кремовый цвет атласа углублялся до карамельного. В принципе, если бы не музыканты, заигравшие «Вот грядет невеста», если бы не рудиментарная фата в виде светло-золотистой сеточки, тоже асимметричной, охватывающей полголовы и лихо съезжающей Юле на левый глаз, платье сошло бы за вечерний наряд, правда, чрезвычайно экстравагантный.

Она коснулась правой рукой левого предплечья, и водопад складок рухнул вниз, оказавшись треном. Юля легко перехватила его и перекинула через запястье. Зал буквально сошел с ума, многие повскакали с мест, закрывая обзор другим, в конце концов все встали, кроме первого ряда.

Юля несколько раз плавно повернулась, отпустила шлейф и величественно удалилась за кулисы. Даня дал общий свет, и все манекенщицы вышли на подиум вместе с Ниной. Она кланялась, улыбалась и все норовила отойти на задний план, подталкивая девушек вперед. Словом, это был успех — громкий, безоговорочный успех. Под конец Нина пригласила всех в соседнее помещение, где уже был накрыт банкетный стол.

При других обстоятельствах Даня предпочел бы ускользнуть, тем более что одет он был отнюдь не для банкета. Спасибо еще, что не в джинсах. Но сейчас ему надо было разыскать Юлю, и он, махнув рукой на свой серый пиджачок с брюками, отправился на поиски.

Она исчезла. Он не сомневался, что сумеет отыскать ее в любой толпе: она была слишком высокой, слишком заметной. Ее здесь не было. Он узнал других манекенщиц, а ее не было. Даня расстроился, как маленький. Такое исчезновение показалось ему вероломством. «Мне сейчас некогда. Надо идти переодеваться. Скоро начнется», — сказала она ему. Она ничего не обещала. И все же он так надеялся, так рассчитывал увидеть ее еще раз после показа!

В банкетном зале было тесновато: все-таки бывшие апартаменты Щеголькова не были рассчитаны на такой грандиозный прием, хотя Нина радикально переделала помещение, обрушив все внутренние перегородки с правой стороны коридора. Свой кабинет она перенесла на второй этаж. Ей не хотелось отделять себя от остальных работниц, считавшихся при Щеголькове «Черной Африкой».

Даня пробрался к ней поближе. Нина разговаривала со своей бывшей сокамерницей, и Никита тоже стоял рядом.

— Ну куда вы поедете на ночь глядя, Валентина Степановна? — донесся до Дани его голос. — Давайте к нам, отдохнете, а завтра с утра пораньше мы вас доставим до дому в лучшем виде.

— Да нет, я лучше домой, — отказывалась Валентина Степановна. — Спасибо вам, я как в раю побывала. А теперь домой пора.

— Нет, баба Валя, я вас никуда не отпущу, — решительно вмешалась Нина. — Что у вас там, коровы не доены? Сейчас вызову машину, и вас отвезут к нам домой. Дуся вас покормит и спать уложит. Отдыхайте, нас не ждите.

Даня знал, что после тюрьмы эта женщина поспешила вернуться к своему разоренному хозяйству под Москвой, на Истре, и все начала заново. Никита поручился за нее, и ей дали ссуду в банке. Она восстановила свои цеха.

— Ну ладно, — уступила Валентина Степановна. — Я тогда с утра на кладбище заеду, старика своего проведаю. Ну, спасибо, ублажили! Потешили на старости лет.

Никита вытащил телефон и вызвал машину. Нина хотела проводить пожилую женщину до выхода, но Никита сказал, что сделает это сам. И правда, Нину со всех сторон окружали журналисты и бомонд, рвавшийся выразить ей свои восторги. Даня стал терпеливо ждать. Вернулся Никита.

— Господа! — обратился он к толпе. — Закуски стынут, шампанское выдыхается. Завтра в четыре будет пресс-конференция, а вечером — еще один показ. А сейчас прошу к столу.

Стол за неимением места был накрыт а-ля фуршет. Некоторые журналисты, проявив стойкость и профессионализм, уехали в свои редакции. Когда толпа немного поредела, Даня все-таки пробился к Нине.

— Даня! — Ее красивые, удлиненные к вискам глаза светились счастьем. — Половина успеха — это твоя заслуга. Если бы не ты… — Всегда чуткая к чужим настроениям, Нина заметила, что ему не до поздравлений, и сразу поняла, что у него на душе. — Нет ее, милый, она сразу уехала. Юля не любит толкучки.

— А ты не могла бы дать мне ее телефон? — попросил Даня.

— Да я-то могла бы, но пусть она сама тебе скажет. Так будет лучше, поверь мне.

— А она будет завтра?

— Конечно, будет! — успокоила его Нина. — Завтра будет такой же показ, только без всей этой тусовки, — добавила она, понизив голос. — Завтра у нас будут закупщики. Публика тоже будет, но, слава богу, не вип. Ты придешь?

— Обязательно! — с жаром пообещал Даня. — Вообще-то система может работать сама, но оператор непременно нужен: вдруг человеческий фактор засбоит? Ну, мало ли, вдруг споткнется кто-нибудь или опоздает?

— Не дай бог, — покачала головой Нина. — Но тебе не обязательно приходить самому. Ты же говорил, что найдешь нам оператора.

— Найду, — подтвердил он. — Но завтра лучше я сам.

Ему хотелось увидеть Юлю. Хотелось понять, что творится за этим непроницаемым фасадом. Да нет, просто увидеть ее еще раз.

«Своей высокой цели со временем добьюсь…»

Глава 2

Юля была внучкой фестиваля. Первый московский фестиваль молодежи и студентов ошеломил всю столицу, да и всю страну тоже. Казалось, границы рухнули. Без идеологии не обошлось, но было и подлинное братство, было ощущение свободы, веселья, беспечного, бесшабашного счастья. Все делали друг другу подарки, все готовы были поделиться последним. Габриель Гарсия Маркес с юмором вспоминал, как стоял в вагоне электрички с открытыми окнами и какая-то девушка бросила ему в окно свой велосипед. Неслыханно щедрый подарок — велосипеды в России в 1957 году были редки и дороги, — но она чуть не убила его этим велосипедом. А уж сколько девушек рассталось во время фестиваля со своей девичьей честью, невозможно было подсчитать даже приблизительно.

Но фестиваль мелькнул зарницей, пришло время пожинать плоды. Мать Юли родилась первого мая 1958 года. В тот год в апреле — мае в Москве появилось на свет немало детишек с темной кожей. Их называли детьми Международного фестиваля молодежи и студентов. Чувство самоотверженного братства и всеобщего праздника испарилось. Многие из этих детей оказывались в детских домах: их легкомысленные московские мамаши не желали взваливать на себя такую обузу. Так получилось и с Юлиной мамой. Отца она не знала, матери тоже. До восемнадцати лет она не знала иной жизни, кроме детдомовской. Эта жизнь никому не показалась бы раем, но для темнокожей девочки она обернулась адом кромешным.

Маленькие дети не чувствуют расовых различий и, если им не мешать, спокойно играют вместе. Зато они очень чутко улавливают настроения взрослых. К темнокожей девочке детдомовские воспитатели относились не так, как к другим детям, и она очень скоро поняла, что она изгой, хотя и не знала еще этого слова.

Воспитатели и нянечки обсуждали ее вслух прямо при ней, словно она была глухой. Обсуждали ее кожу, ее умственное развитие, ее скрытые до поры до времени болезни и пороки. Другие дети стали ее жестоко дразнить, а ей и пожаловаться было некому. Ее открыто обижали, даже били, и никто из воспитателей не думал за нее вступаться. Она научилась давать сдачи, но она была одна, а их было много, и они очень скоро познали сладость безнаказанной травли.

В детдоме было голодно. Кормили очень однообразно, чаще всего давали водянистое, комковатое картофельное пюре и гречневую кашу с молоком. Она терпеть не могла гречневую кашу, ее тошнило от молока. Другие дети норовили плюнуть ей в тарелку или подбросить таракана. Частенько ей вообще приходилось оставаться без ужина. Как все детдомовские, она научилась прятать еду в рукаве и даже за щекой. Но в 1963 году, когда ей было пять лет, даже хлеба стало мало. Хлеб привозили клеклый, сырой, а иногда не привозили вовсе.

Детдом снабжался по остаточному принципу. Воровали все кому не лень. На обед подавали жидкий бульон, где одна вермишелина догоняла другую, а на дне тарелки лежала несъедобная куриная лапка или, в лучшем случае, куриная шейка, но темнокожей девочке шейка, считавшаяся лакомством, почти никогда не доставалась. Все остальные части курицы уносили домой повара, завхоз, воспитатели, директор. Чувство голода стало для нее привычным… Вот только привыкнуть к нему было невозможно.

Бывало, в детдом приходили люди, чтобы кого-нибудь усыновить. Все дети мечтали, что вот в один прекрасный день за ними придет мама. Все, кроме темнокожей девочки. Она знала, что за ней никто не придет, что она никому не нужна: ей это объяснили прямым текстом. Поэтому, когда в детдоме появлялись усыновители, она одна стояла спокойно и наблюдала, как чужие тети и дяди бесцеремонно заглядывают в лица детям, выбирая кого посимпатичнее. Ее всегда пропускали, и она никого не ждала.

Иногда кое-кому из детей, чаще мальчикам, удавалось сбежать из детского дома, но почти всех со временем находили и возвращали назад. Или переводили в другой детдом. Во всяком случае, так объясняли остальным. Среди детей ходили всякие туманные слухи о том, что это неправда, что можно сбежать так, чтобы не нашли. Темнокожая девочка ни разу не попыталась сбежать, хотя ей очень хотелось. Вопреки всем тем гадостям, что говорили о ней взрослые, она отнюдь не была умственно отсталой и прекрасно понимала: ей с ее темной кожей нигде не спрятаться.

Ей говорили, что она появилась на свет, потому что «не было резины». Смысла этого выражения она в детстве не понимала, но когда ей объяснили, что к чему, спросила:

— А другие?

Две воспитательницы, вздумавшие на досуге ее просветить, страшно возмутились: да как она смеет равнять себя с другими? Правда, по зрелом размышлении они вынуждены были признать, что эта сопля черномазая, в сущности, права. Все люди появились на свет, потому что не было резины. Даже они сами, не то что детдомовские дети. Но это их ни капельки не смягчило, не заставило отнестись добрее к темнокожей девочке. Ей отвесили подзатыльник и велели не умничать. Мала еще. И вообще…

Она часто думала о смерти, но не так, как думают другие дети, воображающие, что вот они умрут, и тогда все начнут по ним плакать, а они будут лежать тихо-тихо и слушать. И втайне злорадствовать. Ей хотелось исчезнуть, провалиться, сделать что-то такое, чтобы не быть, хотя слова «самоубийство» она тоже не знала. Ее называли скверной, дрянной, грязной, и она верила, что она и вправду скверная, дрянная, грязная. Как она могла не верить? Она же не знала ничего, ей не с чем было сравнивать.

Ее угнетало однообразие. Самой распространенной тканью в детдоме была бумазея, самой популярной расцветкой — клеточка. Младшие донашивали то, из чего вырастали старшие. Все кругом было одинаково… одинаковое. Праздник наступал только по воскресеньям, когда в детдоме показывали кино. Детдомовцам было все равно, что смотреть, лишь бы отвлечься от повседневности. Лишь бы что-то мелькало на экране. Правда, часто привозили одно и то же, уже виденное, но и это было лучше, чем совсем ничего.

Однажды привезли фильм «Цирк». В этот день темнокожая девочка перестала думать о смерти. Это было летом, ей уже исполнилось семь, осенью она должна была пойти в школу. В школу-интернат при детдоме. Но до школы оставалось еще два месяца, наступило очередное воскресенье, и всю дошкольную группу собрали в зале, где на драной, плохо натянутой простыне показывали кино.

Фильм «Цирк» на многое открыл глаза темнокожей девочке. И не только сам фильм: ее до глубины души поразило поведение воспитателей и нянечек, тоже пришедших посмотреть кино. В этом фильме был маленький темнокожий мальчик, его приходилось прятать от злодея-фашиста. В цирке мальчика передавали друг другу из рук в руки разные люди и пели ему колыбельную, чтобы он не плакал, а злодей-фашист бегал за ним по рядам, но достать не мог и скрежетал зубами от злости. Он пытался объяснить всем этим людям в цирке, как это ужасно, когда у белой женщины рождается черный ребенок. «Это расовое преступление!» — кричал он, потрясая кулаками. Они не слушали его и смеялись над ним.

Темнокожей девочке тоже объяснили — уже давно и самыми гнусными словами, — что мать у нее белая, а отец черный, и что это ужасно. Ей не говорили, что это расовое преступление, но смысл был примерно таков. А сейчас те самые воспитатели и нянечки, что говорили ей гадости о ее матери и заставляли их повторять, сидели в полутемном зале и плакали! Никто из них не был похож на импозантного красавца-артиста Массальского, игравшего роль Злодей Злодеича, но они-то и были, по убеждению темнокожей девочки, самые настоящие фашисты! Однако в кино они сопереживали маленькому темнокожему мальчику и его маме, белокурой красавице-циркачке, которая бесстрашно вылетала из пушки под купол цирка и боялась только одного: как бы Злодей Злодеич не выдал, что у нее черный ребенок. Никому из сидевших в зале и ливших слезы над этими киношными страстями в голову не пришло, что в жизни они поступают как раз наоборот.

Темнокожая девочка возненавидела фильм «Цирк» всей душой, но он помог ей кое-что понять. Не надо стремиться к смерти, надо стараться уцелеть. Лето кончилось, она пошла в школу. В первом классе произошел еще один случай, изменивший ее навсегда.

В октябре, вскоре после начала занятий, их повели в Мавзолей. Ее оглушил огромный город, которого она никогда раньше не видела. У нее глаза разбегались. Она даже не стала особенно расстраиваться, что никто не захотел идти с ней в паре, когда их построили и велели взяться за руки. Она к таким вещам давно уже привыкла. Ей пришлось тащиться в самом хвосте колонны, в паре с воспитательницей, которая тоже побрезговала взять ее за руку. Их везли на автобусе, потом на метро — она впервые попала в метро! — а потом вывели на улицу, и кругом было много людей, очень, очень много людей. Она даже не думала, что так бывает.

И тут кое-что случилось. В людской толпе вдруг мелькнули смуглые лица, белозубые улыбки, необыкновенные, не как у других, яркие одежды. У этих людей были ожерелья из монет, и на пестрых платках были нашиты монеты. Темнокожей девочке эти одежды показались царскими: она ведь могла судить только по сказкам. Эти странные люди со смуглыми, темнее, чем у нее, лицами заметили ее и заулыбались прямо ей. И она улыбнулась в ответ — робко и неумело.

Впервые в жизни ее губы растянулись и щеки напряглись: это было так непривычно! С ней никогда такого раньше не было. Оказалось, что она не умеет улыбаться. Ей некому было улыбаться до сих пор. А странные смуглые люди — она еще не знала слова «цыгане» — весело замахали ей и поманили за собой. Слова «воля» она тоже тогда не знала, но ощутила его каждой клеточкой, каждой жилочкой, каждой косточкой и, позабыв обо всем на свете, рванулась из строя навстречу этому неизведанному, непонятному и желанному.

— Куда? — взвизгнула воспитательница и ухватила ее за рукав казенного клетчатого пальтишка. — Ишь, чего удумала! К цыганам захотела!

Темнокожая девочка отчаянно вырывалась, но воспитательница держала ее крепко.

— Да брось ее, — вмешалась другая, — пусть себе идет. Кому она нужна?

— А отвечать кто будет? — огрызнулась первая воспитательница. — Ты, что ли? Она у нас на балансе числится, если что, с нас спросят. Пошла! — прикрикнула она, как на лошадь, на темнокожую девочку, и та, поняв, что пути на свободу нет, покорно поплелась в хвосте колонны детдомовцев в таинственный Мавзолей.

Им пришлось стоять на огромной площади в огромной очереди, двигавшейся очень медленно. Стал накрапывать дождь. Некоторые девочки, зная, что придется смотреть на мертвого, плакали от страха, некоторые даже бились в истерике, а мальчишки нарочно пугали их, рассказывая всякие дурацкие истории о том, что покойник живой и может встать, а кому он подмигнет или пальцем ткнет, тот точно умрет до конца года.

Темнокожая девочка не слушала. Ей не было страшно, и ее ничуть не заинтересовал восковой человек в саркофаге, она равнодушно прошла мимо. Ей хотелось только одного: вернуться в детдом и чтобы кончился поскорее этот день, чтобы можно было забраться в постель, укрыться с головой и выплакаться всласть.

* * *

Очень скоро она поняла, что именно школа откроет ей дорогу к спасению. Позже она даже себе самой не смогла бы объяснить, как и почему эта мысль пришла ей в голову, просто она знала, что так и будет. Она стала учиться с той же неистовой яростью, с какой узник замка Иф рыл подкоп из камеры на волю. Она прочитывала все учебники от корки до корки, зубрила их наизусть, все книги в скудной детдомовской библиотке перечитала от авантитула до выходных данных, выжимая максимум информации, сопоставляя, сравнивая, запоминая, зубами выгрызая крупицы знаний.

Темнокожая девочка училась лучше всех в классе, но если ей случалось ошибиться с ответом, это приписывали тому, что она «черномазая». Она научилась не ошибаться. Это было не так уж трудно: при желании убогую школьную программу можно освоить, и не будучи семи пядей во лбу, а темнокожая девочка оказалась очень способной. Преподаватели вслух, прямо при ней, не стесняясь, удивлялись, откуда что берется, но не хвалили ее. Даже пятерки ставили морщась, словно через «не хочу». Зато других детей стыдили: смотри, эта может, а ты двойки хватаешь. За успехи в учебе остальные дети невзлюбили ее еще больше. Но она ни на кого не обращала внимания. Она впитывала знания, как губка. Она рыла свой подкоп.

Из всех учителей ее рвение оценила только Майя Исааковна, учительница французского языка, который «проходили» с пятого класса. Она стала заниматься с темнокожей девочкой дополнительно после уроков, приносить ей из дома французские книжки. Первая книга, прочитанная по-французски, не произвела особенного впечатления на темнокожую девочку. Ей понравилось только имя автора, похожее на белые кучевые облака в небе. От одного этого имени — Антуан де Сент-Экзюпери — во рту появлялось ощущение сладости. А вот сама книжка — «Маленький принц» — показалась ее очерствевшему сердцу такой же неправдоподобной, как фильм «Цирк», хотя Майя Исааковна эту книжку очень хвалила и уверяла, что это самая прекрасная сказка на свете. Темнокожая девочка вежливо согласилась для виду, но про себя подумала: «Вот именно сказка!»

Гораздо больше ей понравился рассказ про бездомного мальчика Гавроша, погибшего на баррикадах. Ей и гибель показалась не такой уж страшной, и голод, который был ей хорошо знаком, зато как интересно было бы жить на улице, самостоятельно добывать себе пропитание, ночевать в брюхе деревянного слона, а главное, никого не бояться! Учительница объяснила ей, что это лишь адаптированный отрывок из большого романа, который она прочтет, когда станет старше. А пока она запомнила имя автора, простое и незамысловатое: Виктор Гюго. Майя Исааковна сказала, что это один из величайших писателей Франции. Темнокожая девочка послушно кивнула. Величайший или нет, для нее важнее было другое: чтение оказалось куда более увлекательным занятием, чем кино. Книжки давали пищу воображению. Она живо представляла себе Париж глазами маленького Гавроша: темные, полные опасностей улицы, мокрые булыжные мостовые, как на той площади, где стоял Мавзолей…

Потом они прочитали еще одну адаптированную книжку, и тоже про сирот: «Без семьи» Гектора Мало. Почему-то все или почти все, что они с Майей Исааковной читали, оказывалось написанным как будто специально для нее. А в седьмом классе Майя Исааковна принесла книжку рассказов другого французского писателя, и эти рассказы произвели в душе темнокожей девочки коренной поворот. Позднее, когда она вспоминала свои детские годы, ей казалось, что не было в ее жизни ничего более важного, чем встреча с цыганами и эта тоненькая книжка рассказов. Имя писателя тоже походило на белые кучевые облака, и девочка повторяла это имя с упоением, выписывала его с виньетками на полях старых тетрадей: Ги де Мопассан.

В книжке был рассказ про моряка, который оставил флот и вернулся из Марселя в деревню к родителям с темнокожей невестой. Родители спросили его, сильно ли ее кожа пачкает белье. Темнокожая девочка сразу вспомнила, как ее дразнили грязнулей, как в дошкольной группе, совсем еще малышкой, она отчаянно мылась по десять раз в день, но все равно никто не верил, что она не грязная. Потом родители моряка вроде бы освоились с его невестой. Девушка оказалась и работящей, и хозяйственной, и рассудительной. Но когда дошло до дела, они все равно запретили сыну на ней жениться. А все почему? Да потому, что уж больно непривычно было на нее смотреть с ее черной кожей. И он не женился, отправил свою любимую невесту обратно в портовый город Марсель.

Этот рассказ преподнес темнокожей девочке урок, который она запомнила на всю жизнь. Она злилась на этого глупого моряка даже больше, чем на его родителей. Ну почему, почему он предал свою любовь? «Зачем он их послушал?» — спрашивала она у Майи Исааковны, чувствуя, как у нее сами собой стискиваются кулаки от злости. Майя Исааковна пыталась ей объяснить, что, если бы он женился против воли родителей, они могли лишить его наследства. Не завещать ему свой земельный надел. Темнокожей девочке потеря земельного надела казалась не таким уж страшным горем, но учительница лишь покачала головой и сказала, что она еще маленькая: вырастет — поймет.

В книге было много других прекрасных рассказов, только все с печальным концом. Один из них был о том, как бедная молодая женщина взяла у богатой подруги бриллиантовое ожерелье на один вечер и потеряла его. На следующий день она, заняв денег где только могла, купила в ювелирном магазине очень похожее ожерелье и отдала его подруге, а потом всю жизнь работала как каторжная, чтобы расплатиться с долгами. Много лет спустя они снова встретились. Богатая женщина ужаснулась тому, как плохо она выглядит, и бедняжка рассказала ей правду. А богатая подруга призналась, что ее бриллианты были фальшивыми: все мучения бедной женщины оказались напрасными. Они долго стояли на бульваре и плакали. И темнокожая девочка плакала над их горем.

Глубинный смысл этого рассказа она поняла много позже, но фабула оказалась ей близка. В детдоме вечно все менялись чем-нибудь: два куска хлеба на лишний кусок сахара. Или, например, бутерброд со сгущенкой на дежурство по уборке мест общего пользования. И попробуй не отработай, если взял бутерброд! Только в детдоме не было ничего фальшивого. А может, и наоборот: не было ничего настоящего. Она в эти «менки», как говорили дети, никогда не вступала: знала, что обманут, да еще и посмеются над ней.

Но самое сильное впечатление на нее произвел рассказ «Веревочка». Рассказ о том, как зажиточный и прижимистый крестьянин приехал на ярмарку и увидел валявшийся на дороге кусок шпагата. Он решил, что все в хозяйстве пригодится, и подобрал бечевку. На беду, это заметил его сосед и недоброжелатель. Крестьянину стало стыдно, что его застали за таким крохоборским занятием, он сделал вид, будто рассыпал деньги и теперь собирает их. А потом выяснилось, что двумя часами раньше на этой самой дороге у кого-то пропал бумажник. Сосед донес на крестьянина: показал, что видел, как он подбирает на дороге рассыпавшиеся монеты. Крестьянина вызвали к мэру. Он рассказал о веревке и даже вынул ее из кармана, но никто ему не поверил. Потом утерянный бумажник нашелся, и он обрадовался, что теперь его имя будет очищено от клеветы. Но ему по-прежнему никто не верил: все думали, что это он, испугавшись последствий, подкинул украденный бумажник. Он забросил хозяйство, сошел с ума и через несколько месяцев умер. Даже в предсмертном бреду он продолжал бормотать: «Это была всего лишь веревочка… всего лишь маленькая веревочка… Да вот же она, господин мэр!»

Рассказ о веревочке грезился темнокожей девочке даже во сне. Уж она-то как никто на свете знала, что такое напраслина. Мопассан на всю жизнь сделался ее любимым писателем. Потом, став взрослой, она прочитала много других книг, но мало что тронуло ее так же сильно, как эти полные безысходности рассказы Мопассана. Слово «безысходность» она тоже узнала много позже, и оно поразило ее своей точностью. А пока она просто жила, вернее выживала, в детском доме.

Она очень рано начала развиваться и хорошеть. К двенадцати годам у нее уже сформировалась женственная фигура. А когда ей исполнилось четырнадцать, ее изнасиловали трое детдомовцев постарше. Истекая кровью, она еле доползла до лазарета. Оказалось, что ее случай — самый что ни на есть заурядный. В детдом частенько приходилось вызывать гинеколога. Разрывы ей зашили без наркоза, сказали, что судьба такая и надо терпеть, и еще добавили: «У таких, как ты, это в крови».

У нее ничего этого не было в крови. Она возненавидела мужчин и все с ними связанное. Никто ее не пожалел, кроме «француженки» Майи Исааковны. Но странное дело: когда Майя Исааковна заговорила с ней ласково, посочувствовала и погладила по голове, темнокожей девочке стало только хуже. Ее никогда никто не жалел. Она безудержно разрыдалась и никак не могла остановиться.

Для проформы ее спросили, кто это с ней сделал. Она никого не назвала, сказала, что напали сзади, а больше она ничего не помнит. Она все отлично помнила и твердо знала, что должна отомстить. Дело было даже не в жажде мести, таков был закон детдома: не поквитаешься — тебе же будет хуже. Все поймут, что ты слаба, а слабых добивают.

Первого из своих обидчиков она «достала» на катке. У детдомовских детей были коньки, зимой во дворе заливали каток. Темнокожей девочке достались самые тесные ботинки. Шнурки были все в узлах и не пролезали в дырки. Она этим ловко воспользовалась. Двигаясь нарочито неуклюже в этих тесных ботинках с незатянутыми шнурками, она выждала, пока подонок не разогнался до приличной скорости, сделала вид, что у нее слетел конек с ноги, и так ловко сбила его подсечкой, что никто ничего не заподозрил. Сама она тоже упала, но приземлилась очень удачно, а вот он расшибся крепко, полгода пролежал в больнице, да так и остался дурачком.

Второго она выследила. Он повадился лазить в кладовую воровать печенье. Отмычку соорудил из заколки-невидимки и открывал ею амбарный замок на двери. Во время одной такой вылазки темнокожая девочка проскользнула в кладовую следом за ним и, не говоря ни слова, обрушила ему на голову тяжелые коробки с верхней полки. Ему тоже пришлось лечь в больницу, и он тоже вернулся дурной на голову.

Ну а третьего она просто подстерегла в безлюдном коридоре и ударила ногой в пах. Постояла, посмотрела, как он корчится, как его рвет прямо на пол от боли, повернулась и ушла. Она не сомневалась, что он ее не выдаст: ябеды в детдоме просто не выживали. Но на душе у нее была тяжелая, давящая пустота. Никакого удовлетворения от своей мести она не ощутила. Просто твердила себе, что надо терпеть, надо вырваться из детдома в большой мир, хотя там тоже страшно и еще неизвестно, что будет. Свободы не будет, это она точно знала. Она уже была достаточно взрослой и понимала, что там, в большом мире, у большинства кожа белая. Ей там места нет. И все же она рвалась туда. Все лучше, чем в детдоме. Какая-никакая, а все-таки надежда.

После изнасилования одноклассники перестали к ней приставать, оставили в покое. Она была первой ученицей в классе, да что там, во всей школе, но никто почему-то не решался попросить у нее списать. Она ни с кем не общалась, кроме «француженки» Майи Исааковны, читала книги, которые та ей приносила, а книги из детдомовской библиотеки перечитала по нескольку раз. Ей хотелось знать, что ей предстоит в том большом незнакомом мире.

Оттуда приходили самые разные вести. Темнокожая девочка совершенно равнодушно прошла прием в пионеры, а потом в комсомол. Вся эта политическая трескотня не имела никакого отношения к ее жизни. Рассуждения о всеобщем равенстве и братстве, об интернационализме, о солидарности с народами Африки были такой же ложью, как фильм «Цирк». Она сидела на собраниях, повторяла заученные слова… А куда было деваться? Это был ритуал, без которого почему-то невозможно было окончить школу и поступить в институт. А она больше всего на свете хотела поступить в институт, получить специальность и ни от кого не зависеть.

* * *

Изредка большой мир делал ей подарки. В детдоме был допотопный магнитофон «Яуза», подаренный какими-то шефами. Иногда учителя, воспитатели, словом, те, кто имел выход в большой мир, приносили новые пленки. Все сбегались их слушать: больше всего обитателям детдома не хватало впечатлений. Так темнокожая девочка впервые услышала неподражаемый хриплый голос, бесстрашно и яростно певший о том, что на самом деле в мире все не так, как представляется на комсомольских собраниях. И другой голос — негромкий, проникновенный и грустный, хватающий прямо за сердце:

Ах, Арбат, мой Арбат…

Я дежурный по апрелю…

Неистов и упрям, гори, огонь, гори…

Она не все слова понимала, она даже не знала, что такое «Арбат», но от этого загадочное мерцание образов казалось ей особенно прекрасным. Она давно уже разучилась плакать, но от этих песен ее душа исходила тихими, сладкими слезами, хотя глаза оставались сухими.

Она заучивала их наизусть, а потом тихонько напевала про себя. У нее был прекрасный музыкальный слух. Как-то раз в детдом принесли новую бобину с пленкой, совсем непохожей на прежние. Тут пели на два голоса на незнакомом ей языке. Мужской голос был хриплый, как наждак, куда более хриплый, чем у любимого ею Высоцкого. А женский голос… Это невозможно было передать. Он был густой и сладкий, как мед. Меду детдомовским детям иногда давали по чайной ложечке, но очень-очень редко. Темнокожая девочка принялась расспрашивать об удивительной певице единственного человека, которого могла спросить: «француженку» Майю Исааковну. Учительница рассказала ей, что эта певица — негритянка, как она сама. Темнокожая девочка это запомнила.

Она терпеть не могла имя Варвара, которое ей дали в детдоме. Позднее она даже спрашивала себя: уж не по Фрейду ли ее наградили этим дикарским именем? Но тогда она еще не знала, кто такой Фрейд. Зато, когда ей исполнилось шестнадцать и ее вместе со сверстниками отправили в милицию за паспортом, она явилась туда во всеоружии и положила перед начальником паспортного стола заявление.

Он прочитал и потрясенно вылупился на нее поверх очков, сползших на кончик носа.

— Ты что, девка, совсем с глузду съехала? Что это еще за Элла Абрамовна?

— Это мое имя и отчество, — заявила она, ничуть не смутившись. — По закону имею право выбрать какое захочу.

— Да право-то имеешь, только что ты несешь-то с Дона, с моря? Мало тебе, что ты негритоска, прости господи? Хочешь еще и жидовкой стать? Что это за Элла такая?

— Нормальное имя. Не такое уж редкое. В честь великой певицы Эллы Фицджералд. Она негритянка.

— Пывыця, — ворчал он себе под нос. Его акцент Элле был хорошо знаком: в детдоме одна из нянечек была украинкой. На двери у него висела табличка «Начальник паспортного стола Нечипоренко М. Н.». — Придумають тоже! Ну а Абрамовна на кой хрен тебе сдалась?

— А это я… в честь Авраама Линкольна, — сказала Элла. — Он освободил негров от рабства.

Про Линкольна Нечипоренко М. Н. что-то слышал.

— А что ж, Линкольн был еврей?

— Он был президентом Соединенных Штатов Америки.

— Без тебя знаю, — рассердился начальник паспортного стола. — Что ж у них там, ув президенты евреев беруть?

— У них там все равны, — улыбнулась Элла.

— Ну ладно, девка, тебе жить. — Нечипоренко еще раз заглянул в ее документы. — А фамилию-то что ж детдомовскую оставила?

— А это я в честь Мартина Лютера Кинга, — ответила Элла.

— А при чем тут Кинг, когда ты Королева?

— Кинг по-английски значит «король», — простодушно объяснила Элла.

— Ну, как знаешь.

Ему неохота было заниматься лишней писаниной, но делать было нечего, и он начал выводить в регистрационной карте: «Согласно заявления…» Темнокожая девочка терпеливо ждала. Она получила паспорт на имя Эллы Абрамовны Королевой. До расставания с детским домом оставалось еще два года.

Готовясь к жизни в большом незнакомом мире, Элла попросила добрую Майю Исааковну принести ей карту Москвы. Эту карту она заучивала наизусть, прокладывала по ней маршруты и, закрыв глаза, повторяла, мимо чего ей пришлось бы пройти, куда свернуть, вздумай она отправиться пешком, например, от метро «Сокол» в Сокольники.

— Иди в «Лумумбу», — посоветовала ей Майя Исааковна. — Это для иностранцев, но тебя возьмут. Там общежитие большое, все приезжие. И тебе там будет все-таки полегче. И вступительных экзаменов нет. А не возьмут — поступишь еще куда-нибудь. В библиотечный, например. Самое милое дело.

Глава 3

Она обманула детдом на целый год: ей было всего семнадцать, когда ее взяли в «Лумумбу». Она не чаяла, что возьмут, но ее взяли. Правда, подоплеку своей удачи она поняла несколько позже. А пока у нее приняли документы, дали место в общежитии… Элла выбрала филологический факультет.

Она впервые оказалась не в огромной общей спальне, а в комнате на четырех человек. Иностранных студентов селили так, чтобы они могли общаться друг с другом только по-русски. Поэтому в соседках у Эллы оказались вьетнамка Суан Мин, кубинка Ампаро Муньес и немка из ГДР Карола Зигель. Им повезло: Элла помогала им готовить задания по русскому. Сама она на подготовительном отделении усиленно занималась английским: именно английский, а не французский оказался самым главным языком в мире.

У Эллы обнаружился настоящий талант к языкам. Через полгода она уже свободно болтала по-английски и читала книжки. Французский тоже не забывала: в университете была прекрасная библиотека, не то что у нее в детдоме. Здесь она прочла основные произведения своего любимого Мопассана: «Жизнь», «Милый друг», «Пьер и Жан»… И рассказы, великое множество рассказов. У нее появился еще один любимый писатель — Диккенс, певец заброшенных детей. Она жалела, что не узнала его раньше, но в детдомовской библиотеке почему-то был только один роман Диккенса, поздний и нехарактерный для него: «Большие ожидания». Здесь же она прочла все: «Домби и сын», «Давида Копперфильда», «Крошку Доррит», «Холодный дом» и, уж конечно, «Оливера Твиста». Ей не понравились только «Записки Пиквикского клуба», но тут все дело было в переводе. Много позднее, прочитав роман в подлиннике, Элла поняла, как была не права.

В институте Элла продолжала учиться как в школе: она все еще рыла свой подкоп. Но перед ней встала проблема дополнительного заработка. Прожить на стипендию было физически невозможно, а кругом столько соблазнов! Иностранные студенты привозили на продажу одежду, обувь, книги, магнитофонные кассеты и даже сами магнитофоны — не такие, как древняя «Яуза» у нее в детдоме, а небольшие, компактные, со встроенным радиоприемником. И приемники эти были с не зажатыми частотами, по ним можно было ловить Би-би-си, «Голос Америки», «Немецкую волну»… Можно было слушать «Битлз», которых она не знала в детдоме.

Но все это стоило безумно дорого. За магнитофон с приемником просили четыреста рублей — месячную зарплату профессора. Элла таких денег никогда и в руках не держала, даже не знала, как они выглядят. Она вообще многого не знала. Человек из детского дома выходит полным неумехой, неприспособленным к жизни. Нет, он умеет, например, по-солдатски заправить койку за три минуты, но понятия не имеет, как заваривать чай. Элле предстояло учиться жить. Но прежде всего ей надо было найти себе заработок, или, как тогда говорили, «халтуру».

Оглядевшись по сторонам, она решила заняться машинописью. Пошла в машбюро и уговорила начальницу отдать ей списанную пишущую машинку «Москва». Это был сомнительный клад. Черный, мрачный, тяжелый, как жернов, агрегат напоминал пыточное устройство и был как будто специально создан во вред человеку. Пальцы застревали в клавишах, половина литер осыпалась, каретку то и дело заедало. Элла нашла в библиотеке телефонный справочник и выискала в нем мастерскую по ремонту пишущих машинок. Оказалось, что это в самом центре, на Пушкинской улице. Она отволокла туда свою «Москву» на себе, хотя у нее буквально руки обрывались. Помощи ждать было неоткуда.

Мастер осмотрел «Москву» и объявил, что это металлолом. Элла принялась его упрашивать хоть что-нибудь сделать. Наварить новые литеры и починить каретку. Он назвал ей такую сумму, что у нее потемнело в глазах.

— Давайте так, — мужественно предложила она, — я дам вам задаток, а когда заработаю, выплачу остальное.

Он ее высмеял, но она проявила упорство. Терять ей было нечего. Она долго уговаривала его, и он наконец сдался. Только сумму увеличил, раз уж она могла заплатить только в рассрочку. Элла радостно согласилась: главное, он ей поверил.

Ремонт занял две недели, потом она так же, надрываясь, притащила проклятую машинку обратно в общежитие. Работа нашлась мгновенно. К ней стали обращаться аспиранты и даже преподаватели университета с просьбой перепечатать реферат, статью, главу монографии. Элла научилась печатать десятью пальцами вслепую. Теперь ей не хватало только времени. Надо было ходить на лекции, делать задания, читать, да и не могла она тарахтеть на машинке за полночь: надо было если не себе, так хоть соседкам дать немного поспать. Она приноровилась ходить к комендантше, та отпирала ей пустующую подсобку, где Элла могла печатать хоть до утра, никому не мешая. Но каждый раз комендантша требовала с нее за это рубль. Элла попыталась договориться за десятку в месяц, но не тут-то было: комендантша свою выгоду хорошо знала. Каждый вечер три напечатанные страницы уходили на оплату ее «услуг».

Даже при таких поборах Элла быстро скопила нужную сумму и отвезла долг мастеру на Пушкинскую.

— Купите себе лучше «Эрику», — посоветовал он. — Этот гроб все равно скоро опять сломается.

— Где же мне взять «Эрику»? — вздохнула Элла. — Их в магазинах не продают.

— А вы, я извиняюсь, где учитесь? — спросил мастер. — В «Лумумбе»? Там у вас не то что «Эрику», звезду с неба достать можно!

Он был прав. Стены общежития пестрели объявлениями «Куплю — продам — меняю». Приходили какие-то молодые люди, не имеющие отношения к УДН, и скупали у студентов «фирму», как тогда говорили, с ударением на последней букве. Элла уже знала, что их называют фарцовщиками и что эти вещи они потом перепродают втридорога.

Первым делом Элла, конечно, обратилась к Кароле Зигель, своей соседке по комнате, но у Каролы машинки не было, а достать ее — да и то вряд ли! — она смогла бы, разве что вернувшись в ГДР. Карола собиралась домой в ГДР только на летние каникулы. Делать было нечего, Элла повесила объявление «Куплю пишущую машинку «Эрика». Это означало, что она опять должна копить деньги.

На объявление откликнулся польский студент Марек Пясецкий, неприятный, наглый парень, имевший репутацию первого фарцовщика УДН. Он окинул Эллу оценивающим взглядом и запросил полторы тысячи рублей.

— Могу скинуть немного, если породнимся, — добавил он, ухмыляясь. — Но только с резинкой.

— Пся крев, — ответила Элла, чувствуя, как в душе поднимается ненависть и к нему, и к себе самой. И почему в любом языке первым делом запоминаются ругательства? — Засунь свою резинку знаешь куда?

— Да я-то знаю, — загоготал он.

— А ко мне близко не подходи, — продолжала Элла. — Я детдомовская, я троих таких, как ты, уже отправила на инвалидность.

Она вновь поехала на Пушкинскую в ремонтную мастерскую и рассказала знакомому мастеру о своих злоключениях. Умолчала только о цене, которую заломил Марек, и о предложенной им скидке.

— У вас же есть связи, — принялась упрашивать она. — Достаньте мне «Эрику»! Ну не могу я больше пальцы ломать на этой «Москве»! И каретка опять заедает.

— А я предупреждал, — отозвался мастер. — Ладно, повезло тебе, есть у меня «Эрика». Восемьсот, — добавил он.

У Эллы было только триста, она попросила, как в прошлый раз, продать ей машинку в рассрочку. Он заупрямился.

— Ну ты сама сообрази: машина уйдет влет. Какой мне смысл ждать, когда я могу взять все деньги сразу?

— Такие деньги мало у кого найдутся сразу, — возразила Элла. — Зато меня вы уже знаете. Я не обману.

— Это ты, девочка, жизни не знаешь! Да у меня ее с руками оторвут!

— Я заплачу тысячу, — сказала Элла в полном отчаянии. Заработать тысячу рублей — это ей надо было полгода трудиться и ни копейки не тратить на себя. И то, если очень повезет. Но не отступать же! — А пока возьмите триста. И давайте машинку.

— Ишь, какая ушлая! — покачал головой мастер. — Ладно, бери. «Москву» свою притарань. Я ее на запчасти разберу.

— В зачет пойдет? — осведомилась Элла, сама удивляясь, откуда у нее взялись такие базарные замашки. Не иначе как школа Марека сказалась.

— Ладно, скину пятьдесят, — согласился мастер.

— Сто, — сказала Элла. — Ее переть сюда — очуметь можно.

— Пятьдесят, — повторил мастер. — Не стоит она стольника.

— За пятьдесят приезжайте к нам на Миклухо-Маклая, — пригласила его Элла, — и тащите ее сами.

— Больно надо, — усмехнулся он. — Сама привезешь. Куда ж ты денешься? Для тебя и полтинник — большие деньги.

Элла ушла из мастерской, унося с собой за удобную ручку веселый рыжий чемоданчик тисненой кожи. Ей казалось, что она купила щенка. Друга на всю жизнь.

Так и вышло. С «Эрикой» она удвоила производительность. Но Элла страшно боялась, что машинку могут украсть, и стала сдавать ее комендантше на хранение. Это стоило ей лишнего рубля в день, да и доверия комендантша не внушала. За стольник она могла соблазниться и отдать машинку кому-нибудь… Словом, новый друг стал для Эллы постоянной головной болью.

Но тревожилась она напрасно. Комендантша хорошо умела считать и понимала, что синица в руках — верные шестьдесят рэ в месяц, как с куста! — лучше одноразового стольника.

«Москву» Элла отвезла в мастерскую, попросив у своей соседки Суан Мин крепкий брезентовый рюкзак, и бдительно проследила, чтобы мастер вычеркнул из ее задолженности полтинник.

Студенты Университета дружбы народов делились на богатых и бедных. Богатыми были представители стран Варшавского договора, многие арабы, некоторые выходцы из Африки и Латинской Америки. Самыми бедными были вьетнамцы и афганцы. Но беднее всех была москвичка Элла Королева. У Суан Мин хоть рюкзак был.

С соседками по комнате Элла старалась ладить, хотя все они были очень разные. Бедной Суан Мин с трудом давался русский язык. Ее вьетнамское горлышко было не приспособлено для произнесения длинных слов вроде «усовершенствование». Ей не хватало дыхания, приходилось говорить по слогам в два-три приема. Элла старалась помочь ей чем могла. Суан Мин готовилась поступать на медицинский факультет.

Практичная Карола Зигель готовилась поступать на экономический. Она уже прилично говорила по-русски: учила язык еще в средней школе у себя, в ГДР. Элла и ей помогала, но в обмен на занятия немецким.

— Немецкий язык очень трудный, — пыталась отговорить ее Карола.

— Немецкий язык — один из самых древних в Европе, — возразила Элла. — Он основан на системе правил. Надо только выучить правила.

Она принялась учить немецкий, и вскоре он сослужил ей добрую службу.

Кубинка Ампаро Муньес была легкомысленной лентяйкой и хохотушкой, думала только о мальчиках, тянула Эллу с собой на танцы. Она приехала по целевой программе — поступать на аграрный факультет, но мысли о выращивании сахарного тростника посещали ее редко. Элла раздобыла в библиотеке самоучитель испанского, справедливо рассудив, что он близок к французскому, и грех было бы его не выучить. Заниматься с ней Ампаро было лень, и она помогала главным образом тем, что приносила одолженную у земляков газету «Гранма» да дешевые американские детективы в бумажной обложке, переведенные на испанский, но Элла и за это была благодарна.

Она сама не понимала, откуда у нее берутся силы, но изучала одновременно три языка, «подхалтуривала» на машинке и читала запоем. На танцы не ходила: и не хотелось, и не в чем было. Больше всего она мечтала поскорее расплатиться с висевшим на ней долгом. И тут ей привалила неожиданная удача.

Как-то раз, уже в самом конце подготовительного семестра, к ней подошел молодой преподаватель, специалист по науке, вероятно, имевшей отношение к ее предкам: африканистике. Элла ко всем мужчинам относилась настороженно, но этот вежливый молодой человек с золотисто-каштановыми волосами и глазами цвета «лесной орех» ей понравился.

— Лещинский, — представился он. — Феликс Ксаверьевич.

«Ну хоть не Эдмундович», — мысленно усмехнулась Элла.

Лещинский как будто угадал ее мысли.

— Я Феликс, но не Железный, — улыбнулся он. — Вы, говорят, берете тексты на перепечатку?

При этом он окинул ее взглядом, но необидным, не оценивающим, как Марек Пясецкий, — а полным восхищения.

Перед ним стояла девушка в унылой москвошвеевской юбке, скроенной топором и состроченной суровой ниткой, и в трикотажной кофточке с ядовито-розовыми букетами на сером фоне. Кофточка была импортная, их «завезли» и «выбросили» на прилавки в большом количестве. Особенно забавно было считать эти букеты, спускаясь или поднимаясь по эскалатору в метро. Элла хотела купить платье в комиссионке, но у нее денег не хватило. На ногах у нее были тряпичные тапочки.

Эти жалкие одежки не могли ни скрыть, ни замаскировать, ни исказить ее тяжелую, сочную, спелую красоту. Они казались мусором, оставленным на песке роскошного пляжа. Ее кожа цветом напоминала жженый сахар. Феликс вспомнил, как в детстве мама иногда баловала его этим немудрящим лакомством. Ему нравился весь процесс: они высыпали сахар в раскаленную чугунную сковороду с толстым днищем, помешивали его, следили, как он плавится и превращается в густую карамель. А потом вычерпывали столовой ложкой на большое белое блюдо, и он застывал прозрачными лепешками в точности такого же сладкого цвета, как кожа этой девушки. И глаза у нее были «сладкие», похожие на горячий шоколад. Ее хотелось попробовать на вкус.

— Да, беру, — ответила она. У нее был низкий, но мелодичный — «виолончельный», определил он про себя, — голос. — А какой у вас объем?

Объем оказался велик: коллективная монография, тридцать печатных листов. Больше шестисот машинописных страниц. Только сам Лещинский свою вводную главу напечатал на машинке, но и ее нужно было перепечатать, она вся была испещрена правкой. Остальные представили свои «параграфы» в рукописном виде. Кое-кто вообще ничего еще не представил.

— А как же делать нумерацию? — спросила Элла. — И какой срок? У нас экзамены скоро.

— Разве вам нужно сдавать язык? Вы по русскому могли бы не сдавать, а принимать экзамен.

— Я буду сдавать английский, — сказала она, даже не сознавая, что это комплимент. — Вот если бы можно было сдать досрочно…

— Можно, — оживился он. — Я вам это организую. А вы готовы? Обычно студентам не хватает одного дня, а потом — одной ночи.

— Я готова, — твердо ответила Элла.

Он удивился, а она лишь пожала плечами. Не объяснять же ему про подкоп?

— Хорошо, я договорюсь на кафедре, — пообещал Лещинский. — А насчет нумерации… вы пока начинайте, там несколько частей идет подряд, а потом я вам остальное донесу. Вытрясу из своих оболтусов. Вечно тянут до последней минуты!

Узнав, что она берет по тридцать копеек за страницу, он решительно предложил пятьдесят. Триста с лишним рублей. Элла не стала спорить. Эти деньги помогут ей достичь заветной тысячи!

Сдав экзамен, Элла сидела за машинкой днями и ночами, разбирала скверные почерки. Больше всего ей досаждали сноски, она никак не могла рассчитать, сколько места оставить внизу страницы. Обратилась к Лещинскому.

— Что вы мучаетесь? — удивился он. — Напечатайте их отдельно, мы потом сами отрежем и подклеим.

— А разве так можно? — спросила Элла. — А в типографии что скажут?

У него была обаятельная улыбка: в комнате как будто разом светлело, когда он улыбался.

— Ничего не скажут. Только в типографии и можно рассчитать, сколько места займет сноска. Они там работают на строкоотливных машинах, если хотите, я как-нибудь устрою вам экскурсию. Только предупреждаю: это будет экскурсия в ад, особенно если летом. В общем, когда сноска набрана, они просто вынимают нужное количество строк основного текста и переносят на следующую страницу. Не морочьте себе этим голову.

Но Элла продолжала хмуриться.

— Нет, давайте я сама буду подклеивать, а то вы совсем запутаетесь.

Лещинский принес ей скотч, специальные листочки, покрытые с одной стороны мелом, для исправления опечаток, и даже узкую, как раз высотой в печатную строку, бумажную ленту на клеевой подложке. Элла обрадовалась, как ребенок, получивший подарок к Новому году. А для Лещинского это был всего лишь предлог: он зашел только для того, чтобы еще раз взглянуть на нее, посмотреть, где она живет.

Увидев, что она печатает в подсобке, он спросил:

— Хотите, перенесем машинку к нам на кафедру? Вам там будет удобнее. И светлее гораздо.

— Нет, спасибо, — смутилась Элла, — я здесь привыкла. Я боюсь за машинку, а тут она всегда под замком. И ходить никуда не надо.

В эту минуту в подсобку заглянула комендантша и окинула их подозрительным взглядом. Лещинский глянул ей в лицо и сразу все понял.

— Она берет с вас деньги, — заметил он с уверенностью, когда комендантша ушла. — Сколько?

— Это неважно. — Элла страшно разволновалась. — Прошу вас, не говорите никому. Мне эта машинка слишком дорого стоила. Если она пропадет… я тоже пропаду, — докончила она с виноватой улыбкой. — Это же моя кормилица. А тут я за нее спокойна.

— Сколько? — повторил он. — Я возмещу вам эти деньги.

— Не нужно. — Теперь она рассердилась. — Извините, это не ваше дело. Вы не понимаете… В общем, я сама справлюсь. И ничего ей не говорите, я вас очень прошу!

Он ужаснулся, увидев горький упрек и безнадежность в этих прекрасных глазах. Лещинский был африканистом, ему не раз приходилось видеть похожее выражение в глазах африканцев. Даже когда их лечили. Даже когда они просили милостыню. «Тебе меня никогда не понять, — говорили эти глаза. — Оставь меня в покое».

— Извините, — пробормотал Лещинский.

Он ушел подавленный, но решил ни за что не оставлять ее в покое.

Элла думала, что летом, когда все разъедутся на каникулы, подкармливающий ее ручеек «халтуры» иссякнет. Ничуть не бывало. Когда она расправилась с коллективной монографией и отвезла последнюю часть долга мастеру на Пушкинскую, денег у нее совсем не осталось. Но тут пришел Лещинский и предложил ей совершенно новую, куда более творческую «халтуру».

— Откуда вы так хорошо знаете русский? — спросил он.

— Я здесь родилась, — сказала Элла. — Я выросла в детдоме. Училась в интернате.

— И в интернате вы изучали английский?

— Нет, в интернате я изучала французский, а английский — уже здесь, на подготовительном.

— И сдали досрочно на «пять»? А французский хорошо знаете? — заинтересовался он, не дожидаясь ответа на первый, риторический вопрос.

— Читаю со словарем, — осторожно ответила Элла. — Но я прочла много книг.

Он предложил ей переводить для еженедельника «За рубежом». Хотел отвезти ее туда, но Элла сказала, что сама доберется. Добираться пришлось, что называется, «на перекладных». Сперва до метро «Проспект Маркса», оттуда троллейбусом до Пушкинской площади. На троллейбусе можно было доехать прямо до улицы Правды, но Лещинский посоветовал ей сойти на Пушкинской и там сесть на маршрутку номер пять: она ходила до самого комбината газеты «Правда», где размещались редакции многих газет, в том числе и «За рубежом». Редактор сразу доверил Элле перевод заметки из «Франс суар» в раздел искусства о выставке картин Рубенса в Париже. В указанный срок Элла привезла ему перевод, и редактор пришел в восторг.

— Это можно прямо с колес пускать в печать! — заметил он.

Больше всего редактора поразило то, что Элла не поленилась разыскать сделанный Вильгельмом Левиком стихотворный перевод стихотворения Бодлера «Маяки», процитированного в статье:

Рубенс, море забвенья, бродилище плоти,

Лени сад, где в безлюбых сплетениях тел,

Как воде в половодье, как бурям в полете,

Буйству жизни никем не поставлен предел.

Ей стали давать все новые и новые заметки на перевод, а когда редактор узнал, что она может переводить еще и с немецкого, и с испанского, заказы утроились. Платили за переводы мало, но зато работа была интересная. Платили, правда, только после опубликования. Элла стала регулярно просматривать в университетской библиотеке подшивку «За рубежом». Пару раз уже переведенные материалы снимали по разным причинам, за них вообще не платили. Элла не огорчалась: все-таки такое бывало редко. У нее была другая серьезная проблема: редактор не мог с ней связаться и сказать, чтобы приезжала за работой. Они договорились, что она сама будет звонить по пятницам и узнавать, есть для нее что-то или нет. Иногда, если перевод был срочный, редактор звонил Лещинскому, но, когда Лещинский уехал в отпуск, эта ниточка оборвалась. Пару раз редактор вызывал ее телеграммой.

Позднее, оглядываясь назад, Элла была вынуждена признать, что пребывание в УДН стало самым мирным и счастливым периодом ее жизни. Общежитие кишело тараканами, в коридорах витали неописуемые запахи, потому что студенты пытались готовить в пищеблоках блюда своей национальной кухни. Вьетнамцы, например, жарили селедку. Эллу все это не смущало. Конечно, это был искусственный оазис, но здесь она чувствовала себя на равных с остальными и даже имела некоторое преимущество, потому что русский язык был для нее родным. Она наконец-то обзавелась более или менее приличной одеждой. Она больше не голодала. Никто не называл ее черномазой, не говорил, что она грязная, никому и в голову не пришло бы ее унизить. Здесь было много таких, как она, пожалуй, большинство. Среди студентов попадались разные, но тех, кто был ей неприятен, Элла просто игнорировала, а при случае — она в этом не сомневалась — за нее было кому вступиться.

Летние каникулы кончились, Элла пошла на первый курс филологического факультета. Она записалась на изучение языка африкаанс. Ей хотелось как можно больше узнать об Африке, но отчасти она записалась из-за Лещинского. Все-таки он был добр к ней. Первый белый после Майи Исааковны. Лещинский ей страшно обрадовался, сразу спросил, не нужна ли еще работа. Элла сказала, что работа ей нужна всегда. Он давал ей перепечатывать свои статьи и рефераты — он уже готовил докторскую диссертацию! — и посылал к ней своих коллег, всех, кому нужно было что-то перепечатать. Никогда не приходил с пустыми руками: то приносил пару билетов в театр, то приглашение на литературный вечер. При этом он не навязывал ей свое общество, говорил: «Пригласите подружку».

Благодаря ему Элла попала в Театр на Таганке и не на экране, а живьем увидела своего кумира Высоцкого в его лучшей роли — Гамлета. Она ходила на спектакли Анатолия Эфроса и впервые, содрогаясь от счастья, познала то великое ощущение, изредка выпадающее на долю театралам, когда чувствуешь себя одним куском со сценой, слышишь, как она дышит, ловишь сигналы и посылаешь в ответ свои: «Да, да, я понимаю, я здесь, я с вами!» Это было похоже на игру в теннис, когда играют два равных по силам мастера и ловко отбивают удары друг друга, не давая мячу уйти в аут. И счет неважен, важно, чтобы мяч держался в игре. Элле казалось, что воздух в зале сгущается, становится упругим, и она всем телом ловит мягкие, ритмичные толчки.

На литературные вечера она ходила одна, даже если приглашение было на двоих. Ни одну из ее подруг по общежитию чтение стихов не интересовало. Зато Элла без помех наслаждалась стихами и песнями своего любимого Окуджавы, Юрия Левитанского, Александра Кушнера, Давида Самойлова… И еще она ходила в кино. Не в то советское кино, где показывали фильм «Цирк» и ему подобные: Лещинский доставал билеты на закрытые просмотры в Дом кино или в Центральный дом работников искусств на фильмы Феллини, Висконти, Стэнли Крамера…

И все же в городе Элла очень остро ощущала свое одиночество. В Театре на Таганке с ней приключился такой случай. После одного из спектаклей она вместе с толпой зрителей подошла к служебному входу. У нее не было желания «поглазеть на артистов», просто она была перевозбуждена зрелищем, хотелось задержаться, постоять, потолкаться, послушать разговоры. Рядом с ней группа молодых людей, явно таких же студентов, как сама Элла, возбужденно обсуждала, как они будут «протыриваться» в следующий раз. Оказалось, что кое-кто из них специально нанимается в театр рабочими сцены, чтобы посмотреть спектакль и протащить еще кого-то «из своих». Элле тоже страстно захотелось стать «своей», наняться в рабочие сцены, в уборщицы, кем угодно. Она видела, что это славные ребята. Никто из них не обозвал бы ее черномазой, не стал бы приставать и уверять, что у нее что-то там такое «в крови». Но когда она сделала первый робкий шаг, подошла поближе, они взглянули на нее с удивлением. «Не своя», «чужая», «А тебе чего здесь надо?» — читала она в их глазах. Элла повернулась и ушла.

Ушла обратно в свой искусственный оазис, где не чувствовала себя чужой, где ей ничто не угрожало. Так она думала.

Глава 4

Так она думала до того самого дня, когда ее начали вербовать.

Элла окончила первый курс, успешно сдала зимнюю сессию за второй. При изучении африкаанс ей очень помог немецкий: все-таки корни были общие. Она не оставляла занятий испанским и, разумеется, английским, но уже предвкушала, как займется изучением языков группы банту. И вдруг за ней пришла комендантша и объявила, что ее вызывают в деканат. Элла удивилась. На дворе стоял уже февраль, время каникул. Она накинула хорошенькую, хотя и негреющую, синтетическую шубку и отправилась в деканат.

Декан встретил ее загадочными словами «С вами хотят побеседовать», пропустил в кабинет, а сам вышел.

В кабинете были двое. Один представился Иваном Ивановичем, другой — Иваном Петровичем. Элла так и не запомнила, кто из них кто. Начали издалека. Не хочет ли она, как комсомолка, послужить Родине?

— Что это значит? — спросила Элла. — Я хорошо учусь, на собрания хожу, взносы плачу, что от меня еще нужно?

Комсомольская организация в УДН была захудалая: комсомольцев раз-два и обчелся. Эллу такой вариант более чем устраивал. На собраниях она норовила пристроиться в самом дальнем углу с каким-нибудь детективом.

Иван Иваныч с Иван Петровичем объяснили ей, что она может послужить Родине активно, но для этого прежде всего она должна дать подписку о неразглашении их разговора. Элла сказала, что ничего подписывать не будет. Во-первых, никакого разговора еще не было, а во-вторых, они могут поверить ей на слово: она ничего разглашать не станет.

Они стояли на своем: поверить на слово, конечно, можно, но подписка при нарушении влечет за собой определенные последствия, в том числе и уголовные.

— Тогда я тем более ничего подписывать не буду! — заупрямилась Элла.

— Ну хорошо, — уступил один из Иванов, — мы рассчитываем на вашу сознательность. Мы предлагаем вам перейти на спецотделение. Учиться будете здесь же, в «Лумумбе», но подготовка совсем другая, не та, что на общем отделении. Комната своя. И трудоустройство совсем другое, и оклады. Но это вам позже разъяснят.

— Погодите, я еще не дала согласия! — перебила его Элла.

— А чего ждать? — удивился Иваныч-Петрович. — Вы зачисляетесь в штат КГБ, причем прямо сейчас. Стаж начинает течь с этой минуты. А вместе с ним и все блага.

— Время учебы засчитывается в стаж! — встрял второй Иваныч-Петрович.

— Только предупреждаю, — продолжал первый Иваныч-Петрович, будто его и не прерывали, — профсоюза у нас нет, и в течение двадцати пяти лет со дня зачисления вы не имеете права уволиться. Но у нас никто не увольняется. Преимуществ слишком много.

— Спасибо, но я предпочитаю учиться на общем отделении и самостоятельно решать, что мне в жизни делать.

— Вы не понимаете, — второй Иваныч-Петрович наклонился к ней через стол и заглянул в глаза. — Вы что ж думаете, вас «за так» сюда взяли? Это учебное заведение для иностранцев, а вас взяли. Соображаете?

— Мне никто ничего не говорил.

— А вы подумайте, — настойчиво повторил Иваныч-Петрович. — Родителей у вас нет, Родина вас вскормила, вспоила, образование дала, вы обязаны ей послужить.

— Никому я ничем не обязана, — разозлилась Элла. — Родина меня вскормила так, что мне до сих пор кошмары снятся. Я в детдоме чуть с голоду не умерла.

— Страна переживает временные трудности…

— …последние шестьдесят лет, — закончила за него Элла.

В этот год как раз намечалось празднование шестидесятой годовщины Великой Октябрьской, и вся страна уже стояла на ушах по случаю очередного юбилея.

— Откуда у вас такие нездоровые настроения? — осведомился второй Иваныч-Петрович.

— Да все оттуда, из детдома, — ответила Элла. — Между прочим, вы в моем детдоме не продержались бы и часа. Там не любят стукачей.

Агенты переглянулись.

— С таким отношением, — негодующе изрек Иваныч-Петрович первый, — вы можете запросто вылететь из института.

— На каком основании? — спросила Элла. — Я учусь на «отлично», дисциплину не нарушаю.

Ей пришло на ум «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус», но она решила вслух этого не говорить.

— А вы не иностранка! Вам не место в данном учебном заведении! — злорадно выложил свой главный козырь один из Иванычей-Петровичей.

— Как же это мне здесь не место, — удивилась Элла, — когда вы даже предлагаете мне перейти на спецотделение?

Она уже кое-что слышала о спецотделении. Там учились студенты из ближневосточных и некоторых других стран по особой военизированной программе.

— Это совсем другое дело, — буркнул Иваныч-Петрович. — На спецотделении вы могли бы Родине пользу принести.

— Я и здесь могу пользу принести, — отрезала Элла. — А вам я не подхожу. — Ее осенила новая мысль. — Мое отчество вас не смущает?

— Мы наводили справки, — помрачнел агент. — Паспорт вам выдали по личному заявлению. Отца своего вы не знаете. Кто вас надоумил взять такое отчество?

— Никто, — пожала плечами Элла, — я в книжке прочитала.

— В какой книжке? — дружно напряглись оба Иваныча-Петровича.

— Про Пушкина. Его прадед с материнской стороны был Ганнибал. Абрам Петрович. Вот я и подумала…

Они повели себя в точности, как начальник паспортного стола Нечипоренко М. Н.

— Что ж, по-вашему, Пушкин был еврей? — ахнул один из агентов.

— Очень может быть, — невозмутимо подтвердила Элла. — Главное, по материнской линии. В Израиле считается: главное, чтобы мать была еврейка, а кто отец — неважно.

— А у Пушкина мать была еврейка? — упавшим голосом спросил тот же агент.

— Надежда Осиповна? Весьма вероятно. Понимаете, ее дед, Абрам Петрович Ганнибал, был родом из Эфиопии, — принялась объяснять Элла вербовщикам, для которых все, что она им сообщала, являлось новостью. — Там есть семитское племя — талаши. Недавно их с большим скандалом вывозили в Израиль. Нам на политзанятиях рассказывали. Вот я и подумала: может, прадед Пушкина тоже из них? Говорят, многие талаши похожи на Пушкина.

— Все это к делу не относится, — негодующе вмешался второй Иваныч-Петрович. — И вообще все это ваши домыслы. Вы не знаете, кто ваши родители.

— Но ведь и вы этого не знаете, — лукаво улыбнулась Элла. — Вы не можете знать наверняка. Я знаю только одно: я появилась на свет, потому что был фестиваль и потому что не было резины. Это мне в детдоме объяснили. Но для вас я — кадр ненадежный. У вас нет стопроцентной уверенности. Нет и быть не может.

Мужчины обменялись тоскливыми взглядами. Ценный кадр ускользал. Великолепная внешность, недюжинный интеллект, склонность к языкам и поразительная живучесть. Да еще и спортивные достижения. В Комитете госбезопасности чрезвычайно высоко ценились спортивные достижения, а Элла была щедро наделена талантами своей расы, гениально проявившей себя в музыке и спорте.

— Давайте посмотрим на дело с другой стороны, — заговорил один из вербовщиков сдобным голоском. — Вы сами не понимаете, от чего отказываетесь. Профсоюза у нас нет, зато столько льгот, столько возможностей карьерного роста! Вас могут послать на работу за границу! — В его голосе слышался прямо-таки трепет. — Разве вы не хотите поработать за границей?

Элла смерила его взглядом. Ему, как, впрочем, и его товарищу, работа за границей не светила. Самое большее, на что они могли рассчитывать, это военная пенсия, вечный статус носителей государственной тайны, то есть невыездных, ну, может, продуктовый паек к празднику и путевка в санаторий.

— Нет, не хочу, — сказала Элла.

Они опешили. Такой ответ не входил в сценарий. Элле этот сценарий уже начал сильно надоедать.

— Вы читали речь Брежнева на XXV съезде КПСС? — спросила она строго.

На сей раз Иванычи-Петровичи переглянулись с тревогой, напоминавшей скорее панику. А что они могли сказать? «Нет, не читали»?

— Разумеется, — с достоинством процедил один из них.

— В таком случае, — продолжала Элла, наслаждаясь их замешательством, — вы должны помнить, что там сказано: в период развития социализма на его собственной основе управленческие функции усложняются настолько, что ни один человек не может считать себя специалистом по всем вопросам. — Элла свободно несла всю эту ахинею, прекрасно понимая, что опровергнуть ее они не смогут. — Вот и давайте соблюдать разделение труда: я буду специалистом по Южной Африке, а вы занимайтесь своим спецотделением.

Она поднялась из-за стола и направилась к двери.

— Эй, погодите! — спохватились вербовщики. — Вы должны дать подписку о неразглашении!

— Разглашать нечего, — обернулась Элла уже на пороге кабинета. — Давайте договоримся так: вы меня не видели, я вас не слышала.

И она скрылась за дверью.

Только вернувшись к себе в общежитие, Элла заметила, что ее бьет дрожь. Все-таки ей было страшно, хотя она ни словом, ни намеком не выдала себя в разговоре с вербовщиками. Она забралась с ногами на кровать и укрылась шубкой. Маленькая заботливая Суан Мин сунула в кружку кипятильник и заварила ей чаю. Элла с благодарностью выпила, и ей стало немного легче.

— Плостудилась? — спросила Суан Мин. — Таблетка дать?

— Нет, спасибо, — улыбнулась ей Элла. — Все в порядке. Сейчас все пройдет.

— Ты поспи, — посоветовала Суан Мин.

Они были в комнате одни. Карола уехала на каникулы к себе в Карл-Маркс-Штадт, Ампаро, как всегда, ушла к своим землякам.

Элла закрыла глаза, но заснуть не смогла. Разговор с агентами сам собой проворачивался у нее в уме. Она очень повзрослела за два года, проведенные в университете. Во многом благодаря дружбе с Лещинским. Он давал ей читать книги — иногда запрещенные, опасные. Однажды принес какую-то растрепанную книжку странного вида в бумажной обложке, на которой была изображена львица в окружении людей, а крупный заголовок гласил по-английски: «Рожденная свободной». Элла уже знала эту историю и книжку взяла неохотно.

— Это вы мне с намеком? — спросила она скептически.

— Никаких намеков. Откройте, — предложил он.

Внутри была другая книга, кривовато вклеенная в обложку. Ни имени автора, ни названия.

— Это Оруэлл, — пояснил Лещинский. — «1984 год». Никому не давайте. Даже не показывайте.

— У нас в комнате только одна я умею читать по-английски, — успокоила его Элла.

Она прочла великую пророческую книгу. Потом он дал ей «Скотный двор» того же автора, а по-французски посоветовал почитать Камю. Элла послушалась. Она уже знала слово «безысходность», и уже тогда, когда впервые прочла «Постороннего» и «Чуму», в голове у нее сложился некий замысел, хотя воплотить его ей было суждено много позже. Она принялась штурмовать французскую литературу методично, начиная с истоков, а у истоков современной французской литературы стоял Франсуа Рабле. Элла прочла «Гаргантюа и Пантагрюэля», правда, в русском переводе: на написанный старофранцузским языком оригинал у нее не хватило пороху. Лещинский дал ей почитать Бахтина — «Франсуа Рабле в истории реализма».

Все, что она узнавала, работало на ее тайный замысел, все укрепляло ее в намерении написать работу об истоках французского экзистенциализма. Работа растянулась на долгие годы, но первые наметки Элла начала заносить в тетрадь уже тогда, впервые увидев ниточки, потянувшиеся от Рабле через Корнеля и Расина к Гюго, Мериме, Стендалю, Бальзаку, Флоберу, Мопассану, Золя и Анатолю Франсу, а от них — к писателям ХХ века: Аную, Камю и Сартру.

Лещинский между тем принес ей небольшой, но уютно-толстый томик в глухом кожаном переплете без названия и опять велел никому не давать и даже не показывать. Это был роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго».

— Прячьте, — посоветовал он. — Лучше все время носите с собой. В комнате не оставляйте.

— Соседкам по комнате я доверяю, — обиделась Элла. — Они не возьмут.

— Лучше не рисковать, — покачал головой Лещинский. — У меня с этой книгой несколько лет назад была такая история… До сих пор как вспомню, так вздрогну.

— А что случилось? — робко спросила Элла, думая, что он не расскажет.

Но он рассказал.

— Это было лет пять назад, я тогда еще кандидатскую защищал. У моего профессора случился инфаркт. Ну выходили его, слава богу, отправили долечиваться в академический санаторий в Узкое. Это такое приятное место… практически уже в Москве. Я поехал его навестить. А ему кто-то привез почитать эту книгу. Ну, не этот самый том, другое издание. Я увидел, и мне ужасно захотелось прочесть. Я до этого читал «Доктора Живаго» в ужасном виде: каждый разворот переснят фотоаппаратом, концы строк не читались, половина текста засвечена, некоторые страницы вообще отсутствовали. А тут нормальная книжка с началом и концом. Я попросил, и он мне ее дал: ему и без того было что читать. Я обещал через три дня вернуть.

Вышел из санатория и пошел к машине. В машине у меня чехлы, за спинками передних сидений сделаны карманы. Очень удобно. Я опустил книгу в карман, сел в машину и поехал. По дороге голосовали двое — мужчина и женщина. Я их подобрал. Они сели сзади и занялись каким-то своим разговором. Что-то про кино. Я не прислушивался, понял только, что они профессионалы. Кому-то не дали роль, кто-то, кажется, он сам, мой пассажир, вот-вот запускается на «Мосфильме». Повторяю, я не прислушивался, думал о своем, ловил какие-то обрывки. Они попросили высадить их у метро «Сокол». Я высадил, а сам поехал дальше. Подъехал к дому, поставил машину, полез в карман за книгой. Карман был пуст. Я проверил второй карман — ничего. Посмотрел на всякий случай на полу: вдруг положил мимо кармана? Пусто.

Тогда я стал лихорадочно вспоминать своих спутников и их разговор. Бросился домой, начал обзванивать знакомых. По обрывкам разговора друзья помогли мне установить имена и фамилии. Кинорежиссер и актриса, его жена. Можно я не буду называть фамилии?

Элла торопливо кивнула.

— Мне сказали: «Да, он ворует книги. Давно этим славится». Я нашел в справочнике их адрес и поехал туда. Поднялся на лифте, звоню в квартиру, открывает мне та самая женщина. Увидела меня и говорит: «Вы ничего не докажете». И захлопнула дверь. Действительно, с жалобой на такую кражу в милицию не пойдешь.

— Что вы сделали? — с замирающим сердцем спросила Элла.

— Что я сделал? Собрал все деньги, какие были в доме, еще и у друзей занял понемногу и купил на черном рынке «Доктор Живаго». Прочесть тогда так и не успел, сразу отвез профессору. Книга-то была дважды чужая! А он только что после инфаркта. Я не мог его волновать. Ну а эту, — Лещинский взял у нее томик и с нежностью погладил глухой сафьяновый переплет, — я сам купил в позапрошлом году в Польше. Представьте, Польша хоть и страна Варшавского договора, а купить там можно все что угодно. Я отказался от джинсов и купил «Доктора Живаго». Переплет уже здесь, в Москве, заказал верному человеку, чтобы никто случайно не заинтересовался. Так что читайте, Элла, но никому не говорите, даже соседкам. Скажите им, что это первый том «Капитала».

Элла засмеялась. Она благополучно прочитала и вернула книжку, но сначала тайком перепечатала для себя стихи из романа на своей верной «Эрике». Сейчас, лежа на постели и укрываясь шубкой, стараясь горячим чаем унять нервную дрожь, Элла вдруг подумала: а что, если в ее отсутствие у нее делали обыск и нашли эти стихи? В самих стихах Пастернака ничего крамольного не было, они жили своей отдельной жизнью и в отличие от романа не были официально запрещены. Высоцкий читал стихотворение «Гамлет» в своем спектакле. Какой-то бард положил на музыку «Мело, мело по всей земле». Песня исполнялась открыто.

Но, помимо стихов Пастернака, Элла перепечатала для себя много других стихов, совсем уж запрещенных: Галича, Бродского, «Реквием» Ахматовой… Ее опять затрясло, несмотря на чай и шубку. Она вскочила с постели, заглянула под матрац. Картонная папка «с ботиночными тесемками», как было сказано еще у Ильфа и Петрова (видимо, с 30-х годов технология и материалы для изготовления таких папок не изменились), лежала на месте. Элла специально задвинула ее к изножию кровати, чтобы не давить на нее всем своим весом. Дрожащими пальцами она лихорадочно перебрала листочки. Вроде бы все на месте и лежит в том порядке, как она сама положила. Она бережно спрятала папку обратно под матрац и снова легла.

Рассказать Лещинскому? После Майи Исааковны этот человек стал ее первым другом. Соседки по комнате не в счет. Они помогали друг другу, выручали, прикрывали, когда нужно было, но ни с одной из них Элла не смогла бы поговорить по душам. Они бы просто не поняли. Не поняли бы чисто по-человечески, не говоря уж о том, что все они до сих пор мучительно овладевали сложностями русского языка.

Рассказать или нет? Элла знала, что он на кафедре: видела его машину, когда ходила в главный корпус на беседу с вербовщиками из КГБ. Впервые ей пришел в голову ужасный вопрос: а можно ли ему доверять? Да, он давал ей читать запрещенную литературу. А если это была провокация? Вдруг это он навел на нее вербовщиков? «Нет, — Элла тряхнула головой, отгоняя наваждение, — быть того не может». Во-первых, они ни словом не упомянули о запрещенной литературе, хотя могли бы. Запросто. Прекрасный рычаг давления. Кое-кого за такие вещи сажали, и они могли бы ей пригрозить. А во-вторых, агенты явно узнали о ней не от Лещинского. Они наводили справки в паспортном столе у Нечипоренко М. Н.

Элле стало стыдно. Даже дрожь прошла. Как она могла заподозрить Лещинского? Человека, который сделал ей столько добра? Человека, которому она явно нравилась. После случая в детдоме Элла твердо решила не знаться с мужчинами. Но она не была каменной и понимала, что нравится ему. Правда, до сих пор он не предпринимал никаких попыток за ней поухаживать, и это она тоже записала ему в плюс. Ей вспомнилось, как, получив первый гонорар и новый перевод в «За рубежом», она рассказала Лещинскому и добавила:

— Даже не знаю, как мне вас благодарить.

А он облучил ее своей светлой улыбкой и ответил:

— Давайте обойдемся без хозрасчета, Элла.

Он никогда не называл ее Эллочкой, и это ей тоже в нем нравилось. Своего уменьшительного имени она терпеть не могла, оно напоминало ей об Эллочке-людоедке из «Двенадцати стульев».

И еще Элла вспомнила историю об украденной книге, о больном профессоре, которого нельзя было волновать, и это помогло ей принять решение. Хватит лежать и трястись. Надо рассказать ему. Вот прямо сейчас пойти и рассказать, пока он не уехал. Может, он уже уехал, пока она тут дурака валяет.

Она вскочила, оделась и побежала в главный корпус. Машина Лещинского все еще была на стоянке. Элла поднялась по лестнице, перешагивая через две ступеньки, пулей пролетела по пустому и гулкому коридору и только у дверей кабинета заведующего кафедрой остановилась. Ей надо было отдышаться. Она даже шубу не оставила в раздевалке! Теперь, опомнившись, Элла сняла ее и перебросила через руку. Она постучала и, услышав: «Да, войдите», робко заглянула в дверь.

— Элла!

Почему-то он всегда ей радовался. Она смутилась еще больше и вошла.

— У нас было заседание кафедры. Все ушли, а я вот задержался… — Он всмотрелся в ее лицо. — Что случилось?

— Феликс Ксаверьевич, мне надо с вами поговорить.

— Да-да, конечно. — Он торопливо поднялся ей навстречу, прошел к двери и защелкнул английский замок. — Садитесь. Все уже ушли, нам никто не помешает. Может, вам воды налить? Хотя, честно говоря… — Он с сомнением кинул взгляд на казенный графин с водой. — По-моему, вам лучше глоточек коньяку. У меня есть немного в сейфе. Будете?

— Нет, спасибо, со мной все в порядке.

— Я же вижу, что нет. Выкладывайте, что стряслось.

На Эллу вдруг страх напал. Они же требовали подписки о неразглашении! Грозили уголовными последствиями! Сделав над собой усилие, она поднялась со стула.

— Извините, я зря к вам пришла. Простите за беспокойство.

— Ничего не зря! Да оставьте вы эту несчастную шубу, сядьте! Говорите, в чем дело.

— Я не хочу, чтобы из-за меня у вас начались неприятности.

На миг его взгляд стал строгим, пристальным, колючим.

— Вы попали в какую-то историю? Да нет, ни за что не поверю. Фарцовкой вы не занимаетесь… У вас нашли что-нибудь запрещенное? — догадался Лещинский.

— Нет… Хотя вы почти угадали. У меня была беседа с агентами КГБ. Меня… приглашали на спецотделение.

— Ах, вот в чем дело! — с облегчением улыбнулся он. — Я мог бы и догадаться. Сильно они вас напугали?

— Они просили не разглашать… — сказала Элла. — Подписку требовали.

— А вы дали?

— Нет.

— Ну вот и хорошо. Устраивайтесь поудобнее и расскажите мне все подробно. Не волнуйтесь, дальше меня это не пойдет.

Элла рассказала о своей встрече с агентами. Лещинский несколько раз останавливал ее, переспрашивал, уточнял, просил ничего не упускать. Элле уже самой не верилось, что всего час назад она так дерзко и нагло беседовала с агентами КГБ.

— Они представились? — спрашивал Лещинский. — Документы предъявляли?

— Нет, не предъявляли.

— А что же вы? Могли потребовать.

— Я… как-то растерялась, — призналась Элла. — Вряд ли это были их настоящие имена.

Когда она дошла до еврейского происхождения Пушкина, Лещинский расхохотался до слез.

— Элла! Вы молодчина! Вот так их и надо бить! Давайте, что там было дальше.

Она рассказала ему заодно про Нечипоренко М. Н., начальника паспортного стола.

— Ну, Нечипоренко М. Н. — мужик темный, это понятно. Но эти-то могли бы хоть что-то знать! Давайте дальше.

Когда она рассказала ему о речи Брежнева, Лещинский даже не засмеялся, но окинул ее долгим взглядом, полным восхищения.

— Потрясающе, — признал он после долгого молчания. — И на этом вы расстались?

— Да. Они только про подписку еще раз сказали, но я слушать не стала и ушла. Как вы думаете, меня могут отчислить?

Лещинский взял ее за оба запястья. Элла не отдернула руки, но он почувствовал, что внутренне она отпрянула, ушла от него. И все-таки не разжал пальцев.

— Ну… врать я вам не буду: все возможно. Но вряд ли. Если они решатся настаивать на отчислении, давить на ректорат, то разве что из мести. Поймите, вы для них — ценный кадр. Из вас можно попытаться сделать агента-нелегала. Забросить в Штаты, и вы там сольетесь с окружающей средой. Идеальная маскировка!

— А если я сбегу?

— Они об этом подумали, не сомневайтесь. И вы ясно дали им понять, что вы озлоблены на власть. Детский дом, голод, несправедливость, унижения… Здесь у вас никого нет, никаких заложников. Вы очень грамотно провели разговор, Элла. Они так и доложат по начальству: мол, кадр ненадежный. — Лещинский помолчал. — Давайте надеяться на лучшее. Вы у нас образцовая студентка. Ленинский стипендиат. Может, они просто отступят. А если нет… Вы можете спокойно перевестись в любой другой вуз. В Тореза, в МГУ… Ну, может, пропустите один курс, пойдете опять на первый, но вам же не в армию идти.

— Но я хочу учиться здесь, — возразила Элла. — Честно говоря, может, это нескромно, но я хотела бы потом поступить в аспирантуру.

— Почему нескромно? Это нормально. Многие студенты поступают в аспирантуру. Но вы же не сможете оставаться здесь вечно!

— Почему? — спросила Элла. — Я могла бы здесь преподавать.

— Давайте не будем заглядывать так далеко. — Он улыбнулся ей своей доброй улыбкой, и у нее полегчало на душе. — Знаете, что? Давайте пойдем в кафе.

Это предложение ошеломило Эллу. Она даже не сразу нашлась с ответом.

— А… как? Разве это можно?

— А кто нам запретит? — Лещинский взглянул на часы. — Поздно уже, ни в одно кафе не попасть. Но мы можем пойти в кафе «Шоколадница» на Пушкинской. Как вам такая идея?

— А вдруг нас кто-нибудь увидит? — выпалила Элла.

— Ну и что? — удивился Лещинский. — Мы же ничего незаконного не делаем. Идемте, вам надо переменить обстановку.

Оказалось, что все это время он держал ее за запястья. Поначалу Элла ужаснулась, но как-то сразу забыла об этом. Теперь она смутилась заново.

— Мне надо переодеться.

— Не надо. Там не раздеваются. Идемте.

Он сам оделся, вывел ее из здания и усадил в свои темно-вишневые «Жигули». Впервые в жизни Элла села в легковую машину. Это было непередаваемое ощущение. Ей уже не нужно было кафе, она готова была просто ехать куда глаза глядят.

Пока ехали по улице Горького, Элла видела длинные очереди, выстроившиеся, несмотря на мороз, у стеклянных дверей кафе. Лещинский был прав. Может, и в этой «Шоколаднице» так же будет? У нее в голове не укладывалось, как можно часами стоять на морозе в надежде, что вдруг внутри освободится место. Понятно, что уж кто попал в кафе, будет сидеть там до закрытия!

Но кафе «Шоколадница» оказалось не таким, как большие «стекляшки» на улице Горького. Здесь были стоячие столики и очень мало места. Никакой романтики. Здесь тоже стояла длинная очередь, но вся она помещалась внутри. И все почему-то ждали чая, а горячий шоколад можно было взять без очереди. Лещинский заказал две большие чашки шоколада. Себе он взял еще пирожное «творожное кольцо», а Элле — кусок торта, облитого хрустящей карамелью. Словно угадал, что она изголодалась по сладкому.

Нет, это был не настоящий шоколад, не такой, как он пил за границей, похожий на ее глаза. Даже тот шоколад был не слаще ее глаз. Но ей он этого говорить не стал. Она пила этот шоколад, больше смахивающий на обыкновенное крепкое какао, с самозабвенным наслаждением.

— Хотите еще? — спросил Лещинский, когда все было выпито и съедено.

— Нет, спасибо, хватит! — улыбнулась Элла.

— Раз уж вы не захотели коньяка, шоколад — тоже неплохое средство от шока. А у вас был самый настоящий шок, Элла.

Она тут же снова помрачнела.

— Как вы думаете, меня могут… Хотя я уже спрашивала.

Лещинский распахнул перед ней стеклянную дверь кафе.

— Мы же договорились: будем переживать неприятности по мере их поступления. Я понимаю, это трудно, но все же старайтесь просто об этом не думать. Там видно будет. Может, отчислят, а мы вас снова зачислим. Идемте, я отвезу вас в общежитие. — Он открыл ей дверцу машины.

— Может, я сама доеду? — смутилась Элла. — Это же далеко…

— Колеса довезут, — улыбнулся Лещинский. — Садитесь. А то получится как у Жванецкого: «Шоколад в постель могу себе подать, но для этого надо встать, одеться, приготовить, а потом раздеться, лечь и выпить». Я вас сюда привез, я и домой доставлю. Кстати, о доме… вы подали заявление на жилье?

— Нет, — опешила Элла. — Какое жилье?

— Вы выросли в детдоме, — принялся терпеливо объяснять Лещинский. — Государство обязано предоставить вам жилплощадь. Вы же не можете до скончания века жить в общежитии! Но для этого надо подать заявление… я точно не знаю, куда. Могу узнать, если хотите.

— Я сама узнаю, — ответила Элла. — Я должна уметь сама о себе заботиться.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — поспешно извинился Лещинский. — Просто с этим не нужно тянуть.

— Хорошо. Я завтра же узнаю, — пообещала Элла.

Ей не хотелось разговаривать. После торта и сытного шоколада ее немного клонило в сон. А главное, ей хотелось просто молча ехать. Ехать и ехать, ни о чем не думая. Тем более о том, что придется покинуть привычное общежитие на улице Миклухо-Маклая и переселиться куда-то, где кругом будут белые люди. Но как ему объяснишь? Она замкнулась в глухом молчании, чувствуя себя неблагодарной скотиной. Он ее выслушал, поддержал, утешил, прокатил на машине, угостил шоколадом, а она надулась, как сыч, вот и вся благодарность.

— Я что-то не так сказал? — спросил Лещинский.

— Да нет, все так. Все было чудесно. Спасибо вам большое.

— Я же чувствую, — продолжал он. — Я понимаю, вам не хочется уезжать из общежития, хотя вообще-то это уму непостижимо. Запахи, грязь, тараканы…

— В детдоме тоже были тараканы, — отозвалась Элла. — А в общежитии мне хорошо. Простите, но вам этого не понять. Там… не страшно. Но я понимаю, что это не навсегда.

Он молча довез ее до общежития и высадил перед ее корпусом. Они коротко попрощались, и она исчезла за дверью.

Глава 5

Элла сдержала слово. На следующий же день пошла в ближайшую юридическую консультацию, и там ей за рубль разъяснили все ее жилищные права, даже помогли составить заявление в Моссовет. Она дождалась приемного дня, поехала и подала заявление вместе со всеми необходимыми документами.

Сотрудники КГБ больше не появлялись, декан ни о чем ее не спрашивал. И все же Элла еще долго вздрагивала от каждого шороха, каждого стука в дверь, каждого незнакомого лица. Она перешла со второго курса на третий, а с третьего на четвертый и только после этого окончательно поверила, что беда миновала.

Она продолжала учиться и работать на разрыв, бегать по театрам, концертам, просмотрам. Кругом было столько всего интересного! Герои «бульдозерной выставки» 1974 года, на которую Элла не попала, потому что была еще в детдоме (в застенке, как она мысленно его называла), начали устраивать вернисажи прямо у себя в квартирах. Потом им разрешили сделать официальную выставку на ВДНХ в павильоне «Пчеловодство». Изредка удавалось попасть на полуподпольный концерт группы «Арсенал» или «Машина времени». Ходили слухи о необыкновенных питерских группах: «Кино», «Аквариум»… Элла побывала в Питере только раз, с институтской экскурсией, и ни о каких рок-группах помышлять не могла.

Для нее и в родной Москве каждая вылазка за пределы университетского городка становилась полным опасностей приключением, к которому она долго морально готовилась. Она привыкла к любопытным, порой бесцеремонным и наглым взглядам, в словесные перепалки не вступала, а если к ней пытались приставать, давала жестокий отпор. Но она не упускала ни единой возможности посмотреть на страну, куда волею судеб забросили ее фестиваль и отсутствие резины. Она съездила на экскурсии в Ростов и Суздаль, в Новгород и Псков, в Нижний и в Загорск, в Ташкент, Самарканд, Бухару и Хиву. Вежливо восхищалась архитектурными красотами и возвращалась в свой университетский городок. Страна не считала ее своей, и она отвечала тем же.

В год московской Олимпиады Элла окончила Университет дружбы народов с красным дипломом и тут же подала заявление в аспирантуру. Заявление у нее приняли. Это был тяжелый год. Советские войска вторглись в Афганистан. Академика Сахарова сослали в Горький. А прямо во время Олимпиады умер Высоцкий. Элла работала переводчиком в пресс-центре Олимпиады, но в тот страшный день заявила секретарю пресс-центра, что идет на похороны. Он пытался ее не пустить.

— Вы не можете вот так все бросить и уйти, — говорил он ей.

— Могу, — отвечала Элла. — Похороны — это уважительная причина.

— Кто он вам? Родственник? — ядовито допытывался секретарь.

— Он всей стране родственник, — заявила Элла. — Вот когда вы умрете, к вам на похороны за отгулы будут ходить, да и то вряд ли. А к нему — добровольно. Заменяйте меня кем хотите, я ухожу.

— Кем же я вас заменю? — горячился секретарь.

— Сами пойдите поработайте, — дерзко бросила ему в лицо Элла.

— Я языков не знаю, — признался он с тяжелым вздохом.

— Тогда зачем же вас взяли на эту работу? — насмешливо спросила Элла. — Вот смотрите: я знаю языки, а вы нет. Почему же вас поставили мной командовать?

И ушла.

Конечно, она опоздала. Стояла на солнцепеке в длиннейшей очереди, но в театр так и не попала: начальство, напуганное размахом всенародной скорби, быстро свернуло церемонию прощания. Вместе со всеми, кому так и не удалось пройти внутрь, Элла передавала букеты. Люди, не сговариваясь, подняли руки, и живая волна цветов поплыла у них над головами. В очереди открыто говорили примерно то же самое, что Элла сказала секретарю пресс-центра: Брежнев завидует. К нему так не придут.

Осенью она поступила в аспирантуру, и тут наконец в ее настроении произошел перелом: она перестала цепляться за свою комнату в общежитии. Прежние соседки разъехались, привыкать к новым не хотелось. Маленькая Суан Мин уехала лечить своих миниатюрных, но крепких, как скала, соотечественников, Карола Зигель тоже уехала. С обеими Элла обменялась адресами. А бедную глупышку Ампаро Муньес угораздило забеременеть, ее отчислили еще с четвертого курса и отправили обратно на Кубу. С новой соседкой, сербкой Драголюбой Светолич, Элла как-то не сдружилась.

Она пошла в Моссовет и напомнила жилищной комиссии о своих правах. Они долго тянули волынку:

— Ну у вас же пока есть где жить?

— Через три года не будет, — отвечала Элла.

— Ну вот тогда и приходите.

— Тогда уже поздно будет. И вообще я имею право на жилплощадь с восемнадцати лет. Так что вы мне еще задолжали.

Ей выделили «жилплощадь» в районе Киевского вокзала, в старом доме с коридорной системой. Как в песне у Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Этот скандальный дом регулярно напоминал о себе перед выборами: жильцы дружно отказывались идти голосовать, требуя, чтобы их расселили. Но Элле поначалу и эти условия показались раем. Впервые в жизни она осталась одна в комнате. Могла запереться изнутри, и никто не имел права к ней войти. Могла стучать на машинке хоть до рассвета: в старом доме были толстые стены. И никому не надо было платить.

Впрочем, вскоре и до нее дошло, что ее комната не подарок. Надо было что-то делать, а что — неизвестно. Элле присоветовали обратиться в чрезвычайно экзотическое место: Банный переулок. Туда шли все москвичи, недовольные своей жилплощадью. Она тоже отправилась в Банный переулок и убедилась в правоте Экклезиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом». Съездив в Банный переулок несколько раз, потолкавшись среди людей, Элла познакомилась со старичком-маклером, который заверил ее, что найдутся желающие и на ее жилплощадь. Конечно, с соответствующей доплатой.

Как уже не раз бывало в трудные минуты ее жизни, на помощь ей пришел Лещинский. Он «сосватал» Элле необычайно выгодную работу — перевод с французского книги крупного политического деятеля, президента одной из африканских стран. Перевод заказал «Политиздат», оплачивался он по высшей категории. Элла согласилась.

Это была та еще работенка. Выдающийся политический деятель писал по-французски скверно, можно было даже смело сказать, безграмотно, мысли у него были путаные, идеи надерганы отовсюду понемногу. Лещинский прямо сказал Элле, чтобы не морочила себе голову и переводила как получится. Все равно ее никто не опровергнет: ни сам деятель, ни партийные бонзы, заказавшие перевод. Элла вспомнила секретаря пресс-центра Олимпиады и решила последовать совету.

Она давно уже откладывала деньги на сберкнижку — просто на всякий случай. На всю жизнь запомнила, как давным-давно, когда только начала подрабатывать перепиской на машинке, сама пошла в сберкассу, впервые заполнила приходный ордер и открыла на свое имя сберкнижку. Выйдя из кассы с голубенькой книжечкой в руках, Элла почувствовала себя Чкаловым, совершившим беспосадочный перелет через Северный полюс.

Вышел у нее как-то раз и случай с цыганами, еще больше укрепивший ее решимость хранить деньги на сберкнижке.

Однажды — она только-только получила деньги за очередной перевод в «За рубежом» и вернулась в маршрутке номер пять на Пушкинскую площадь — ее окружила на улице Горького группа цыган. Одна цыганка предложила ей погадать. Она с фокусной ловкостью выманила у Эллы весь гонорар, сверхъестественным чутьем угадала тот самый момент, когда денег больше не осталось, щелкнула пальцами, и купюры, которые она все это время держала в руке, на глазах у Эллы испарились. И сама цыганка мгновенно смешалась с толпой.

Элла не стала даже пытаться ее разыскивать. Злилась она только на себя, да и то недолго. Она поняла, во-первых, что такой цирковой номер сам по себе дорогого стоит, а во-вторых, что должна быть благодарна за науку. Цирковой номер был хорош, но тем и ценен, что его невозможно было повторить на бис. Никогда в жизни Элла больше не давала себя так обмануть.

Когда перевод книги африканского деятеля был окончен, гонорар получен и водворен на сберкнижку, Элла опять поехала в Банный переулок и разыскала старичка-маклера. Он предложил ей реальный вариант: двухкомнатную квартиру в хрущевской пятиэтажке в обмен на ее комнату. Квартиру в пятиэтажке занимал запойный пьяница, выгнанный со всех возможных работ и остро нуждавшийся в деньгах. Ему было все равно, где пропивать то, что еще осталось от его печени.

Всех сбережений Эллы плюс гонорар за книгу как раз хватило, чтобы удовлетворить аппетиты пьяницы, но их не хватило на гонорар маклеру. Элла принялась его умолять:

— Я все время работаю… У меня уже была такая ситуация…

Она рассказала ему о мастере по ремонту пишущих машинок, который поверил ей на слово, и она его не обманула. Она даже готова была отвезти его в мастерскую на Пушкинской, чтобы мастер подтвердил ее кредитоспособность. Но маклер слышать ни о чем не хотел. Он требовал свои десять процентов здесь и сейчас.

— Это уникальный случай, — говорил он Элле. — Дом в центре города, в двух шагах от Кремля. Квартира уйдет в минуту! Одолжите, если вам не хватает. У вас же есть друзья.

У нее был только один друг. К нему Элла и обратилась. Лещинский без слов одолжил ей недостающую тысячу.

— Возьмите еще, вам же придется ремонт делать, мебель покупать…

— Нет, — отказалась Элла, — тут уж я сама.

Она уплатила маклеру и въехала в новую квартиру. Пятиэтажка стояла на улице Землячки, действительно в двух шагах от Кремля, у метро «Новокузнецкая», позади здания Радиокомитета. Квартира была на первом этаже и находилась в ужасающем состоянии. Даже лампочек не было, в ванную невозможно было войти, раковина в кухне протекала, плита не работала.

Пришлось Элле проглотить свою гордость и опять обратиться к Лещинскому. Опять он без единого слова ссудил ей деньги. На время ремонта она вернулась в родное общежитие. Все работы, какие только могла, Элла в целях экономии проводила сама. Сама побелила потолки, сама поклеила обои. Даже пол циклей отскребла сама и покрыла его лаком. Плиту и всю сантехнику ей сменило домоуправление, но за агрегаты и установку пришлось, разумеется, заплатить.

А потом с ней произошла забавная вещь. Неподалеку от ее нового жилища находилось одно из посольств, где как раз в это время тоже шел ремонт. Однажды, проходя мимо, Элла увидела сквозь открытые ворота осколки мрамора, валяющиеся на земле во дворе посольства. Она робко заглянула внутрь, и на нее обратил внимание один из рабочих.

— Нельзя ли купить эти обломки мрамора? — спросила Элла. — Я хотела бы отделать подоконник в кухне.

Рабочий долго смотрел на нее молча, словно никак не мог уразуметь, о чем она толкует. Элла даже решила, что он иностранец, и уже раздумывала, на каком из известных ей языков к нему лучше обратиться, когда он наконец прервал молчание:

— А зачем обломки? Я тебе плиту выкачу. Говори адрес.

Элла сказала адрес, и он принес ей целую, без единого скола, мраморную плиту. Сам замесил раствор, сам уложил плиту в кухне на подоконнике. Потом без всякого приглашения походил по квартире, пощелкал костяшкой пальца по дверям.

— Двери нужны?

— Нужны, конечно, но у меня денег не так уж много…

— Не обижу.

Он обмерил дверные проемы, записал, пошел осматриваться дальше.

— Люстра нужна?

— Да, но…

— Запишем. Плитка нужна?

— Да, но…

Под его взглядом Элла смолкла.

— И унитаз, пардон, советую сменить. Это советское дерьмо в первый же день потечет.

Элла уже ничего не говорила, только кивала, как китайский болванчик. Он приволок и установил югославский унитаз, отделал кухню и ванную прекрасной чешской плиткой, повесил светильники в прихожей, на кухне и в обеих комнатах, укрепил карнизы для штор, сменил все двери, включая входную. Денег хватило в обрез. Насколько она могла понять, мастер взял только за работу: материалы считались «трофейными».

На мебель денег не осталось, но Элла решила, что мебель — дело наживное. У нее была раскладушка с матрацем, на которой она спала еще в коммуналке на Киевской, стол, за которым она ела и работала на машинке, причем делать это можно было только поочередно, и стул. Остальное, решила она, приложится. Одежду приходилось держать в чемодане или вешать на гвоздик и закрывать марлей, чтоб не пылилась. Книги стояли на полу у стены. Зато у нее была ее собственная, сверкающая чистотой квартира.

На кафедре ей подарили поваренную книгу и собрали немного денег. Элла хотела отдать их Лещинскому, но он и слушать ничего не стал.

— Копите на мебель. А мне успеете отдать, мне не к спеху. Я вам еще халтурки подкину.

На этот раз работа была совсем уж экзотической: перевести с английского часть книги Фридриха Хайека «Закон, законодательство и свобода», не предназначавшейся для открытой печати.

— Это трехтомник, — объяснил Лещинский, — мне одному не потянуть. А вы могли бы здорово меня выручить.

Элла, конечно, взялась за работу с энтузиазмом: помимо всего прочего, это было захватывающе интересно, не то что африканский деятель! Потом они поработали вместе в ее маленькой квартирке, сводя воедино терминологию. Надо было соблюдать конспирацию, ведь ей, не члену партии, скромной аспирантке УДН с сомнительным именем и отчеством, никто не доверил бы такую работу.

— Но ведь тут все правильно говорится! — наивно воскликнула Элла. — Так и должно быть! Как же они не понимают?

— Не волнуйтесь, — печально и мудро усмехнулся Лещинский, — все они прекрасно понимают. Но учение Хайека подрывает основу их благополучия, именуемую в просторечии марксизмом-ленинизмом.

— А зачем им Хайек, если они все равно не будут это печатать?

— Печатать будут, но не для всех. Они считают, что врага надо знать в лицо, это во-первых. А во-вторых, там наверху есть свои вольнодумцы. Я вам давал читать Амальрика? — Элла кивнула. — Вот они тоже встревожены и тоже задаются этим вопросом: просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Кое-кто высказывается за осторожные реформы в духе Хайека.

— Ничего у них не выйдет, — покачала головой Элла.

— Я тоже думаю, что система не реформируема. Ее надо менять тотально, а не частями. Но пусть потешатся, нам-то с вами что за дело? Мы за работу деньги получаем, а заодно еще и удовольствие.

Для пущей конспирации Элла перепечатала его половину набело на своей безотказной «Эрике», а Лещинский настоял на том, чтобы расплатиться с ней за перепечатку.

— А то запутаемся, кто кому сколько должен, — сказал он.

Они сдали работу и получили большой гонорар. Элла вернула ему одолженные деньги. Не все, но осталось совсем чуть-чуть.

Элле пора было всерьез садиться за диссертацию. Тему ей подсказал один нечаянно подслушанный неприятный разговор. Однажды, когда она только-только сдала кандидатские минимумы, ее попросили занести какие-то бумаги в методический кабинет. Она постучала, но ее стука никто не слышал. Тогда Элла вошла. Кабинет был разделен надвое шкафами с картотекой, и там, в зашкафном пространстве, преподаватели иногда собирались покурить тайком, хотя это было категорически запрещено. Вот и в тот раз из-за шкафов тянуло дымком и два голоса что-то оживленно обсуждали.

— И откуда у этих обезьян такие способности к языкам? — спрашивал один голос.

— У них в голове свободного места много, — с подленьким смешком отвечал другой.

Тут говоривший, видимо, почувствовал, что в кабинете кто-то есть, и выглянул из-за шкафов.

— Здравствуйте, Эллочка, — улыбнулся ей знакомый преподаватель.

— Я документы принесла, — не здороваясь, ответила Элла. — Вам просили передать.

— Да-да, конечно, спасибо. — Он заглянул ей в лицо. — Вы что, обиделись? Да это мы не про вас!

— Про меня, — сказала Элла, повернулась и ушла.

Позже она пересказала этот «ученый обмен мнениями» Лещинскому.

— Ну, «обезьян» я оставляю на их совести, — задумчиво протянул он. — У африканских студентов действительно огромная тяга к языкам. Их родные языки очень богаты, образны, я бы даже сказал, философичны. Да что я вам объясняю, вы же их изучали. Но это фольклор, это дверь, которая постепенно закрывается. Чтобы существовать в современном мире, чтобы в нем выжить, африканцам нужен совсем другой аппарат, и его дают европейские языки. Это не означает, что африканские языки ниже или хуже, они просто для иной жизни предназначены. До прихода европейцев в континентальной Африке городов не было, самого этого понятия не существовало. Европейцы навязали африканцам свой образ жизни, вот они и пытаются его постичь. Кстати, сравнительно не так давно, лет двести-триста тому назад, та же проблема стояла перед русским языком. Он адаптировался. Многие считают, что это его испортило. Но мы не можем сегодня изъясняться языком Симеона Полоцкого.

Элла написала диссертацию «Об особенностях восприятия русского языка выходцами из Центральной, Восточной и Южной Африки». Она защитилась в 1984 году и сразу подала заявление на работу в УДН. Ее приняли. Сначала она преподавала русский язык абитуриентам, потом ее взяли на кафедру иностранных языков, и она стала учить студентов тем языкам, которые освоила сама. Кроме того, она много переводила и по-прежнему не гнушалась скромной работой машинистки. Да еще и успевала писать свой тайный труд о французском экзистенциализме, о котором не говорила никому, даже Лещинскому.

Но когда ее возраст начал приближаться к тридцати, в ней наконец-то проснулся «основной инстинкт». Нет, это был не любовный зуд, не желание мужчины. Она хотела ребенка.

Решение далось ей нелегко. Элла освоилась в новой среде, в своей чистенькой уютной квартирке, где теперь была и мебель: кровать, платяной шкаф, книжные полки, стол письменный и стол обеденный, телевизор и все, что полагается. И соседи к ней тоже вроде бы привыкли, перестали глазеть, разинув рот. И все же перед каждым выходом в ближайшую булочную или на рыночек, притулившийся у метро «Новокузнецкая», она невольно внутренне собиралась, как штангист, которому надо выйти на подиум и «вырвать вес». И в такой мир приносить новое существо, похожее на нее? Обрекать его на такие же страдания?

Но инстинкт пересилил, да и сам окружающий мир стал вдруг неудержимо меняться. Словно плотину прорвало. Те книги, что она когда-то читала подпольно, теперь печатались в журналах миллионными тиражами. Разрешили индивидуальную трудовую деятельность, которой Элла тайно занималась всю жизнь. Вожделенная «фирма́» стала продаваться в коммерческих магазинах. И это были уже не обноски для комиссионки, а новые вещи, правда, очень разного стиля и качества. Но все равно выбор появился, это было главное.

Только вот люди, увы, в массе своей остались прежними. Элла на всю жизнь запомнила, как однажды после заседания кафедры такие же, как она, только белые преподаватели задержались поговорить «за жизнь» и одна сорокапятилетняя дама, доверительно заглядывая в глаза каждому по очереди, принялась рассказывать:

— Иду я вчера на рынок, хочу купить обыкновенное славянское яблоко. Так поверите ли, ни одного белого лица! Сплошные черные рожи торгуют какими-то манго, маракуйями (она произнесла это слово так, чтобы прозвучало неприлично) и еще бог знает чем!

Элла не стала дожидаться душераздирающей развязки и так и не узнала, удалось этой даме купить в конце концов «славянское яблоко» или нет. Она тихо собрала свои вещи и ушла, не прощаясь. Но история на этом не кончилась. Как и в том давнем случае с «обезьянами», ее темпераментная коллега, кстати, жгучая брюнетка, ринулась за ней с криком:

— Эллочка! Вы что, обиделись? Да я не вас имела в виду!

— Меня тоже, — сказала ей Элла уже в коридоре. — А ведь вы член партии, вас пролетарскому интернационализму специально обучали.

Преподавательница остолбенела, кажется, даже испугалась. Элла истолковала ее испуг правильно.

— Не бойтесь, не стану я на вас доносить. Нет у меня такой привычки. А вот за тех, кто вам поддакивал, не поручусь. Вы лучше их бойтесь.

Она не могла бы найти худшего времени, чтобы родить ребенка. Деньги стремительно обесценивались, продукты с прилавков начали потихоньку исчезать. В воздухе витало ощущение надвигающегося кризиса. Но биологические часы тикали, и она решилась. С отцовством тоже никаких вариантов не было: Лещинский. Элла знала, что он влюблен в нее, влюблен с той самой минуты, как увидел ее впервые. Но он не пытался за ней ухаживать, с самого начала держал дистанцию. Ничего романтического, кроме того единственного случая, когда ее вербовали в КГБ и он повез ее на Пушкинскую площадь в кафе «Шоколадница», между ними не было.

А теперь она его соблазнила. Цинично, расчетливо и хладнокровно. Соблазнила, зная, что у него есть жена и двое детей. Это было не в ее духе, просто не осталось иного выхода. Был и расчет: он не оставит жену с детьми, когда станет ей не нужен. У нее все получилось легко. Стоило ей бросить томный взгляд исподлобья, один раз как бы случайно задеть грудью его плечо, и он потерял голову. Они встречались в ее квартире. У нее ведь была своя отдельная жилплощадь, и роковой для любого советского человека вопрос: «Где?» — не стоял. Элла изо всех сил старалась держаться естественно, и ей это удалось, хотя она всякий раз внутренне замирала, когда он обнимал ее.

Как только она почувствовала желанные признаки беременности, а женская консультация развеяла ее последние сомнения, Элла во всем ему призналась.

— Я тебя использовала как жеребца-производителя, — сказала она. — Знаю, это непорядочно, но ни о чем не жалею. Прости меня, если сможешь. Мне нужен ребенок.

Он пытался ее уговаривать:

— Это ведь и мой ребенок тоже. Мне он тоже нужен.

— У тебя есть своя семья, — ответила на это Элла. — А у меня — ничего. Только этот ребенок.

— Позволь мне участвовать в его жизни! — умолял Лещинский. — Как ты будешь растить его одна?

— Как миллионы других женщин по всему миру, — усмехнулась Элла. — У них получается, и у меня получится. Не волнуйся, все будет в порядке. Не приходи больше.

— Но почему? Нам же было хорошо вместе!

— Это тебе было хорошо, — безжалостно отрезала Элла. — А я терпела. Прости, я тебе раньше не говорила, но меня в детдоме изнасиловали. Все мне там порвали. Мне зашивали разрывы без наркоза. К счастью, оказалось, что я еще способна родить. Но то, что со мной делали… Это остается на всю жизнь.

— Я сделал тебе больно? — допытывался он.

— Нет. Ты сделал мне ребенка, ничего другого от тебя не требовалось. Но то, что со мной тогда было… это невозможно ни описать, ни объяснить, ни передать. — Ее громадные шоколадные глаза увлажнились. — Знаешь, что я чувствовала? Самое главное, помимо боли, страха, унижения, даже желания отомстить? Отвращение. Отвращение прежде всего к себе самой. Мне было стыдно, что у меня, оказывается, есть такое внутреннее устройство, позволяющее выделывать со мной подобные гнусности. Я ненавидела себя. Я знала, что все так устроены, и ненавидела всех. Ты — первый мужчина, к которому я не почувствовала отвращения. До встречи с тобой мне всех мужчин хотелось кастрировать. Мне любой поход в поликлинику, в смотровой кабинет, до сих пор дается как подвиг. Так что ты сделал для меня очень много. Но больше ты мне ничего дать не можешь, и я тебе тоже. Пожалуйста, уходи.

Он ушел.

Этот разговор имел место в начале февраля 1987 года. В ноябре того же года Элла родила девочку. Она была неверующей, но молила об этом всех известных ей африканских, индийских, индейских и христианских богов. Ей хотелось обязательно девочку, и боги услышали ее молитву. Она назвала дочку Юламей в честь негритянской балерины Юламей Скотт, выступавшей в Большом театре. Настояла, чтобы в метрике записали: «Отец неизвестен».

— А как же быть с отчеством? — спросили ее.

— А какое может быть отчество у женщины по имени Юламей? — надменно спросила Элла. — Оставьте как есть. Ее зовут Юламей Королева. И больше ей ничего не надо.

Глава 6

Юламей Королева родилась 7 ноября 1987 года. «Ну и пусть, — подумала Элла. — Нам дела нет до их праздников. У нас теперь будет свой праздник». Юламей родилась прехорошенькой, с тонкой, нежной кожицей чуть темнее кремового цвета и целой копной мелких черных кудряшек. Когда глаза открылись, оказалось, что цвет и разрез она унаследовала от отца. У Эллы сердце сжалось, когда она впервые заглянула в эти зеленые озера. Но характер у Юламей был скорпионистый, точно по знаку Зодиака. Чуть что было не по ней, она начинала заливаться протестующим плачем и иногда ночами держала свою бедную мать на ногах, не давая ей отдохнуть.

Элла сшила из мягкой байки рюкзачок и, как настоящая африканская женщина, целыми днями таскала дочку на себе, прерывая контакт, только когда надо было покормить или сменить подгузник. Поэтому Юламей росла здоровенькой и спокойной, не капризничала по пустякам, разве что когда зубки резались.

Когда окончился декретный отпуск, Элле пришлось взять девочку с собой на работу. Она поехала отвозить заявление, чтобы отпуск ей продлили на год без сохранения содержания. Элла взяла такси, хотя это было дорого: побоялась везти малышку городским транспортом. На кафедре все охали и ахали, восторженно завывали, умилялись и закатывали глаза. Все, в том числе и та самая дама, что жаловалась на отсутствие славянских лиц на базаре. Элле выделили в месткоме «материальную помощь» и собрали кто сколько смог. Она поблагодарила и взяла конверт. Ей не помешали бы любые деньги.

Элла нарочно выбрала такой день, когда — точно знала! — Лещинского на работе не будет. А он пришел. Как нарочно. Он не подходил близко, пока дамы закатывали глаза и кудахтали над юной Юламей, но, когда Элла, оформив отпуск, сказала, что ей нужно позвонить и заказать такси, предложил подвезти ее до дому на своей машине. Она не могла отказаться при всех. Это сразу вызвало бы вопросы. Но когда они вышли к машине, Элла сказала, что все-таки попытается поймать такси.

— Я сказал, отвезу, значит, отвезу, — сухо ответил Лещинский. — Похищать не буду, не бойся. Дай мне хоть взглянуть на девочку.

— Не надо тебе на нее смотреть. Ну как ты не понимаешь?! Ты к ней привяжешься, потом будет еще тяжелее. Честно говоря, я надеялась, что ты меня возненавидишь.

— Просчиталась. Ладно, садись сзади, — тяжело вздохнул он.

Она села. А что еще ей оставалось делать? Лещинский захлопнул дверцу, сам сел за руль и, не трогаясь с места, протянул ей еще один конверт.

— Мне не нужно, — отказалась Элла.

— Не валяй дурака, — поморщился он. — На что ты жить собираешься?

— Не беспокойся, я что-нибудь найду.

— Возьми, не спорь со мной.

— Только в долг.

— Там видно будет.

— Только в долг, — упрямо возразила Элла.

Лещинский молча завел машину и повез ее домой. Остановившись у подъезда, он снова повернулся к ней лицом.

— Элла, на что ты будешь жить?

Это был вопрос совсем не праздный. «Партийные» заказы на перевод иссякли, научные статьи и монографии, подготовленные к печати, пылились на полках за ненадобностью.

— Я что-нибудь найду, — повторила Элла. — Уже нашла. Могу с тобой поделиться, только ты вряд ли захочешь.

— Я ухожу служить в МИД, — сказал Лещинский. — Не волнуйся, я тебе не конкурент. Что ты нашла?

— Золотую жилу.

Элла говорила правду. Научная работа хирела, заказов «из Большого дома» больше не было, зато стали появляться, как грибы после дождя, всяческие СП — совместные предприятия. Элла вычитала в газете рекламу переводческого бюро, позвонила туда, и ее буквально завалили работой. Всем этим СП нужно было переводить на иностранные языки уставы, договоры, техническую документацию. Элла знала все европейские языки, ее услуги были нарасхват. Ее умоляли прийти на переговоры, требовался устный перевод, но от этого она отказывалась. Ей не хотелось оставлять дочку с няней, она никому не доверяла. Ее услуги были востребованы настолько, что, когда она попросила привозить работу и плату домой, ей пошли навстречу. Юламей привыкла к стрекоту машинки и отзывалась на него веселым смехом.

Все это Элла вкратце рассказала Лещинскому. Он выслушал молча, открыл ей дверцу.

— Я все-таки буду тебе звонить иногда.

— Не нужно. И потом, ты же уезжаешь.

— Никуда я пока не уезжаю, просто буду работать в другом месте. Мы постепенно налаживаем отношения с ЮАР. Пока негласные. Если тебе что-то понадобится…

— Говорю же тебе, у меня все есть.

— Нет, не все. Ты же до сих пор печатаешь на машинке, так?

— Так.

— Я привезу тебе компьютер.

— Феликс, я сама себе куплю…

— У меня есть лишний. Зачем тебе тратиться? Я купил себе новый, но прежний в хорошем состоянии. Работай. Это небо и земля. Ты утроишь производительность.

— Хорошо, — покорно согласилась Элла.

— Не бойся, — горько усмехнулся он, словно прочитав ее мысли, — сам я не приду. Пришлю мастера. Он все привезет, установит и подключит.

Элла вышла из машины. Лещинский открыл перед ней дверь подъезда. Она скрылась внутри, не взглянув на него, не сказав ни слова.

На следующий день ей позвонил человек от Феликса Ксаверьевича, представился Владиком, и они с Эллой договорились о встрече. Владик оказался длинноволосым хиппи, впрочем, довольно добродушным. Он привез Элле компьютер с монитором и клавиатурой, игольчатый принтер, визжащий, как бормашина, и еще какое-то приспособление в виде плоской дощечки, к которой были прикреплены сразу четыре розетки. Четвертая предназначалась для настольной лампы («Чтоб далеко не тянуть», — загадочно объяснил Владик), остальные представляли собой компьютерные разъемы. Владик оперативно все подключил, загрузил, попутно давая пояснения, в которых Элла ничего не понимала. Его пальцы летали по клавишам, не давая ей что-либо разглядеть.

— Вот смотрите: я вам загрузил «Лексикон», «Ворд» и еще «Чирайтер» на всякий случай, хотя вряд ли вы в нем будете работать.

— Тогда зачем загружать? — робко спросила Элла.

Компьютерному человеку такая постановка вопроса показалась странной. Обилие опций было для него основой бытия.

— Ну вдруг, — ответил он. — Мало ли что? Вдруг вам понадобится?

Элла хотела сказать: «Нет, вряд ли», но промолчала.

— Можно работать в «Ворде́», — Владик профессионально ставил ударение на последней гласной, — а можно в «Лексиконе». «Лексикон» на первых порах кажется проще, но я бы вам советовал с самого начала освоить «Ворд». «Лексикон» — это наша примитивная разработка, от нее скоро все откажутся. Будущее за «Вордо́м». Я вам руководство оставлю. Если что — звоните. Вот телефон.

— Сколько я вам должна? — Элла потянулась за кошельком.

— Ничего, все уже оплачено, — улыбнулся косматый Владик неожиданно доброй и славной улыбкой.

Он ушел, а Элла села и попыталась разобраться в руководстве.

Компьютер она освоила довольно быстро и действительно, как говорил Лещинский, утроила производительность. Просидев дома год, Элла попросила продлить ей неоплачиваемый отпуск еще на два года. Администрация согласилась легко: университет сотрясала бесконечная реорганизация, зарплату, ставшую мизерной, не выплачивали. Можно было считать, что весь УДН находится в неоплачиваемом отпуске.

Элла гуляла с дочкой во дворе пятиэтажки и с ужасом наблюдала, как повторяются сцены из ее собственного детства: дети тянулись к хорошенькой смуглой девочке и хотели играть с ней, а вот взрослые хватали своих чад и прижимали поближе к юбкам, словно она была зачумленной.

Когда истекли и эти два года, Элла взяла с собой Юламей и вновь отправилась в университет. Ехала она увольняться. У нее не осталось законных предлогов не выходить на работу. И тут ей уже в который раз неслыханно повезло. Вернулся в Москву один из ее бывших учеников. Вернулся он дипломатом, советником посольства, и зашел проведать альма-матер. Он предложил Элле Абрамовне, своей любимой преподавательнице, устроить ее дочку в детский сад при УПДК — Управлении по обслуживанию дипломатического корпуса. Элла с радостью согласилась.

Трехлетняя Юламей пошла в садик, где играли и учились вместе самые разные дети, и никто не делал между ними различия. А Элла вернулась на работу в УДН.

События в стране между тем разворачивались стремительно. После трех бурных дней с танками на улицах и «Лебединым озером» в телевизоре Советский Союз как-то тихо и незаметно распался. Никого этот распад особенно не озаботил, потому что России грозил реальный голод. Острое ощущение опасности висело в воздухе. Начались перебои с хлебом. Вдруг в одночасье исчез табак. Элла ходила на работу мимо табачного киоска, возле которого, казалось, навечно застыла окаменелая очередь, и благодарила богов за то, что так и не пристрастилась к курению. Но ощущение было такое, будто кто-то из стоящих в очереди вот-вот бросится на нее. Просто так, от безысходности. Просто потому, что она идет мимо, беспечная и свободная, не терзаемая никотиновым голодом, а они стоят тут, в этой безнадежной очереди, и у всех нервы натянуты до предела.

Элла понимала, что это просто фантазия, что ничем табачная очередь ей не грозит, но были и другие опасности, вполне реальные. Общество «Память», фашиствующие молодежные группировки… Элла знала, что 20 апреля, в день рождения Гитлера, его молодые сторонники в стране, победившей фашизм, собирались на Пушкинской площади еще при Брежневе, но тогда это всячески замалчивалось. Теперь появились любберы, фаши, скинхеды… Они выступали совершенно открыто и никого не боялись.

Странное настало время. На телевидении вела передачи темнокожая красавица Елена Ханга. Появился темнокожий актер Григорий Сиятвинда, в футбольной команде «Спартак» забивал голы гениальный легионер-форвард — темнокожий бразилец Луис Робсон. Но в электричках и на улицах убивали таджиков, узбеков, армян. И эти убийства обычно квалифицировали как мелкое хулиганство, совершенное по бытовым мотивам, виновных отпускали, давали им условные сроки. А великий бразилец Робсон в одном интервью признался, что выходит подышать свежим воздухом только после наступления темноты.

Когда Юламей исполнилось четыре года, Элла отдала ее в одну из первых открывшихся в Москве школ китайской гимнастики ушу. Ей хотелось, чтобы дочка могла при случае постоять за себя. Природа наделила Юламей безупречным телосложением и удивительной грацией. До семи лет она росла спокойной, жизнерадостной, послушной девочкой, хотя иногда ей случалось проявлять упрямство. С малых лет она научилась свободно болтать на нескольких языках. В отличие от матери, охотно пила молоко. А потом она пошла в школу.

При всем желании Элла не могла отдать дочку в школу при УПДК. Она и сама понимала, что это было бы неправильно. Девочку надо было постепенно приучать к жизни в реальной стране, а не в теплице. Чуть ли не во дворе пятиэтажки, окруженной со всех сторон «сталинскими» и дореволюционными домами, стояла школа. Привилегированная школа с углубленным изучением английского языка, школа для детей из «сталинских» и дореволюционных домов. Элла отвела в эту школу свою дочку, соблазнившись главным образом ее близостью к дому. Позже она проклинала себя и готова была рвать на себе волосы, хотя и понимала, что в любой другой школе могло произойти то же самое.

Перед приемом в первый класс нужно было пройти собеседование. Элла была спокойна за дочку: Юламей уже умела читать, писать, считать, говорить по-английски. Но пока другие учителя проверяли подготовку Юламей, завуч отвела Эллу к себе в кабинет и начала задавать совершенно нелепые, на ее взгляд, вопросы.

— Почему вы привели свою дочь именно к нам?

— Мы живем в этом микрорайоне, — ответила Элла. — По правде говоря, в одном дворе с вами. Ей будет удобно ходить в школу. И улицу переходить не надо.

— Вашей дочери вряд ли будет удобно в нашей школе, — сказала завуч, окидывая Эллу критическим взглядом. — У нас тут свой специфический контингент учащихся…

Элле казалось, что эта женщина мысленно оценивает стоимость ее туфель и сумочки.

— Насколько мне помнится, в документе под названием «Конституция Российской Федерации» говорится, что все ее граждане равны независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии и так далее. Статья девятнадцатая, пункт второй.

— Да, разумеется, — женщина-завуч недовольно поджала губы. — А ваша дочь — гражданка Российской Федерации?

— А у нас и иностранцам, проживающим на территории России, гарантируются те же самые права, — напомнила Элла. — Но моя дочь, как и я, коренная москвичка. Вот документы.

— А кто ее отец? — продолжала женщина-завуч, не взглянув на документы.

— А вот это, извините, никого не касается. Если вы мне докажете, что в вашей школе нет ни одного учащегося из неполной семьи, я заберу документы, — пообещала Элла. — Но вряд ли вам удастся это доказать.

— Ну а вы сами кто? — спросила напоследок женщина-завуч.

— Как ни странно, я ваша коллега, — ответила Элла с любезной улыбкой. — Преподаю иностранные языки в Университете дружбы народов.

Зачем она спорила, зачем стояла на своем? Надо было бежать из этой школы без оглядки. Но Элла не умела предвидеть будущее, а откровенный расизм женщины-завуча взбесил ее. Она настояла, чтобы ее дочь зачислили в привилегированную школу с углубленным изучением английского языка, стоявшую во дворе ее дома. Как выяснилось много позже, близость к дому была единственным преимуществом этой школы.

Ни ученики, ни учителя не приняли Юламей (в школе ее для краткости сразу стали звать Юлей). Никто не хотел сидеть с ней за одной партой. К ней придирались, ее дразнили, как в свое время дразнили Эллу. Учителя за нее не вступались.

Механизм этой неприязни Элла хорошо себе представляла. Вероятно, дома у этих детей велись те же разговоры, если не про «обезьян», у которых в голове много пустого места, то уж наверняка про славянские яблоки, черные рожи, про «понаехали тут» и прочее в том же духе. Позиция учителей ее поражала. Все-таки их чему-то учили. Они должны были что-то знать и понимать в своей профессии. Но, с другой стороны, и преподаватели УДН, рассуждавшие об «обезьянах» и славянских яблоках, тем более должны были соображать. Ей вспомнился детдом, фильм «Цирк», воспитатели и нянечки, умиленно плакавшие над страданиями киношного негритенка. Чему удивляться? Ничего не изменилось.

Элла учила дочку не обращать внимания, когда ее дразнят, не верить всем тем глупостям, что о ней говорят, и никогда первой не лезть в драку: давать сдачи только в ответ на нападение. Пару раз ее вызывали в школу с жалобой на то, что ее дочь жестоко дерется. Элла каждый день расспрашивала Юламей, как прошли занятия в школе, и была готова к ответу.

— Скажите вашим детям, чтобы оставили мою дочь в покое, и никаких проблем не будет. Я рада, что Юля умеет дать сдачи. Она занимается восточной гимнастикой, это искусство самообороны. Самообороны, запомните это. Если ее не трогать, и она никого не тронет.

Юламей терпела молча. Она еле отсиживала уроки и бежала домой к матери. Элла начала осторожно делиться с ней воспоминаниями о своем детдомовском детстве.

— Не обращай внимания, Юленька, — говорила она, поглаживая непокорные кудри дочери. — Ты, главное, учись. Слушай внимательно на уроках. Школу надо просто окончить и забыть, как дурной сон. Но без школы никуда не денешься. Ни в один институт не возьмут.

— А зачем надо в институт? — спрашивала Юля. Она привыкла, что так ее зовут в школе.

— Чтобы стать самостоятельной. Ни от кого не зависеть. Вот посмотри на меня. Из нашего детдома, ну, из моего выпуска, я одна поступила в институт. Я точно знаю, я навещала учительницу французского, пока она не умерла. Все разбрелись кто куда, работают бог знает где, многие в тюрьме. А я учу студентов, перевожу, неплохо зарабатываю, все меня уважают. Вот докторскую диссертацию готовлю. Только не говори никому, это пока секрет.

В 1998 году неожиданно вновь появился Лещинский. Десять лет он не давал о себе знать, а четырнадцатого августа 1998 года позвонил Элле прямо в дверь квартиры.

— У тебя деньги есть? — спросил он, не здороваясь.

— Есть, а что случилось? — Элла страшно перепугалась. К счастью, десятилетняя Юламей ушла заниматься в свою спортивную секцию. — Тебе деньги нужны? Я тебе должна… уж не знаю сколько, я совершенно запуталась с этими реформами.

— Тебе деньги нужны, — сказал он жестко. — Давай все, что есть.

— Доллары или рубли? У меня есть доллары…

— Рубли. А на книжке есть?

— Есть.

— Идем, — приказал он. — Снимай все. Ни о чем не спрашивай. Я тебе все верну.

Ошеломленная Элла покорно взяла сберкнижку и пошла с ним в Сбербанк, который все еще по привычке называла сберкассой.

— Закрывай вклад, — сказал Лещинский.

— Может, оставить хоть сотню?

— Не стоит. Бери все.

Элла заполнила расходный ордер, ликвидировала книжку и, не отходя от кассы, отдала ему все свои сбережения. Кассиры, видимо, что-то знали: косились на них и перешептывались.

— У меня даже на хлеб не осталось, — пожаловалась Элла.

— У тебя дома нет хлеба?

— На сегодня есть, но завтра…

— Не беспокойся, я тебе сегодня же все верну. Извини, я очень тороплюсь. До дому провожать не буду.

Он сел в свою машину — теперь это была иномарка — и уехал. Элла долго смотрела ему вслед. Он сильно изменился. Похудел и загорел. Наверно, все-таки побывал в Южной Африке. Она знала, что дипломатические отношения с ЮАР были установлены в начале девяностых. Ей даже заказывали какие-то переводы с африкаанс.

Ей стало грустно и все-таки немного страшно. Не только Феликс, вся жизнь изменилась. Она ни за что не поверила бы, что когда-нибудь расстанется со своей верной «Эрикой» в аккуратном рыжем чехольчике, похожем на щенка. Но с легкой руки Лещинского она уже десять лет работала на компьютере и теперь не представляла, как ей удалось столько лет проработать на машинке. «Эрику» она еще долго держала дома: вдруг компьютер сломается? Но он не ломался, и в конце концов машинку пришлось просто выставить на подоконник в подъезде. Кто-то ее унес. Элла пропустила все сроки, когда ее еще можно было продать.

Придя домой, Элла стала ждать. А что ей еще оставалось? Она не боялась, что Феликс обманет ее, исчезнет с ее деньгами. Даже если бы он исчез, она столько ему задолжала, что сочла бы это справедливым. Помимо рублей, у нее дома были еще доллары: около трех с половиной тысяч. Элла почему-то боялась отдавать доллары в банк. Наверно, по старой советской привычке, хотя держать их дома, в квартире на первом этаже, тоже было страшно. Элла не верила никаким «Чарам» — «Властилинам», не соблазнилась ни «Тибетом», ни «МММ», хотя ее уговаривали многие сослуживцы. Однажды она отвозила законченный перевод какому-то клиенту на проспект Мира, и ее поразила длиннейшая очередь, стоявшая на солнцепеке у дверей «Тибета». Для Эллы это означало только одно: людям нечего больше делать. Некуда девать деньги.

Когда «пирамиды» одна за другой стали рушиться, она ощутила несвойственное ей легкое злорадство, хотя виду не подала. Некоторые ее сослуживицы плакали, всем, кто готов был слушать, рассказывали, как много они потеряли, а на Эллу даже слегка обижались, завидовали, что вот она одна оказалась такой умной (они говорили «хитрой»). Она лишь пожимала плечами. Пусть думают что хотят.

Феликс не исчез, он вернулся ближе к вечеру. Опять позвонил прямо в дверь. На этот раз Элла его караулила и из окна первого этажа легко заметила подъехавшую к дому иномарку.

— Юля, посиди у себя, — велела она дочери.

И, конечно, добилась обратного результата: любопытная Юламей вылетела следом за ней в прихожую.

Феликс вошел и прямо на пороге протянул Элле пухлый конверт с деньгами.

— Здесь полторы тысячи долларов, — сказал он. — В понедельник твои рубли будут стоить в три раза дешевле.

— А вы кто? — спросила Юля, выступая из-за материнского плеча.

Этой минуты Элле не суждено было забыть. Две пары совершенно одинаковых зеленых глаз с золотистыми искрами уставились друг на друга.

— Я? — Феликс не сразу справился с голосом. — Я друг твоей мамы. Меня зовут Феликс. А тебя — Юля?

— Дру-у-уг? — недоверчиво протянула Юля, не отвечая на вопрос. — А почему вас раньше не было?

— Я был, — улыбнулся Феликс. — Только я уезжал. Я работал за границей. И опять придется ехать. Я скоро опять уезжаю.

— А почему «придется»? — продолжала расспрашивать Юля. — Разве вам не хочется? За границей клево.

— Клево, — согласился он. — Но там, где я работаю, климат очень тяжелый. Я работаю консулом в Йоханнесбурге. Там очень жарко. Ну, я пойду, — повернулся он к Элле, которая стояла ни жива ни мертва. — Мне нужно спешить.

— Спасибо тебе, — опомнилась она наконец. — Как тебе это удалось? Всюду слухи ходят, сегодня с утра все обменники закрыты. Это уж верный признак…

— У нас в МИДе есть обменник, и он открыт, — сказал Феликс. — Я еле успел. До свиданья. До свиданья, Юля, — кивнул он дочери.

— До свиданья, — все так же недоверчиво ответила Юля.

Он скрылся за дверью. За тяжелой дверью из настоящей дубовой доски, обитой дерматином, установленной мастером-ремонтником из посольства, чьего имени Элла так и не узнала. Второй такой двери не было во всем доме.

Эллу неудержимо затрясло, она закрыла лицо руками.

— Мам, ты чего? — спросила Юля. — Ты плачешь, мам?

Округлив глаза, она отправилась следом за матерью в бо́льшую из двух комнат, служившую гостиной, столовой, кабинетом и спальней самой Элле. Меньшую комнату она целиком отдала дочери.

— Ты из-за него плачешь? Из-за этого дядьки? — удивилась Юламей.

— Не смей так говорить! — рассердилась Элла. — Феликс Ксаверьевич — мой лучший друг! Он мне работу давал, когда я с голоду умирала! Он помог мне купить эту квартиру! Этот компьютер мне подарил! И вот сейчас наши деньги сохранил. А ты — «дядька»…

— Да ладно, мам, — Юля села рядом и прижалась к матери. — Ты же говорила, нам никто не нужен.

Элла обняла ее, они обе забрались с ногами на диван.

— Оказывается, нужен, — грустно сказала Элла. — Нет, мы бы, конечно, и сами справились, но ты все-таки запомни: его зовут Феликс Ксаверьевич Лещинский. Он был моим преподавателем в университете. А потом мы стали просто друзьями. Вместе работали. А сейчас он работает нашим консулом в Йоханнесбурге.

— Это там, где апартеид? — деловито осведомилась Юламей.

— Там был апартеид, — поправила ее мать. — А теперь нет.

— Мам, ты так говоришь, будто этот твой Ксаверьевич отменил апартеид, — засмеялась Юля.

— Так и есть, — серьезно ответила Элла. — Честные люди всего мира боролись с апартеидом. В том числе и Феликс Ксаверьевич.

— Ну ладно, ладно, — примирительно кивнула Юля. — Мам, я есть хочу. Поздно уже, а мы не ужинали.

— Идем. — Элла поднялась с дивана. — Эх, надо было его хоть на ужин пригласить!

Юля промолчала. Она не была жадной, но ей не хотелось приглашать на ужин чужого дядьку, пусть даже он самый выдающийся в мире борец с апартеидом. Ей не хотелось ни с кем делить свою маму. Ей было так хорошо вдвоем с мамой в маленькой уютной квартирке! Казалось, так будет всегда.

Раз уж не удалось поблагодарить его толком при встрече, Элла решила позвонить Феликсу. Теперь у всех появились мобильные телефоны, но номера она не знала, поэтому позвонила по домашнему. Ответил женский голос, и Элла чуть было не бросила трубку, но напомнила себе, что она не девчонка, поздоровалась и вежливо попросила Феликса Ксаверьевича.

— А зачем он вам? — вполне недружелюбно ответил голос в трубке.

— Я его бывшая коллега, — опешила Элла. — По УДН. Просто надо поговорить.

— Знаем мы таких коллег! — взвизгнул голос в трубке. — Думаешь, я не знаю, кто ты такая? Жидовка черномазая! И не смей сюда больше звонить!

Элла молча положила трубку. Такого она не ожидала. Она-то надеялась, что его жена ничего не знает, а оказывается… Она твердо сказала себе, что не будет плакать.

Феликс оказался прав: семнадцатого августа коридор «один к шести» рухнул, цена доллара взлетела, те деньги, за которые он в пятницу выручил ей полторы тысячи, сегодня не стоили и трети этой суммы. В университете опять стали задерживать зарплату, но к этому ей было не привыкать. Хуже было то, что переводы иссякли в одночасье. Бизнесмены замораживали сделки, приостанавливали договоры, никто не знал, сколько придется платить за заказанный товар.

Но Элле вдруг позвонили из МИДа и предложили перевести пространный доклад о разработке недр в ЮАР. Она сразу поняла, что это Феликс о ней позаботился, и согласилась. Платили вдвое меньше, чем она обычно получала за подобные переводы, но это было лучше, чем вообще ничего. А поскольку доклад был отменно длинен, она все-таки получила приличную сумму. Потом позвонили с интернет-портала «Инопресса» и попросили перевести статью с африкаанс, а узнав, что она владеет европейскими языками и умеет работать оперативно, ее просто забросали заказами. Так Элла обрела аналог давным-давно скончавшегося еженедельника «За рубежом». Она не сомневалась, что и это — дело рук Феликса.

На еду хватало, но на одежду и обувь быстро растущей девочке приходилось потихоньку менять доллары. Для себя Элла давно уже решила, что ей ничего не надо.

Постепенно жизнь входила в обычную колею, российский бизнес оправлялся от шока. Вернулись прежние заказчики. Когда появились банковские гарантии, а доллар начал понемногу падать в цене, Элла разделила свои деньги на три, как говорилось по-модному, «корзины» и решилась положить накопленное в несколько банков, чтобы не все враз потерять в случае чего.

Юламей хорошо училась, хотя по-прежнему тяготилась школой. Элла с легкой улыбкой превосходства отмечала, что из всех учащихся привилегированной школы с углубленным изучением английского языка одна только ее дочь свободно говорит по-английски. Ее выдвигали вперед, как боевого слона, всякий раз, когда в школе появлялась какая-нибудь иностранная делегация. В остальное время ее старались игнорировать. К великому огорчению Эллы, она так и не завела друзей, не ходила на школьные вечеринки, никто не приглашал ее на танцы.

— Мамочка, мне гораздо лучше дома с тобой! — уверяла она Эллу.

— Так будет не всегда, — отвечала на это Элла. — Я уже старая…

— Нет, мамочка, ты новая! — кричала Юламей, упрямо топая ножкой. — Нам с тобой так хорошо! Правда, нам никто не нужен?

— Правда, — вздыхала Элла.

На самом деле ей нужен был Феликс. Много лет она старалась не думать о нем, но после той встречи в августе девяносто восьмого, за два дня до дефолта, с ней что-то случилось. Теперь она думала о нем постоянно, гнала от себя эти мысли, но ничего с собой поделать не могла. Она с ужасом ощущала, что впервые в жизни хочет его как мужчину. Ей было за сорок, и тут вдруг ее тело взбесилось и предало ее. И еще ее мучило воспоминание о том кошмарном телефонном разговоре с его женой. Как он мог жениться на женщине, способной назвать другую женщину, пусть даже ненавистную любовницу своего мужа, черномазой жидовкой? И как она узнала? Выходит, она все это время знала? Наверное, кто-то на кафедре что-то заподозрил и «стукнул» ей, хотя они с Феликсом были очень осторожны. А впрочем, какое там осторожны, ведь он открыто предложил отвезти ее домой, когда она приезжала отпуск оформлять! Все это видели и слышали. Наверное, тогда и «стукнули».

Господи, а ведь она в тот день позвонила, чтобы поблагодарить его! Вот и отблагодарила, нечего сказать! Интересно, жена в тот раз что-нибудь ему сказала? Может, устроила сцену? Элла думала об этом с содроганием. Нет, скорее всего, жена ничего ему не сказала. Иначе он нашел бы способ дать о себе знать. Надо забыть о нем. Как можно скорее забыть. Надо просто жить и думать только о Юле. Ведь она затеяла эту связь только ради дочери, так? Вот и надо думать о дочери. Скорей бы она эту постылую школу окончила, думала Элла, а там уж они найдут чем заняться.

Если бы она знала! Если бы могла заглянуть в будущее, если бы прислушалась тогда к словам завуча, она ни за что не отдала бы дочку в эту школу! Ведь есть же в Москве хорошие школы, порядочные учителя. Вот по радио выступают, о «школе сотрудничества» рассказывают. Хотя, возможно, в любой другой школе случилось бы то же самое.

После памятной встречи четырнадцатого августа девяносто восьмого прошло пять лет. Седьмого ноября Юламей должно было исполниться шестнадцать.

Но то, что произошло, случилось раньше. В начале сентября.

Глава 7

Как и ее мать, Юламей рано начала хорошеть и становиться женщиной. Она была выше ростом, тоньше, стройнее, но и у нее к двенадцати-тринадцати годам уже оформилась женственная фигура с маленькими изящными выпуклостями в нужных местах. Она как-то умудрилась миновать стадию подростковой неуклюжести: то ли благодаря природным данным, то ли — гимнастике ушу, которой занималась с раннего детства.

Человеческая природа такова, что все это не могло пройти незамеченным. В глазах мальчишек-акселератов Юламей была лакомым кусочком. К тому же она была «черной»: по их понятиям, всосанным из напоенного фашизмом воздуха, с ней можно было делать все, что угодно. И вины никакой. Ведь у таких, как она, это в крови.

Но Юламей здорово умела драться, и им пришлось придумать, как «обесточить» ее заранее.

Этот учебный день завершался сдвоенным уроком физкультуры. Было тепло, поиграли в баскетбол на свежем воздухе. Урок окончился, мальчики и девочки разошлись по раздевалкам в разных концах физкультурного зала, постепенно все оделись и ушли домой. Только Юламей задержалась в раздевалке: она никак не могла найти одну туфлю. Она была не в тех отношениях с одноклассницами, чтобы спрашивать: «Кто-нибудь видел мою туфлю?» Она выждала и стала искать туфлю, когда все ушли, а она осталась в раздевалке одна. Туфля обнаружилась за батареей. Юламей наклонилась и стала ее вытаскивать.

Она насторожилась, но все-таки слишком поздно. Что-то сильно ударило ее сзади по темени, она на несколько мгновений потеряла сознание, а когда очнулась, на нее уже навалились четверо. Ее держали за руки и за ноги.

— Очухалась? — ухмыльнулась ей в лицо нахальная рожа Тольки Рябова, самого наглого и противного мальчишки в классе. — А то трахать телку в отключке — никакого кайфа.

Юламей попыталась закричать, но ей уже зажимала рот чья-то рука. Другие руки тискали ее тело, разрывали одежду. Держали ее крепко, но она тем не менее начала яростно вырываться.

— Давай, давай, подергайся, веселее будет, — продолжал Толя Рябов. — Чур, я первый!

Он спустил штаны и грубо овладел ею.

— Надо же, целка! Кто бы мог подумать?

— Ты че, недоволен? — спросил Сеня Потапчук, прижимавший к полу ее ноги.

— Да нет, я не жалуюсь. Давно надо было лишить шлюху того, что ей совершенно ни к чему. Ты чего дергаешься-то, дура? — повернулся он к Юламей. — Могла бы спасибо сказать!

Она ухитрилась укусить за руку того, кто зажимал ей рот, — Димку Ермошина. Вцепилась зубами ему в ладонь изо всех сил и не отпускала. Он завопил от боли.

— Не ори, — проворчал Рябов и ударил Юлю по лицу.

— Она мне руку прокусила!

— Держать надо было лучше, — буркнул Рябов и ударил ее еще раз.

Она опять потеряла сознание, а когда очнулась, Рябов уже отвалился, верхом на ней сидел Потапчук. Он был крупнее, грубее. С ней что-то случилось, она больше не могла кричать. Дыхание вырывалось у нее изо рта беспомощным бульканьем. Но она продолжала сопротивляться. Вырвала руку у того, кто держал ее за руки — Витьки Кулакова, — и вцепилась в лицо Потапчуку. Он сломал ей руку. Она слышала, как хрустнула кость. Потом ее ударили ногой — один раз, другой, третий. Один удар пришелся в лицо, глаз взорвался болью и ослеп.

Опять поменялись. Кулаков. Ее стали поражать обмороки, но, приходя в себя, она всякий раз начинала слепо и неистово сопротивляться.

— И чего ты метусишься? — донесся до нее голос. Чей, она уже не разобрала. — Расслабься и получай удовольствие!

Новый голос:

— Я не могу!

Голос Ермошина. Взрыв смеха.

— Давай, давай, старик! Откосить хочешь? Давай, мы тебе дорожку протоптали!

Новое омерзительное прикосновение. Слабое на этот раз. У нее там все уже было одной сплошной пылающей раной, но все-таки она почувствовала. У него не получилось, он беспомощно тыкался в нее, изображая половой акт. Потом он отпрянул, и его вырвало. Друзья смеялись над ним, называли слабаком. Последний удар, и они ушли.

На этот раз Юламей не потеряла сознания. Она только сделала вид, что лишилась чувств. Когда они ушли, она поднялась, и кое-как, сгибаясь в три погибели, натянула разорванное платье на одно плечо. Она сама не знала, как ей удалось добраться до дому. Слава богу, это было близко. На нее глазели прохожие, она никого не замечала. Вползла в подъезд, дотянулась не сломанной рукой до звонка своей квартиры и привалилась к нему всем телом.

К счастью, у Эллы был неприсутственный день. Она открыла дверь, и закричала от ужаса, но тут же зажала себе рот рукой. Она сразу все поняла. Попыталась втащить дочь через порог, но Юламей глухо застонала. Сама не зная как, Элла все-таки сумела завести ее в квартиру. Юля сползла по стене на пол прямо в прихожей, мать принесла и подложила ей под голову диванную подушку, укрыла ее пледом.

Потом она взяла телефон и вызвала «Скорую».

— Изнасилование, — сказала Элла в трубку, сама не узнавая своего голоса. — Девочка, пятнадцать лет. Она избита. Я не знаю, что у нее сломано. Рука — точно. Что-то с глазом. Не знаю. Это моя дочь. Говорить не может. Зовут Юламей Королева. Ю-ла-мей. У нее нет отчества. Да, москвичка, а какое это имеет значение? Да, у нее есть страховка. РОСНО. Нет, я не буду сейчас смотреть номер полиса, мне не до того. Что? Как меня зовут? Королева Элла Абрамовна.

Продиктовав адрес, Элла опять повернулась к Юле. Надо было собрать какие-то вещи, надо было взять деньги, найти страховой полис, но сначала она подошла к дочери и присела на корточки.

— Юленька, ты меня слышишь?

Один зеленый глаз приоткрылся. Элла взяла девочку за руку.

— Юленька, послушай. Можешь сжать мою руку?

Пальцы дочери слабо шевельнулись в ее руке.

— Ты знаешь, кто это сделал? Если да, сожми мне пальцы. Ну хоть шевельни, я почувствую.

Опять она ощутила слабое движение.

«Да».

— Хочешь их наказать?

«Да».

— Сколько их было? Можешь показать?

Она разжала руку и увидела, что Юламей показывает ей четыре пальца.

— Ладно, ни о чем пока не думай, мне надо кое-что собрать.

Но Юля беспокойно зашевелилась, что-то показала рукой. Элла не сразу поняла.

— Ты хочешь что-то написать?

Она снова взяла дочь за руку, и пальцы сказали ей «да».

— Ладно, попробуем.

Элла принесла блокнот, но он оказался слишком мал для нескоординированного, дрожащего движения руки Юламей. Тогда Элла взяла несколько листов писчей бумаги и подложила под них большую книгу. Слепо, словно паучьей лапкой, Юламей вывела на бумаге четыре фамилии. На каждую ей требовался отдельный лист. Она знаком показала, что ей нужна еще бумага, и на пятом листе написала: «Раздевалка физ…» Потом она потеряла сознание.

Элла словно оледенела. Свою страшную вину ей еще предстояло осмыслить. Она не могла нагружать дочку своим покаянием, своими слезами. Двигаясь как автомат, она взяла документы дочери, ее и — на всякий случай — свой страховой полис. Наверно, одежда Юле не понадобится. Элла хотела взять кое-что для себя, она не собиралась расставаться с дочерью ни на минуту, но никак не могла сообразить, что ей нужно. Ничего ей не нужно. Она взяла все деньги, какие были в доме, захватила сберкнижки. Деньги точно понадобятся. Потом она торопливо переоделась, и тут в дверь позвонили.

Приехал пожилой врач — мужчина — и молодая медсестра. Врач осторожно осмотрел Юлю.

— Рука сломана, — объявил он. — Два или три ребра, сейчас трудно сказать. Челюсть вывихнута. Трахея смещена. Глаз очень плох, но ничего конкретного сказать не могу. Наверняка сотрясение мозга. О внутренних разрывах пока судить трудно. Надо везти в Склиф.

— Да, да. Я только хочу позвонить в милицию.

Элла набрала номер районного отделения и попросила опечатать место преступления: женскую раздевалку школьного спортзала. Дежурный долго тянул волынку, говорил, что без санкции старшего он не может, а старшего нет на месте. Врач отнял у Эллы трубку.

— Дежурный? — спросил он. — Как фамилия? Звание? А теперь слушай меня, капитан Колобов. С тобой говорит врач «Скорой помощи» Бубелец Юрий Афанасьевич, полковник медицинской службы. Слушай мою команду: сейчас ты лично побежишь эту раздевалку опечатывать. Дежурство бросишь и побежишь, как наскипидаренный. И старшой твой за тобой вдогонку. А не побежишь — я тебе фуражку на уши натяну. Я тебе ее в жопу затолкаю и из глотки выну, ты понял? Я в Афгане и не такое проделывал, меня до сих пор весь Кабул помнит. Живо давай, чтоб одна нога здесь, другая там. Заявление мы тебе после занесем, у меня тут девчонка пятнадцатилетняя кровью истекает. Что? А не надо тебе ждать, пока из больницы сигнал поступит. Тебе мать позвонила, считай, сигнал уже поступил. Нет, потерпевшая без сознания. Но жить будет, это я тебе обещаю. Дуй давай.

Напоследок врач обложил капитана Колобова таким затейливым матом, что даже Юламей приоткрыла единственный зрячий глаз. Сестра уже ввела ей в вену иглу капельницы, накрыла лицо маской. Врач вызвал из машины шофера, вдвоем они бережно, не касаясь сломанных костей, уложили девочку на носилки, вынесли из дома и загрузили в фургон «Скорой помощи».

— Я поеду с вами, — сказала Элла.

— Само собой.

Врач подсадил ее в фургон. Шофер врубил сирену, и фургон сорвался с места. Добирались долго: в городе были пробки, и никто не хотел уступать дорогу «Скорой». В одном месте пришлось даже проехать по тротуару. Элла не выпускала руку Юламей, и та изредка слабо пожимала ей пальцы.

— Вы… вот что… — сказал по дороге Бубелец Юрий Афанасьевич, полковник медицинской службы. — Вы, как я понимаю, будете в суд подавать, так?

— Так, — ответила Элла, и Юламей шевельнула пальцами у нее в руке.

— Тогда вам нужен адвокат.

— Зачем нам адвокат? Не нас же будут судить!

— Поверьте моему опыту. Я уже не раз в судах показания давал. Нужен представитель интересов потерпевшей. Вот, если хотите, могу рекомендовать.

И Юрий Афанасьевич протянул Элле визитную карточку. Она спрятала ее в сумку, не глядя.

В приемном покое, пока Юламей перекладывали на каталку и выясняли, как ее зовут (по телефону, конечно, записали «Юмалей»), Элла подошла к женщине-врачу.

— Доктор, я могу остаться с дочерью?

— Только не в операционной.

— Да, я понимаю. В палате.

— Сначала мы ее осмотрим. Если надо, прооперируем. Подождите здесь. Мы вас позовем.

— Дайте ей обезболивающее, — попросила Элла.

— Это само собой.

— Меня в свое время зашивали без наркоза, — сказала Элла. — Считалось, что баба должна терпеть.

Женщина-врач окинула ее внимательным взглядом и все поняла без слов.

— Доктор, у меня есть еще просьба. Вы ведь будете делать фотографии, брать сперму на анализ… Можете составить заключение в двух экземплярах?

— Зачем это вам? — удивилась женщина-врач.

— Моя дочь хочет наказать своих обидчиков. Она успела мне об этом сказать. Мы подадим в суд…

— У нас никогда ничего не пропадает, — женщина-врач даже обиделась.

— И все-таки, доктор, я вас очень прошу. Это единственное, что я могу сделать для дочери. Родители этих… мальчиков попытаются защитить своих сыновей. Я вам верю, но не хочу, чтобы кто-то из ваших сотрудников поддался искушению, — решительно проговорила Элла.

— Документы могут пропасть у следователя, — возразила женщина-врач. — Чаще всего пропадают.

— Тем более мне важно, чтобы с самого начала было известно: второй экземпляр существует. Я приведу нотариуса, и мы заверим его подлинность.

— Хорошо, — кивнула женщина-врач. — Ну, что там с именем? — повернулась она к администратору.

— Все записали. Юламей Королева. Отчества нет.

— Не до отчества сейчас. Поехали.

И Юлю увезли. Элла осталась ждать в приемном покое. На нее навалилась черная туча, весившая тысячу тонн. Как она могла отдать девочку в эту проклятую школу? Ведь ей же говорили. Ее заранее предупреждали, а она… О Конституции рассуждала. Права качала. Идиотка. Криминальная идиотка. Нет, только не плакать.

Время шло, она вытягивалась и вскакивала всякий раз, как открывались двойные белые двери, ведущие во внутренние покои, но к ней никто не выходил. Она вынула сотовый телефон и позвонила на работу. Сказала, что у нее дочь попала в больницу, поэтому завтра она на работу не выйдет. Ее обещали «прикрыть».

К ней подошел человек в форме.

— Вы Королева?

— Да. — Она снова вскочила.

— Да вы садитесь. — Офицер усадил ее и сел рядом. — Майор Воеводин. Что вам известно?

— Мою дочь изнасиловали четверо в раздевалке после урока физкультуры.

Элла говорила, а сама не сводила глаз с заветных дверей. Их все время кто-то заслонял.

— Не отвлекайтесь, — сказал он. — Еще не скоро. Откуда вы знаете, что их было четверо?

— Она сама мне сказала. То есть говорить она не могла, но дала понять. Вот, она даже фамилии записала. — Элла вынула из сумки сложенные листочки с фамилиями, коряво написанными рукой Юламей.

— Стойкая девочка, — заметил он. — Будем заводить дело?

— Да. Она этого хочет. И я хочу.

— Нам с вами придется пройти в отделение, протокол составить. Да не волнуйтесь, это прямо здесь, в Склифе. Сюда часто криминал привозят.

— Я не хочу уходить. Вдруг врач выйдет…

— Не беспокойтесь, мы все успеем. Это еще часа на три, не меньше. Я предупрежу администратора, в крайнем случае, нас найдут.

В отделении Элла еще раз изложила все, что ей было известно. Майора Воеводина интересовало все: как Юламей училась, как к ней относились ученики и учителя.

Элла рассказала ему про капитана Колобова из районного отделения, который не хотел опечатывать школьную раздевалку. Воеводин при ней позвонил в отделение и подтвердил, что раздевалка опечатана.

— Мы пошлем туда экспертов, — сказал он. — Судя по всему, мальчишки резинками не пользовались, бросили все, как есть, и ушли. Балбесы! Но вас я хочу еще раз спросить: будем заводить дело?

— Я же сказала: да.

— Сплошь и рядом потерпевшие забирают заявления, и вся наша работа идет насмарку. А нам, между прочим, четыре вида спермы выделять. Анализ дорогой.

— Я заплачу, — сказала Элла.

Он позволил себе улыбнуться.

— Если вы заплатите, любой адвокат в суде это оспорит. Нет уж, лучше мы сами. А вы, главное дело, держитесь, не передумайте в последний момент.

— Я не передумаю. Позвольте мне уйти. Я хочу быть поближе к дочери.

— Понимаю. Но советую хоть чаю выпить, а то вы свалитесь.

— Нет, мне нужно к нотариусу. Вы не знаете, здесь где-нибудь поблизости есть нотариус?

— Есть, прямо напротив, на той стороне Садовой. Есть еще один недалеко, на Сретенке. А зачем вам? — удивился майор Воеводин.

— Я просила врача сделать заключение в двух экземплярах. Хочу заверить.

— Понял. Но это не срочно. Это даже завтра можно. Не волнуйтесь, никуда заключение не денется. Главное, чтобы вы не сдрейфили.

Элла наконец посмотрела прямо на него. Ее глаза горели яростным волчьим огнем.

— Взгляните на меня, майор. Думаете, я могу сдрейфить?

— Ну, дай бог вам держаться. Потерпевших запугивают. Стыдом стращают, подкупают, иногда и чем похуже грозят. Всякое бывает.

— Меня не запугают, — сказала Элла, поднимаясь. — Извините, я пойду.

— Обязательно поешьте! — крикнул ей вслед майор Воеводин. — А то вы свалитесь.

Но Элла не могла есть. Она вернулась в приемный покой. Ее врач еще не выходил. Она взглянула на часы. Скоро все нотариальные конторы закроются. Она села, поставила локти на колени и спрятала лицо в ладонях. Ей казалось, что она совершает мелкие, ненужные действия, суетится, когда все уже непоправимо, а у нее нет сил это осознать.

Кто-то тронул ее за плечо. Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней стояла та самая женщина-врач.

— Пройдемте со мной, — сказала она.

Элле стало так страшно, что все предыдущие страхи показались ей пустячными. У нее мелькнула мысль, что ее ведут проститься. Горло свело судорогой, она даже не сразу смогла заговорить:

— Доктор, она жива?

— Конечно, жива! Вот, сюда.

Ее привели не в палату, а в какой-то медицинский кабинет.

— Где Юля? — спросила Элла. — Где моя дочь?

— В палате интенсивной терапии. Нам нужно поговорить.

— Я хочу ее увидеть.

— Чуть позже. В интенсивную терапию родных не пускают. Вот потом, когда мы переведем ее в бокс… Присядьте. Предварительное заключение готово.

Элла села. Женщина-врач тоже.

— У вашей дочери тяжелое сотрясение мозга. Слева сломаны три ребра. Легкие, к счастью, не задеты. Сломана правая рука, но перелом мы вправили, это пройдет. Вправили челюсть и вставили трубку, у нее смещение трахеи. В левом ухе лопнула барабанная перепонка. Хуже всего левый глаз. Есть смещение глазного яблока, отслойка сетчатки. Советую вам обратиться к Самохвалову. У него своя клиника, но он к нам часто приезжает на трудные случаи. Только это будет частная операция, вам придется заплатить. Вы сможете? У нас тоже есть специалисты, но…

— Я заплачу, — прошелестела Элла пересохшими губами.

— Поезжайте к нему прямо завтра, я с ним предварительно договорюсь, он вас примет. Вот адрес. И вот это возьмите, это снимки. Теперь основное. Полный разрыв девственной плевы, многочисленные вагинальные повреждения и разрывы. Анальных, к счастью, нет. Возможно, она никогда не сможет иметь детей, но это не окончательный диагноз.

Этот диагноз показался Элле самым легким, даже желанным.

— Я могу ее увидеть?

— Только не сегодня. Поезжайте домой, постарайтесь выспаться. Не надо геройствовать. Если вы рухнете от истощения, это никак не поможет вашей дочери. Сейчас ее состояние стабильно. Вас она все равно не узнает. Не сидите здесь всю ночь, это совершенно бессмысленно. А завтра с утра — к Самохвалову. Это самое главное. Надо спасти глаз.

Элла поблагодарила, попрощалась и ушла.

Внутри у нее выл зверь, царапался и щелкал зубами, ей хотелось растерзать любого встречного на улице. Любого, у кого дочь не лежит в больнице с сотрясением мозга, смещением глазного яблока, сломанными ребрами и разорванным влагалищем. Собственные приключения тридцатилетней давности казались ей детским лепетом в сравнении с тем, что выпало на долю ее дочери. Она с радостью согласилась бы пережить все заново, лишь бы Юламей встретила ее дома здоровая и невредимая.

Дома ее встретил телефонный звонок. Элла бросилась к телефону с мыслью, что это звонят из больницы. Звонила завуч из школы.

— Почему я целый день не могу до вас дозвониться? — начала она, не здороваясь.

— Потому что меня не было дома. — Элла уже догадывалась, что означает этот звонок.

— Почему у нас школу опечатывают? Что это еще за новости? — продолжала завуч в том же тоне.

— А почему вы меня спрашиваете? Спросите милицию.

— Они говорят, по вашему сигналу.

— Не делайте вид, что не понимаете, — устало проговорила Элла и перехватила трубку в другую руку, снимая плащ. — Потерпите, эксперты поработают, тогда и печать снимут.

— Вы понимаете, что это школа? Дети должны учиться!

— Дети? — Эллу наконец прорвало. — Дети должны учиться, это верно. Но прежде всего дети не должны совершать преступлений.

— Я вам говорила, что вашей дочери не место в нашей школе? — Завуч, видимо, решила не церемониться.

— Говорили, — подтвердила Элла. — И я глубоко сожалею, что не послушала вас тогда. А теперь я положу трубку. Мне могут позвонить из больницы.

Она так и сделала. Положила трубку и прошла в кухню: ей хотелось пить. У нее не было сил даже вскипятить чаю, она напилась воды из холодильника. А потом просто рухнула.

Снова зазвонил телефон.

— Алло?

— Мы не договорили…

— Договорили. Не звоните мне больше. Мне нечего вам сказать.

— Вы должны забрать заявление…

— Ничего я вам не должна. И я ни за что не заберу заявление. Не звоните мне больше, — повторила Элла и отключила связь. Глаза у нее слипались, но она позвонила в больницу и попросила, чтобы обо всех изменениях ей сообщали по сотовому телефону. Потом она отключила домашний телефон и провалилась в сон.

Утром она едва не проспала, вскочила в начале девятого, торопливо, не чувствуя вкуса, проглотила чашку чая, оделась и открыла входную дверь. Ей надо было успеть к хирургу-офтальмологу Самохвалову. Во дворе ее уже дожидались двое: завуч и директор школы.

— Нам нужно поговорить.

— Мне — нет, — ответила Элла. — Хотите поговорить — можете проводить меня до метро. Я очень спешу.

Завуч открыла было рот, но директор ее опередил. Он явно решил использовать более мягкий подход.

— Элла Абрамовна, — начал он, — поверьте, мы вам глубоко сочувствуем. Но и вы нас поймите: это происшествие бросает тень на всю школу.

— А почему вы говорите об этом мне? — на ходу повернулась к нему Элла. — Скажите тем, кто бросает тень.

— Это же дети…

— Как и моя дочь.

Вход на «Новокузнецкую» был закрыт на ремонт, чтобы попасть в метро, пришлось бежать на «Третьяковскую». Элла шла торопливым шагом, а эти двое тащились за ней следом и что-то бубнили про детей, гуманность и тень на всю школу. Она их больше не слушала, но вспомнила слова вчерашнего врача «Скорой» о представлении интересов потерпевшей в суде и твердо решила позвонить по телефону, который он ей дал. Добравшись наконец до «Третьяковской», Элла повернулась к своим преследователям.

— Я ни за что не заберу заявление, даже не надейтесь. И оставьте меня, пожалуйста, в покое.

С этими словами она стала спускаться по широкой лестнице в метро.

Глава 8

Профессор Самохвалов, глава знаменитой частной клиники, принял ее незамедлительно. Он оказался моложе ее годами и внешне напоминал большого доброго медведя. Просмотрев рентгеновские снимки, профессор покачал головой:

— Скверное дело. Операцию я проведу, но обнадеживать вас понапрасну не хочу. Предупреждаю, операция платная.

— Я понимаю, доктор. Сколько это будет стоить?

— Девятьсот пятьдесят долларов. Учтите, это только первая операция. Потом еще придется возиться с сетчаткой. Потребуется несколько точечных операций, но это уже после, их можно сделать здесь, на нашей базе. Главное, чтобы первичная операция прошла успешно. Будем стараться, — улыбнулся он Элле и, увидев, что она открывает сумку, покачал головой: — Вы прямо здесь собираетесь платить? Идите к администратору, отдайте вот это, — он что-то черкнул на листке бумаги, — вам выпишут квитанцию. Квитанцию обязательно сохраните. Вы ведь отсюда в Склиф поедете?

Элла торопливо кивнула.

— Передайте, что я буду к одиннадцати. Чтобы все было готово. Ну, с богом!

Элла все сделала, как он велел. Ей выписали аккуратную квитанцию и показали, где касса. В кассе она уплатила требуемую сумму в рублях и вышла из клиники, соображая, как ей скорее попасть с Тверской к Институту Склифосовского. Выходило, что лучше всего добраться до Садовой, а там сесть на троллейбус. Элла так и сделала.

Ее опять не пустили к дочери, зато к ней вышла давешняя женщина-врач — Элла уже знала, что ее зовут Марьей Дмитриевной, — и сказала, что вместе с ней пойдет к нотариусу. Она посоветовала обратиться к своему знакомому частному нотариусу на Сретенке. Чуть дороже, зато без очереди. Элла сказала, что ей следует экономить деньги, операция на глазу дорогая, а впереди еще не одна, но Марья Дмитриевна взглянула на нее с изумлением:

— Вы же в суд подаете! Вам возместят. Главное, квитанцию не потеряйте. Все свои расходы документируйте.

Нотариус, тоже женщина, приняла их без очереди, дотошно сравнила два экземпляра заключения и все оформила за полчаса. Они поспешили обратно в больницу. Когда они вернулись, оказалось, что операция на глазу уже идет полным ходом. Марья Дмитриевна ушла к себе. Элле оставалось только молиться. Последние два дня она не вспоминала о Лещинском, хотя до происшествия с Юламей только о нем и думала. А теперь вспомнила и мысленно обратилась к нему: «Почувствуй, что у нас беда. Сделай что-нибудь. Помоги нам». Ей было все равно, кому молиться, лишь бы помогло.

Когда Самохвалов, окруженный толпой ассистентов, вышел из заветных дверей, она сразу поняла, что операция прошла успешно.

— Ну, мамаша, — шутливо обратился он к ней, — глаз я вашей дочке на место вставил. С сетчаткой придется повозиться, но это потом, когда она на ноги встанет. Сама ко мне придет. Стопроцентного зрения не будет, но процентов на шестьдесят, думаю, рассчитывать можно.

Элла хотела что-то сказать, но колени у нее подогнулись, незаметно для себя она оказалась на полу. Сама она ничего не почувствовала, просто вдруг увидела, что все склоняются над ней, тычут в нос нашатырем, что-то говорят… Слух вернулся к ней не сразу.

— … а я ведь вам говорила…

Она не столько расслышала, сколько догадалась, что это Марья Дмитриевна. А может, завуч из школы? Нет, ее тут быть не может, сообразила Элла и попыталась сесть. Ее тут же подхватили несколько пар рук и усадили на банкетку. И почему в больницах такие неудобные банкетки? В голове шумело, мысли никак не желали складываться в нечто связное.

— Я вам говорила, что надо было поесть? — сказала Марья Дмитриевна. — Вот теперь в наказание будете глотать нашу больничную бурду. И укольчик глюкозы, — повернулась она к кому-то.

— Нет, не надо укола, — запротестовала Элла, но ее никто не слушал.

Ее отвели в кабинет, закатали рукав, перетянули руку манжеткой и сделали укол в вену.

— А теперь в буфет, — скомандовала Марья Дмитриевна.

— Дайте мне взглянуть на дочку, и мне сразу станет лучше, — предложила Элла.

— Не думаю, — покачала головой Марья Дмитриевна. — Ее жизнь вне опасности, ей только что сделали успешную операцию… Вы хоть поняли, что вам сказал профессор Самохвалов? Но если вы ее увидите, боюсь, вам опять станет плохо.

— Нет, я в порядке.

— Ну хорошо, пойдемте.

Бесконечными больничными коридорами Марья Дмитриевна отвела Эллу к палате и тихонько приотворила дверь. Она оказалась права. Юламей лежала спеленатая, как мумия, и кровоподтеки у нее на лице казались особенно страшными на фоне белых бинтов. Эллу замутило, она уцепилась за дверной косяк.

— Все, по-моему, с вас хватит. — Марья Дмитриевна крепко ухватила ее под локоть. — Все равно поговорить с ней вы не сможете. — Они двинулись бесконечными больничными коридорами в обратный путь. — А ведь худшее вам еще предстоит. Когда вас будут топтать в суде, — пояснила женщина-врач.

— Я к этому готова, — ответила Элла. — У меня уже была первая стычка сегодня утром. Нет, началось еще вчера вечером. Ничего страшного.

— Считайте, что вы еще ничего не видели, — вздохнула Марья Дмитриевна. — Знали бы вы, сколько мне приходилось наблюдать случаев, когда дело кончалось ничем! Потерпевшие шли на мировую, покупались на деньги, пасовали перед судом, оглаской, а то и угрозами… И вам будут угрожать, готовьтесь. И хорошо еще, если суд будет беспристрастный, а не купленный! Вы ведь можете и проиграть, хотя все вроде бы очевидно! У вас адвокат есть?

— Мне порекомендовали одного, я ему обязательно позвоню, — заверила ее Элла.

— Вот наш буфет, обязательно съешьте что-нибудь. — Марья Дмитриевна ввела Эллу в помещение, и та сразу поняла, что это не общедоступный буфет, а столовая, где питались врачи и медсестры. — Вот, девочки, — обратилась она к присутствующим, — я вам нервную мамашу привела. Покормите ее.

Элла пыталась протестовать, уверяя, что поест в общепите, но сестры обступили ее и потянули к столу.

— Домашнее-то лучше, — сказала одна из них, немолодая, дородная. Элла сразу подумала, что это сестра-хозяйка. — А вы, Марья Дмитриевна, с нами?

— Нет, я смену отдежурила, домой пойду. — Но Марья Дмитриевна все-таки села за стол рядом с Эллой. — Я вам дам знать, когда она очнется. Ей еще долго лежать на внутривенном, у нее челюсть вывихнута и трахея смещена, ни жевать, ни глотать нельзя. Но это все пройдет, вы не волнуйтесь.

— Ей больно? — спросила Элла.

— Ну, сейчас мы ее так укатали, что она ничего не чувствует.

— Она была в сознании до самого конца, пока я везла ее сюда.

— Организм крепкий, — подтвердила Марья Дмитриевна, — прекрасный мышечный тонус. И это очень хорошо. Она поправится. Вы пока занимайтесь своими делами, сходите к адвокату, а как только она в себя придет, мы сразу дадим вам знать.

— Мне хотелось бы быть рядом, когда она придет в себя, — возразила Элла.

— Ну, это как получится. В интенсивную терапию вообще никого не пускают, это я одна такая гнилая либералка. Вы ешьте, а я пойду.

И Марья Дмитриевна ушла.

Элла последовала ее совету. Нет, ела она через силу, механически улыбаясь медсестрам, хотя ее кормили домашними пирожками и котлетами. Но, выйдя из Института Склифосовского, она поехала к себе на кафедру в УДН. Надо было оформить отпуск без сохранения содержания. Элла хотела сказать, что ее дочку сбила машина, но оказалось, что на кафедре все уже в курсе дела. Вездесущая завуч и туда успела позвонить и попросить, чтобы повлияли на строптивую коллегу, уговорили забрать заявление. Вся кафедра гудела, как потревоженный улей.

Поразительна человеческая природа: и те, кто рассуждал об «обезьянах», и та женщина, что рассказывала о славянских яблоках, — решительно все встали на сторону Эллы. Ее убедили не брать отпуск, сказали, что разберут ее лекции и все по очереди за нее отдежурят. Опять собрали ей денег. Все просили передать привет Юленьке, все готовы были, если потребуется, свидетельствовать за нее в суде.

Элла поблагодарила и села звонить адвокату. На визитной карточке, которую дал ей врач «Скорой помощи», было написано: Мирон Яковлевич Ямпольский. Имя показалось Элле знакомым. Известный адвокат. Она набрала номер.

Мирон Яковлевич выслушал ее внимательно и предложил сразу приехать. Оказалось, что ехать надо к нему домой, на Сивцев Вражек. Впустив ее в квартиру, он объяснил, что в последнее время почти не берется за новые дела, но ее дело его заинтересовало. Это был высокий худой старик с белоснежной волнистой шевелюрой и лицом библейского пророка, правда, без бороды. Элле он не то что понравился, она влюбилась с первого взгляда.

Он провел ее в кабинет, усадил, предложил чаю или кофе. Элла вежливо отказалась. Тогда он попросил разрешения включить магнитофон. Это ее смутило, но Мирон Яковлевич сказал, что лучше все документировать с самого начала, а если она раздумает его нанимать, он уничтожит запись прямо у нее на глазах. Элла согласилась.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Ямпольский, устанавливая на столе между ними современное цифровое записывающее устройство. — Считайте его частью мебели.

Элла невольно огляделась. Кабинет был обставлен тяжелой старинной мебелью с множеством книг и картин на стенах. Ее внимание привлек, видимо, увеличенный моментальный снимок: молодой человек, такой же высокий и худой, с такой же пышной волнистой шевелюрой одной рукой обнимает красивую молодую женщину, а другой прижимает к плечу маленького мальчика. У малыша тоже целая копна курчавых волос, а под ней лукавая мордочка, прямо говорящая: «Жди беды».

«Наверно, сын и внук, — подумала Элла. — И невестка». Нормальная счастливая семья. То, чего у нее никогда не было. И не будет. Теперь уже никогда не будет.

Она вдруг разрыдалась неудержимо. Ямпольский, ничему не удивляясь, налил ей стакан минералки и пододвинул открытую коробку салфеток «Клинекс». Он не призывал ее перестать плакать. Наоборот, он гладил ее по голове и говорил:

— Ничего, ничего, милая, поплачьте. Не стесняйтесь. Поплачьте, легче станет.

— Простите меня, — пролепетала Элла, справившись наконец со слезами. — Просто я увидела фотографию… Это, наверно, ваш сын? Такой чудный снимок… Счастливая семья. А у меня дочь лежит в больнице вся избитая, изломанная… Чуть без глаза не осталась.

На мгновение лицо старика окаменело.

— Да, это мой сын. Счастливая семья. Снимок сделан в восемьдесят пятом году. За год до его смерти. Он погиб в дорожной аварии под Чернобылем, и моя невестка вместе с ним. И ее родители. А ваша дочь жива. Ну что, будем еще мериться счастьем?

— Простите, — прошептала потрясенная Элла. — Я не знала…

— Конечно, вы не знали. Не надо извиняться. Надо помнить о главном. У меня остался внук. У вас есть дочь. И самое главное сейчас — защитить ее интересы. Вот этим и займемся.

Он попросил разрешения закурить. Элла, конечно, разрешила. Курил он трубку, и медовый, как будто пряничный запах трубочного табака немного успокоил ее. Ямпольский расспрашивал ее дотошно, вцеплялся буквально в каждую мелочь, уточнял подробности. Очень похвалил за второй экземпляр медицинского заключения, сказал, что возьмет его на хранение, предупредил, что надо будет таким же образом продублировать результаты анализа спермы и всех остальных экспертиз. Еще он сказал ей, что знает майора Воеводина, что это толковый и порядочный следователь.

— Ни с кем не разговаривайте, — предупредил Ямпольский. — К вам будут еще приходить, звонить… Всем отвечайте, что у вас есть законный представитель, всех отсылайте прямо ко мне. Вот телефон.

— Они же вам работать не дадут! — ужаснулась Элла.

— Ничего страшного, — заверил ее Ямпольский. — Это телефон моей конторы, где я появляюсь на час раз в неделю и то не всегда. Пусть звонят и записываются на прием. Вам некуда переехать на время?

— Нет, — покачала головой Элла. — Но в самое ближайшее время, как только мою дочь переведут в бокс, я буду ночевать у нее в больнице. Мне уже разрешили.

— Хорошо. Я созвонюсь со следователем, будем действовать дальше. Я вижу, вас еще что-то смущает?

— Ваш гонорар, — честно призналась Элла.

— У меня есть клиенты, с которых я беру пятьсот долларов за час. А знаете, почему? Вопервых, они могут себе это позволить. А во-вторых, это позволяет мне такими делами, как ваше, заниматься бесплатно. К вам у меня только одна просьба: ничего от меня не утаивайте, не искажайте, не приукрашивайте. Любое умолчание или ложь непременно обернется против вашей дочери на суде. Если у вас есть иллюзии, что судить будут не ее, отбросьте их сразу. Наши противники попытаются представить дело так, будто судят именно ее. Ну а наша задача — им в этом помешать, не так ли? — улыбнулся он задорной мальчишеской улыбкой, делавшей его похожим даже не на сына, а на внука. — Дайте мне знать, когда я смогу побеседовать с вашей дочерью.

Элла помрачнела:

— Боюсь, это будет не скоро. У нее, помимо всего прочего, вывих челюсти и горло повреждено. Она дышит через трубку и говорить не может.

— Но она тем не менее сумела сообщить вам имена насильников?

— Написала на бумаге. Левой рукой.

— Ну, есть куда более удобный способ. Лэптоп. Как только она очнется и более-менее придет в себя, навещу ее в больнице с лэптопом.

Когда Элла поднялась и начала прощаться, Ямпольский дал ей еще один полезный совет:

— Заведите в память мобильного номер вашего районного отделения милиции. Чтоб его можно было вызвать одной кнопкой. Вас не оставят в покое, совсем не появляться дома вы не можете. В случае чего — звоните в милицию. Вряд ли они мгновенно примчатся на вызов, судя по тому, что вы мне рассказали. У наших милиционеров любимый ответ: «Вот когда вас убьют, тогда и приходите». Но на ваших… гм… собеседников это может произвести впечатление. Отпугнуть. Если вам всерьез будут угрожать расправой, скажите им: «Убить легко. Скрыть следы трудно».

Он проводил ее до двери и уже на пороге добавил:

— Держитесь, Элла Абрамовна. Вы должны быть сильной хотя бы ради дочери.

— Я постараюсь, — Элла насильно заставила себя улыбнуться.

Было уже поздно, но она опять поехала в больницу. Ей сказали, что прием давно закончен, а к «интенсивникам», как выразилась администраторша, вообще никого не пускают.

— Я хотела бы узнать, как ее состояние, — устало попросила Элла.

— Без изменений, — ответила администраторша, никуда не заглядывая, не сверяясь ни с какими записями.

«Не повернув головы кочан».

— Может быть, вы позвоните наверх? — предложила Элла.

— Куда именно?

— На пост дежурной сестры. — Элла начала сердиться. — Я хочу знать, каково состояние моей дочери!

Администраторша завела глаза к потолку, давая понять, что ей мешают работать, но набрала внутренний номер. Собственно, именно в этом и состояла ее работа.

— Как там Королева? — пролаяла она в трубку.

— Дайте, мне, пожалуйста, трубку, — попросила Элла. — Я хочу сама услышать.

— Думаете, я вам не так скажу? Детский сад! — огрызнулась администраторша, но трубку дала.

Увы, дежурная сестра ответила то же самое: «Изменений нет». Элла поехала домой.

На этот раз никто не караулил ее у подъезда, но, придя домой, она обнаружила на автоответчике дюжину посланий от администрации школы и родителей мальчиков. Больше на пленке не хватило места. Пока общий тон был еще довольно сдержанный, а смысл сводился к одному: «Нам надо встретиться и все обсудить». Ее приглашали прийти в школу. «На их территорию», — мысленно отметила про себя Элла. Она хотела стереть сообщения, но сообразила, что они могут заинтересовать адвоката, и просто сменила кассету на чистую. Потом она заставила себя поесть и снова расплакалась. Эту еду она готовила позавчера для Юламей.

«Вы должны быть сильной ради дочери», — вспомнились ей слова адвоката. Элла вымыла посуду, приняла душ и легла спать.

Следующий звонок раздался рано утром. Правда, Элла уже встала, но все же семь утра — это было рановато для делового звонка.

Мужской голос. Мягкий, вкрадчивый.

— Элла Абрамовна? Надеюсь, я вас не разбудил? Доброе утро.

— Кому доброе? — спросила Элла и включила пленку автоответчика, чтобы записать разговор.

— Надеюсь, оно сможет стать добрым для нас для всех. С вами говорит отец Анатолия Рябова. Нам нужно встретиться и поговорить.

— Нам не о чем говорить. Хотите поговорить — звоните моему адвокату.

— А зачем нам адвокат? — Голос был все так же мягок и невозмутим. — Давайте встретимся, мы же с вами не чужие друг другу люди.

В этих словах, сказанных с легким довольным смешком, Элле почудился намек — до того гнусный, до того подлый, — что она задохнулась. Голос еще что-то говорил, но она его перебила.

— Если вам кажется, что мы породнились, вы ошибаетесь. Учтите, этот разговор записывается на пленку. Встретимся в суде.

Отключая связь, Элла еще успела расслышать, как он резко, с шипением, втянул в себя воздух. Впервые за последние три дня она ощутила нечто вроде удовлетворения. Вынула пленку из аппарата, поменяла ее на чистую, мысленно пометила для себя, что надо подкупить кассет для автоответчика.

Раздался новый звонок: это звонил майор Воеводин.

— Извините, что я рано. Боялся вас не застать.

— Ничего, вы уже не первый. Звонил отец одного из этих парней. Предлагал встретиться и обсудить. В школе.

— Зашевелились, — усмехнулся Воеводин. — Предлагаю встретиться и обсудить со мной.

— Я еду в больницу, — сказала Элла.

— Вот там и встретимся.

— Хорошо.

Уже знакомой дорогой она добралась до Института Склифосовского. Дежурный администратор сменился, но ей не сказали ничего нового. «Пока без изменений». Она прошла в отделение милиции, где ее уже ждал Воеводин.

— Хочу вам сообщить, что мне официально поручено вести это дело. И неофициально: для вас это хорошая новость.

— Я рада, — кивнула Элла. — То есть радоваться нечему, но хорошо, что это вы. Как вам удалось? Я думала, этим будет заниматься районное отделение. Какой-нибудь капитан Колобов.

— Районное отделение пусть занимается ограблением ларьков. А делом о групповом изнасиловании должна заниматься прокуратура. Я следователь прокуратуры. Позавчера мне просто случайно досталось дежурство в Склифе. Я попросил это дело, и мне его дали. Районное отделение милиции было только радо спихнуть хлопотное дело. Итак, хочу вас проинформировать…

— Простите, пожалуйста, — перебила его Элла. — Могу я спросить? Почему вы решили заняться этим делом?

— Дело интересное, перспективное. Может стать громким и принести лавры моему ведомству, которому их так не хватает. Сугубо неофициально? Я не люблю насильников. У меня отец воевал, дошел до Берлина, потом служил в оккупационных войсках. Он мне рассказывал, какие безобразия там творились. Двоих сам перед строем расстреливал за произвол в отношении гражданского населения. Ну не лично — приказ отдавал. Так вот, в его части больше такого не было. Он говорил, как рукой сняло. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, вполне. Это действительно хорошая новость.

— Вчера мы вызвали на допрос всех четверых. Явились только трое. Ермошин в больнице.

— Здесь? — машинально спросила Элла.

— Не настолько тяжелы его травмы, — усмехнулся Воеводин. — Но мы связались с больницей и справки навели. Ваша дочь прокусила ему руку. С травмы сняли слепок, сфотографировали, переслали нам, документы уже подшиты в деле. Пригодится, чтобы связать его с местом и восстановить общую картину. К сожалению, они промыли рану, образцы слюны взять не удалось.

— Простите, я ничего не понимаю, — призналась Элла. — А что он сам говорит? Что говорят остальные?

— С Ермошиным побеседовать не удалось. Он, видите ли, в шоке. Остальные ушли в глухую несознанку. Мол, ничего не знаем, ничего не видели. Позанимались физкультурой и разошлись по домам. В женской раздевалке полно их «пальчиков». Да, я не сказал: пальчики мы все-таки прокатали, хотя они и возражали. Ну, они говорят, вломились к девчонкам в раздевалку просто побаловаться. Им это не поможет, — заторопился Воеводин, предупреждая следующий вопрос. — Но дело в том, что мы выделили только три отдельных типа спермы. Мы еще не знаем, кому она принадлежит: надо взять образцы ДНК у всех четверых. Я уже запросил ордер.

— А если не получите? — мрачно спросила Элла. — У этих парней влиятельные отцы.

— Получу, — решительно заявил Воеводин. — У Потапчука лицо расцарапано. Мы взяли ткани из-под ногтей у вашей дочери. К бабке не ходить, это его кожа. Так что один образец у нас уже имеется. Кроме того, извините за подробность, в раздевалке обнаружены рвотные массы. По моим прикидкам, это Ермошин. Так что и второй образец у нас есть. Когда остальные узнают, что два образца уже есть, им некуда будет деться. А эти начнут их топить. Дескать, почему только мы должны отдуваться? Но я хочу получить официальные образцы у всех четверых. И я своего добьюсь.

— Простите, а они не могут сбежать?

Воеводин улыбнулся ее наивности.

— Рябов уже живет на даче у бабушки. Со вчерашнего дня, после допроса. Не беспокойтесь, никуда они не денутся. Скажите, дочь рассказывала вам об отношениях с одноклассниками?

— Она мне все рассказывала. Знаю, это звучит самонадеянно, но в нашем случае это действительно так. Мы с дочерью живем как на острове. Да, она говорила и об этих четверых. Рябов, Потапчук и Кулаков верховодят в классе. Ермошин, насколько я поняла, — прихлебала.

— Они приставали к ней раньше?

— Да, особенно Рябов. Поймите, она не жаловалась, — заторопилась Элла. — Она просто рассказывала. Она умела за себя постоять…

Элла вдруг поняла, что говорит в прошедшем времени, и зажала себе рот рукой.

— Все в порядке, — успокоил ее Воеводин. — Она еще постоит за себя.

— Я наняла адвоката, — сказала Элла. — Ямпольского.

— Ямпольского? — В голосе Воеводина невольно прорвались нотки благоговения. — Ну тогда считайте, что вы уже выиграли процесс.

— Для меня сейчас важнее всего здоровье дочери. — Элла встала. — Извините, я пойду. Может, Марья Дмитриевна пришла.

Марья Дмитриевна пришла и опять позволила Элле войти в палату интенсивной терапии. Юламей лежала вся опутанная трубками. Кровоподтеки на лице еще больше потемнели. Но на этот раз Элла не упала в обморок. Она подошла к постели, осторожно, стараясь ничего не задеть, коснулась руки дочери и позвала ее:

— Юля, Юленька!

И вдруг правый глаз Юламей открылся.

— Тихо, девочка моя, тихо. Ты не можешь говорить. Пока не можешь. Не пугайся. Я с тобой. Все будет хорошо.

— Дайте мне ее осмотреть, — потребовала Марья Дмитриевна. — Подождите за дверью.

Элла вышла. Ждать пришлось долго. А может, просто показалось? Наконец двери палаты растворились и пропустили Марью Дмитриевну.

— Она молодчина. Надо бы подержать ее здесь еще денек, но так и быть: положу ее в бокс. Побудьте с ней пока.

Элла вернулась в палату.

— Юленька, можешь взять меня за руку?

Пальцы девочки сжали ей руку.

— Ты помнишь, что случилось?

Золотисто-зеленый глаз завращался со страшной силой.

— Успокойся, все уже кончилось. Никто тебя больше не тронет. Помнишь, ты мне сказала, что хочешь их наказать?

Опять пальцы Юли сжались.

— Я наняла адвоката. И следователь нам попался хороший. Троих он уже допросил, Ермошин в больнице спрятался. Ничего, он всех достанет. Ему надо с тобой поговорить. Ты сможешь? Адвокат обещал принести тебе лэптоп.

— Ничего не выйдет, — раздался за спиной у Эллы голос Марьи Дмитриевны. — Пока мы держим ее на внутривенном, руку поднимать нельзя, а вторая в гипсе. Потерпите. Еще успеете наговориться. Все, поехали.

Элла так и не поняла, чем бокс отличается от палаты интенсивной терапии: Юлю увезли прямо на ее кровати, вместе со всеми капельницами и мониторами. Но в бокс поставили раскладушку для нее самой. Она бережно обтерла девочку спиртовым раствором, чтобы не было пролежней, смазала смягчающим кремом и снова села рядом с ней.

— Все будет хорошо, — повторила Элла. — Надо только немножко потерпеть. Теперь я тебя не оставлю. Здесь с тобой спать буду. Ты выздоровеешь. Здесь все за нас. Адвокат такой чудный… Мировой старикан. Оказывается, знаменитость. Знаешь, что следователь сказал? «Вы уже выиграли процесс».

Юламей беспокойно зашевелилась, и Элла нахмурилась.

— Что с тобой? Ты не хочешь процесса? Если нет, скажи мне сразу, и я не буду морочить голову людям. Ну как? Идем на суд?

Юля сжала ей пальцы.

— Вот и хорошо. Я уж думала, ты хочешь сама расправиться с каждым поодиночке, как я в свое время. Я тебе никогда не рассказывала и не знаю, стоит ли сейчас…

Пальцы дочери буквально впились ей в руку.

— Со мной было то же самое. Только это было в детдоме и вступиться за меня было некому. Пришлось мне самой… Я была на год младше тебя. Как видишь, я выжила. И ты выживешь, — закончила она.

Пришла Марья Дмитриевна и велела Элле пойти пообедать. После обеда пришел Воеводин.

— Что ж вы мне не сказали, что вас перевели? Пришлось из администратора вытрясать.

— Извините, — повернулась к нему Элла, — но допроса все равно не получится. Она не может говорить.

— Но вы же с ней как-то общаетесь?

— Рукопожатиями, — объяснила Элла. — Юля держит меня за руку и, если «да», пожимает.

— Ну что ж, — протянул Воеводин, — проведем неофициальную беседу в режиме «да — нет». Я Воеводин Александр Павлович, следователь прокуратуры. Расследую твое дело. Ты меня понимаешь? — обратился он к Юле.

— Да, — ответила за нее Элла.

— Очень хорошо. Я читал медицинское заключение. Судя по всему, на тебя напали сзади. Ударили по голове?

— Да, — повторила Элла.

— Мы нашли прямо там, в раздевалке, обломок мебельной доски, с полным набором отпечатков одного из мальчиков.

— Она ничего не говорит, — предупредила Элла.

— Полагаю, она не видела. Отпечатки принадлежат Потапчуку.

— И они бросили такую улику прямо на месте? — удивилась Элла.

— Они идиоты, — пожал плечами майор Воеводин. — Очко играет, мозги отдыхают. Они были уверены, что им ничего не будет. Я буду называть тебе фамилии, а ты мне скажешь, кто из них был первым.

— Я думаю, она уже назвала этот порядок, — вмешалась Элла. — Я же дала вам листочки. Первым идет имя Рябова. Да, Юля подтверждает, — добавила она.

— А вторым? Потапчук?

— Да, — сказала Элла.

— Мы выделили только три типа спермы. Видимо, у одного машинка не сработала. Я думаю, это Ермошин.

— Да, — подтвердила Элла.

— Значит, третьим был Кулаков.

— Да.

— Ермошина вырвало.

— Да.

— И это ему ты прокусила руку. Молодчина. Потапчуку рожу расцарапала… Все, на первый раз хватит, — решил Воеводин. — Главное, держись. Надо довести это дело до суда. Не трусь, держись фактов, и мы выиграем. — Он поднялся. — Отдыхайте обе. Настоящий допрос под запись проведем, когда ты сможешь говорить.

— Поспи, Юля, — сказала Элла, когда они остались в палате одни. — Я собралась, как полная идиотка. Ничего из дому не захватила. Даже зубную щетку. Но я не думала, что мне уже сегодня разрешат остаться.

Юля страшно забеспокоилась, и Элла ласково сжала ее руку.

— Не волнуйся, доченька, я тебя не оставлю. Тут внизу есть киоск, я все, что надо, куплю. Много ли мне надо-то? Только чтобы ты выздоровела…

Тут к горлу подкатили неудержимые слезы, она торопливо закрыла лицо руками.

— Прости. Сейчас… сейчас пройдет.

Глаз Юли наполнился слезами.

— Не плачь, доченька. Если ты не будешь, то и я не буду. Поспи. Я сейчас вернусь.

Но когда она вернулась, купив в киоске зубную пасту, щетку, влажные салфетки, Юля не спала: караулила. Взглянув на мать, она скосила глаз на раскладушку.

— Хочешь, чтоб я легла? Ладно. Я устала.

Она легла и незаметно для себя уснула.

Глава 9

Трубку вынули через три дня, но говорить Юламей все равно не могла: челюсть была стянута скобками. Зато ей разрешили сидеть в постели, капельницу подключали теперь только на время кормления, и она смогла воспользоваться лэптопом, который привез ей Мирон Яковлевич Ямпольский.

— Ну-с, кто тут у нас папаша Нуартье? — шутливо спросил он, входя в палату. — Ты «Графа Монте-Кристо» читала? Ну конечно, читала. Помнишь, там был такой вредный старикашка? Говорить он не мог, только сидел в уголке и подмигивал. Зато он один знал всю правду. Вот и ты у нас поработаешь папашей Нуартье. Идет?

Они с майором Воеводиным провели совместный допрос по всей форме.

Адвоката заинтересовал момент, ускользнувший до поры до времени от следователя: как это получилось, что Юля осталась одна в раздевалке? При помощи лэптопа Юля рассказала им о туфле, засунутой за батарею.

— Туфлю нашли? — спросил адвокат.

— Нашли, — подтвердил следователь. — Юля не успела ее надеть.

— Отпечатки взяли? — продолжал адвокат. — Она же не сама попала за батарею!

— Сговор, — задумчиво проговорил следователь. — Кто-то из девочек был в сговоре. Черт, теперь придется снимать отпечатки у всей женской половины класса! Мне могут не дать ордера.

— И не надо, — сказал адвокат. — Снимите отпечатки с туфли, исключите Юлины, и мы придержим эту информацию до суда. С такой карты надо ходить вовремя!

Мать и дочь смотрели на него как зачарованные. Следователь тоже.

Через две недели скобки сняли и отпустили Юламей со все еще загипсованной рукой, забинтованной головой и стянутыми эластичным бандажом ребрами поправляться дома.

И тут началось. К ней ломились родители всех четырех мальчиков, их адвокаты, учителя из школы. Элла отсылала всех к Ямпольскому, но они слушать ничего не хотели. Всем хотелось поговорить именно с Юламей.

— А давай, мама, чего там! — хриплым, словно каркающим голосом проговорила Юламей. — Послушаем, что они скажут.

Элла объявила, что больше одного человека за раз в дом не пустит, и желающим пришлось встать в очередь. Они клянчили, умоляли, угрожали, срамили, обещали деньги.

— Деньги вы нам по суду заплатите, — говорила Элла.

— Ну зачем по суду? Мы вам без всякого суда заплатим гораздо больше!

— Больше нам не надо. Сколько суд решит.

Ямпольский, узнав, что они «пускают посетителей», дал Элле компактный, чувствительный магнитофончик, велел замаскировать его и включать при каждом визите.

— Никогда не лишайте дурака веревки, на которой он повесится, — сказал при этом Мирон Яковлевич. — И старайтесь говорить поменьше, слушайте, но не давайте им никакой информации.

Элла еле успевала менять диски.

— Ну поймите, это же дети! — говорили ей. — Ну увлеклись. Мы с них шкуру спустим. Хотите, при вас выпорем? Они лично будут просить у вас прощения. Но зачем губить сразу столько жизней? Ну что вам, легче от этого станет?

— Станет, — хрипела в ответ Юламей.

— Ну зачем вам проходить через все это? — спрашивал один из адвокатов. — На суде вас распнут, можете не сомневаться.

— Не сомневаюсь, — отвечала Юламей, с ненавистью сверля его единственным глазом. — Но судить будут все-таки не меня, а ваших клиентов.

— Я не отдам своего единственного сына на растерзание, — заявила одна из матерей. — Вы сами во всем виноваты. Нечего было провоцировать. И вообще, я не знаю, что вы здесь делаете. Ехали бы в свою Америку.

— Прошу вас, — умоляла другая, — ну войдите в наше положение! Ну неужели вы не можете пойти нам навстречу? Неужели у вас ни капли жалости нет?

— У меня есть жалость, — отвечала на это Элла. — И я уже иду вам навстречу. Я не прошу вас войти в наше положение.

— Ну не убили же ее! — рассуждала третья. — Жива осталась, вот и скажите спасибо!

— Лучше б они тебя убили, — заявил напрямую любящий папаша Потапчука. — Между прочим, это и сейчас можно устроить.

— Между прочим, — ответила Элла, окончательно потеряв терпение, — суду будет небезынтересно послушать ваши слова. Они записаны.

Он обвел квартирку бешеным взглядом.

— Что вы! — засмеялась Элла. — Здесь только микрофон, а сама прослушка далеко отсюда. И вы уже все сказали, так что уходите.

После этого она прекратила прием посетителей. Но они не успокоились. Они прислали священника. Батюшка велеречивым рыдающим баритоном взывал к милосердию и прощению.

— Вот вы и прощайте, это ваша работа, — посоветовала ему Юламей. — А я судиться буду.

— Господь рек: «Мне отмщение, и Аз воздам», — провозгласил священник.

— Ну, когда настанет его черед, пусть и он воздаст, — милостиво разрешила Юламей. — А пока мы живем на земле, суда еще никто не отменял.

— Кстати, в Библии сказано, что воздаяние за грех есть смерть. Послание к Римлянам, глава шестая, стих двадцать третий, — напомнила Элла. — Извините, нам в глазную клинику пора.

В глазную клинику они ездили три раза в неделю. Каждый раз, хотя это было дорого, Элла вызывала такси. Туда и обратно. Юламей трудно было бы передвигаться в городском транспорте со своими подживающими ребрами и рукой в гипсе.

Профессор Самохвалов свое дело знал. И весь персонал клиники проникся сочувствием к Юламей. Помимо множественных операций на сетчатке глаза, ей делали сопутствующие процедуры, при каждом визите проводили замеры зрения, проверяли внутриглазное давление. Врачи и сестры всегда устраивали так, чтобы ей не нужно было ждать, хотя в клинике было много других тяжелых больных.

В третьей декаде декабря начался суд. Элла поражалась такой скорости, но Воеводин сказал ей:

— А чего удивляться? Дело кристально ясное. Все доказательства собраны. Погодите, еще в самом суде волокиты будет выше крыши.

Он оказался прав. Отец одного из подсудимых настаивал, чтобы дело было передано межмуниципальному суду на другом конце города. У него там был знакомый судья, хотя об этом, конечно, вслух не говорилось. Все уже клонилось к его победе, прокуратура, несмотря на отчаянное сопротивление ведущего следователя, готова была передать дело именно в «нужный» суд, но тут вступил в бой Мирон Яковлевич Ямпольский. Бесполезно было доказывать, что передача дела в суд, выбранный одним из ответчиков, абсолютно незаконна. Поэтому он пустил в ход влияние.

В отличие от толстовского князя Василия Курагина, Мирон Яковлевич Ямпольский не берег влияние для себя. Один высокопоставленный чиновник московской мэрии был ему по гроб обязан. Восемь лет назад Ямпольский «отмазал» его от уголовного обвинения, грозившего большим сроком. Чиновник выкачивал деньги из крупного государственного предприятия, и его поймали за руку. Туда бы ему и дорога, но он обратился к Ямпольскому, и тот обнаружил, что как раз в интересовавший следствие период государственное предприятие акционировалось. Это была совсем другая статья. Следствие сразу потеряло интерес к чиновнику. А ведь его судьба висела на волоске, пока не вмешался Ямпольский. Почему-то никто, кроме Ямпольского, не обратил внимания на момент акционирования. Но на то он был и Ямпольский. Человек-легенда.

Теперь настал момент стребовать с чиновника должок. Ямпольский обратился к нему, и дело оставили в суде по месту совершения преступления.

На первое слушание обвиняемые в полном составе не явились. Дима Ермошин снова оказался в больнице, двое отсиживались на дачах у дальних родственников, Сеню Потапчука сняли с самолета, вылетавшего в Минск. Суд вынес постановление о принудительном приводе. Адвокаты завалили суд протестами и ходатайствами — в том числе и об отводе судей. Суд эти ходатайства отклонил, но каждое из них приходилось рассматривать, это занимало время. Наконец слушание началось.

Первой давала показания потерпевшая. Голос у нее был глухой и надтреснутый, но он не дрожал. Не колеблясь, без стеснения и запинки она перечислила все, что с ней делали. Бесстрашно отвечала на каверзные и порой подлые вопросы адвокатов. Они упирали на то, что она не может всего помнить, а она в ответ заявила, что если что и забыла, то только из-за сотрясения мозга, нанесенного подсудимыми.

Тем не менее четыре адвоката допрашивали ее по очереди, пытались сбить, подловить на противоречиях. Она отвечала, ни разу не запутавшись в деталях.

— Я не знаю только одного: кто именно огрел меня сзади по голове. Предположить могу, — Юламей, все еще с забинтованным левым глазом, устремила правый глаз, горевший неистовым изумрудным огнем, на Потапчука, — но утверждать не буду. Я этого не видела. Все остальное помню точно. Рябов, Потапчук, Кулаков, Ермошин. В таком порядке. Я сумела высвободить руку и ободрала лицо Потапчуку. Ермошин зажимал мне рот, и я его укусила. Рябов ударил меня по лицу — два раза. Глаз и горло — это его рук дело. Потом ударил в ребра. Потапчук сломал мне руку. Кулаков тоже ударил — с другой стороны, но не так сильно. Там только ушиб ребер. Потом Потапчук ударил по лицу: после этого я оглохла. Рябов сказал, что хочет привести меня в чувство. Что «трахать телку в отключке — никакого кайфа». Так он выразился. Ермошин только делал вид: у него ничего не вышло. Но он тоже причинил мне боль. Потом его стошнило.

Адвокатам так и не удалось ее сбить.

— Зачем вы на этом зацикливаетесь? — вкрадчиво спросил один из них. — Неужели вам не хочется просто забыть?

— Вы меня допрашиваете, — пожала плечами Юламей. — Я отвечаю.

— Мы можем это прекратить немедленно, если вы откажетесь от обвинения.

— Ни за что, — отрезала Юламей.

Следователь Воеводин выступал, увы, только свидетелем обвинения. А прокурор попался туповатый и какой-то вялый. Если бы не Ямпольский, еще неизвестно, чем бы все закончилось. Ямпольский мгновенно расколол мальчишек, до того державшихся дружно. Как только Ермошин и его адвокаты уразумели, что ему светит меньший срок, они сразу стали сотрудничать с судом и топить остальных.

Ямпольский был беспощаден.

— Не стройте себе иллюзий, — сказал он Ермошину. — Тот факт, что в теле потерпевшей не оказалось вашей спермы, не освобождает вас от обвинения в групповом изнасиловании. Вы были там, вы держали ее, зажимали ей рот рукой, о чем свидетельствует след ее зубов. Прошу суд приобщить к делу слепок с зубов потерпевшей, точно соответствующий рисунку укуса.

Слепок был приобщен, а Ямпольский продолжил:

— Вы были там до конца, вы даже штаны снимали наравне со всеми, а то, что у вас не получилось, это ваши личные трудности. Но в этой группе вы — «ведомый». Попробуйте доказать суду, что вас вовлекли. Деятельное раскаяние засчитывается.

После этого Дима Ермошин все рассказал. Оказывается, у них было состязание: кто больше девочек «переимеет», как он выразился. Все соглашались добровольно, кроме Юламей, причем не только в их классе. Адвокаты немедленно заголосили, что это вторжение в частную жизнь. Если «сексуальные контакты» между подростками были добровольными, это не подлежит рассмотрению в суде.

— Меня интересует «возраст согласия», — возразил Ямпольский. — Имена всех девочек мне не нужны. Но если речь идет о состязании, не было ли среди них тринадцатилетних?

Ермошин понял, что наговорил лишнего. Его адвокат сказал, что он может не отвечать, и напомнил суду, что жалоб не поступало.

— От Юламей Королевой поступила жалоба, — сказал Ямпольский. — Для следствия это повод заинтересоваться «состязанием». Хотя бы его моральной подоплекой.

Но суд решил не затягивать следствие, хотя и вынес частное определение в адрес школьного руководства. Тогда адвокаты других обвиняемых выкатили вперед орудие следующего калибра: она сама их спровоцировала. Стали вызывать учителей. Все они показали, что Юля вела себя вызывающе.

Ямпольский напомнил суду, что на момент изнасилования Юламей Королева была девственницей, и заставил секретаря суда процитировать соответствующий раздел медицинского заключения, уже приобщенного к делу. Потом он принялся за свидетелей.

— У Юламей была в школе своя компания? — спросил он женщину-завуча.

Той хватило ума ответить «нет». Скажи она «да», ее тут же попросили бы перечислить членов компании.

— У нее были друзья?

— Не знаю.

— Вы завуч и, если я правильно понял, ее классный руководитель.

— Мне пришлось взять на себя классное руководство. У нас очень низкие ставки.

— Значит, вы должны знать, были ли у нее друзья, — возразил Ямпольский. — Ну хорошо, оставим это пока. Как она училась?

— Удовлетворительно.

— А поточнее?

— Не знаю, что вы имеете в виду.

— Нет? Не знаете? — переспросил Ямпольский с язвительной улыбкой. — Хорошо, я уточню. В этом году она проучилась всего ничего, возьмем годовые оценки за прошлый год. Что у нее было по литературе?

— «Пять».

— По английскому? Это ведь ваш основной предмет.

— «Пять», — неохотно ответила женщина-завуч.

— По математике?

— Нет такого предмета «математика». Есть алгебра и геометрия.

— Виноват, — обезоруживающе улыбнулся Мирон Яковлевич. — По алгебре и геометрии.

— «Пять».

— По обоим предметам? Ну тогда их спокойно можно было назвать математикой. По физике?

— «Четыре».

— По химии?

— «Три»! — злорадно выкрикнула женщина-завуч.

— Позвольте мне угадать… Химию преподаете вы.

— Вы обвиняете меня в том, что я занижала ей оценки?

— Уверен в этом. Но сейчас мы судим не вас. Тройку по химии в восьмом классе можно пережить, это не конец света. Но раз у Юламей Королевой такие блестящие успехи по другим предметам, скажите, не обращались ли к ней за помощью другие дети? Подсказать? Дать списать? Что-то в этом роде.

— Нет.

— Нет, — задумчиво повторил за ней Ямпольский. — Хорошо, я, пожалуй, обращусь за ответом к ним самим.

В суд стали вызывать одноклассников Юламей. Они врали, путались в показаниях, уверяли, что она вела себя вызывающе, но, когда их просили уточнить, что они под этим понимают, говорили, что она держалась особняком и ни с кем не дружила. Ямпольский ждал. Наконец вызвали девочку, которую Юля подозревала: Светлану Горшеневу. Горшенева повторила то же самое, что уже говорили до нее другие дети, но была более откровенна. Заявила, что Юламей «сама нарывалась» и что «нечего было ломаться».

Ямпольский поднялся.

— У меня есть несколько вопросов к этой свидетельнице, но прежде я хочу внести ходатайство о приобщении к делу еще одной материальной улики. Как мы помним, потерпевшая показала, что осталась в раздевалке одна, потому что не могла найти свою туфлю. Туфля обнаружилась за батареей парового отопления. Но она ведь не сама туда попала. Следствие нашло эту туфлю, с нее были сняты отпечатки пальцев. Не все они принадлежат потерпевшей.

У Светы Горшеневой забегали глаза, она стала озираться, стоя за свидетельской трибуной.

— Это вы спрятали туфлю? — напрямую спросил у нее Ямпольский.

— Мне нужно в туалет, — объявила она.

— Пожалуйста, судебный пристав вас проводит, — разрешила судья. — Перерыв десять минут.

Через минуту — судьи даже не успели уйти в совещательную комнату — пристав вернулся, таща за собой свидетельницу, которую ухватил пальцами повыше локтя, как воровку на сельской ярмарке. Он объявил, что она пыталась сбежать.

Свидетельницу водворили обратно на свидетельское место.

— Итак, это вы спрятали туфлю? — повторил Ямпольский.

— С какой стати?

— Это вам виднее. Отвечайте «да» или «нет».

— Нет.

— Я хотел бы, чтобы у свидетельницы взяли отпечатки пальцев.

— У свидетельницы нет адвоката, — возразила судья. — Следствие ее раньше не вызывало. У вас есть основания?

— Ваша честь, — поклонился Ямпольский, — у меня есть веские основания полагать, что на туфле обнаружатся отпечатки именно Светланы Горшеневой. Да, это делает ее соучастницей. Если ей нужен адвокат, я готов подождать.

— Да я могла случайно наткнуться на эту туфлю! — выкрикнула Света.

— Рукой? — осведомился Ямпольский. — Двумя руками? На туфле найдены отпечатки пальцев правой и левой рук. На батарее парового отопления — тоже. В весьма нехарактерных местах — в задней части секций. Да, вам нужен адвокат, Светлана. Но лучше просто сознаться. Облегчает вину.

Она обвела зал затравленным взглядом. Никто не пришел ей на помощь. В зале не было даже ее родителей.

— Это была просто шутка, — пробормотала она еле слышно.

— Расскажите нам поподробнее об этой шутке, — мягко предложил Ямпольский. — Вас попросили? Вы договорились? Чья это была идея?

— Меня заставили.

— Не надо лгать суду, Светлана, — посоветовал Ямпольский столь же мягко. — Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. Не усугубляйте свое положение. Вы же взрослая девушка.

— Они меня попросили, — угрюмо буркнула Светлана.

— Врешь, сука! — донеслось со скамьи подсудимых. — Она сама это придумала!

— Порядок в зале! — Судья возмущенно застучала по столу молотком.

— Я тоже думаю, что это была ваша идея, Светлана, — сказал Ямпольский. — Такое мог придумать только свой человек в женской раздевалке. Может быть, вас кто-то надоумил?

Опять Светлана обвела глазами зал. Опять не встретила сочувствия и помощи.

— Почему я должна одна за всех отдуваться? Они меня попросили задержать Юльку в раздевалке. А уж с туфлей, да, это я сама придумала. Но я же не знала, что все так кончится! — добавила она жалобно. — Я думала, они подурачатся и все…

— Они подурачились, — подытожил Ямпольский. — Надо полагать, ваши первые показания насчет поведения Юламей Королевой в школе были ложью?

Она едва заметно кивнула.

— Говорите, пожалуйста, «да» или «нет». Секретарь не может фиксировать кивки в протоколе.

— Да, — сказала Светлана.

— Хорошо, пока это все. Может быть, у адвокатов обвиняемых есть вопросы?

Адвокаты обвиняемых, может быть, были бы и рады свалить всю вину на бедную Светлану, но понимали, что никто им не поверит. Не могла одна девушка подговорить четырех здоровенных парней на групповое изнасилование с особой жестокостью.

Между тем трое основных фигурантов продолжали упорно отпираться. Просто захотелось побаловаться. Заодно проучить возомнившую о себе сучку. Ситуация вышла из-под контроля. Бывает. Ничего такого особенного они не имели в виду. Правда, все это они говорили не сами, а доносили через своих адвокатов в значительно смягченном виде, но смысл был именно этот. И никто на сей счет не заблуждался.

С самого первого дня зал суда заполняли молодые люди весьма определенного вида: коротко стриженные или бритые наголо, в черных косухах. Они так бурно выражали свою поддержку подсудимым и свое недоумение по поводу того, из-за чего такой сыр-бор, почему русским парням нельзя позабавиться с черномазой сучкой, что судьям пришлось выставить их из зала. Напоследок Ямпольский успел сказать им, что они плохо знают свои расовые законы: им бы следовало разобраться как раз с русскими парнями, запятнавшими чистоту арийской крови.

Они не ушли. В зал их больше не пускали, но они стали устраивать свои пикеты на улице перед зданием суда. Шумели, вскидывали руки, грозили расправой Ямпольскому, Элле и, конечно, самой Юламей. Как ни странно, милиция на них реагировала вяло, точнее никак не реагировала. И тут на защиту Эллы Абрамовны Королевой встал дипломатический корпус. К этому времени уже многие ее выпускники занимали видные должности в посольствах своих стран в Москве. Они создали пул охранников и машин: каждый день Эллу и Юлю подвозил в суд и увозил из суда автомобиль с посольским флажком. Бритоголовые бесновались.

Вернулась в Москву и Карола Зигель, давняя подруга Эллы по общежитию в УДН. Теперь она была журналисткой, корреспондентом «Франкфуртер рундшау». Правда, она специализировалась на экономических темах, но, узнав о суде, разыскала Эллу и предложила свою помощь. Она первая написала о деле Юламей Королевой в прессе, разумеется, заменив имя инициалами. Первая статья положила начало целой серии очерков о проявлениях ксенофобии в России. О скандале узнало и московское, и федеральное правительство. Дело было взято «под личный контроль».

Адвокаты подсудимых упорно пытались представить дело как мальчишескую выходку, зашедшую слишком далеко. В доказательство они ссылались на то, что мальчики убежали, оставив на месте все улики, даже не попытавшись как-то скрыть или замаскировать содеянное.

— Это дети, — настаивали адвокаты, — просто дети. У них не было злого умысла. Они не ведали, что творили.

— Ни один преступник, — отвечал на это Ямпольский, — не идет на дело с мыслью, что его могут поймать. Отсюда полная бессмысленность призывов к ужесточению наказаний. Если бы преступники боялись наказания, преступность как таковая уже исчезла бы давным-давно. Нет, каждый надеется, что ему сойдет с рук. В нашем конкретном случае не только имел место сговор, подсудимые заручились инсайдерской помощью Светланы Горшеневой, прекрасно зная, что встретят отчаянное сопротивление со стороны потерпевшей.

Столь же упорно адвокаты подсудимых старались переложить часть вины на Юламей. «Она должна была понимать». Один из них даже выдал сенсационную формулу: «неосознанная провокация». Она, дескать, сама не отдает себе отчета в том, как ее необычная, экзотическая внешность действует на мужчин.

— Возможно, — насмешливо согласился Ямпольский, — но на этот счет у мужчин выработана вековая терапия: гимнастика и водные процедуры. А также этика и правила поведения в быту. Иначе у нас все улицы уже были бы завалены телами изнасилованных женщин.

— Вы используете государство для личной мести! — бросил один из адвокатов.

— Ничего подобного, — невозмутимо парировал Ямпольский. — Пенитенциарная система существует прежде всего не для возмездия и даже не для исправления осужденных, о чем нам твердили в годы советской власти, а для того, чтобы оградить общество от преступников, от новых преступлений. Ненаказанный насильник в ста случаях из ста снова идет на изнасилование, это азбучная истина. Сообщество честных налогоплательщиков имеет полное право рассчитывать — нет, даже требовать! — чтобы государство защитило его от подобных эксцессов.

Подсудимые отказались от последнего слова — все, кроме Ермошина. Отношения между бывшими друзьями к этому времени испортились настолько, что Ермошина пришлось изолировать в отдельном зарешеченном отсеке. Он пробормотал, что сожалеет, раскаивается и просит о снисхождении.

Всем участникам преступления на момент его совершения уже исполнилось по шестнадцать лет. Ответственность за вменяемые им деяния наступала с четырнадцати лет. Их осудили по статье 131 пункт 2: «Изнасилование, совершенное группой лиц по предварительному сговору с особой жестокостью и причинением тяжкого вреда здоровью потерпевшей». Суд принял во внимание их возраст и отсутствие прежних судимостей. Рябову и Потапчуку дали по семь лет, Кулакову — шесть лет, Ермошину — пять. Только Светлана Горшенева, чье дело выделили в отдельное производство, получила условный срок: три с половиной года.

Пока оглашали приговор, они стояли как громом пораженные. До самой последней минуты они не верили, что все так обернется. Их матери рыдали на плече у отцов, но то и дело оборачивались, бросая полные ненависти взгляды на Юламей. Она стояла как каменная и смотрела на них в ответ, не отворачиваясь, даже не мигая.

Подсудимых, вернее их родителей, обязали возместить потерпевшей все медицинские расходы, каждому из них было предписано выплатить единовременно по двести пятьдесят тысяч рублей морального ущерба и выплачивать ей пенсию по инвалидности до конца ее дней. Инвалидность ей дали третьей группы, но все-таки это было лучше, чем ничего. До конца жизни у нее осталась частичная глухота на одно ухо, пониженное зрение в левом глазу и сорванный хриплый голос. И тяжкая, неизбывная ненависть к мужчинам.

Угрозы, сыпавшиеся на нее на протяжении всего процесса, не прекратились с его окончанием. Мирон Яковлевич снова обратился к своему должнику, московскому чиновнику, и матери с дочерью в виде исключения выделили квартиру у метро «Беляево», неподалеку от Университета дружбы народов. Квартира была двухкомнатная, как и в пятиэтажке на бывшей улице Землячки, ныне Большой Татарской, но все-таки площадью побольше и качеством получше. Увы, в новом районе Элле уже не удалось найти такого чудесного мастера, который ремонтировал ей квартиру в пятиэтажке. Все, что могла, она увезла с собой, но прекрасные ореховые двери пришлось оставить, они не подходили по размеру, и даже мраморный подоконник оказался слишком мал.

И все же она была рада переезду: он помог хоть немного занять и отвлечь Юламей. Девочка становилась все более угрюмой и замкнутой. Она наотрез отказалась вернуться в школу. Не в ту проклятую школу на бывшей улице Землячки — об этом и речи не было! — а в школу вообще. Мирон Яковлевич посоветовал Элле показать дочку его жене — психиатру, но Юля и от этого категорически отказалась.

— Я такие штуки в кино видела, — сказала она матери. — Похоже на клуб анонимных алкоголиков. Я должна встать и вслух признать, что у меня есть проблема. У меня нет проблем! Я ничего плохого не делала! — проскрежетала она яростно. — И я не дам себя судить! Все, хватит с меня судов!

— Доченька, — осторожно заметила Элла, — ты говоришь о групповой терапии, а я предлагаю тебе всего лишь встретиться с доктором один на один. Может, она тебе поможет…

— Не надо мне помогать! — перебила ее Юламей. — Ты же мне не рассказывала, что с тобой было! Вот и я не хочу.

Они ссорились. Может быть, впервые за всю жизнь.

— Хочешь, я сейчас расскажу? — предложила Элла.

— Нет. Тебе же неприятно.

— Неприятно, но я расскажу, — решила Элла. — Их было трое, все старше меня. Мне было четырнадцать, а им по шестнадцать-семнадцать. Тогда была десятилетка, они были уже в выпускном классе. Они набросились на меня, говорили всякие гадости. Говорили, что мне должно понравиться. Как будто это может понравиться! — невольно вырвалось у нее. — Но меня так не били, как тебя. Попользовались, получили удовольствие и ушли. Нет, ты не думай, я сопротивлялась! — воскликнула Элла, вглядываясь в лицо дочери.

— Мама, не надо.

— Нет уж, хотела, так теперь слушай. Я сопротивлялась, но как-то обошлось без переломов и членовредительства. В отличие от твоих, для них это было не первое дело, понимаешь? Они были ловчее, опытнее. Но для них оно стало последним, — мрачно добавила Элла. — Как только меня в лазарете зашили, как только я немного оклемалась, я с ними рассчиталась, со всеми тремя.

Элла рассказала, как она с ними рассчиталась.

— Ни один из них не будет иметь детей, — добавила она. — Если вообще они еще живы.

— Можно я про себя рассказывать не буду? — спросила Юламей. — Я уже все в суде рассказала. И мне ни капельки не стало легче.

— Зато подумай, сколько хороших людей нам встретилось! Этот доктор Бубелец на «Скорой», майор Воеводин, Марья Дмитриевна, профессор Самохвалов, Ямпольский! А дипломаты, которые нас охраняли? А мои сослуживцы? Они же работали за меня все это время, а я зарплату получала!

— Ничего, зато теперь ты за них отрабатываешь, — проворчала Юламей.

— А как же иначе? Надо быть благодарной!

— Одна я сижу, ничего не делаю, — подытожила Юламей. — Ладно, я поняла.

— Юля, я ничего такого не говорила…

— Да ладно, я что-нибудь придумаю, — пообещала Юламей.

Несколько месяцев она просидела дома мрачная, подавленная, забросив все занятия, кроме ушу. Но как только ее тело полностью восстановилось и все внешние следы травм исчезли, Юламей, когда матери не было дома, включила ее компьютер, залезла в Интернет и просмотрела сайты модельных агентств. Она была отнюдь не дурой и понимала, что за фасадом модельного агентства может скрываться бордель. Те, что предлагали подготовку для оказания эскорт-услуг, Юламей отбрасывала сразу и вообще каждое агентство проверяла по отдельности. Наконец, выписав несколько названий, показавшихся ей солидными, она высветлила себе волосы до бронзового оттенка, сделала прическу, вышла из дома и отправилась на поиски.

Глава 10

Ее взяли, что называется, с ходу. Она была идеальной моделью: рост, фигура, ноги, грация. Многолетние занятия восточной гимнастикой отточили, огранили ее тело, превратив его в совершенный инструмент, безупречно настроенный, мгновенно повинующийся воле хозяйки. Ее не надо было учить ходить по подиуму: она двигалась так, словно родилась и выросла на нем. Отрешенное выражение презрительной и высокомерной скуки, которое другие манекенщицы вырабатывают длительной тренировкой перед зеркалом, было ее естественным выражением.

В первый же день ее послали на фотосессию, и она прекрасно справилась: никто не сказал бы, что она новичок. Юля вернулась домой и с гордостью объявила матери, что у нее есть работа. Элла пришла в ужас, но виду не подала. Если Юламей предпочитает такую работу, значит, так тому и быть. Она лишь посоветовала дочери быть осторожной.

— Ну конечно, мамочка! Что ж я, не понимаю, что ли!

— Боюсь, что не до конца понимаешь, — вздохнула расстроенная Элла. — Конечно, ты не станешь платить натурой, если тебе предложат. Но тебя могут заманить в западню, об этом ты не думала?

— Думала. — Прекрасное лицо Юламей стало грозным. — Пусть только попробуют. Им не поздоровится.

— Ничего там не ешь и не пей, — продолжала Элла. Ей мерещились тысячи опасностей.

— Ну что ты, мамочка! Это солидное агентство, они работают с Зайцевым и с Юдашкиным. Они не станут рисковать своим именем ради сводничества. Я проверяла.

— И все-таки будь осторожна, — повторила Элла.

— Буду, — пообещала Юламей. — Приходи на меня посмотреть. Как-нибудь в субботу или в воскресенье, когда тебе не надо на работу.

— Мне всегда надо на работу, — грустно вздохнула Элла. — У меня переводы. Я всех своих заказчиков забросила, думала, они от меня отвернутся, ан нет.

— Потому что ты лучшая переводчица на свете! — с гордостью заявила Юламей и тут же нахмурилась: — Я не хочу, чтобы ты так много работала. Теперь я буду деньги зарабатывать. Можешь смело отказаться от половины заказов.

— Не получится. — Элла грустно улыбнулась. — Тут система такая: или берешь, что дают и сколько дают, или не получаешь ничего. Да и не могу я не работать. Привыкла, втянулась. Я, как та старая кляча: если меня выпрячь, я рухну.

И Юламей, как в детстве, обняла ее со словами:

— Мамочка, ты не старая, ты новая!

Элла отвернулась, чтобы дочь не видела ее слез.

Только в одном Юламей пошла навстречу матери: уже после переезда на новую квартиру сдала экстерном школьные экзамены и получила аттестат. Элла все надеялась, что когда-нибудь она одумается и поступит в институт.

В один из первых же дней после выхода на работу и переезда в новую квартиру, Элла встретила Лещинского. Он ждал ее около главного филологического корпуса.

— Как ты здесь оказался?

— Приехал, — пожал он плечами. — Приехал, как только узнал. О процессе трубила вся мировая пресса. Я приехал, как только смог. Звоню в квартиру: говорят, вы переехали. Спрашиваю: куда? Никто не знает.

— Мы ушли в подполье, — безрадостно усмехнулась Элла. — Нам угрожали. Мэрия в виде исключения дала нам новую квартиру.

— Как она? Как Юля?

— А ты как думаешь? Ее изнасиловали трое ублюдков… как меня в свое время.

— Четверо, — машинально поправил ее Лещинский.

— У четвертого, как сказал наш следователь, «машинка не сработала». И за это можно бога благодарить, — добавила Элла. — Извини, я на работу опаздываю.

— Дай мне ваш адрес, — попросил он.

— Нет.

— Элла!

— Мне нужно идти.

— Хорошо, давай встретимся после работы. Ты когда заканчиваешь?

— Около шести.

— Я буду ждать тебя здесь. Вот моя машина. Запомнишь?

— Феликс, это неудачная мысль…

— Иди, а то опоздаешь. Я буду ждать.

Они встретились. Феликс предложил поехать в кафе «Шоколадница». Таких кафе теперь развелось по городу великое множество, и там подавали настоящий шоколад, такой, как ее глаза.

Элла стала отказываться, но он настоял на своем. Она так и не решилась рассказать ему о своем телефонном разговоре с его женой в августе девяносто восьмого. Сказала только:

— Я звонила, хотела тебя поблагодарить, но тебя дома не было.

Он рассеянно кивнул.

— Расскажи мне о ней.

— Ей очень тяжело. Она пока так и не оправилась. Школу бросила, прячется дома. Травмы зажили, но только не душевные.

— Я бы этих гадов на части порвал. Дай мне с ней увидеться.

— Нет, Феликс, это уж совсем неудачная мысль. Юля ненавидит мужчин… как я в свое время. И ты ей ничем не поможешь.

— Я ее отец.

— Нет, ты человек, от которого я произвела ее на свет. Донор спермы. Прости, что я так говорю, но это так и есть. Если бы в те годы в стране существовало искусственное оплодотворение, я бы им воспользовалась. Извини, я вовсе не хочу делать тебе больно.

— Ты тоже до сих пор ненавидишь мужчин? — с вымученной улыбкой спросил Феликс.

— Нет, я немного смягчилась, — призналась Элла. — Только ты не заносись, мне просто повезло. После несчастья с Юлей я встретила нескольких замечательных мужчин.

— Сразу нескольких? — грустно усмехнулся он.

— Это не то, что ты думаешь, — нахмурилась Элла. — Фу, какая глупая фраза! Так говорят все мужья в американских фильмах, когда жены застают их с любовницами. Но это действительно не то, что ты думаешь. Мне попалось и немало сволочей обоих полов. Но был, например, врач «Скорой помощи»… Он позвонил в милицию и заставил их опечатать место преступления. До сих пор помню, как он их материл. И в Склифе были замечательные врачи, и профессор, который Юле глаз спасал, и следователь нам попался замечательный… Да, представь себе. Но лучше всех был наш адвокат. Ямпольский. Мирон Яковлевич Ямпольский. Запомни это имя. Если бы не он, мы могли бы проиграть процесс.

— Запомню, — кивнул Феликс. — Они подавали апелляцию?

— А как же! Конечно, подавали, но ее отклонили. Погоди, еще и кассация будет. Они не хотят, чтобы их дети сидели в тюрьме, да еще по такому обвинению. Но Ямпольский мне сказал, что кассационную жалобу тоже отклонят. Дело на особом контроле. Да, я еще забыла рассказать, как нам помогали мои бывшие студенты. Нас в суд и из суда на посольских машинах возили. У подъезда посольская охрана стояла.

— Это я знаю, — сказал Феликс. — Об этом вся мировая пресса писала. Наш МИД протестовал против вмешательства во внутренние дела.

— Лучше бы он организовал милицейскую охрану, — с горечью заметила Элла. — Но нет, у них вечно кадров не хватает. Ладно, расскажи о себе.

— А что обо мне рассказывать! — отмахнулся Феликс. — Мне кажется, если бы я мог поговорить с Юлей…

— Было бы только хуже, — закончила за него Элла. — Поверь мне: что ей сейчас меньше всего нужно, так это возникший из ниоткуда отец. Возвращайся на работу. У нее со временем все пройдет.

— Может, ты мне хоть напишешь? — умоляюще попросил Феликс.

— А если письмо прочтет твоя жена? — напрямую спросила Элла.

— Я дам тебе электронный адрес. У тебя ведь есть электронная почта? — Элла кивнула. — Можешь не беспокоиться, твои письма буду читать только я. — Он вынул визитную карточку и написал на обороте электронный адрес. — Давай я подвезу тебя до дому.

Он подвез ее, но Элла на всякий случай попросила высадить ее за квартал от дома. С тех пор они стали переписываться.

Элла написала ему, какую работу нашла себе Юля. Он встревожился не меньше, чем она, но Элла заверила его, что Юля стала более спокойной и работа ей нравится.

Никто из них — и меньше всего сама Юля — не понимал, что именно привлекало ее в новой работе. Вышагивая по подиуму, она бессознательно посылала публике определенный сигнал: «Руками не трогать. На меня можно только смотреть». Именно это ей и нравилось — ощущать дистанцию, чувствовать себя неприкосновенной, недоступной, далекой, как звезда. Это давало ей спокойствие и уверенность в себе.

У нее сформировались странные вкусы. Она полюбила Дженис Джоплин и готова была слушать ее песни часами, а обожаемую матерью Эллу Фицджералд воспринимала с вежливым равнодушием. Случайно увидела где-то репродукцию с картины Джексона Поллока и буквально сошла с ума, стала выискивать в Интернете его картины, старалась узнать о нем все, что только можно.

— Что ты в них находишь? — робко спросила Элла, глядя на немыслимые разводы.

Ответ дочери ужаснул ее.

— Он знал, что такое боль, — сказала Юламей.

Как только первые деньги, присужденные ей в качестве возмещения морального ущерба, поступили на счет, открытый на ее имя, Юля заявила матери, что хочет купить машину.

— Смерти моей хочешь? — грустно пошутила Элла.

— Ой, ну мамочка, ну ты что? Я пойду в автошколу, сдам на права… Буду тебя на работу возить.

— Мы живем рядом с моей работой, — возразила Элла.

— Ничего себе рядом — пять остановок на автобусе! Да еще ждать его сто лет. Нет, я буду тебя подвозить и встречать, и потом, мне ведь тоже на работу далеко! Я за день бываю в пяти местах, и метро не всегда рядом. А на машинке вжик — и я уже там.

— А пробки? Нет, мне эта идея не нравится.

Но Юля была упряма. Она пошла в автошколу и действительно сдала экзамен. Элле ничего другого не оставалось, как примириться с неизбежным. Окрыленная победой Юля купила недорогую корейскую машинку класса «А» ярко-красного цвета. Верная своему слову, она каждый день подвозила Эллу на работу и по возможности старалась заехать за ней по дороге домой, но это получалось не всегда. Иногда съемки или примерки затягивались допоздна, иногда бывал вечерний показ. Элла не роптала: лишь бы дочка была довольна. Юля казалась, по крайней мере, спокойной. По вечерам часто рассказывала матери забавные «случаи из практики». «Случаи» были вполне невинные: как кто-то надел не ту пару туфель или пояс не в цвет, или сбился с такта и смял все дефиле.

На самом деле модельный бизнес тоже, конечно, не был ложем из роз. Между манекенщицами существовала жестокая конкуренция и зависть, но тут Юля окружила себя ледяной броней равнодушия. Она не претендовала на самые «ударные» наряды на острие моды. Ей было все равно. Ее не взяли на ежегодный показ «Русский образ». Так и сказали: «Ну подумайте сами, милочка, ну какой из вас русский образ?» Она повернулась и ушла. Ей гораздо приятнее было провести вечер дома с матерью.

Она подружилась с манекенщицей-турчанкой по имени Салям. Мать у Салям была русская, отец — турецкий бизнесмен. Он был против участия дочери в модельном бизнесе. Она ушла из дому и сняла квартиру пополам с какой-то подружкой. Предлагала Юле, но Юля предпочитала жить с матерью. Этого Салям понять не могла. Глядя, как Юля каждый вечер торопится домой к маме, вместо того чтобы пойти на какую-нибудь вечеринку или презентацию, Салям пожимала плечами:

— Совсем с ума сошла.

Салям была великолепной манекенщицей, в совершенно ином духе, чем холодная, неприступная Юламей. Чувственная, роскошная Салям в любом наряде ухитрялась выглядеть голой. Она говорила только о сексе и мужчинах, мечтала о богатом муже. Тем не менее они дружили, выручали друг дружку, следили, чтобы другие манекенщицы не подстроили им какую-нибудь пакость. А манекенщицы были мастерицы строить пакости. У Салям было больше опыта, она научила Юлю, переобуваясь, всякий раз проверять туфли: не подсыпал ли кто толченого стекла. Работая вместе, они всегда прикрывали друг друга, переодевались спина к спине. Юля рассказала Элле, что у нее появилась подруга, правда, домой ее не звала: знала, что бредившая сексом Салям не понравится матери.

Потом у Салям появился поклонник — «шикарный мэн», как она выражалась. Нет, поклонники были у нее всегда, но на этот раз, уверяла Салям, она встретила «нечто особенное». Юля даже видела как-то раз этого «шикарного мэна», и он ей сразу не понравился. «Глупая говядина», — выразилась она запомнившимися словами из «Анны Карениной», но, конечно, не вслух. «Шикарный мэн» несколько раз брал Салям на какие-то презентации, она переехала к нему и перестала приходить в агентство. А потом и ее сотовый телефон замолчал. «Абонент находится вне зоны действия сети».

Юля забеспокоилась, даже поехала к ней домой. Мать Салям встретила ее с полным равнодушием.

— Ну, значит, она нашла себе человека по душе.

— Вы видели этого человека?

— Она познакомила нас на какой-то вечеринке.

— Как его зовут?

Мать Салям пожала плечами:

— Не помню. Было шумно. А в чем дело?

— Она не отвечает на звонки, — сказала Юля. — Не приходит в агентство. Ей там деньги должны выплатить, но она за ними не пришла.

Ответом ей было новое пожатие плеч.

— Значит, он обеспечивает ее так хорошо, что этот мизер ей не нужен.

Юля ушла ни с чем.

А бедную глупенькую Салям, растерзанную и изуродованную, нашли через месяц в мусорном контейнере. Навек «вне зоны действия сети». «Шикарный мэн» так и не объявился. Юля решила не рассказывать об этом случае матери, чтобы ее не пугать. Но Элла сама все узнала: об убийстве говорили по телевизору.

Смерть подруги ужаснула Юламей. Она даже начала подумывать, не бросить ли к чертям этот модельный бизнес. Но ведь она не ездила на вечеринки, не принимала приглашений от поклонников, а если ей давали понять, что участие в показе или фотосессии зависит от ее сговорчивости во внерабочее время, отказывалась от сотрудничества навсегда. И тут случай свел ее с первым за всю ее жизнь настоящим другом.

Она впервые попала на показ в Дом моды Валерия Щеголькова. Сам Щегольков ей ужасно не понравился: он был капризен, истеричен, да и фасоны у него были, по Юлиному убеждению, дурацкие. В раздевалке царила обычная суматоха. И вдруг одна незнакомая «манекенка» начала к ней цепляться. Репертуар был самый немудрящий:

— Ты откуда взялась? У тебя московская прописка-то есть?

— Меня зовут Наоми Кэмпбелл, — ответила ей Юля. — Может, слыхала?

К ним протиснулась невысокая стройная брюнетка, которая вела шоу.

— Прекратите базар, — приказала она. — Наоми Кэмпбелл, тебе на выход. А ты, — повернулась она к скандалистке, — пропускаешь ход.

Юля уже направилась к выходу, но тут обидчица вдруг схватила стоявшую на столе открытую бутылку минералки и плеснула ей сзади на платье. К счастью, в бутылке оставалось всего глотка полтора воды, но все-таки по тонкому шелку цвета древесного угля расплылось мокрое пятно. Миниатюрная брюнетка мгновенно подобрала золотистую шаль с бахромой и, не обращая внимания на чей-то вопль «Это мое!», завязала ее на Юле эффектным узлом.

— Марш!

Юля вышла на подиум как всегда невозмутимая, уверенная в себе. Она прошагала по «языку», повязанная шалью, дошла до крайней точки и тут развязала узел, подхватила концы и расправила руки, как крылья. Зал зааплодировал, а она повернулась спиной, прекрасно зная, что шаль прикрывает ее сзади, да так и ушла под гром аплодисментов, словно паря на золотых крыльях.

Когда она вернулась за кулисы, там уже бушевал Щегольков.

— Ты погубила мой шедевр, — набросился он на Юлю. — Ну все, ты тут больше не работаешь.

— Успокойтесь, Валерий Владиславович, — невозмутимо обратилась к нему брюнетка, одновременно успевая подталкивать к выходу кого-то еще. — Она спасла ваш шедевр. Слышите, они кричат «Бис!». — Брюнетка взяла шаль и бросила той, кому этот аксессуар предназначался. — На выход!

Юля мгновенно стянула с себя платье. Брюнетка сделала знак двум ассистенткам.

— Просушите феном! На него случайно вода пролилась, — объяснила она Щеголькову с самым невинным видом, но при этом покосилась на виновницу.

— Ты! — обрушился на нее Щегольков. — Вон отсюда!

— Валерий Владиславович, — снова обратилась к нему брюнетка, — успокойтесь, а то у вас тушь потечет. А ты давай одевайся, — скомандовала она скандальной «манекенке». — Вот твое платье.

Брюнетка сняла с «плечиков» и протянула ей наряд сомнительного морковного цвета, который никто не хотел надевать.

— Я это не одену! — завизжала та.

— «Надену», — машинально поправила ее брюнетка. — Не наденешь, пропустишь еще ход. Оранжевый — самый модный цвет в этом сезоне.

Щегольков немного успокоился, услышав комплимент, но, уходя, все же бросил скандалистке:

— Ты здесь в последний раз.

— Как?! — завопила она. — Я — его любимая модель, — повернулась она ко всем, потому что Щегольков уже успел скрыться. У него была своя невидимая «камера наблюдения», спрятанная сбоку от подиума. — Он же ее выгнал!

— Дурочка ты, — устало ответила брюнетка. — Щегольков обожает стравливать манекенщиц. Ты этого не знала? Вон Наоми Кэмпбелл промолчала, — брюнетка одобрительно улыбнулась Юле, — и цела, как видишь. На, ты примерь, — и она протянула Юле морковный наряд.

Та мигом оделась. На ней, как ни странно, «самый модный цвет сезона» смотрелся отлично, только туфли не подошли по размеру.

— Черные лаковые надевай! — распорядилась брюнетка. — Живо, темп теряем. А ты пропускаешь третий ход.

Наконец скандалистку все-таки выпустили на подиум в платье с целой горой колеблющихся оборок. Она прошлась, вызвала аплодисменты — видимо, публике было все равно, чему хлопать, — и все стали готовиться к финальному выходу. Юле полагалось надеть то самое платье цвета древесного угля, обшитое по краю серебристым кружевом и больше всего похожее на комбинацию, которое интриганка залила водой. Пришли ассистентки и доложили, что образовался затек: ничего они с ним сделать не смогли.

— Безрукие, — пробормотала брюнетка, — ничего доверить нельзя.

Но она не растерялась, тут же нашла кусок подходящего кружева и на живую нитку закрыла затек асимметричной аппликацией. Юля надела платье. Эффект получился весьма экстравагантный, вероятно, совсем не тот, на который рассчитывал Щегольков: нечто вроде кружевной медузы, растекшейся по темно-серому шелку пониже спины. Юля пожала плечами.

— Жаль, что не спереди, — сказала она. — Ладно, и так сойдет.

И она вышла на подиум вместе со всеми.

За кулисами Щегольков закатил новую истерику.

— Вас опять вызывают, — хмуро сказала ему брюнетка. — А ты молодчина, Наоми Кэмпбелл. Зайди ко мне наверх.

Переодевшись в свое, Юля поднялась наверх. Ей было интересно. На втором этаже Дома моды располагался целый лабиринт кабинетов, но брюнетка ждала ее в коридоре.

— Заходи. — Она ввела Юлю в один из небольших кабинетов. — Как тебя зовут? Без балды?

— Юламей.

— Потрясающее имя.

— Это мое настоящее имя, — обиделась Юламей. — Юламей Королева.

— А я Нина Нестерова. Можно, я буду звать тебя Юлей?

— Можно. Меня все так зовут. А вы модельер?

— Говори мне «ты». Я в таких вещах предпочитаю взаимность. Да, я модельер… второй свежести.

— По-моему, это он — осетрина второй свежести… Щегольков, — пояснила Юля, обнаружив знакомство с русской литературной классикой. — А вы ничего, — добавила она, — здорово все развели.

— «Ты», — поправила ее Нина. — Щегольков тут главный, а я так, на подхвате.

— Вы спасли его шоу.

— «Ты», — в третий раз повторила Нина. — Приходи ко мне на фитинг. Я работаю в прет-а-порте.

Юля была манекенщицей высшего класса. Фитинг — то есть примерка, подгонка моделей готового платья — считался работой более низкого ранга. Но Юля согласилась. Она протянула Нине свою визитную карточку, и они договорились, что Нина пригласит ее официально.

Работать с Ниной Нестеровой было потрясающе интересно. Идеи рождались у нее в голове спонтанно, как будто без всякого усилия с ее стороны. Но когда Юля начала восторгаться, Нина охладила ее пыл:

— Погоди, это еще Щегольков должен утвердить.

— А он не может свистнуть у тебя идею? — нахмурилась Юля.

— Почему «свистнуть»? Просто присвоить, — грустно улыбнулась в ответ Нина. — Считается, что раз моя задница сидит на принадлежащем ему табурете, то и идеи, приходящие мне в голову, тоже должны принадлежать ему. Очевидно, тут есть некая мистическая связь.

И она шутливо хлопнула себя по попке.

— А ты не пробовала работать сама? — спросила Юля.

— Я все время работаю сама, но это большой секрет. — Нина сделала «страшные глаза». — Никому не говори. Я работаю дома, у меня есть заказчицы. Хочешь, приходи ко мне в гости? Только я живу в коммуналке, сразу предупреждаю.

— А меня пустят? — насторожилась Юля.

— Ну ты скажешь тоже! — засмеялась Нина. — Это же не сектор Газа, у нас пропускных пунктов нет. Может, ты тоже заказчица? Кстати, может, ты еще будешь заказчицей! Я не навязываюсь, но вдруг ты сама захочешь?

— Я захочу, — сказала Юля. — Только я живу с мамой, и мы с ней всюду ходим вместе.

— Можно только позавидовать, — вздохнула Нина. — А моя мама умерла. Десять лет назад. Ладно, не будем о грустном. Я должна тебя предупредить, что у меня есть собачка. У тебя нет аллергии или чего-то в этом роде?

— Нет, я в порядке.

Девушки договорились о встрече и расстались довольные друг другом.

О своей дружбе с Ниной Нестеровой Юля рассказала матери. Элла предложила ей пригласить подругу к себе. Нина пришла вместе со своей собачкой Кузей.

— Простите, надеюсь, он вам не помешает, — сказала она. — Ему и так, бедняге, приходится целыми днями сидеть дома одному, потому что я работаю. Мне не хотелось бросать его еще и на вечер.

— Я рада и вам, и Кузе, — заверила ее Элла.

Она хотела добавить, что у Юли слишком мало друзей, но промолчала.

— А как это получилось, что вы живете в коммунальной квартире? — осторожно спросила она, когда они сели ужинать.

Она хотела накрыть в столовой, служившей ей гостиной, кабинетом и спальней, но Юля и Нина хором настояли, что лучше в кухне.

— Моя мать была детдомовкой, — сдержанно начала Нина.

Продолжить ей было не суждено.

— И моя! — воскликнула Юля.

Это обстоятельство сблизило их еще больше. Элла рассказала, как ходила в Банный переулок менять свою коммуналку на отдельную квартиру, как у нее не хватило денег заплатить маклеру, как она одалживала, а потом расплачивалась.

— Банного переулка больше не существует, насколько я знаю, — заключила она, — но маклеры-то, конечно остались. Только теперь их называют риелторами. Может быть, и вы попробуете?

— Нет, я сделала взнос в строительную компанию, — сказала Нина. — Через год должны дать квартиру.

— Ой, а я не хочу, чтобы ты уезжала с Казармы, — так Юля стала называть Нинино жилье в Казарменном переулке. — Там так клево!

— Что же там клевого? — удивилась Элла.

— Ой, мам, ты не представляешь! Такой старинный домик, стены толстенные, закроешь дверь, и как отрезало. Можно хоть на голове ходить. Большая комната и еще маленькая такая комнатка, узенькая, прямо пенал. И дом стоит во дворе, Кузе есть где гулять.

Услышав слово «гулять», песик навострил ушки.

— Скоро пойдем, Кузя, сиди смирно, — успокоила его хозяйка. — Вы можете навестить мои царские хоромы, — предложила она Элле. — Это недалеко от Покровских Ворот. Хотите, я вам что-нибудь сошью? Все, что хотите.

— Ой, да мне не надо, — смутилась Элла. — Студенты меня и так узнают.

— Нет, надо, надо, — возбужденно заговорила Юля. — Вот представляешь, я маму в магазины чуть не силком загоняю. Нет, мне бы она все купила, а как себе — так ей ничего не надо!

— Какая у тебя ужасная мама, — сказала Нина, улыбаясь Элле. — Приходите, я правда буду очень рада.

Они стали дружить домами. Нина сшила Элле несколько платьев и костюмов, хотя та отнекивалась изо всех сил.

— Такая роскошная фигура, — говорила Нина, — такая изумительная кожа. Почему вы должны носить ширпотреб? Вам обязательно нужно что-нибудь индивидуальное. Ведь вы этого достойны! — добавила она, подражая интонации Клаудии Шиффер из телерекламы. — Вот этот фасон я у вас, пожалуй, украду для работы. Видоизменю, конечно, вы не беспокойтесь.

— Это же ваш фасон, — смущенно улыбалась Элла.

— Нет, ваш. Вот этот цвет спелой сливы пойдет только вам. Но сам фасон мужской визитки с закругленными полами…

Юля радовалась и хлопала в ладоши. Никогда Элла не видела свою дочь такой счастливой, как в обществе Нины Нестеровой. Она решила поделиться с Ниной и с дочерью своей самой заветной и, как ей казалось, совершенно бесполезной тайной: достала из ящика стола труд о французском экзистенциализме. Исследование безысходности завело ее далеко. Книга открывалась обзором древнегреческих трагедий, а заканчивалась анализом творчества совсем не французских писателей ХХ века, таких, как Чингиз Айтматов и Василь Быков.

— Это непременно нужно напечатать! — сказала Нина, прочитав рукопись.

— Это никому не нужно. Время таких увесистых научных кирпичей, — горько вздохнула Элла, — ушло безвозвратно. Я опоздала.

— Ничего подобного, — решительно возразила Нина. — Вы не пробовали обращаться в издательства?

Элла покачала головой:

— В издательствах стоит очередь на много лет вперед. В УДН я обратиться не могу: не по профилю. В другие — тем более безнадежно. Я там чужая.

— Хорошо, давайте свернем с пути Остапа Бендера: не будем требовать все и сразу. Попробуем взять частями. — Нина перелистала толстую рукопись, которую пришла вернуть после прочтения. — Вот глава о Стендале и Мериме. Это же готовая статья! Отнесите ее в «НЛО». Вдруг они заинтересуются?

Элла попробовала, хотя ни секунды не верила в успех. Статью взяли. Более того, в журнале «Новое литературное обозрение» ей сказали:

— А знаете, вы наша.

Впервые в жизни Элла, всегда и всюду, кроме своей квартиры и стен родного университета, ощущавшая себя чужой, услышала эти слова. Журнал опубликовал несколько частей ее монографии. Ее пригласили в Институт мировой литературы читать лекции и защищать докторскую.

Нина была единственным человеком, которому Юля рассказала о том, что с ней случилось в школе.

— Что ж, надеюсь, сейчас с ними делают то, что они сделали с тобой, — отозвалась Нина со сдержанной яростью. — Но, если сможешь, постарайся избавиться от ненависти. Хотя бы по отношению к мужчинам вообще.

Юля покачала головой.

— Ты не понимаешь, — вздохнула Нина. — Еще слишком мало времени прошло. Со временем ты поймешь, что ненависть — это тюрьма, из которой ты можешь освободить себя сама. Ненависть не надо лелеять. В один прекрасный день тебе встретится замечательный парень…

Юля яростно замотала головой, как лошадь, одолеваемая слепнями.

— Даже слов таких не говори! Слушать не хочу!

Это был единственный раз, когда подруги почти поссорились. Правда, только почти. Нина не стала настаивать. Каждая осталась при своем мнении.

* * *

Вот такая девушка открыла дверь Дане Ямпольскому два года спустя, в день первого дефиле в новом ателье Нины Нестеровой. Ничего этого он не знал. После шоу она исчезла. Но он твердо решил найти и завоевать ее.

На следующий вечер, как и обещала Нина, был новый показ, и опять Юламей выходила на подиум в сконструированных Ниной сногсшибательных нарядах, и опять Даня жадно следил за ней из темноты, машинально нажимая на клавиши компьютера. И опять после показа она исчезла.

— Не расстраивайся, Даня, — сказала ему Нина. — Через три дня у нас дома будет прием. Она обязательно придет. И ты приходи.

— Я приду, — пообещал он.

— Хочешь, сошью тебе смокинг? — предложила Нина.

— За три дня не успеешь, — грустно улыбнулся он.

— Кто, я не успею? Ты худо знаешь Измаила; / cмотри ж, он здесь перед тобой! — отчеканила Нина, сделав вид, что оскорблена до глубины души. — Приходи завтра с утра. До работы.

Даня улыбнулся и в который раз порадовался за друга. Договорились, что он придет к восьми утра.

Через три дня великолепный белый смокинг, идеально подогнанный по фигуре, был готов. Когда Даня заикнулся об оплате, Нина сказала, что это подарок.

— На свадьбу сошью тебе «тайт», — пообещала она. — Это такой короткий фрак жемчужно-серого цвета. Тебе пойдет обалденно.

— Мне «тайт», а сама замуж выходила контрабандой, — попрекнул ее Даня.

— Ну что ты сравниваешь! Вы молодые, а я уже старая тетка.

— Хорошо, что Никита тебя не слышит!

— А ты ему не рассказывай, — лукаво улыбнулась Нина. — Ну, сегодня в восемь вечера, чтоб был как штык!

Они расцеловались на прощание.

Глава 11

Великолепный холл Никиты Скалона преобразился и стал еще краше. Теперь на стенах, оклеенных дорогими, но неброскими обоями, висели картины, в стратегических местах были расставлены кадки и горшки с экзотическими растениями. Сам Никита, например, уверял, что одно название вроде «иланг-иланг» может сбить с ног кого угодно. Но цветы и правда были красивые.

К нему подошел Даня.

— Тебя тоже взнуздали? Я думал, ты будешь в тельнике.

— На себя бы поглядел, — буркнул Никита.

Он был сказочно хорош в смокинге, но считал нужным жаловаться на судьбу.

— Брось, старик, ты просто принц. Вот я точно чувствую себя идиотом, — признался Даня. — Но бабушке понравилось. Я заехал к ней показаться.

— Женщин не поймешь, — вздохнул Никита. — Ладно, наше дело солдатское. Между прочим, тебе очень идет. Ты похож на молодого Джека Николсона из фильма «Сияние». Помнишь, в финале, когда отель принимает его к себе?

— Это когда он уже весь такой мертвенький? — уточнил Даня. — Ну спасибо, старик, умеешь ты утешить!

— Не мертвенький, а вечно живой. Есть разница? Хорошо, ты похож на Роберта Редфорда в фильме «Великий Гэтсби». Доволен?

— Да он там тоже в конце как бы мертвенький…

— Да ну тебя, Данька, на тебя не угодишь! Ты похож на графа Данилу из одноименной оперетты Кальмана «Веселая вдова».

— Легара, — поправил его Даня. — Из одноименной оперетты Легара «Веселая вдова».

— А пес их разберет, — беспечно отмахнулся Никита. — Ну Легара, какая разница? Это там поют:

Скоро ты будешь, ангел мой,

Моею маленькой женой… —

пропел он.

— Нет, — ответил Даня, — это из «Графа Люксембурга».

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Никита.

— У меня бабушка классическую оперетту любит. Говорит, что оперетта помогает расслабиться.

Но про себя он пропел другое:

My object all-sublime

I shall achieve in time…

«Своей высокой цели со временем добьюсь…»

— А вот и она, — продолжал Никита. — Тигра полосатая.

— Кто?

— А ты погляди.

Даня обернулся к двери. Нина приветствовала Юлю. Юля была в уже знакомом Никите вечернем туалете из полосок черной кожи, непринужденно перемежавшихся со светлыми полосками ее собственной кожи. «Вступительное слово» у Дани было уже готово, и он поспешил к ней.

— Привет.

— Привет.

— Красиво здесь, правда? Я еще ни разу не был, с тех пор как Нина все тут переделала.

— А я была. Я ей помогала. А где Кузя?

— Сослан наверх, надо полагать. Чтоб не путался под ногами. — Тут Даня испугался, что она тоже возьмет и уйдет наверх составить компанию Кузе, и торопливо спросил: — Выпьешь что-нибудь?

— Только без спирта. Я на машине.

— Да я тебя потом сам отвезу!

— Но тогда ты не сможешь выпить! Нет, спасибо, я уж как-нибудь сама доберусь.

Многие обратили внимание на эту высокую красивую девушку, но Даня не отходил от нее ни на шаг. Он проводил ее к бару, за стойкой которого в этот вечер стоял профессиональный бармен, и она заказала себе томатного сока. Даня последовал ее примеру. Он стал рассказывать ей, «кто есть ху», сдабривая свой рассказ корпоративными шутками и анекдотами. Она милостиво слушала, изредка улыбаясь.

Нет, у нее не зачастил пульс. И никакого волшебства она не ощутила, когда он передавал ей бокал и их пальцы соприкоснулись. Юля перечитала множество любовных романов: на фотосессиях между съемками иногда приходилось ждать подолгу. Все эти выдумки про мгновенное волнение, охватывающее героиню при первой встрече с героем, про трепет и магию, возникающую, когда их пальцы соприкасаются, казались ей чушью. Сама она никогда ничего подобного не испытывала. Она не позволяла к себе прикасаться, а если это происходило случайно, просто отодвигалась. Когда же герой очередного любовного романа начинал приставать к героине, а героиня замирала, разрываясь между чувством и долгом, Юля мысленно нашептывала ей: «Ну давай, врежь ему».

Увы, героини романов ее неизбежно разочаровывали. Они дрожали, таяли, у них подгибались колени, словом, они падали в постель по первому требованию. И это неумение дать отпор считалось их главным положительным качеством! Именно это, по мнению авторов, делало их пленительными и неотразимыми. Попробуй такой герой с атлетической фигурой и квадратной челюстью пристать к Юле, он уже летел бы по крутой дуге впереди собственного визга. Атрибутами героя любовного романа почему-то непременно считались атлетическая фигура и квадратная челюсть. И еще черные волосы и глубокие синие глаза. Но с Юлей его роман кончился бы на этом самом месте. Она не понимала, как женщины могут выносить мужчин. У нее даже мелькала догадка, что на самом деле дамские любовные романы сочиняют мужчины под женскими псевдонимами.

Но этот парень был ничего. Он смешил ее и не лез с приставаниями. И у него не было квадратной челюсти. Тем не менее при первой же попытке назначить ей свидание она поставила его на место.

— Чак Берри приезжает! — сказал он. — Хочешь, сходим на концерт?

Юля смерила его взглядом:

— А почему ты приглашаешь меня на негритянскую музыку? Потому что я черная?

Он страшно смутился:

— Чак Берри — это Чак Берри. Он король рока. Его песни даже «Битлз» пели. А ты вовсе не черная.

— Нет? А мне всю жизнь говорили совсем другое.

— Ну мало ли что какой дурак говорит! — расстроился Даня. Вдруг ему в голову пришла идея. — Между прочим, — заметил он, — многие люди часами жарятся на пляже, рискуют подхватить рак, только чтобы кожа у них стала как у тебя… и даже в миллион раз темней!

Эта мысль почему-то раньше не приходила в голову Юле. И все-таки она не сдавалась:

— Если хочешь меня куда-нибудь пригласить, давай лучше сходим на бои без правил.

— Тебе нравятся бои без правил? — растерялся Даня.

— Ага, — злорадно подтвердила Юля. — Обожаю смотреть, как мужики себе остатки мозгов вышибают.

— Ну хорошо, — подавленно согласился он. — Если хочешь, пойдем на бои без правил.

— Да ладно, не боись! — рассмеялась Юля. — Пойдем на Чака Берри.

— Если хочешь посмотреть, как мужики вышибают себе последние мозги, — продолжал окрыленный Даня, — у меня есть классная компьютерная игра. «Анрыл».

— Чего-чего? — не поняла Юля. — Кто чего нарыл?

— Да нет, это сленг такой — «Анрыл». На самом деле игра называется Unreal Tournament. «Запредельный турнир».

— Спасибо, я знаю английский. Думаешь, если я модель, значит, дура безмозглая?

— Ничего такого я не думаю! — Даня мысленно приказал себе не впадать отчаяние. — Просто игра так называется. Будешь сама им мозги вышибать. Я тебе покажу.

— Ладно, там видно будет, — ответила Юля с прохладцей. — И вообще, учти: у меня есть одно условие.

— Какое? — Даня был полон энтузиазма и готов выполнить любое условие.

— Не лезь ко мне с поцелуями, не приставай с расспросами и вообще не возникай.

— Это целых три условия, — заметил он с улыбкой.

Юля уже готова была обидеться.

— Не хочешь, не надо.

— Нет-нет, я согласен, — заторопился Даня.

— И еще одно. — Ее прекрасное, похожее на цветок лицо стало совсем серьезным, даже мрачным. Даже грозным. — Никогда — слышишь? — никогда не подходи ко мне сзади. Я не шучу. Ты понял?

— Понял.

— Ну смотри, я тебя честно предупредила. Так когда там твой Чак Берри? И где он будет выступать?

— Двадцать седьмого в клубе В-1. Я тебе позвоню. Дай мне свой телефон.

Юля раскрыла крохотный ридикюльчик, который все это время носила в руке, хотя, по мнению Дани, это было страшно неудобно, извлекла визитную карточку и вручила ему.

— А сейчас мне пора.

— Ты не останешься ужинать? — разочарованно протянул он.

— Я никогда не ем после семи вечера.

— Ну ладно… Буду знать. — Ему ужасно не хотелось с ней расставаться. — Давай я провожу тебя до дому.

— Говорю же, я на машине.

— Ну не убегай, — умоляюще попросил ее Даня. — Сейчас я подговорю Никиту, мы сыграем и споем.

— Нет, мне пора. У меня режим.

После ее ухода уже сам Никита пришел «подговаривать» Даню сыграть и спеть, но Даня отказался. Настроение у него пропало. Он извинился и, попрощавшись только с хозяйкой дома, уехал.

Конечно, ему хотелось позвонить раньше, не дожидаясь двадцать седьмого, но какое-то внутреннее чутье, а может, и инстинкт заставили его притормозить.

Серьезнее всех отнеслась к предстоящему свиданию Нина.

— Давай я тебе костюм сошью, — предложила она.

— Вот еще! — фыркнула Юля. — Буду я ради него уродоваться!

— Ну, во-первых, уродоваться буду я, — напомнила Нина. — Во-вторых, он хороший парень, мой друг, и я тебя прошу не оттачивать на нем свои коготки. А в-третьих, там будет много других людей. Можешь одеться хотя бы ради них.

— Что я, не найду, что надеть? — не сдавалась Юля.

— Это же Чак Берри! Там будет специфическая публика. Ты должна выглядеть соответственно.

— Слушай, — лукаво прищурилась Юля, — а может, тебе пойти вместо меня? Давай, а? Это будет классный прикол!

— Если я захочу, — нахмурилась Нина, — попрошу Никиту достать билеты и пойду с ним. У меня для этой самой штуки законный супруг имеется. А ты перестань валять дурака, а не то я вычеркну тебя из завещания.

Эта шутка в стиле Диккенса была у них в ходу, когда ни одной, ни другой завещать было, в сущности, нечего. Теперь Нина вдруг стала женой олигарха, но на отношениях между подругами это никак не сказалось.

— Ну ладно, — милостиво разрешила Юля, но не утерпела, не выдержала скучающе-снисходительного тона: — А что ты мне сошьешь?

— Посмотрю на твое поведение, — усмехнулась Нина. — Пошли на склад, что-нибудь подберем.

Этот разговор происходил в ее кабинете на работе. Она встала из-за стола, и Юле, сидевшей на краешке этого самого стола, тоже пришлось подняться. Они пошли на склад выбирать ткани.

Стоило посмотреть на Нину, когда ей приходила в голову творческая идея. Ни о чем не спрашивая у подруги, она выбрала на складе то, что считала нужным. Юля, наученная опытом, не возражала. Все равно никто лучше Нины не разбирался в тканях, фасонах, не понимал, что кому идет.

Для похода на концерт Чака Берри Нина сшила Юле джинсы из черного атласа. Это были самые настоящие джинсы с двойными швами, «молниями», карманами и заклепками в нужных местах, но лоснящаяся черная ткань преображала их, превращала в нечто необыкновенное. Нина всегда говорила, что идти надо от материала.

К этим джинсам, облегавшим Юлю как вторая кожа, она соорудила свободную блузу из блестящей материи. Просторная блуза казалась текучей, при каждом движении она облепляла тело, подчеркивая все выпуклости.

Примерив свой новый наряд, Юля взвизгнула от восторга и обняла подругу. Нина была единственным человеком, кроме матери, чье прикосновение она могла вынести без отвращения. У других модельеров неохотно соглашалась на «фитинг», всегда старалась гримироваться и причесываться сама. Она и машину купила, чтобы физически отделить себя от других.

Нина ласково улыбнулась ей:

— Вот теперь ты смотришься вполне аутентично как поклонница Чака Берри. И помни: Даня Ямпольский заслуживает серьезного отношения.

Юля была упряма, но ей пришлось признать Нинину правоту, хотя в ее понимании все сводилось к той же универсальной формуле: он был ничего. Она хотела ехать на концерт на своей машине, но Даня настоял, что нет смысла загружать и без того переполненные улицы Москвы двумя тачками, когда они вполне могут поместиться в одной, и Юле пришлось согласиться. Он заехал за ней к ее новому дому у метро «Беляево».

Стояла сумасшедшая зима 2006 года, больше похожая на апрель, чем на конец ноября. Юля заправила свои новые обалденные джинсы в короткие лакированные черные сапожки на высоченных каблучищах и набросила поверх блузы легкий плащ. Ради Чака Берри она заплела волосы в тугие косички — «дреды».

Даня встретил ее во дворе. Она сама не знала, чего ждать, но он подвел ее к самой удивительной машине на свете. Никогда в жизни Юля не видела ничего подобного. Машинка была такая маленькая и изящная, что ее хотелось взять рукой и спрятать в карман. Обликом она напоминала «Роллс-Ройс» в миниатюре. Вся машина была черной, а выпуклые передние крылья — желтыми.

— Это твоя машина? — растерянно спросила Юля, глядя на маленького сердитого шмеля.

— А ты думала, будет «Реве тай стогне джип «Чероки»? — улыбнулся Даня. — Это «Порш». Коллекционная модель. Второй такой нет.

— Я думала, надо говорить «Порше».

— В общем-то, ты права, автора звали Фердинанд Порше. Он был немцем. Ну, вернее, австрийцем. Но мне больше нравится, как звучит по-французски: «Порш», — признался Даня. — В этом чувствуется мощь. Садись, — добавил он, распахивая перед ней дверцу, — поехали.

В этой двухместной спортивной машине были глубокие «утопленные» кресла. И Юле, и самому Дане пришлось складываться наподобие перочинных ножей, чтобы сесть, но кресла оказались очень удобными.

— Дашь мне поводить? — спросила Юля, когда они тронулись.

Это был вопрос с подвохом. Даже под страхом расстрела она не призналась бы в этом и самой себе, но ответа Юламей ждала, затаив дыхание. Если бы Даня отказался, если бы начал нудить, что машина коллекционная и запчастей к ней не подберешь, она сразу дала бы ему отставку. Но Даня счастливо избежал подвоха, так ничего и не заподозрив. Он обернулся к ней, выруливая из двора, и сказал:

— Конечно. Хочешь прямо сейчас?

— Нет, сейчас ты веди. Как-нибудь в другой раз.

Эти слова прозвучали музыкой в его ушах. Значит, будет другой раз.

— Когда захочешь. Выбери любой свободный день. Лучше, конечно, в выходные, но если ты не можешь, я отпрошусь с работы.

— А ты кто? Ну, по работе?

— Я сисадмин! — гордо заявил Даня.

— А по-русски?

— Системный администратор. Главный по компьютерам. Про нас по Интернету бродит куча скучнейших анекдотов, не буду тебя утомлять. А у тебя какой компьютер?

— Да я почти не пользуюсь компьютером, мне это ни к чему. Мне мама свой старый отдала, а вот с новым у нее проблемы. Так что мы с ней пока пользуемся одним.

— Одним компьютером? — Для Дани это было непостижимо. — Это все равно что пользоваться одной зубной щеткой. А что у нее за проблемы?

— Программу какую-то неудачную установили. Не знаю, я в этом не разбираюсь, — пожала плечами Юля.

Это была поистине золотая возможность.

— Хочешь, я зайду посмотрю? — предложил Даня.

— Ой, ну я не знаю, — смутилась Юля. — Компьютер только что куплен, на него еще гарантия действует…

— Не волнуйся, я ничего не испорчу. Я могу так войти в компьютер, что и следов не останется. Никто ничего не узнает.

— Ладно, я поговорю с мамой. Если она будет не против…

На том и порешили. Из-за пробок они слегка опоздали к началу концерта, но оказалось, что сам Чак Берри опоздал еще больше: в тот момент, когда в клубе собралась публика, он только подлетал к Москве. На сцене шел джемсейшн из композиций Чака Берри в исполнении звезд российского рока: Козлова, Градского, Макаревича… Это продолжалось до полуночи, но самые стойкие, и среди них Даня с Юлей, все-таки дождались прибытия кумира.

В свои восемьдесят лет кумир выдал шестьдесят минут первоклассного рока. Ему подпевали, скандировали… Он заметил в зале Юлю и что-то сказал своему сыну, могучему и голосистому Чаку Берри Второму. Тот подбежал к краю эстрады и протянул ей руку.

— Извини, форс-мажор, — шепнул Даня, подхватил ее сзади и подсадил на сцену.

Петь Юля не стала, но она ритмично двигалась, даже изобразила знаменитый «утиный шаг» самого маэстро… Зал визжал от восторга.

К дому Даня доставил ее уже в четвертом часу ночи, но она заранее позвонила матери по сотовому и предупредила, чтобы та не волновалась. С Даней они расстались как-то неопределенно: договорились созвониться. И все-таки он был счастлив. Вечер прошел классно.

Он позвонил ей через день, и они условились, что он зайдет в пятницу проверить компьютер. Даня подготовился к встрече основательно: принес чемоданчик со всеми своими игрушками. Пришел он к двум часам, как и договаривались. Элла Абрамовна должна была вернуться с лекций только к четырем. Юля показала ему всю маленькую чистенькую квартирку. Ему сразу все стало ясно. В большей из двух комнат спала мать, там же она работала и принимала гостей. Меньшую комнату занимала дочь. Всюду было тесно от книг, но больше всего Даню поразила картина, висевшая на стене в Юлиной комнате. Глядя на этот как будто даже неоконченный набросок маслом, он начал лучше понимать свою избранницу.

На картине было изображено небо. Сумрачное, клубящееся облаками, болезненно-желтое московское небо, зажатое в щели между домами. Место показалось ему знакомым. Какой-то арбатский переулок. Ракурс только необычный. Картина была полна настроения, и это настроение показалось ему таким желчным, таким мрачным, что Даня в страхе оглянулся на Юлю.

— Это я в одном салоне купила, — пожала плечами Юля. — Мне понравилась.

— Картина замечательная, — согласился Даня, — но уж больно мрачная. А кто автор?

— Там есть подпись. Какая-то Лобанова. Понятия не имею, кто это.

— Ладно, пошли играть.

И Даня начал обучать Юлю обещанной игре «Анрыл». Он загрузил игру в компьютер, объяснил ей, что к чему, и она для начала выбрала тактику «кемпера»: игрока, ведущего огонь из засады. У большинства игроков такая тактика не пользовалась уважением, но Даня не стал ей об этом говорить. Он не допустил ошибки и не стал играть сам, предоставил действовать ей. Юля увлеклась и сама не заметила, как вышла из укрытия, начала стрелять прицельно и метко.

Они не услышали, как Элла вернулась домой, зато она еще из прихожей услышала голос компьютерного комментатора, объявляющего «unstoppable killing spree», то есть длинную серию убийств, только что проведенных ее дочерью. Впрочем, ее больше заинтересовал не глубокий пафосный баритон компьютерного комментатора, а другой голос — азартный, живой мальчишеский голос.

— Жарь! — кричал этот голос. — У тебя получается! Вот этому вмажь! Хедшот! Давай «Радамиром»!

Элла стояла в прихожей, боясь пошевелиться. У Юли был гость! Мальчик! Они играли в какую-то дурацкую компьютерную стрелялку, и ее дочери это нравилось!

Она даже побоялась раздеться, опасаясь, что они услышат. Она готова была стоять так до скончания века. Нет, она уже знала, что Юля ходила с этим мальчиком на концерт Чака Берри, и что он — мальчик, а не Чак Берри, — «в общем, ничего». Но одно дело знать, а другое — слышать собственными ушами, как Юля с энтузиазмом обрушивает «хедшоты» (выстрелы в голову, если Элла правильно поняла) на каких-то несчастных компьютерных монстров.

— Ой! — вдруг воскликнула Юля. — Что я наделала! Я сама не знаю, куда нажала…

— Спокойствие, только спокойствие, — произнес мужской голос. — Все это пустяки, дело житейское…

— Но там написано «Fatal internal error». Я сломала наш единственный компьютер…

— Да куда он денется с подводной лодки? — с добродушной ленцой возразил мужской голос. — Это называется «махновцы повалили водокачку». Сейчас мы ее на место поставим. Все, готово. Давай бей дальше. Вон еще бод ползет.

Элла сама не знала, сколько простояла в прихожей. Это был один из тех редких случаев, когда она опять молилась всем известным богам. Только на этот раз она молила не о выздоровлении, не об избавлении от опасности. Впервые за долгое время она позволила себе поверить в счастье и просить богов о нем.

Только когда взрывы и крики стихли, Элла осторожно поставила сумку на подзеркальный столик, сняла плащ и сапожки. Ей по-прежнему страшно было заглядывать в комнату: вдруг они целуются? Но тут уж Юля услышала ее за дверью и выскочила в прихожую.

— Мамочка! — Она в ужасе схватилась за голову. — Сейчас ты меня убьешь. Я забыла разморозить курицу.

— Как же так! — расстроилась Элла. — У нас гость, а нам даже покормить его нечем?

— Ничего страшного, — сказал высокий худой молодой человек, выходя прихожую. — Здравствуйте, я Даня Ямпольский.

— Здравствуйте, Даня. Я Элла Абрамовна, Юлина мама.

— Юля мне сказала, у вас с компьютером нелады. Давайте я посмотрю. Я в этих делах разбираюсь, вы не бойтесь.

— Я не боюсь, — улыбнулась Элла, — только давайте сначала все-таки поедим. Я что-нибудь приготовлю из подручных средств. Омлет с ветчиной и сыром пойдет? И еще я могу пожарить сырники…

— Ну зачем вам возиться… Хотите, я вас лучше в ресторан свожу? — предложил Даня.

— Нет, это уж как-то чересчур… Вы будете возиться с моим компьютером, и вы же повезете нас в ресторан? Я сейчас быстро все приготовлю. — Элла решительно прошла в комнату. — Взгляните пока на компьютер. — Она вынула из чехла и включила ноутбук.

— Суду все ясно, — вынес вердикт Даня. — Кто ж вам подсудобил «Висту»?

Он прошел за Эллой в кухню. Притихшая виноватая Юля тоже скользнула следом за ними и стала помогать матери, доставать с полок нужную посуду.

Элла вымыла руки, повязала фартук и начала быстро и ловко смешивать в миске творог с мукой и яйцом.

— Нет, это никуда не годится, — вздохнула она в отчаянии. — И тут яйца, и там яйца!

— Да все в порядке, — заверил ее Даня. — Я не капризный. Так кто же все-таки поставил вам «Висту»?

— Один сумасшедший компьютерщик… Ой, извините.

— Ничего. Я тоже немного чокнутый, когда речь заходит о компьютерах. Но «Виста» как операционка никуда не годится: программа новая, слишком технологичная, мало разработанная, у нас неизвестная. Она слишком долго загружается, все иконки непривычные… Обычному пользователю она точно не нужна. Если хотите, я вам поставлю ха-пэ.

— Что? — не поняла Элла.

— Икс-пи, — смущенно пояснил Даня. — Это сленг такой дурацкий. Извините.

— Простите, я не понимаю, — улыбнулась Элла, которой этот молодой человек нравился все больше и больше, — если уж читать латинские буквы по-русски, тогда почему не ха-эр?

— Это такой особый шик — ха-пэ. Главное, мы друг друга поняли. Ну как? Хотите ха-пэ?

— Хочу. У меня раньше был как раз ха-пэ, и на полях сидел такой чудный смешной котенок… Можно его вернуть?

— Как не фига делать, — бодро отрапортовал Даня и тут же снова смутился. — В смысле, легко.

— Ничего, мне знакомо это выражение, — звонко засмеялась Элла, выкладывая сырники на сковородку. — Скажите, а это ничего… это можно — в принципе вот так программу поменять?

— Конечно, можно! Юля меня уже спрашивала, не повредит ли это компьютеру.

Юля тем временем натирала на терке сыр для омлета.

— Я спрашивала, не нарушится ли действие гарантии, — уточнила она со своей обычной сварливостью.

— Нет, не нарушится, — сказал Даня. Элла заметила, что он сносит «закидоны» ее дочери с удивительным добродушием. — У каждого Абрама своя программа, как говорится.

— У меня раньше был замечательный мастер, — продолжала Элла. — Вот этот старый компьютер мне налаживал. Уж он бы точно не присоветовал «Висту». Но он куда-то исчез. Я ему звоню-звоню, телефон молчит.

— А сотовый? — деловито осведомился Даня.

— Когда мы с ним познакомились, сотовых еще в природе не существовало.

Юля изумленно вскинула голову. Она не представляла себе времени, когда не существовало сотовых.

— Как же люди жили? — удивилась она вслух.

— Кое-как справлялись, — ответила ей мать. — Сравнительно недавно на свете и автомобилей не было. Перечитай сказку Андерсена «Калоши счастья».

— Ну что я, маленькая, сказки читать? — обиделась Юля.

Но Даня поддержал Эллу:

— У Андерсена удивительно мудрые сказки. Недавно новый перевод вышел, а то в советское время вымарывали все о боге. А как его звали, этого вашего чудо-мастера?

— Владик. Я даже фамилии не знаю, — призналась Элла, — только Владик и Владик.

— Владика все знают! — воскликнул Даня. — Первопроходец! Зубр! А телефон молчит, потому что он в Америку уехал. Он теперь на Билла Гейтса работает.

— Что ж, я за него рада, — вздохнула Элла.

Они вернулись в комнату, хотя Даня уверял, что можно поесть и в кухне, съели омлет, а потом попили чаю с сырниками. Пока женщины уносили посуду обратно в кухню, Даня раскрыл свой чемоданчик и сел к компьютеру.

— Нет-нет, погоди, — крикнула ему Юля, — я хочу посмотреть!

Мать и дочь уселись рядышком на диване, а Даня начал колдовать.

— Да ничего особенного, — смущенно, словно оправдываясь, говорил он. — Что у нас тут? «Виста»? Раз, и нет «Висты». Ловкость рук обманывает глаз. Так, теперь вводим сюда ха-пэ… Сейчас распакуется.

— Я видела, как Даня со световой программой работал у нас в ателье, — вставила Юля. — Супер! Просто балдеж!

— А я видел, как ты ходишь по подиуму. И как ты танцевала с Чаком Берри. Тоже полный улет.

— Ну-ка с этого места поподробнее, — нахмурилась Элла. — Где она там танцевала? Почему я об этом ничего не знаю?

— Да нет, все было нормально, — тут же вступился Даня. — Сам Чак Берри — представляете? — заметил Юлю. Хотя ее трудно не заметить… Ее подняли на сцену — я ее сам подсадил, — и она сплясала. Классно! Понимаете, у Чака Берри есть такой пунктик. Он всегда горой стоит за своих. В пятидесятые годы, когда у них еще не было совместного обучения, зато были питьевые фонтанчики «Только для белых», он настоял, чтобы на его концерты билеты для белых продавали по завышенной цене, и притом не на самые лучшие места. А почему вас не было у Нины на показе?

— Я никогда не хожу, если Юля выступает, — призналась Элла. — Слишком сильно волнуюсь.

Юля обняла ее.

— Ну и зря. Все прошло классно, правда?

— Просто обалденно, — подтвердил Даня. — Погодите, а как же Интернет? Хотите, я пока сделаю вам вторую выделенку?

— А как же наш провайдер? — растерялась Элла.

— А я через «стрим» подключу, по модему, — отмахнулся Даня. — Где у вас тут телефонная розетка?

Он пролез в тесный угол, где помещалась телефонная розетка, опустился на колени, не обращая внимания на джинсы, что-то там такое наколдовал с модемом, и оба компьютера оказались подключенными к Интернету.

— Супер, — сказала теперь уже Элла. — Вы настоящий волшебник, Даня.

— Ну что вы, обыкновенный сисадмин, — скромно отмахнулся Даня. — Предмет вечных шуток и анекдотов.

— Расскажи тот анекдот про компьютер, — попросила Юля. — Ну, который мне рассказывал. Маме понравится.

— Ладно. Только он длинный.

— Ничего. Все равно ха-пэ еще не распаковалось.

— Преподавательница французского языка в американском колледже, — начал Даня, — объясняет студентам, что во французском языке, в отличие от английского, существительные имеют роды. «Дом» — женского рода: «la maison». «Карандаш» — мужского рода: «le crayon».

Студент спрашивает: а компьютер какого рода?

Преподавательница разделила студентов на две группы, мужскую и женскую, и предложила им самостоятельно определить род компьютера по-французски и привести по четыре довода.

Мужская группа решила, что компьютер, женского рода (la computer), потому что:

1. Внутренней логики компьютеров не понимает никто, кроме их создателя.

2. Язык, на котором компьютеры общаются с другими компьютерами, не доступен никому, кроме них самих.

3. Даже малейшие ошибки сохраняются в памяти компьютера для возможного рассмотрения и использования в дальнейшем.

4. Стоит связаться с этой штукой, как начинаешь тратить половину заработка на аксессуары для нее.

Женщины дружно засмеялись.

— Погодите, — предупредил Даня, — это еще не все. Женская группа пришла к выводу, что компьютер мужского рода (le computer), и вот почему:

1. Если хочешь, чтобы он работал, сперва его надо разогреть.

2. Данных у него полно, но думать самостоятельно он не умеет.

3. Предполагается, что он должен помогать тебе решать проблемы, но часто оказывается, что ОН И ЕСТЬ ПРОБЛЕМА.

4. Только свяжешься с одним, как начинаешь понимать, что стоило немного подождать и выбрать модель получше.

— Чудный анекдот, — сказала Элла, отсмеявшись и утирая слезы на глазах. — Мне бы только все запомнить. Я его студентам расскажу.

— Так, мы распаковались… — объявил Даня. — Еще несколько штрихов… Вот ваша киса. А анекдот… Хотите, я вам его запишу? — тут же предложил он. — Вот, создаю папку «Анекдоты». В Интернете таких полно. Я вам покажу, где искать.

— Какой замечательный парень, — сказала Элла, когда Даня попрощался и ушел.

— Да, он ничего, — сдержанно отозвалась Юля.

Элла побоялась добавить что-либо еще, хорошо зная строптивый нрав дочери. Ей оставалось только молиться.

Глава 12

Даня оказался образцовым ухажером. Он свято соблюдал все условия, не лез с нежностями, смешил ее и делал такие подарки, от которых Юля не могла отказаться. Узнав, что она любит Дженис Джоплин и Джексона Поллока, он скомпоновал несколько аудио-, видеофайлов, где картины Поллока сопровождались песнями Джоплин, и прислал их ей по электронной почте. У нее сразу переполнился почтовый ящик. Тогда он пришел и показал ей, как переводить почтовые приложения в обычные компьютерные папки. Потом объявил, что ее компьютер, вернее, прежний компьютер ее матери, устарел, и приволок ей новый — с мощным процессором, который укомплектовал сам, и с плоским экраном.

Юля приняла подарок как должное. Элла пришла в ужас и хотела заплатить, но Даня слушать ничего не стал. Объяснил ей, как дважды два, что у него на работе такого барахла навалом, девать некуда, что ничего это не стоит, только место занимает. Старый компьютер он отнес в детский дом, над которым шефствовала Никитина фирма.

С замиранием сердца Даня пригласил Юлю к себе домой, почти не сомневаясь, что она откажется. Она согласилась. Никакой опаски у нее не было, она знала, что в случае чего сумеет постоять за себя. Да нет, на самом деле она давно уже убедилась, что Даня ей ничем не угрожает. Нет, если уж совсем начистоту, он, конечно, был опасен, потому что безумно влюблен. Но почему-то с ним ей было не страшно.

Походила по его квартире, осмотрела плазменный экран на стене, фильмотеку, в которой преобладала гангстерская и мафиозная классика…

Ее поразило количество книг, особенно поэзии.

— Неужели ты все это читал?

— Да. Я люблю стихи.

— А сам пишешь?

Опять вопрос был задан с подвохом. Если бы он принял это за приглашение, если бы начал душить ее своими виршами, Юля в ту же минуту «вычеркнула бы его из завещания», как они с Ниной говорили. И опять, не признаваясь в этом даже самой себе, она ждала ответа с трепетом. Но и на этот раз Даня не заметил подвоха.

— Пробовал в отрочестве, но я так люблю хорошие стихи, что не хотелось примешивать к ним свои, плохие. Я почти сразу бросил. До сих пор вспомнить стыдно.

— А какие стихи хорошие?

Он прочел ей «Соловьиный сад» Блока. Юля, конечно, стала капризничать и придираться.

— Специально наизусть учил? — язвительно осведомилась она.

— Нет, просто запомнил. Это легко запоминается. Очень красивые стихи.

— Ну и какой в них смысл? Зачем он ее бросил?

— Потому что вспомнил о своем осле, — терпеливо объяснил Даня.

— Но осел-то оказался чужой! И теперь он ни то ни се: и работу потерял, и девушку, — стояла на своем Юля. — Если ему так дорог его осел, зачем он пошел в соловьиный сад?

— Он влюбился. Об осле забыл. Обо всем на свете забыл. Влюбился, — грустно повторил Даня.

— Так влюбился, что бросил ее ради какого-то дурацкого осла! — буркнула Юля.

— А может, будь он другим, она не отворила бы ему двери, — предположил Даня.

— И в результате все несчастны! — подытожила Юля. — Прочти это моей маме. Она любит безнадежные истории.

— Эту она и без меня знает, я уверен. А ты любишь истории со счастливым концом? — спросил Даня.

— Я в них не верю. — Она бросила на него сумрачный взгляд исподлобья. — Но я просто не понимаю, какой смысл всех делать несчастными, когда автор мог все придумать как-то иначе.

— Э, нет, не скажи. Автор над своим замыслом не властен, — возразил Даня.

— Как это? — удивилась Юля.

— Ну, у плохого автора все получается легко. Нужен счастливый конец? Будет счастливый конец. У плохого автора Вронский женился бы на Анне, и они жили бы счастливо в Италии, а Каренин в Петербурге нянчил бы их детей. А у хорошего писателя герои выходят из-под контроля. Вот Пушкин пишет: «Какую шутку сыграла со мной моя Татьяна! Она — замуж вышла!» Вронский у Толстого вдруг решил стреляться. И ничего авторы с этим поделать не могут. Герой живет по своим законам. В этом и состоит величие Пушкина и Толстого. Да любого талантливого автора. А Блок вообще остро чувствовал трагическую необратимость жизни. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку…

— Я этой дурацкой поговорки вообще никогда не понимала, — перебила его Юля. — Если река, допустим, Днепр или Волга, почему я не могу войти в нее столько раз, сколько захочу?

— Река течет, — объяснил Даня. — Та вода, что окружала тебя секунду назад, уже утекла, с каждой секундой все меняется. Ты не можешь удержать эту воду на месте.

— Ну и что? Все равно это все та же Волга или все тот же Днепр, — упорствовала Юля.

— Река — это символ времени, — возразил Даня. — Время необратимо. Именно об этом говорит Блок. Каждый поступок раз и навсегда меняет все. Герой мог не войти в соловьиный сад, но тогда поэма была бы совсем другой. Он просто ходил бы каждый день мимо этих ворот и тосковал. Кто там? Что там? Но он рискнул и вошел. Не откликнуться на зов своего товарища он тоже не мог. Но обратной дороги нет, он оказался в Лимбе. Это такое преддверие ада, где блуждают неприкаянные души, не принятые ни в ад, ни в рай. Помнишь, как он сам говорит:

Наказание ждет иль награда,

Если я уклонюсь от пути?

— То есть лучше бы он не уклонялся, так? — уточнила Юля. — Занимался бы своей каторжной работой, ломал бы слоистые скалы и таскал их вместе с ослом к железной дороге, так?

— Тут нельзя сказать, что было «лучше». Для Блока существует один закон — красота. Она не нуждается ни в объяснениях, ни в оправданиях.

И Даня процитировал ей стихотворение Давида Самойлова:

Неужто только ради красоты

Живет за поколеньем поколенье?

И лишь она не поддается тленью?

И лишь она бессмысленно играет

В беспечных проявленьях естества?

— В общем, красота — это страшная сила, — в свою очередь процитировала Юля. — Ладно, прочти еще что-нибудь. Только не такое длинное.

Даня сказал, что прочтет стихи о ее глазах. Стихи ей ужасно понравились, хотя она не подала виду, а одно место прямо потрясло:

Так на людей из-за ограды

Угрюмо взглядывают львы.

— Это в точности про твои глаза, — сказал Даня.

— Это тоже Блок?

— Да. Стихи о Кармен. Была такая певица — Андреева-Дельмас. У Блока был с ней роман. Она пела заглавную партию в «Кармен», и он посвятил ей целый цикл стихов. Там не все равноценно, но это стихотворение — одно из лучших.

Юля еще раз прошлась по трехкомнатной квартире, в которой он жил один. Ее внимание привлек увеличенный черно-белый снимок: мужчина и женщина, молодые, веселые, а с ними маленький мальчик. Семья. То, чего у нее никогда не было. Нет, конечно, у нее была мама, самая лучшая мама на свете, но Юля не представляла себе семьи, где есть отец. Некий смутный образ вдруг замерцал где-то на краю ее сознания: какой-то человек… Они с мамой спорят… Они с мамой никогда не ссорились, а тут вдруг какой-то дядька… «Он мой лучший друг!» «Он мне помогал, когда я с голоду умирала!» «Он наши деньги сохранил!» Мама еще просила запомнить, как его зовут, но Юля не запомнила. Имя у него было уж больно заковыристое. И вообще ей не хотелось делить маму ни с каким «лучшим другом». И чего он вдруг сейчас ей вспомнился, этот «лучший друг»?

— Кто это? — спросила она, прогоняя неприятные мысли.

— Это мои родители. А это я, — сказал Даня. — Они погибли, — ответил он на невысказанный вопрос. — Это последний прижизненный снимок. Я их совсем не помню.

— Прости, — смутилась Юля, — я не знала…

— Все нормально, — успокоил он ее. — Я все-таки вырос и не пропал, как видишь.

— А моя мама выросла в детдоме, — продолжала Юля. — Она совсем не знает своих родителей. Она «дочка фестиваля» — так это называлось.

— А ты, выходит, внучка, — улыбнулся Даня.

— Мне это не нравится, — тут же ощетинилась Юля. — Никакая я не внучка! А что с ними случилось? — Она указала на снимок.

Даня рассказал, как мама с папой поехали в Киев навестить бабушку с дедушкой, как случился Чернобыль, и они, стараясь спастись, попали в аварию.

— То есть это как в «Соловьином саде», — уточнила Юля.

— Да нет, это скорее напоминает «Последний день Помпеи», — мрачно пошутил Даня. — Беги не беги, все равно спасенья нет. Давай лучше не будем об этом. Давай сходим куда-нибудь.

— Давай, — согласилась Юля.

Но этому дню суждено было стать днем тяжелых воспоминаний.

Даня уже не раз водил Юлю в рестораны, на концерты джазовой музыки, которую они оба любили, в закрытые деловые клубы, поражавшие своей эксклюзивностью, а в этот день ему вздумалось отвезти ее в один из самых дорогих ресторанов Москвы.

— Разговор о поэзии удивительным образом пробуждает аппетит, — весело заметил он по дороге.

— И не говори, — согласилась она.

Когда они запарковались и вошли в ресторан, навстречу им шагнула девица в униформе цвета бургундского с дежурной улыбкой на лице. Метрдотель как раз провожал к столику компанию, приехавшую до них, а она, видимо, была на подхвате. И вдруг на глазах у Дани приклеенная улыбка стала сползать с лица девицы. Она ткнула пальцем в объявление, прикрепленное над столиком метрдотеля: «Администрация оставляет за собой право отказать в обслуживании любому без объяснения причин».

Даня решил, что речь идет о Юлиной коже, и был, в общем-то, недалек от истины. Но оказалось, что дела обстоят несколько сложнее.

— Привет, Горшенева, — сказала Юля.

— Как тебе наглости хватило… — зашипела Горшенева. — Тебе здесь не место! У нас приличная публика…

— Послушайте, — грозно вмешался Даня, — если вы намекаете на цвет кожи моей спутницы, то сейчас вам будет плохо по-настоящему.

Горшенева смерила его взглядом.

— Нет, это ты меня послушай, парень. Держись от нее подальше. Она уже четверых упекла на нары, ты тоже хочешь загреметь? Я из-за нее в МИМО не поступила…

— Ну да, туда с судимостями не берут, — кивнула Юля.

— Всю жизнь мне поломала, — продолжала Горшенева, но тут подошел метрдотель.

— Проблемы? — спросил он.

Накладная улыбка вернулась на место.

— Вот, объясняю, что наши клиенты могут остаться недовольны такой компанией…

— Вы уволены, — кратко проинформировал метрдотель незадачливую Горшеневу. Улыбкой он владел гораздо профессиональнее. Она ни на миг не покинула его лица. — Прошу вас следовать за мной, — повернулся он к посетителям.

— Нет, если мы здесь нежеланные гости… — Даня вопросительно взглянул на Юлю.

Она мужественно вздернула подбородок.

— Ничего. Все нормально.

— Вы здесь более чем желанные гости. Дирекция давно искала повод уволить эту… Нам ее по блату навязали, извините за откровенность. Прошу вас, — повторил метрдотель и повел их к столику, бросив через плечо Горшеневой: — Чтоб я вас здесь больше не видел.

Им дали столик на двоих у окна.

— Ну, этой девице мы испортили настроение основательно, — весело заметил Даня, потирая руки. — Значит, денек прошел не зря.

На самом деле настроение испортилось у Юли. У нее не было сил даже взглянуть на него. Дождавшись, пока официант, принесший им меню, отойдет подальше, Даня впервые за все время знакомства ласково накрыл ладонью ее руку.

— Расскажешь, в чем дело?

— Я давно хотела тебе рассказать, — еле слышно откликнулась Юля. — Надо было с самого начала, но я никогда никому не рассказывала… только Нине… И это не застольный разговор.

— Ничего, я сдюжу, — заверил ее Даня.

Но ей становилось все хуже и хуже. Она вскочила.

— Я пойду руки вымою… Закажи мне пока минералки.

В туалете ее вырвало, но после этого, как ни странно, стало легче. Юля прополоскала рот, смочила лицо влажной салфеткой, немного постояла, проверяя, не кружится ли голова… Вроде бы все было нормально… более или менее. Она сделала несколько глубоких вдохов, поправила прическу и вернулась в зал.

Даня тут же пододвинул ей стакан минералки, и Юля осушила его залпом. Он налил еще.

— Можешь ничего не говорить. Как-нибудь в другой раз. Давай поедим. Смотри, тут есть все, что ты любишь.

— Нет, я скажу. И… знаешь, что? У меня пропал аппетит.

— Съешь хоть что-нибудь! А то мне придется прочесть тебе вслух поэму «Возмездие». Она гораздо длиннее «Соловьиного сада».

Юля выдавила из себя улыбку. Опять подошел официант. Она заказала рулетики из баклажан и медальоны из телятины с грибами. Ей страшно было даже подумать о том, как она положит в рот хоть кусочек, но она все-таки сделала заказ. Назло. Кому? Юля не могла бы сказать. Обстоятельствам.

Она всю жизнь действовала назло, только этим и держалась. На крошечный островок добра, замыкавшийся ее матерью, она впустила только одного человека: Нину Нестерову, свою первую и единственную настоящую подругу. Все остальные, даже хорошие люди, помогавшие ей в беде, даже врачи из Склифа, даже профессор Самохвалов, спасший ей глаз, даже следователь Воеводин и адвокат Ямпольский — надо будет спросить у Дани, не родственник ли он тому Ямпольскому? — пребывали где-то по ту сторону возведенной ею стены.

Только за этой стеной не было соловьиного сада и всяческих красот. Там были только она и ее мама. Это ее мама ломала слоистые скалы и таскала их к железной дороге. На своей собственной спине — у нее даже ослика не было. У мамы была только Юля, а у Юли — только мама. И никого им больше не надо.

Поэтому сейчас она решилась рассказать Дане правду тоже назло. Пусть он ее бросит. Пусть бежит от нее в ужасе. Тогда, по крайней мере, все встанет на свои места. Она поймет, что он ничем не лучше других.

— Выпей вина, — предложил Даня.

— А ты?

— Мне нельзя, я за рулем.

— Отобьешься. Я тебе советую, это такая история, что ее без поллитры…

— Ты хочешь, чтобы я взял водки? — удивился он.

Опять в ее голосе зазвучали хорошо знакомые ему стервозные нотки.

— Да мне-то фиолетово, можешь не брать. Сам потом пожалеешь.

— Ладно. Только я не хочу водки. Возьмем вина.

Даня заказал вино, и опять потянулось томительное молчание: Юле хотелось дождаться, пока их обслужат, чтобы не прерываться. Наконец подали закуски и вино.

— Три года назад меня изнасиловали. Четверо, — выложила она единым духом и отпила вина. — А эта… Горшенева… им помогала. Мы в одной школе учились. — Ей страшно было взглянуть на Даню. — Ну как? Тебе не противно тут со мной сидеть? Может, пойдем? Я до дому сама доберусь, ты не беспокойся.

— Юля, что ты такое говоришь? Почему мне должно быть противно?

Она наконец вскинула на него угрюмый львиный взгляд из-за ограды.

— Знаешь, а вот мне противно. Так противно, что жить не хочется. Только ради мамы терплю.

— Не говори так, — начал он с болью. — У тебя же есть друзья… Нина…

— И все. Кроме мамы, только Нина знает. А теперь вот ты. Сама не знаю, зачем я тебе сказала. Но мне казалось, это будет честно.

— Хорошо, что ты мне сказала, — откликнулся Даня. — Теперь я хотя бы начинаю что-то понимать… А где они? Что с ними стало? Я бы их на британский флаг порвал.

Юля мрачно усмехнулась.

— У меня был адвокат в суде… Кстати, не твой родственник? Ямпольский.

— Мирон Яковлевич? — оживился Даня. — Это мой дедушка. Он умер год назад. Чуть больше года.

— Я знаю. Когда Нину посадили… ты ведь знаешь, что Нину посадили?

— Знаю, — подтвердил Даня. — Она мне сама сказала.

— Когда ее посадили, я хотела обратиться к твоему дедушке. Позвонила в его контору, а мне говорят, он умер. Спрашиваю: когда?

— В сентябре, — подсказал Даня. — В прошлом году в сентябре.

— Год назад в сентябре мы с мамой были в Турции. Впервые в жизни я вытащила ее на отдых. Она никогда нигде не была. Всю жизнь работала как каторжная. Если бы мы знали… мы обязательно пришли бы на похороны. Мне очень, очень жаль. Он был замечательный, твой дедушка. Если бы не он, мы могли бы проиграть процесс.

— Ты что-то начала говорить, — напомнил Даня.

— А, да. Насчет британского флага. Твой дедушка был категорически против смертной казни.

— Да, я знаю, — кивнул Даня. — Он говорил, что жизнь в тюрьме гораздо больше похожа на смерть, чем сама смерть. Надеюсь, что это так и есть. А сколько им дали? Это про них она говорила, что ты уже четверых упекла на нары?

— Да. Двоим дали по семь лет, третьему — шесть, четвертому — пять, — ответила Юля.

— Маловато, но… ты же говоришь, вы в одной школе учились?

— Да.

— Значит, по малолетству.

— Ответственность наступает с четырнадцати, — заметила она злобно. — А им всем было уже по шестнадцать. Я была самая младшая. Мне шестнадцати еще не было.

— Ничего, — утешил ее Даня. — Может, они живыми из этой тюрьмы не выйдут. Тут уж все равно, семь лет или пять. За один день можно сгореть. А эта… Горшенева?

— Ей дали условно, — угрюмо и неохотно сообщила Юля.

Им подали горячее.

— Поешь, — опять принялся уговаривать ее Даня. — Вот, выпей еще вина. Ты была права, надо было водки заказать.

— Закажи, — пожала она плечами. — Еще не поздно.

— Нет, — решительно отказался Даня, — это не растворитель. Это только так кажется.

Юля не сразу поняла, но потом кивнула.

— Собираешься горевать вместе со мной?

— Я хочу тебе помочь, — начал было Даня, но она решительно прервала его:

— А вот этого не надо. Я и сама прекрасно справляюсь.

— Вижу я, как ты справляешься. Слушай, хочешь, я тебя с бабушкой познакомлю? Нет, я так и так собирался тебя с ней познакомить, но бабушка у меня психиатр…

— Я не сумасшедшая, — снова перебила его Юля.

— Никто и не говорит, что ты сумасшедшая…

— Нет, ты меня извини, но не хочу я знакомиться с твоей бабушкой. Теперь вспоминаю: мне еще твой дедушка предлагал. Говорил, что у него жена — психиатр. Я отказалась.

— Ну и зря. Может, ты сейчас была бы уже совсем другой…

— А я себе и такая нравлюсь. Такая, как есть.

— Мне ты тоже нравишься такая, как есть, — улыбнулся Даня, — но… Ладно, я не буду тебя уговаривать. Давай оставим все как есть.

— Сделаем вид, что этого разговора не было? — спросила Юля, и опять в ее голосе прорвались стервозные нотки.

— Я этого не говорил… и даже не думал. Я только хотел сказать, что это не помешает нам общаться. Ты ни в чем не виновата. Ты попала в беду. Это ужасно, но… мы должны это пережить.

— Мы? — Юля упорно напрашивалась на ссору. — Мы? Тебя там не стояло. Ты даже представить себе не можешь…

— Мне очень жаль, что меня там не стояло. Если бы стояло, я бы их всех раскидал и… все-таки порвал на британский флаг, — добавил он с улыбкой. — Что бы там ни говорил мой дедушка.

Впервые за все время разговора Юля улыбнулась ему в ответ, но, когда заговорила, в ее голосе звучала мрачная безысходность:

— В первое время мне поминутно хотелось мыться. Это был прямо какой-то бзик. Помешательство. Вымыться удалось далеко не сразу, у меня ребра были сломаны, и рука, и челюсть, я долго в больнице лежала. Но когда вышла, когда бинты сняли, я поминутно лезла в воду. Знала, что это глупо, что ничего так не смоешь, но это было сильнее меня. Мама меня со скандалом из ванной выволакивала. Она тоже все уговаривала меня пойти к психиатру… В какую-то группу поддержки… Я отказалась. Что-то во мне сопротивлялось. Не знаю, как объяснить.

— Тебе не хотелось отказываться от своей ненависти, — предположил Даня.

В мозгу у Юли яркой вспышкой промелькнуло воспоминание. Слова Нины: «Ненависть — это тюрьма, из которой ты можешь освободить себя сама. Ненависть не надо лелеять. В один прекрасный день тебе встретится замечательный парень…»

— Да, ты кое-чего соображаешь, — признала она, бросив взгляд исподлобья на замечательного парня. — Но я тебе честно предлагаю: давай разбежимся. Ты же понимаешь, тебе ничего не светит.

— Нет, — ответил Даня.

— Что «нет»?

— Нет, не понимаю. И не хочу понимать, — повысил он голос, не давая ей возразить. — Я буду ждать. Не буду тебя торопить. Когда-нибудь…

— А если нет? — все-таки не утерпела Юля.

— Я безнадежный оптимист. Я буду ждать, — повторил Даня. — Ты поела? Вот и хорошо. Хочешь десерт? Ах да, ты не ешь сладкого… Но знаешь что? Сегодня можно сделать исключение. Давай закажем чего-нибудь вкусненького.

Ее ответ ему понравился:

— А давай.

Она не знала и не могла знать, как тридцать лет назад ее будущий отец уговаривал ее маму выпить горячего шоколада в стоячем кафе на Пушкинской, чтобы снять стресс. Элла никогда ей об этом не рассказывала.

Даня подозвал официанта, и они выбрали десерт. Сам Даня предпочел кусок фирменного вишневого пирога, а Юля заказала нечто невообразимое под названием «Чизкейк» с соусом из белого и черного шоколада. Но Даня на этом не остановился.

— У вас есть «Куантро»? — спросил он официанта.

— Нет, «Куантро», к сожалению, нет.

Даня задумался.

— А «Гран-Марнье»?

— «Гран-Марнье» есть, — с облегчением доложил официант.

— Вот и отлично. Принесите нам по рюмочке «Гран-Марнье».

— Ну а теперь ты можешь мне объяснить, что это значит? — потребовала Юля, когда официант ушел.

— Это? Это ликер. По-итальянски называется «диджестиво». То есть способствует пищеварению.

— Ликер? И как ты после этого за руль сядешь? Там на выезде со стоянки специальный мент стоит и караулит таких, как ты.

Даня откинулся на спинку стула.

— «Ты худо знаешь Измаила!» — процитировал он Лермонтова и Нину. — Вот, смотри. — Он вынул сотовый телефон и мигом договорился с кем-то, чтобы их развезли по домам, а его машину отогнали в гараж. — Все, вопрос решен. Я ж все-таки у Никиты работаю, а не в конторе «Пупкин и Ко».

Официант принес десерт и две рюмки ликера.

— Это за счет заведения, — сказал он.

«Гран-Марнье» оказался чудесным ликером, настоянным, как показалось Юле, на вишневых косточках.

— Как вкусно! — восхитилась она. — Интересно, он в магазинах продается? Я бы маме купила бутылочку.

— Само собой! Только мы не будем рыскать по магазинам. — Даня вновь подозвал официанта и потребовал запечатанную бутылку «Гран-Марнье».

— С ума сошел, — покачала головой Юля. — Это же из буфета! С наценкой!

Даня рискнул и второй раз за этот день взял ее за руку.

— Я зарабатываю гораздо больше, чем могу истратить. Имею я право доставить удовольствие твоей маме? Или я тварь дрожащая? Между прочим, учти: даже в самом дорогом магазине тебе могут подсунуть самопал, а здесь само заведение гарантирует от подделок.

Он расплатился платиновой карточкой, и они вышли из ресторана. У входа в зал — на это обратили внимание оба — Горшеневой уже не было. Подкатили двое охранников фирмы «РосИнтел» в большом серебристом джипе. Одному из них Даня передал ключи от «Порша», второй повез их по домам.

— Может, сперва к тебе? — предложила Юля. — Зачем тебе тащиться со мной в Беляево, а потом обратно в центр?

— Ну ты абижа-а-ешь, — врастяжку произнес Даня. — Ladies first, слыхала такое правило? Кстати, в Третьяковке выставка интересная открылась, «Уистлер в России». Давай сходим?

Ему не хотелось расставаться с ней как-то неопределенно, он решил заранее договориться о следующей встрече.

— Ну, я не знаю, — протянула Юля. — А как же работа?

— Не волк, в лес не убежит. Ты только разгребись в своих «фиттингах» и «дефиле», а я подстроюсь.

— Ладно, — улыбнулась наконец Юля.

Когда приехали в Беляево, он открыл ей дверцу машины, проводил до подъезда и — впервые со дня знакомства — поцеловал в щеку.

И ничего страшного не произошло. Ей не стало противно, она даже подумала, что вполне могла бы ответить ему тем же, но замешкалась и упустила момент.

Попрощавшись с ней, Даня не вернулся домой. Он вынул сотовый и позвонил к бабушке.

— Привет, ба, ты дома? Можно я заскочу? Кормить не надо, я только что из ресторана.

— Ну, чаю-то можно попить даже после ресторана, — проворчала Софья Михайловна, когда он приехал. — Ни в одном ресторане не умеют толком заваривать чай. Вымой руки и садись.

Они сели в знакомой Дане с детства просторной кухне, бабушка заварила чай в своем любимом китайском чайнике с бамбуковой ручкой (она не признавала никаких пакетиков) и выставила на стол тонкие, как яичная скорлупа, китайские чашки. Даня всегда любил пить чай горячим, а бабушка смешно предупреждала его:

— Смотри не обожгись, на огне варилось.

В детстве он не понимал шутки, ему все казалось, что тут есть какой-то подвох. Нигде в мире ему не было так хорошо, как на этой кухне. Дедушка и бабушка всегда были веселые, никогда не ссорились и не кричали друг на друга, как родители некоторых его одноклассников. Бабушка вообще никогда не повышала голоса. Когда Даня вырос настолько, что стал разбираться в подобных вещах, он понял, что в Англии его бабушку назвали бы настоящей леди. Это тоже было забавно, потому что бабушка была маленькая, кругленькая, уютная, домашняя, а высокий худощавый дед шутил, что как супружескую пару их можно описать сказочным зачином: «Долго ли, коротко…» И бабушка не обижалась, смеялась вместе с ним.

Ему вдруг стало грустно, грустно до слез. Бабушка, конечно, заметила.

— Эй, что это за нос на квинту? — спросила она и привычным жестом пощупала его лоб.

— Да я здоров, — отстранился Даня. — Ба, у меня девушка есть.

— Тоже своего рода болезнь, — кивнула Софья Михайловна. — А что, уже есть размолвки в раю?

— Ба, рая нет, — серьезно ответил Даня.

— Ну давай выкладывай, — нахмурилась она.

— Тут, видишь ли, какая штука… — Даня поставил допитую чашку на блюдце. — Я обещал ей, что тебе рассказывать не буду.

— У нее проблемы?

— Еще какие! Но… ты же не будешь меня отговаривать с ней встречаться?

— Я думала, ты меня лучше знаешь. Пойдем ко мне кабинет, — предложила Софья Михайловна. — А рассказать можешь совершенно спокойно. Я же врач. Я умею хранить секреты.

— Ба, мне кажется, ей нужен врач. Нет, поправка: ей нужна ты. Я предложил вас познакомить, но она слышать ни о чем не хочет.

И Даня подробно рассказал ей о сцене в ресторане.

— Уже то хорошо, что она тебе рассказала, — подвела итог Софья Михайловна. — Это громадный шаг вперед. Бедная девочка! Все эти годы она все копила в себе. Не дави на нее. Пусть все идет как идет. Ни о чем не расспрашивай. Бог даст, она постепенно научится тебе доверять.

— А может, мне вас познакомить как бы ненароком? — предложил Даня. — На вечеринке, как с Никитиной женой?

— Ну ты нашел, с кем сравнить! — покачала головой Софья Михайловна. — Она что, похожа на Никитину жену?

— Ни капельки! — с жаром заверил ее Даня. — Она любит свою маму, и мама у нее такая чудная, между прочим, доктор наук!

— Ну, это само по себе ни о чем не говорит, — возразила Софья Михайловна. — У Никитиной жены, между прочим, тоже мама была доктор наук. На ее дочери это никак не отпечаталось.

— Нет, Юля умная, она языки знает, книжки читает, и вообще с ней интересно.

— Вот и хорошо. — Софья Михайловна ласково погладила его по рыжим вихрам. — Не торопись. Не надо ничего подстраивать, а то она тебя вмиг раскусит. Пусть все идет своим чередом. Все образуется.

— Образуется? — переспросил Даня. — А знаешь, она тоже читала «Анну Каренину».

— Тоже мне великое достижение! — пренебрежительно отмахнулась Софья Михайловна.

Даня обиделся.

— Между прочим, большинство девушек ее возраста вообще ничего не читают, кроме «Космо»! Да и то больше картинки смотрят! Слышала бы ты, как они между собой разговаривают! «Ну тэ, стерва, подвинься!» — изобразил он гнусавый выговор современной «гламурной» девушки.

Софья Михайловна засмеялась добрым старушечьим смехом, а ее внук вдруг снова нахмурился.

— Ба, может, тебя ее профессия смущает?

— Да не смущает, скорее, настораживает, — посерьезнев, ответила Софья Михайловна. — Мне трудно так за глаза судить, но, боюсь, это часть ее болезни.

— А она больна? — насторожился Даня.

— Ну ты сам посуди: девочка перенесла чудовищную травму. И я говорю не о физических увечьях. Она бросила школу, замкнулась в себе. А потом пошла в манекенщицы. Тебе это ни о чем не говорит?

— Она очень красивая. И у нее здорово получается. Просто классно.

— А мне это говорит о дистанции. Она отгородила себя от всего мира. «Пожалуйста, смотрите! Но вы меня не достанете. Я неприкасаемая» — вот какой «мессидж» она посылает окружающим. Пойми, когда человек сам делает себя изгоем, он становится изгоем. Но одиночество — нездоровое состояние для человека. Тем более для такого юного человека, как твоя Юля.

— Ба, а давай я тебя на дефиле свожу, — предложил Даня. — Хоть посмотришь на нее. У Юли часто бывают дефиле. В больших магазинах, на презентациях… Лучше бы, конечно, у Нины, но тут мы уже опоздали, придется весны ждать.

— Нет, лучше не стоит, — отказалась Софья Михайловна. — Ну куда мне на дефиле? Что я там буду делать?

— Обижа-аешь, — протянул Даня. — Нина на дефиле даже свою подругу по нарам пригласила, а она уже старая ревматичка. И наш Рымарев был с женой, а в ней весу — пудов шесть, если не больше. И всем понравилось, все сидели и хлопали. По-моему, многие женщины ходят туда просто помечтать.

— Ладно, там видно будет, — уклончиво ответила Софья Михайловна.

Даня и сам не подозревал в эту минуту, как горько аукнутся бабушкины слова об одиночестве и дистанции. Сколько раз ему самому придется вспоминать их! Бабушка все предвидела, все предсказала, словно колдунья, заглянувшая в магический хрустальный шар.

Глава 13

Апрельская погода все тянулась и тянулась без конца. Декабрь кончился, наступил январь. Юля объявила, что Новый год будет встречать дома с мамой. Даня встретил Новый год с бабушкой, они по обычаю поставили на стол граненый стакан с водкой и прикрыли его куском черного хлеба. Потом бабушка сказала, что уже поздно, она хочет спать, а он пусть съездит навестить Юлю.

У Дани уже были припасены подарки. Он позвонил, убедился, что мать с дочерью еще не спят, и поехал. У них была крошечная, красиво наряженная елочка, вся маленькая квартирка благоухала хвоей. Даня выставил на стол три бутылки: «Гран-Марнье», «Куантро» и «Фрамбуаз». Еще он купил какого-то немыслимо дорогого сыра, уже готового и разделанного омара и французских пирожных с настоящим заварным кремом. Сказал, что на Новый год можно. Он подарил Элле Абрамовне великолепное старинное издание «Опасных связей» в сафьяновом переплете с золотым тиснением, а Юле — новый диск собственного изготовления: картины Френсиса Бэкона под гитару Джимми Хендрикса. Подарки понравились обеим. В ту же ночь Даня научил Эллу Абрамовну играть в «Анрыл». Она смеялась, отнекивалась, но Юля с Даней настояли. Ночь прошла весело, телевизор не включали.

Прощаясь под утро, Даня напомнил Юле, что она хотела поводить его машину. Им предстояло десять дней выходных. Почти две недели. Можно поехать за город, сказал он, и там, на свободе, испробовать, на что способен «Порш».

— Только не гоняйте как полоумные, — встревожилась Элла.

— Да ладно, мам, я и попросила-то, только чтоб проверить, даст он порулить или будет зажиматься, — попыталась успокоить ее Юля. — У меня своя машина есть.

— «Порш» — это новая реальность, — провозгласил Даня и тут же великодушно предложил: — Хотите с нами? «Порш» двухместный, но мы можем поехать на двух машинах, а там…

— Нет, спасибо, — засмеялась Элла. — Вы молодые, вы развлекайтесь, а я уже…

— Нет, мамочка, ты новая! — закричала Юля и бросилась ей на шею.

— Вот так всегда. — Элла, улыбаясь, смотрела на Даню поверх бронзовых кудрей дочери. — Простите, Даня, мы вам ничего не подарили…

— Как? А радость общения с вами? Разве этого мало? Лично мне больше ничего не нужно. Но если хотите доставить мне удовольствие, дайте почитать вашу книгу.

— Да я вам подарю! Вот, держите. Унылый профессорский труд. Это неравноценный обмен.

— Ошибаетесь, — с шутливой серьезностью проговорил Даня. — В отличие от «Опасных связей» и омара это сделано собственными руками, точнее, головой. Авторская вещь. Еще бы с автографом…

От его озорной улыбки таяло сердце.

— Я вам надпишу, — сказала Элла.

Юля с Даней договорились встретиться на следующий день, когда выспятся.

Он повез ее за город кататься, как еще недавно возил бабушку. Он предлагал бабушке, но она отказалась: сказала, что бесснежная зима кажется ей слишком мрачной. А вот Юле чем-то импонировали эти безрадостные пейзажи. Она вглядывалась в голую, почерневшую землю за окном, в низко нависшее над ней свинцовое небо, и Даня чувствовал: эта нищая природа говорит ей что-то, чего он понять не может.

Для начала он, как и обещал, решил показать ей, на что способен «Порш». Выехав на свободное шоссе, остановился, резко сорвал машину с места в карьер так, что шины завизжали, разогнался, взял, не тормозя, крутой поворот… Юля сидела рядом с ним совершенно невозмутимо: она и бровью не повела.

— А ты молодец, — одобрительно заметил Даня. — Не визжала, не хватала меня за руки…

Она надменно повернула к нему голову:

— С какой это стати я буду визжать? Мне это вообще не свойственно. И потом, я точно знала, что в этой машине со мной ничего плохого не случится.

— Хочешь за руль?

Она кивнула.

Даня остановил машину, они оба вылезли и поменялись местами. Оказалось, что Юля умеет лихачить не хуже, чем он сам.

— Только маме не говори, — попросила она, слегка задыхаясь, когда они снова поменялись местами, и он повез ее домой.

— Могила, — отозвался Даня.

Они стали кататься часто, созванивались, когда у обоих находилось время, и ехали за город. Январь подходил к концу, а зима все не наступала. Они использовали бесснежье на всю катушку. Двадцать первого января, в воскресенье, они в очередной раз поехали за город, погоняли всласть, а на обратном пути остановились у бензоколонки: Даня сказал, что надо бы заправиться. На бензоколонке было пусто — ни одной машины. Даня заплатил за бензин и сунул в бензобак шланг с «пистолетом». Юля вышла из машины просто размяться.

И тут подкатила раздолбанная зеленая «шестерка». Из нее вылезли трое. Молодые, уже сильно накачанные пивом подмосковные отморозки. Красивая заграничная машина, красивая темнокожая девушка и худощавый парень еврейского вида подействовали на них, как звонок на собаку Павлова. Потекла слюна. Сработал коленный рефлекс.

— Кирь, ты глянь! Мне такая сгодится.

— А мне такая, — загоготал Киря, ткнув пальцем в Юламей. — Ну, давай, шоколадка, чего жмешься? Айда к нам. На хрен тебе сдалась эта буржуйская тачка, мы тут все и не поместимся!

— Тачка крутая, я за баранку сяду, — вступил в разговор третий. — За нее бабла дадут немерено! Ща только с кентом разберусь… А вы грузите морковку.

Даня быстро вытащил и повесил шланг, хотя бак еще не наполнился. Это отвлекло его, и дало возможность третьему нанести удар. В ответ Даня врезал ему по шее ребром ладони и бросился к Юле, но не успел. Его помощь не понадобилась. Из ее груди вырвался тонкий гортанный крик, и она… исчезла. На том месте, где она только что стояла, закрутился смерч из слившихся в бешеном вращении рук и ног. Миг — и двое нападающих остались лежать на земле. Они даже не стонали. Они были вырублены, обесточены, они напоминали какие-то неряшливо исполненные муляжи. Только третьего Даня честно обесточил сам.

— Ну ты даешь! — сказал он весело, подходя к ней. — Прямо как Джеки Чан… — И тут он осекся. На него смотрели невидящие, полные слепой ярости глаза. Зрачки расширились так, что радужки не было видно. Он понял, кожей ощутил, что он тоже в опасности, что она сейчас бросится на любого. — Юля, все в порядке, — заговорил он чуть ли не по слогам. — Ты их вырубила. Конец. Все нормально.

Она с трудом пришла в себя, словно вынырнула из глубокой воды. Дыхание возвращалось к ней мучительной икотой. Из будки вышел «король бензоколонки», тощий угреватый парень.

— Девушка, вы чего? Нельзя ж так людей косить. А если они… того? Окочурятся? Я, что ли, отвечать буду?

— Сгинь, — приказал Даня. — Не суйся, если жить хочешь. У нее система «свой — чужой» не срабатывает, понял? И не сепети: живы твои клиенты, живы! — Даня быстро проверил, сколько у него наличных, и все отдал парню. — Запомни: ты нас тут не видел. Номера не помнишь, машины не помнишь, примет не помнишь. В твоей лавке автомат с водой есть?

— Есть, — испуганно ответил парень, комкая купюры и продолжая с опаской коситься на Юлю.

— Тащи сюда бутылку. Небольшую и только без газа.

— А может, «Швепс»? — спросил парень. — У меня «Швепс» есть.

— Ты что, оглох? По-русски не понимаешь? Тащи воду без газа. И желательно не двухлитровую. Живо!

Парень скрылся в домике и вышел, держа в руке бутылочку «Аква минерале». Даня отвинтил крышечку и протянул бутылку Юле. Она жадно выпила. Продавец бензина рассматривал своих поверженных гостей. Они постепенно приходили в себя.

Даня тронул Юлю за локоть.

— Поехали отсюда?

— А вы не весь бензин взяли, — встрепенулся тощий парень.

— Себе оставь, — буркнул Даня, подсаживая Юлю в «Порш». — И помни, ты нас не видел.

Юля все-таки показалась Дане какой-то слегка заторможенной. Взгляд у нее был как будто остекленевший. Ее била дрожь. Он понял, что она в шоке. Не «Я в шоке!» — как любили говорить по любому поводу и без повода «гламурные» девочки, Юля была в самом настоящем шоке, похожем на контузию.

Он снялся с места своим фирменным рывком, и у Юли выплеснулась вода из бутылки, а она даже не заметила.

— Все в порядке, малыш, — ласково заговорил Даня. — Ты классно умеешь драться. Просто обалдеть. Не помню, где-то я читал… про какого-то американского стрелка времен покорения Запада. Его называли «Молния, смазанная маслом». По-моему, тебе гораздо больше подходит.

Юля молчала. Даже не улыбнулась.

— Я отвезу тебя домой? — спросил он мягко.

И вдруг она повернула к нему голову. Ее взгляд наконец сфокусировался, обрел осмысленность. Теперь это был взгляд львицы, хмуро оглядывающей из-за ограды кусок мяса, который ей сейчас бросят. Она смотрела на него без всякого энтузиазма, без жадности, даже без особого интереса. Это был просто кусок мяса. И он предназначался ей.

— Поедем к тебе, — хрипло проговорила Юля.

Даня покосился на нее, но спорить не стал. Временами ее все еще сотрясала дрожь, но он боялся к ней прикоснуться. Она напоминала гранату с выдернутой чекой, и счет шел на секунды. Он торопливо вырулил на МКАД, съехал с Третьего кольца и погнал машину в центр города. К счастью, в воскресный день дороги были относительно свободны.

Он и сам не знал, что будет дальше. На автомате, не чувствуя руками руля, въехал в Калошин переулок и оставил машину возле дома. Все было как в замедленном кино, казалось, лифт ползет на девятый этаж со скоростью улитки. Юля могла передумать в любую минуту, но не передумала. Она вошла в его квартиру, прошла прямо в спальню и повернулась к нему, не говоря ни слова.

Он осторожно обнял ее, но ей не нужна была ни осторожность, ни нежность. У нее внутри все было стянуто тугим узлом, и этот узел мешал ей, ныл тупой, сосущей, тянущей пустотой. Ей хотелось развязать узел, заполнить пустоту, избавиться от ноющей боли.

Не говоря ни слова, она начала раздевать его. Он стал ей помогать, но все-таки старался не торопиться, боясь спугнуть то, что между ними назревало. Оно, это нечто, напоминало черную тучу, заряженную электричеством, готовую вот-вот вспыхнуть молнией и ударить громом.

Когда оба они остались без единой нитки на теле, он шепнул:

— Нам надо сначала привыкнуть друг к другу.

Она молча кивнула.

Они стояли, слегка соприкасаясь телами, но она старалась не смотреть вниз: ей все-таки было немного страшно. Как у всех рыжих, у него была очень белая кожа, и она вдруг поняла, что ей это нравится. Он был худой, но мускулистый. Не гора мышц, но все-таки в нем чувствовалась сила. Она положила руку ему на плечо, покрытое бледными, полупрозрачными веснушками, и сравнила. Золотистое на белом: очень красиво. Она провела пальцами по этому сильному белому плечу и замерла, раздумывая, что бы еще предпринять. На груди у него курчавились золотистые кудряшки. Она попробовала их на ощупь. Они были жесткие, упругие и слегка кололись, но не больно. Она зарылась в них пальцами, стала играть с ними и впервые за все это время улыбнулась.

Даня тоже стал гладить ее золотистую кожу — на плечах, на спине. Они изучали друг друга, как Адам и Ева — дети, только что вкусившие яблока и еще не знающие, что им делать дальше. Но природа взяла свое. Он мягко толкнул ее к постели.

Они легли, обнялись, но ей все еще было страшно, что там, внизу. Он это почувствовал.

— Ты не должна меня бояться, — сказал Даня. — Мы будем делать только то, что ты хочешь.

Ее скорпионья натура не могла не прорваться.

— А если я не захочу?

— Если ты не захочешь, — ответил он совершенно серьезно, — я пойду приму холодный душ, и мы попробуем как-нибудь в другой раз.

— Твой дедушка так говорил, — прошептала Юля, и он почувствовал, что она улыбается.

— Дедушка? Когда?

— Тогда… На суде. Не будем об этом.

Он взял ее руку и заставил сжать пальцами свою отвердевшую плоть. Первым ее порывом было отдернуть руку, но он удержал ее, одновременно проводя свободной рукой по волосам, по спине… Постепенно до нее дошло: то, что она держит, ей вовсе не противно. Это было нечто живое, горячее, пульсирующее, но не скользкое и уж тем более не склизкое, а бархатистое, как будто замшевое.

— Мы можем просто полежать, — предложил Даня.

Но Юля выгнулась ему навстречу, ее тело превратилось в хрупкий трепетный мостик желания, и по этому мостику, как ей показалось, мчался поезд.

— Нет, я хочу прямо сейчас, — прошептала она.

Прижимаясь лицом к горячей впадинке между ее шеей и плечом, он видел отчаянно бьющуюся жилку у основания горла.

Тянущая пустота внизу становилась невыносимой, и он заполнил ее. Ему хотелось все сделать не так, хотелось целовать ее всю — медленно, бесконечно, дать ей почувствовать ее драгоценность, но Юля больше не желала ждать ни секунды. Он скользнул в нее осторожно, нежно, чтобы не причинить ей боли, а она сразу стала двигаться. Внутри у нее нарастал гул: поезд стремительно подходил к станции. Этот поезд мчал на всех парах, не тормозя, и пассажиры внутри в ужасе хватались за поручни и друг за друга, стараясь удержаться на ногах. Поезд несся прямо навстречу другому поезду, и столкновение было неизбежно, и все это знали.

Но когда два поезда столкнулись, ничего страшного не случилось. Только тугой узел, стягивавший все у нее внутри, вдруг развязался, словно кто-то дернул за нужный конец каната. И наступило облегчение. Освобождение.

Они долго лежали обнявшись. Она чувствовала, как у нее внутри все наконец-то успокаивается. Он крепко обнимал ее, прижимал к себе, и она цеплялась за него, как потерпевший крушение в море цепляется за обломок мачты.

Они даже вздремнули немного, но, когда она очнулась, наступило неизбежное отчуждение. Юля встала и начала торопливо одеваться.

— Мне надо домой, — бросила она.

— Постой, куда ты? Погоди… Давай хоть чаю выпьем, — растерялся Даня.

Он тоже стал одеваться, но Юля, привыкшая к мгновенным сменам костюмов на показах моды, его опередила.

— Мне надо домой, — повторила она. — И не провожай меня, я сама доберусь.

Даня ничего не мог понять. Это было явное бегство! Она даже старалась не смотреть на него!

— Юля, что случилось? Все же было хорошо! Не убегай. Хочешь домой? Ладно, я тебя отвезу.

Но, что бы он ни делал, становилось только хуже. Она резко повернулась к нему:

— Не ходи за мной. Не надо меня провожать. Мне надо побыть одной.

— Одна поедешь в Беляево? На, возьми машину. Вот ключи.

Это был широкий жест, на миг Юля чуть не дрогнула, но удержалась.

— Нет, я доберусь сама. Ты не волнуйся, все было замечательно. — И она выскользнула за дверь.

С девятого этажа Юля спускалась бегом по лестнице, не дожидаясь лифта. Ей становилось все хуже и хуже, она даже испугалась, что ее опять стошнит, как тогда, в ресторане. К счастью, в сумке у нее осталось еще полбутылочки «Аква минерале», купленной на той роковой бензоколонке. Выбежав из подъезда, она свернула за угол — ей все казалось, что Даня пустится за ней вдогонку, — остановилась и допила воду. Выбросить пустую бутылку было некуда, пришлось запихнуть ее обратно в сумку.

Она шла, куда глаза глядят, не разбирая дороги, чувствуя, что явно куда-то не туда. Сама того не подозревая, свернула в Сивцев Вражек, прошла мимо дома Ямпольского. Это был один из самых красивых московских переулков, но Юля шла, ничего не замечая, лишь бы подальше от Калошина переулка, подальше от Дани. Наконец она сообразила, что надо искать метро, и огляделась. Она здесь раньше никогда не бывала. Но милиционер, к которому она обратилась с вопросом, понес какую-то бодягу, стал спрашивать, местная ли она, потребовал показать паспорт. Юля с отвращением сунула ему паспорт, и он отстал. Дорогу к метро ей указал один из прохожих, наблюдавших, как к ней пристает милиционер.

— Вы, девушка, нашли кого спрашивать! Сами они не местные, сплошь лимита! Вон туда идите, там метро «Кропоткинская». Арочка такая. Вы сразу увидите.

— Спасибо, — поблагодарила Юля.

Она нашла «арочку» метро «Кропоткинская» и только теперь сообразила, что от Калошина переулка к «Смоленской» было гораздо ближе. Впрочем, ей было все равно. Впервые за многие годы она попала в метро, да еще в вечерний час пик. Она сама не знала, как добралась до дому.

Ей не хотелось пугать Эллу, но сил на притворство уже не осталось.

— Мамочка, мне неможется, — еле выговорила Юламей, на ходу срывая с себя вещи, и помчалась под душ.

Через полтора часа Элла вытащила ее из ванной силой.

— Я хочу знать, что произошло. Что ты делала в ванной столько времени?

— Мылась, — ответила Юламей.

— Мылась? Ты на часы посмотри! Даня звонит раз в три минуты.

— Я не хочу с ним разговаривать.

— Это я догадалась, — кивнула Элла. — Могу я узнать, почему?

— Мам, давай не будем. Не хочу, и все.

— Я думала, он твой друг. Нет, я думала, он наш друг. Что произошло?

— Ничего. Я устала. Уже поздно, я спать хочу.

Но как только Элла с тяжелым вздохом вышла из ее комнаты, Юламей вскочила с постели и прижалась ухом к двери. Мать ушла в свою комнату и начала говорить с кем-то по телефону. Понятно, с кем. В этой квартире, в отличие от той, что была на первом этаже на бывшей улице Землячки, комнаты были не смежные, а раздельные. Поэтому Юламей без помех выскочила из своей комнаты и опять проскользнула в ванную.

— Даня, я прошу вас, объясните мне, что произошло, — говорила тем временем Элла.

— Элла Абрамовна, поймите меня правильно. Пусть лучше она сама вам расскажет.

— Нет, это вы меня поймите. — Элла уже плакала. — Вот, я слышу, она опять в ванной! Все симптомы вернулись.

— Какие симптомы? — спросил Даня.

— Она вам говорила, что с ней случилось?

— Да.

— Когда она сказала? — продолжала Элла. — Сегодня?

— Нет, это было несколько недель назад, по правде говоря, еще в прошлом году. Мы пошли в ресторан и случайно встретили эту… не помню ее фамилии. Ну, которой дали три года условно.

— Горшеневу?

— Да. В тот день Юля мне все рассказала. Что их было четверо, а Горшенева была пособницей. Что мой дедушка защищал ее в суде.

— Что еще она сказала? — устало спросила Элла.

— Ну… вы же знаете Юлю. Спросила, не противно ли мне с ней встречаться. Предложила разбежаться. Я отказался.

— Я даже не знаю… вы только поймите меня правильно, — повторила Элла его слова. — Я вас очень уважаю, Даня, вы мне нравитесь, я радовалась, что у Юли появился такой друг. Но лучше бы вы тогда согласились.

— Извините, Элла Абрамовна, но с этим я никогда не соглашусь. Скажите мне, что случилось.

— Это я хотела бы знать, что случилось! Даня, поймите, это не школьная игра в ябеду-корябеду, турецкий барабан. Моя дочь серьезно больна. И я хочу знать, что случилось.

— Ну ладно, я скажу вам. Только не говорите ей, что я сказал, хорошо? И еще… Надеюсь, вы меня хорошо знаете. Все, что между нами было, произошло с ее согласия. По ее воле.

— А что между вами было? — замирая, спросила Элла.

— Все, — просто ответил Даня.

— Все? — ужаснулась Элла. — Вы хотите сказать, близость?

Даня рассказал ей о встрече на бензоколонке с подмосковными отморозками.

— Она сама предложила поехать ко мне. Все было по ее желанию. Я несколько раз предлагал ей остановиться. Она не захотела. Она сама настояла, чтобы мы дошли до конца. И… знаете, что? У нас все было прекрасно. А может, мне только показалось, — с горечью признался Даня. — Потому что потом она заторопилась и ушла. Даже не дала мне подвезти ее до дому. Сказала, что ей надо побыть одной. А теперь и поговорить со мной не хочет…

— А теперь, — добавила Элла, — она сидит в ванне и лихорадочно моется. Уже второй раз за сегодняшний вечер. Как тогда, три года назад… Она все время мылась.

— Да, она мне говорила. В тот день, в ресторане. Выходит, она отождествляет меня с насильниками? — спросил Даня.

— Нет, я так не думаю… Извините, я пойду к ней. Этому надо положить конец.

— Но вы мне позволите еще позвонить? — взмолился Даня. — Я хочу знать, что с ней.

— Да, конечно… Извините. — И Элла положила трубку.

Несколько дней Юля просидела взаперти. Она никого не хотела видеть, даже Нину. Элла взяла больничный на работе. Юля немного успокоилась, перестала поминутно бегать в ванную, но сидела мрачная, подавленная, Элла не могла добиться от нее ни слова.

Двадцать седьмого января пошел наконец снег.

— Иди на работу, мама, — сказала Юламей. — Со мной все в порядке.

— Я же вижу, что нет.

— Все нормально, — принялась уговаривать ее Юля. — Я тоже пойду на работу.

— Доченька…

— Да все в ажуре, мам, не волнуйся.

Элла вышла на работу. Оставшись одна в квартире, Юля включила компьютер и начала просматривать некоторые сайты. Она распечатала пару адресов, оделась в зимнее и вышла из дому.

Когда Элла вернулась, дочка была уже дома и бросилась ей на шею.

— Я себе новую работу нашла! Надоело быть манекеном. Это вообще не профессия.

— А что за работу ты себе нашла? — насторожилась Элла.

— Я буду работать в ночном клубе!

— Что? — Элла без сил опустилась на табурет в прихожей. — Да ты с ума сошла! Что ты там будешь делать?

— Танцевать, — пожала плечами Юламей. — Ходить красиво. А что я еще умею?

Элла быстро разделась и прошла в комнату. Усадила дочку рядом с собой на диван.

— Юля, кому ты мстишь? Ему? Себе? Может быть, мне? Всему миру?

— Ну что ты, мамочка! Все нормально. Смотри проще. Это честный бизнес. Ты так говоришь, будто я в путаны подалась. Ничего подобного. Я все разузнала, там крутая охрана. Я буду выступать на сцене и больше ничего. И никому я не мщу, что ты выдумываешь?

— Ладно, делай, как знаешь, — вздохнула Элла.

— Мамочка! — Юля опять обняла ее. — Да не волнуйся ты так! Там работают девчонки лет семнадцати-восемнадцати. Я уже на грани. Через год меня вообще уволят.

— И что тогда? — мрачно вздохнула Элла.

— Вот тогда и посмотрим.

Никита Скалон зашел в кабинет своего системного администратора и обнаружил, что сисадмин спит, положив голову на скрещенные на столе руки.

— Даня?

Даня поднял голову. Глаза у него ввалились и покраснели.

— Даня, что случилось?

— Ничего.

— Я же вижу.

— Что тебе надо? — спросил Даня, уклоняясь от ответа.

— У нас сбой на одной из линий.

— Сейчас проверю.

— Зайди потом ко мне.

Сбой Даня устранил, но к Никите не зашел, пришлось вызывать его по телефону.

— Ну чего тебе? — недовольно спросил он, входя в кабинет.

— Садись, — пригласил его Никита.

Даня сел.

— Что с тобой стряслось? Только не говори, что ничего, я же не слепой.

— Господи, и чего ты ко мне привязался? — Даня вскочил. — Ты мне кто, отец? Тебе какое дело?

Он резко повернулся, собираясь уходить, и задел стоявшие на столе керамические часы в виде луны-рыбы. Это был подарок Нины, изумительно красивые часы, сделанные мастером на заказ с большой любовью и фантазией. В круглое плоское тело луны-рыбы с одиноким выпученным глазом и маленьким, злобно оскаленным ртом были вкраплены настоящие высушенные морские звезды, морские коньки, мелкие ракушки. С внутренней стороны размещался часовой механизм, а циферблат и стрелки были выведены на внешнюю сторону. Часы упали и разбились.

— Ты что натворил? — вскричал Никита. — Нина теперь тебя убьет. Я тебя покрывать не буду.

— Ну и что? — заорал в ответ Даня. — Ну и пускай убьет! Думаешь, мне не все равно?

— Данька… — Никита обнял его и насильно усадил, хотя Даня яростно вырывался. — Давай выкладывай, что случилось.

— Не твое дело! — злобно огрызнулся Даня. — Что вы все мне в душу лезете?

Он уронил голову на стол и вдруг заплакал — неумелыми, злыми, беспомощными мужскими слезами.

Стоя над ним, Никита прижал его голову к своему животу и стал терпеливо дожидаться, пока стихнут слезы.

— Тебя бабушка подослала? — спросил Даня.

— Никто меня не подсылал. Я же вижу, ты маешься. На работе вечно сонный. Расскажи мне, может, вместе что-то придумаем.

Даня безнадежно покачал головой:

— Ничего мы не придумаем. Извини за часы. Я ей сам скажу.

— Да хрен с ними, с часами! Объясни толком, что с тобой.

— Юля пошла стриптизершей в клуб «Хрустальный дворец».

Никита невольно присвистнул сквозь зубы.

— Как сказала бы Нина, «Це дило трэба розжуваты». Слушай, хочешь, махнем к нам вечером, а? Она лучше всех знает Юлю. Можем твою бабушку пригласить. Она мне когда-то здорово помогла, ты же знаешь.

— Я не хочу, чтобы чужие люди обсуждали Юлю у нее за спиной.

— Ты ври-ври, да не завирайся, — возмутился Никита. — Кто это тебе тут чужие люди? Нина — ее лучшая подруга. Я могу выйти, если я тебе так неприятен. Может, тебе бабушка уже чужая стала? Я чувствую по контексту. «Подослала»… Надо же такое придумать!

— Ладно, извини. Все равно мне эта идея не нравится.

— А мне нравится, — решительно заявил Никита. — Я поговорю с Ниной. И если тебе не нравится, мы этот военный совет в Филях можем провести и без тебя, так что выбирай. Кстати, можем Юлину маму пригласить. Я думаю, она тоже не в восторге от такой перемены профессии.

— Не надо, — буркнул Даня. — Я с ней уже разговаривал. Она говорит, что ее дочь имеет право делать что хочет.

— Понятно. Но мы ее все-таки пригласим. Из этических соображений. А сейчас, считай, ты свободен. Иди домой, отсыпайся. Сисадмин из тебя сейчас, все равно что из дерьма пуля.

«Военный совет в Филях», как окрестил его Никита, состоялся в воскресенье четвертого февраля. На него собрались сам Никита, его жена Нина, Даня, Данина бабушка Софья Михайловна и, неожиданно для Дани, Вера Нелюбина, с которой Нина после свадьбы крепко сдружилась. Приехала и Элла Абрамовна, Юлина мама. Последним участником, правда с совещательным голосом, был Нинин шпиц Кузя. Он сидел смирно, окидывая собрание тревожным взглядом, и лишь изредка поскуливал — тихо и жалобно. Кузе не нравилась атмосфера. Он чувствовал, что в воздухе пахнет бедой.

Дане атмосфера тоже не нравилась. Он поглядел на присутствующих хмуро и враждебно.

— Могу повторить то, что уже раньше говорил: я не хочу, чтобы вы устраивали над Юлей товарищеский суд Линча. Да еще у нее за спиной.

— Мы только хотим помочь, — примирительно заметила его бабушка.

— Вы ее даже не знаете, — неприязненно продолжал Даня.

— Я могу уйти, — спокойно предложила Вера Нелюбина. — Я действительно чувствую себя лишней.

— Нет-нет, Верочка, — тут же вступилась Нина. — В конце концов, это мой дом, я здесь хозяйка. Это я тебя пригласила. Оставайся. Ты можешь посоветовать что-нибудь дельное.

— Я ничего против вас не имею, Вера Васильевна, — пробурчал Даня.

— Вот и прекрасно, — вмешался Никита. — Кто начнет?

Элла выпрямилась в кресле.

— Поскольку половина присутствующих все равно уже знает, что произошло с моей дочерью, думаю, имеет смысл рассказать всем остальным. В пятнадцать лет мою дочь изнасиловали в школе четверо подонков. Ее зверски избили, она еле осталась жива. Их судили и приговорили, но Юля так и не стала прежней. Она ненавидит всех мужчин и вообще… трудно сходится с людьми.

— Вы вините себя в том, что с ней случилось? — догадалась Софья Михайловна.

— Да! — ответила Элла с неожиданной страстностью и вдруг заплакала. — Я родила ее… из эгоизма. Я так хотела ребенка… Могла бы догадаться, что ничего хорошего не выйдет. Я ведь тоже все это проходила.

— Вас тоже изнасиловали? — не смущаясь, продолжала Софья Михайловна.

— Да. В детском доме. Я была еще младше Юли. Но я не так сильно пострадала. И я была сильнее. В детдоме такое бывало сплошь и рядом. Жаловаться было некому. Я сама справилась. А Юля росла совсем в другое время. Я пыталась привить ей чувство защищенности… — Элла покачала головой и умолкла.

— Вы не должны себя винить, — сказала Софья Михайловна. — Иметь ребенка или не иметь — так даже вопрос нельзя ставить.

— А я виню! — страстно воскликнула Элла. — Я отдала ее в эту чертову школу… только потому, что от дома близко. Я надеялась, что она пойдет по моим стопам. Выучится, поступит в УДН… Она очень способная, моя Юля. Несколько языков выучила. Но она наотрез отказалась вернуться в школу, пошла работать манекенщицей, а теперь вот в ночном клубе выступает.

— Дистанция, — побормотала Софья Михайловна. — Это ключ.

Все взглянули на нее с недоумением. Только Даня, кажется, начал кое-что понимать.

— Для нее важно расстояние, — пояснила Софья Михайловна. — Она разрешает на себя смотреть, ей, насколько я понимаю, нечего стыдиться своего тела, но до нее нельзя дотронуться. Пусть мужчины исходят вожделением, она недосягаема. Это способ мести.

— Она говорит, что танцовщицу с раздеванием нельзя путать с проституткой, — робко вставила Элла. — Она, когда поступала на работу, подписала контракт, где специально оговорено, что она не оказывает сексуальных услуг. «Оттанцевала свое — и домой», — так она мне сказала.

— Интересно, что заставило ее уйти из манекенщиц? — продолжала допрос Софья Михайловна.

— На это я могу ответить, — поспешно вмешался Даня. Ему не хотелось, чтобы чужие ему, посторонние люди знали слишком много. В эту минуту все здесь казались ему чужими и посторонними. — Мы поехали за город кататься, остановились заправиться, и тут подвалили три каких-то урода на «шестерке». Начали приставать. Я бы с ними справился, но сумел достать только одного. Юля уложила двоих, я и моргнуть не успел. Мне кажется, она вспомнила тот случай в школе. Тогда, в школе, они не дали ей шанса обороняться. И тут она дралась как будто не с этими, не только с этими, — уточнил Даня, — а и с теми тоже.

— Очень может быть, — согласилась его бабушка. — Тех судили, они сидели в железной клетке, там тоже была дистанция, а тут вдруг представилась возможность поквитаться в непосредственном контакте.

— На том суде, — мрачно заговорила Элла, — впечатление было такое, будто это она сидит в железной клетке, будто это ее судят. Адвокаты поплясали на ее костях от души. Уверяли, что она вела себя вызывающе, что это она спровоцировала бедных мальчиков… Договорились до того, что у нее внешность, провоцирующая сама по себе, даже помимо ее воли! Как будто моя девочка должна была носить паранджу!

— Что ж, она ударилась в противоположную крайность, — вздохнула Софья Михайловна.

— Простите, — Элла поднялась с кресла, — я никому не позволю осуждать мою дочь.

Нина тотчас проворно вскочила и насильно усадила ее.

— Господь с вами, Элла Абрамовна, никто ее не осуждает! Мы все понимаем.

— Нет, не думаю, — устало покачала головой Элла. — Юля действительно всегда поступала всем наперекор… Даже во вред себе.

— Мне кажется, я очень хорошо это понимаю, — неожиданно вступила в разговор Вера Нелюбина. — Не знаю, есть ли в психологии такой термин, — повернулась она к Софье Михайловне, — но я бы сказала, это «синдром Настасьи Филипповны». Ее в детстве лишили невинности, а потом сделали вид, что так и надо, ничего страшного не произошло. Ну случилось и случилось, надо это как-то пережить. Перетерпеть. Смириться. А она не желает мириться и делать вид, будто ничего не было. И ведь все кругом благородные, все жениться хотят. И князь, и Рогожин, и Ганя Иволгин… Да чуть ли не сам Тоцкий! Пожениться и жить счастливо. А она не может жить счастливо. Это значит предать все, что с ней было, все ее страдания, все воспоминания. Все, что она собой представляет. Для нее жить счастливо — значит умереть. Она похожа… Никита, как это называется, когда на палубе корабля пушка плохо закреплена?

— Loose cannon, — подсказал Никита. — Оторвавшееся орудие. К человеку это тоже применимо.

— Да, я это и имела в виду, но мне больше нравится образ артиллерийского орудия. В разгар шторма оно хаотично скользит по палубе, проламывает бреши в обшивке и может зашибить любого, кто попадется.

Элла подалась вперед, жадно ловя каждое слово. Это был разговор на понятном ей языке. Она вспомнила короткий роман Виктора Гюго «Девяносто третий год», где была описана такая ситуация.

— Вы считаете мою дочь оторвавшимся орудием? — спросила она.

— Я не знаю, — смутилась Вера, — я незнакома с вашей дочерью, но, судя по тому, что вы о ней рассказали, да, она похожа на Настасью Филипповну: слепо причиняет боль, не разбирая, кто друг, а кто враг. То есть у нее все враги. Каждый, кто пытается ее спасти, разлучить с прошлым, уже виноват.

— Настасья Филипповна напоролась на нож, — напомнила Элла.

— Боже упаси! Нам надо подумать, как оградить от этого Юлю! — воскликнула Нина, прижимая к себе жалобно скулящего пса.

— Как? — с угрюмой безнадежностью спросил Даня. — Она никого не слушает. Мы не можем силой вытащить ее из этого чертова клуба, иначе она назло придумает еще что-нибудь пострашней. Значит, остается сидеть и ждать, пока ей самой не надоест. А тем временем разные козлы будут глазеть на нее, пока она раздевается.

— Стоп! — скомандовал Никита. — Насколько я понимаю, ты пропадаешь там каждую ночь до закрытия. Я прав?

— Я должен следить, чтобы с ней ничего не случилось, — тут же заупрямился Даня. — Чтобы к ней никто не приставал.

— Ну на этот счет у них есть крутая охрана, — возразил Никита.

— А ты откуда знаешь, что у них там за охрана? — подозрительно покосилась на него Нина. — Ты что, завсегдатай?

— Конечно, нет! — В глубине души Никита был страшно польщен, что она его ревнует. — Пару раз приходилось бывать с партнерами. Еще до нашего знакомства.

— Я никому не доверяю, — упрямо сказал Даня. — Я должен сам.

— И вот тут, — вмешалась его бабушка, — ты попадаешь в ловушку. — Ты сидишь среди публики? Значит, в глазах Юли ты такой же козел, как все, кто приходит на нее поглазеть.

Впервые за все время Даня растерялся:

— А что же делать?

— Мой тебе совет, — предложил Никита, — жди ее на стоянке. Ты же можешь приезжать к самому закрытию. Убедился, что она благополучно вышла, и домой. Досыпать. А в зал не ходи, Софья Михайловна права.

Дане эта идея не нравилась, но пришлось смириться.

— И сколько же это будет продолжаться? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Охота пуще неволи, — пожал плечами Никита.

— Ты бы тоже ходил на моем месте! — запальчиво крикнул Даня.

— Не ссорьтесь, — сказала Элла. — Юля мне говорила, что она уже «на грани»: там выступают девочки младше ее. Ее скоро уволят.

— Ладно, — вздохнул Даня. — Буду ждать ее на стоянке. Прости меня, — повернулся он к Нине. — Это я часы разбил.

— Да черт с ними, с часами, — отмахнулась Нина. — Новые купим. Ты не падай духом, Даня. Все будет хорошо. Юля — добрая девочка. Она образумится.

— Знать бы только, когда? — проворчал Даня.

Ответа не знал никто.

На этом «военный совет в Филях» закончился. Переломив себя, Даня поблагодарил всех.

— Возьми мою машину, — велел ему Никита, — отвези домой бабушку и Эллу Абрамовну. А потом возвращайся за своей таратайкой.

— Я могу отвезти кого-нибудь, — предложила Вера. — Я на машине.

— Ничего, ему полезно прокатиться, — возразил Никита.

Даня сделал, как было велено: усадил в Никитин просторный «Вольво» Эллу и бабушку. Сперва он заехал на Сивцев Вражек.

— Извини, ба, — сказал он, высаживая бабушку из машины. — Я тебе нахамил…

— Ничего, — весело отозвалась она, — я давно уже ждала, когда же наконец ты начнешь мне хамить? Уж больно ты у меня благонравный. — Она повернулась к Элле. — Не отчаивайтесь. Может, у нас с вами еще будут общие внуки-правнуки.

Элла грустно улыбнулась в ответ.

Даня дождался, пока бабушка не скроется в подъезде, и повез ее в Беляево.

— А где сейчас Юля? — поинтересовался он.

— Отсыпается, — ответила Элла. — Она теперь спит до четырех часов дня.

— Не говорите ей ничего, хорошо?

— Конечно, нет! — заверила его Элла и добавила с грустной усмешкой: — Мне еще жизнь дорога.

— А как она… Все еще стоит под душем часами? — спросил Даня.

— Нет, это кончилось. И слава богу. Я считаю, это добрый знак.

— Вы на меня не сердитесь?

— Господь с тобой, Даня, ты так ее любишь! За что мне на тебя сердиться? И не вздумай винить себя в том, что случилось. Скажу тебе по секрету: даже она тебя не винит. Она винит себя. Она себя наказывает.

— За то, что поддалась слабости? — В его голосе прозвучала безысходная горечь. — Как говорится: взял Бастилию, положи ее на место?

— Давай не будем ломать себе голову, — сказала Элла. — Один бог знает, что происходит в душе у моей дочери. И знаешь кто лучше всех в этом разобрался? Твоя бабушка и эта чудная женщина, Вера Васильевна. Хорошо, что она пришла. Между прочим, Юля из всех героев Достоевского больше всего любит Настасью Филипповну.

Глава 14

Даня последовал совету друзей и стал встречать Юлю на стоянке у клуба «Хрустальный дворец». Она старательно делала вид, что его не замечает. Подходила к своей красной корейской машинке, садилась за руль и уезжала. На самом деле все она, конечно, замечала: «сердитого шмеля» трудно было не заметить, тем более что он ехал за ней до самого дома. Но она не заговаривала с Даней, и он не пытался заговорить.

Промелькнул февраль, и вместе с ним кончилась зима. Уже к середине марта снег совершенно сошел, потеплело, отдельные отчаянные водители начали «переобуваться» в летнюю резину. И в середине марта Даня получил ответ на вопрос: «Сколько же это будет продолжаться?»

Юлино расписание он изучил досконально. У нее было по четыре выступления за вечер, заканчивала она к трем часам ночи. Но в эту ночь она не покинула здание в обычный час. Даня сидел за рулем и нервничал. Ближе к четырем утра служебная дверь распахнулась, и на стоянку выбежала Юля. Он сразу понял: что-то случилось. Она была без пальто, без шапки, в туфельках, хотя по ночам еще сохранялась минусовая температура. Она сразу бросилась к его машине: он всегда парковался так, чтобы видеть служебную дверь.

Даня завел двигатель и вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Нет-нет, садись, я сама! Увези меня отсюда! Скорее! Скорее!

Он покорно сел за руль, а она юркнула на пассажирское сиденье.

— Гони!

Даня бросил машину с места так, что шины заскрежетали, срывая протектор, и пулей вылетел со стоянки. Юлю била крупная дрожь, такая сильная, что клацали зубы. Он испугался, как бы она не прикусила себе язык, но, когда они отъехали довольно далеко от клуба, все-таки сбросил скорость и обнял ее одной рукой.

— Скажи мне, что случилось.

— Прости меня. Прости. Прости. Господи, какая же я дура! Что я наделала!

— Юля, говори толком. Что случилось?

Она заплакала.

Он еще не знал, в чем дело, он с ума сходил от беспокойства, но, боже, какое это было счастье — прижимать ее к себе, плачущую, перепуганную, виноватую! Даня затормозил у какой-то светящейся круглосуточной «стекляшки».

— Нет-нет, не останавливайся, нам надо ехать, скорей, скорей!

— Успокойся. За нами никто не гонится. Я куплю тебе воды.

— Не надо.

— Надо.

Он вышел из машины и через минуту вернулся, на ходу отвинчивая крышечку с бутылки минеральной воды.

— На, глотни и успокойся.

Юля чуть не захлебнулась водой, залила свой свитер. Даня снова тронул машину, на этот раз плавно и неспешно.

— Объясни мне, что случилось.

— Я… — Она опять начала плакать. — Я человека убила.

Он помолчал.

— Прости, ты… уверена? Только не плачь. Успокойся.

— Д-да, кажется, ув-верена. Я не знаю. Отвези меня к маме. Куда ты меня везешь? Я хочу к маме.

— Давай лучше я отвезу тебя к бабушке. К моей бабушке. Юленька, поверь, так будет лучше. Если там что-то случилось, они знают твой домашний адрес.

— А как же мама?

— Я за ней съезжу. Но сначала отвезу тебя к бабушке. Я отвезу тебя к бабушке, — втолковывал он ей, как маленькой, — а потом съезжу за твоей мамой. А хочешь, я за ней кого-нибудь из нашей охраны пошлю?

— Нет! — взвизгнула Юля, еще теснее прижимаясь к нему. — Я их не знаю, и мама не знает. Я только тебя знаю.

— Ну хорошо. Пожалуй, это была неудачная мысль. Я сам за ней съезжу. А теперь постарайся сосредоточиться. Ты уверена, что ты кого-то убила?

— Да. Нет. Я не знаю. Он головой стукнулся.

— Ну, это еще не обязательно…

— Нет, — вздохнула Юля. — У него глаза мертвые стали.

— Остекленели?

— Да.

— Это еще ничего не значит, — решительно заявил Даня, но Юля перебила его:

— Ты не понимаешь. Это он убил Салям.

— Что?! Кого он убил? Нет, погоди, не говори ничего. Сейчас приедем к бабушке, она приведет тебя в чувство…

— А мама?

— Я поеду за ней. Вот отвезу тебя к бабушке и сразу поеду за мамой, — в десятый раз повторил Даня. — Я ей сперва позвоню. Но сначала бабушке. — Он вызвал номер. — Ба? Извини, что разбудил. Ты можешь встать? Кое-что произошло. Я везу Юлю. Она пока побудет у тебя, хорошо? А я съезжу за Эллой Абрамовной. Состояние неважное. Пусть ничего не рассказывает, пока я не вернусь. Мы скоро будем.

Софье Михайловне было не привыкать к экстренным ситуациям. Даня быстро домчал до ее дома по пустынным в ранний утренний час улицам и застал ее уже одетой, бодрой, собранной, готовой действовать.

Она усадила Юлю на диван в своем домашнем кабинете, закутала ее в плед и принесла с кухни нечто дымящееся в толстой керамической кружке. Мысленно Даня порадовался, что на этот раз она дала отставку своим любимым китайским чашкам: Юля могла бы откусить кусок фарфора. Она дрожала так, что ее подбрасывало на диване, как на батуте.

— Что с ней, ба?

— Это называется «потрясающий озноб». В данном случае следствие шока. Ты поезжай, я тут сама справлюсь.

Даня поехал за Юлиной матерью. Ей он тоже позвонил с дороги.

— Элла Абрамовна? Вы только не пугайтесь, это Даня.

Конечно, она испугалась.

— Где Юля?

— Не волнуйтесь, она у нас. В смысле, у моей бабушки. Жива, невредима, только напугана очень. Я еду за вами. Можете собрать кое-какие вещи? Вы переночуете у нас.

— А что случилось? — спросила она.

— Я сам толком не знаю, — увильнул от ответа Даня. — Вот вы приедете, она вам сама все расскажет. Да, и еще… Никому не открывайте, кроме меня. К телефону не подходите… на всякий случай. Я буду на связи все это время. Не кладите трубку. В смысле, не разъединяйте. Спокойно собирайте вещи, а захотите поговорить, я буду на связи. Юле надо что-то теплое, она выбежала без пальто, без сапог… Хорошо, я жду. То есть еду.

До Юлиного дома у метро «Беляево» он тоже добрался без приключений. Элла встретила его одетая, с собранной дорожной сумкой. Ее красивая «карамельная» кожа посерела от страха. Даня снес сумку вниз, закинул в багажник, помог Элле сесть в машину.

— Ну, теперь ты мне скажешь, что произошло? — умоляюще обратилась она к нему.

— Честное слово, не знаю. Хотелось бы надеяться, что ничего. Судя по тому, что вами еще никто не заинтересовался…

— А кто должен мной интересоваться?

— Да не знаю я! Пусть она сама все расскажет. Над ней сейчас бабушка колдует, а у моей бабушки ручки золотые, голова — тем более. Хорошо, что пробок нет. Вам что-то говорит слово «салям»?

— Салям? О боже, это Юлина подруга, ее убили…

— Похоже, Юля сегодня повстречалась с тем, кто убил Салям. Это все, что я понял. Нет, сама она жива, с ней все в порядке…

С ней было далеко не все в порядке, когда они приехали, а увидев мать, она разревелась по-настоящему. Но Софья Михайловна сумела успокоить обеих. Юля потребовала, чтобы мама села рядом с ней, а Даня — с другой стороны, и начала наконец рассказывать:

— Я отработала последний номер, прошла в раздевалку, оделась… Вдруг входит охранник и говорит, что меня вызывают в дирекцию. Я еще удивилась… Надо было не ходить, а я, дура, пошла. Ничего не заподозрила. Вхожу, директор наш, Егиазаров, суетится. Голосок сдобный, глазки масленые… «Юленька, один наш гость хочет с вами познакомиться…» А я смотрю, в кабинете полно народу, но полутемно, я не разобрала. Я же плохо вижу. Говорю: «У нас контракт, я работаю только на сцене». А он мне: «В виде исключения…» Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и тут у меня за спиной два таких здоровых лося… Хватают. Я от них ушла, они столкнулись, как шкафы, мешают друг другу, но дверь загородили, деться мне некуда, только вперед. И тут налетаю прямо на этого… Морда жуткая… Это он увез Салям, я его сразу узнала. Тогда еще подумала: «Глупая говядина». И тут он меня хватает своими лапами… Я ему двинула по яйцам… Извини, мам… Несильно, просто, чтоб отстал. И оттолкнула. А он согнулся, видно, я его застала в неустойчивом положении… В общем, он опрокинулся навзничь, ударился обо что-то… Не знаю, обо что, я не видела. Егиазаров что-то верещит не своим голосом, эти лоси кинулись к нему, к хозяину своему… А я… путь свободен, я раз — и в дверь. Но я видела, как у него глаза… остекленели.

— Ну, это еще ничего не значит, — задумчиво протянула Данина бабушка.

— Нет, ба, не скажи. Давай исходить из худшего, — предложил Даня. — Все равно это была чистая самооборона. Я думаю, это тот случай, когда надо звонить Вашкевичу. И звонить надо прямо сейчас.

— В шестом часу утра? — усомнилась Софья Михайловна.

— А ты вспомни, сколько раз дед вскакивал как на пожар? О тебе я уж и не говорю. Эх, деда сейчас не хватает! — воскликнул Даня.

— Кто такой Вашкевич? — глухо спросила Элла.

— Я знаю, — неожиданно отозвалась Юля. — Я когда Нине адвоката искала, мне порекомендовали Вашкевича. Но его не допустили к процессу. Сказали, что у нее уже есть адвокат.

— Вашкевич — лучший дедушкин ученик, — объяснил Даня. — Ба, где у тебя записная книжка? Я звоню.

Вашкевич не удивился, что ему позвонили так рано, и сразу приехал. Это был высокий и совсем еще не старый, но рано поседевший мужчина с энергичными жестами и таким же энергичным громким голосом.

— Меня зовут Марк Иосифович. Прежде всего мы с вами должны подписать договор, — сказал он, вынимая бланк договора из портфеля. — Теперь все, что вы мне скажете, будет считаться адвокатской тайной.

— Но я уже все рассказала. — Глуховатый сломанный голос Юламей звучал измученно.

Вашкевич оглядел присутствующих.

— Софья Михайловна — врач-психиатр. На нее привилегия конфиденциальной информации тоже распространяется. Это, как я понимаю, ваша матушка. Она не обязана свидетельствовать против вас в суде. Ну а этого молодого человека, — улыбнулся он Дане, — будем считать, его здесь не было.

— Если бы мы могли быстро пожениться, — вдруг сказал Даня, — я тоже был бы не обязан свидетельствовать.

— Фантастика — в соседнем отделе, — покачал головой Вашкевич. — Если вы не против, я хотел бы записать наш разговор на видео. И молодой человек на нем фигурировать не должен.

Юля уцепилась за Даню, но он ласково разжал ее пальцы, торопливо поцеловал прямо при всех и вышел из кабинета.

— Я посижу тут, в дверях, — сказал он, опустившись прямо на пол. — Буду молчаливым привидением.

— Отлично. — Вашкевич поставил на столик перед диваном и включил портативную видеокамеру. — Рассказывайте все с самого начала.

Юламей повторила свою историю.

— Простите, он не назвался, этот «гость»? — спросил Вашкевич.

— Нет. Его Егиазаров представил. Но только по имени-отчеству, фамилии не назвал.

— А раньше, когда он… гм… ухаживал за вашей подругой? Она его называла?

— Нет. Я его только мельком видела, она меня с ним знакомить не стала. Сказала, что этот «шикарный мэн» за ней ухаживает, и все.

— Ну хорошо. Вы запомнили имя-отчество?

— Да, — ответила Юля. — Владимир Савватьевич.

— Что? — возопил Вашкевич и даже зажал себе рот рукой: все-таки для таких криков было еще рановато. — Вы ничего не путаете?

— Конечно, нет. Разве такое отчество с чем-то спутаешь?

— Можете его описать?

— «Глупая говядина», — повторила Юля. — Как у Толстого.

— Ну, у Толстого это было скорее нравственное определение. Он так называет красавца Вронского. Этот ваш Савватьевич хорош собой?

— Да что вы, такая здоровенная туша. Морда — во! Извините, я не умею описывать внешность.

— Ладно, сойдет и «морда — во». Под описание подходит, — рассеянно добавил Вашкевич, обращаясь не к ней, а к каким-то собственным мыслям. — Будем надеяться, что это тот самый Савватьевич. Вы не знаете, после смерти вашей подруги возбуждали дело? Хотя по факту должны были возбудить, — опять заговорил он сам с собой.

— Я не знаю, — ответила Юля. — Знаю, что отец от нее отрекся, она выступала просто под именем — Салям. Это означает «мир». И мать у нее равнодушная стерва… извини, мам. Меня никуда не вызывали. В агентство приходил следователь, спрашивал, с кем она общалась в последнее время. Я сказала про «шикарного мэна», он записал, и больше ничего. Я же тогда даже имени не знала. А вы его знаете, этого Савватьевича?

Адвокат улыбнулся.

— Может быть, и да. Главное, чтобы это оказался тот самый Савватьевич. Нет, вы не волнуйтесь, моим клиентом он не был, так что конфликта интересов не будет. Ну а нам с вами, барышня, надо оформлять явку с повинной.

Юле нравился этот адвокат. Он понравился ей еще при первой встрече, год назад, когда она просила его защищать Нину. Он все разузнал и сказал, что на первом этапе ничего не сможет сделать, потому что дело ведется в закрытом режиме, а у подсудимой, как ему сказали, уже есть адвокат. Но он обещал не оставлять это дело, пробиться на стадии апелляции, если понадобится. К счастью, не понадобилось. Он и тогда говорил странно, половины слов Юля не понимала, только догадывалась, что это были мысли вслух. Но она поверила ему.

И все же сейчас, услышав о явке с повинной, она страшно испугалась.

— Меня посадят в тюрьму? — спросила она.

— Я все сделаю, чтобы этого не случилось, — улыбнулся Вашкевич. — А если окажется, что это тот самый Савватьевич, вам еще и орден дадут.

— А если не получится? — вмешалась Элла. — Вы же понимаете, моя дочь не может сидеть в тюрьме.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Вашкевич. — В крайнем случае двинем в ход тяжелую артиллерию. Вы же не откажетесь нам помочь, Софья Михайловна?

— Вы же меня знаете, Марк Иосифович. Но лекарство не должно быть ужаснее болезни.

— Конечно, нет. Но у нас тут чистый случай. Во-первых, нарушенный контракт. Явное сводничество со стороны управляющего заведением. Он ото всего отопрется, и это будет ваше слово против его, — заторопился Вашкевич, предвосхищая возражения, — но такие, как этот ваш Егиазаров, всегда оставляют след. Я его на чем-нибудь другом поймаю и к стенке прижму.

— А если он сбежит? — спросила Юля.

— А сбежит, так тем лучше. Явное признание вины. Но, чует мое сердце, он не сбежит. Некуда ему бежать. Итак, что мы имеем? Девушку весом, — Вашкевич смерил взглядом Юлю, — до пятидесяти килограммов, двух охранников и здоровенную тушу. Случай, как я уже сказал, чистый.

Юля тревожно оглянулась на сидевшего в дверях Даню. Он сделал знак адвокату выключить камеру. Вашкевич так и сделал.

— Есть что-то еще? — спросил он.

— Ты расскажи, — устало прошептала Юля.

— Пару месяцев назад, — начал Даня, войдя в комнату, и снова сел на пол у ее ног, — мы катались на машине под Москвой. Это случилось на Егорьевском шоссе. Точное место, если надо, я укажу. Заехали на бензоколонку заправиться, и тут…

Он пересказал всю сцену с отморозками, умолчал лишь о том, что, вернувшись в Москву, они с Юлей занимались любовью.

— Они могли запомнить номер машины, хотя вряд ли: накачанные были до самых бровей. Но машина приметная, они могут ее описать. Парня с бензоколонки я подкупил, но не знаю, будет ли он держать язык за зубами, если дело выйдет громкое.

— А мы сделаем так, чтобы не вышло громким, — возразил Вашкевич. — Нет уж, если они до сих пор не подали жалобы на телесные повреждения, то теперь и подавно будут молчать. Парня с бензоколонки тоже можно сбросить со счетов. Я позабочусь, чтобы ваши физиономии и описание машины не попали в эфир. Что еще?

— Что нам сейчас делать? — робко спросила Элла.

— Поспать пару часиков, — посоветовал Вашкевич. — Главное, чтобы это оказался тот Савватьевич. Я свяжусь с одним знакомым следователем… Только бы он сегодня оказался на дежурстве…

— А если нет? — тут же спросил Даня.

— А если нет, отложим на денек. Софья Михайловна выдаст нам справочку, что пострадавшая в шоке и на вопросы отвечать не способна. Это ведь почти правда.

Софья Михайловна кивком подтвердила, что это правда.

— Что за следователь? — спросила Юля.

— Воеводин. Он за этим Савватьевичем гоняется уже лет десять…

— Я знаю Воеводина, — оживилась Юля. — Он мое дело вел. Он ничего.

— Буду рад передать новоиспеченному полковнику юстиции Воеводину, что он ничего, — улыбнулся Вашкевич. — А, простите, что за дело?

Юля насупилась.

— В 2003 году меня изнасиловали одноклассники. Воеводин вел это дело, а Мирон Яковлевич Ямпольский меня защищал. А это ничего, что он вел мое дело?

— Вы хотите спросить, нет ли здесь конфликта интересов? Нет. Это было не ваше дело, а ваших насильников.

Юля все больше хмурилась.

— Я думаю, тут что-то есть. Не конфликт интересов, а другое. Когда он вел мое дело, мне все время казалось, что это меня судят. Меня все время обвиняли, что я вела себя развязно. В общем, можно было подумать, будто это я сама их заманила и заставила себя изнасиловать.

Вашкевич понимающе кивал, пока она говорила.

— Да, это общепринятая тактика адвокатов. А что вас смущает? Вы же выиграли дело?

— Я их не заманивала и не вела себя вызывающе, что бы там ни говорили адвокаты. Но то было в школе, а теперь-то я выступаю в стриптизе! То есть я больше не буду, но важно не это. Теперь-то они точно скажут, что я сама виновата! Что я сама напросилась!

— Юля, — Вашкевич вдруг заговорил так тихо, так ласково, что она даже удивилась: оказывается, умеет! — вы ни в чем не виноваты. И никто не посмеет попрекать вас тем, что вы занимались стриптизом, я этого не допущу. Знаете, в чем смысл стриптиза? — Тут он опять привычно возвысил голос. — В том, чтобы клиент, вернувшись из ночного клуба к жене или к любовнице, донес до нее приличный стояк, извините за откровенность. И это в самом лучшем случае. Обычно клиент просто возвращается домой и ложится спать, чувствуя себя половым гигантом, потому что сходил в ночной клуб. В этом и только в этом состоит миссия танцовщицы с раздеванием. Доставить клиенту это счастье. Никаких других услуг она не оказывает. И ничего позорного в ее работе нет. Так что это у них не проканает. Все, как говорят радисты, конец связи. Вам нечего стыдиться. А теперь спать. — Он встал и спрятал камеру в портфель. — Я вам позвоню. Насколько я понимаю, все вы останетесь сегодня здесь?

Все дружно кивнули.

— Простите, — волнуясь, сказала Элла, — можно мне пойти к следователю вместе с Юлей?

— Хорошо, я попрошу следователя выписать вам повестку.

— И мне, — хором сказали Софья Михайловна и Даня.

— Ну, господа, — возмутился Вашкевич, — я же не волшебник! В каком качестве?

— Я — ее врач, — невозмутимо заявила Софья Михайловна.

— А я… — Даня осекся. — Я свидетель!

— Свидетель чего? — осведомился Вашкевич.

— Я ждал ее на стоянке. Я видел, как она выбежала — неодетая, в полной панике.

— Там наверняка есть камера наблюдения, — возразил Вашкевич. — Она видела то же самое.

— Ну, одно дело камера, а живой человек — это совсем другое.

— Наглый ты, Данька. Ладно, я попробую.

На этом они простились. Вашкевич ушел.

Звонок раздался в половине десятого утра. Всех приглашали через час явиться в прокуратуру к следователю Воеводину.

В здание пропустили всех, а в кабинет — только Вашкевича и Юлю. Остальных попросили подождать в коридоре.

— Я уже в курсе, — сказал Воеводин, пожав ей руку. — Присаживайтесь.

Юля уже знала этот прикол: в прокуратуре и других подобных местах посетителям никогда не говорили «Садитесь», только «Присаживайтесь». Она села вместе с Вашкевичем напротив следователя.

— Только что-то я в утренней сводке не нахожу сообщения о происшествии в клубе «Хрустальный дворец», — продолжал Воеводин. — Звоню туда — не отвечают. Словно вымерли. Ой, извините. Не надо так вздрагивать. Словом, расскажите еще раз своими словами.

Юля рассказала.

— Сейчас мне принесут дело. — Воеводин набрал три цифры внутреннего телефона и сказал в трубку: — Сто лет ждать дело из архива? Извините, — повернулся он к Юле, — архив у нас еще не до конца компьютеризирован. Постарайтесь пока его описать, этого Владимира Савватьевича.

Юля попыталась, и у нее опять ничего не вышло.

Вашкевич уговаривал Воеводина:

— Ну сам подумай, много ли на свете людей с отчеством Савватьевич? И общее описание подходит, и modus operandi.

Наконец дело из архива доставили.

— Да, это он, — подтвердила Юля, перелистав многочисленные снимки, имевшиеся в деле. — Точно он.

— Он! — возликовали следователь с адвокатом.

Тут, как в театре, в кабинет, постучав, вошла девушка с какой-то распечаткой и протянула ее Воеводину. Он пробежал глазами распечатку и, вдруг побагровев, заорал на девушку:

— А что, раньше нельзя было?

— Только что поступило, Александр Палыч, — испуганно проговорила девушка.

— Ладно, идите. Извините, — добавил Воеводин. — Ну вот и труп, — объявил он, когда девушка вышла. — Владимир Савватьевич Головничий собственной персоной. До сих пор врачи Института Склифосовского боролись за его жизнь.

— Они врачи, им положено бороться, — вставил Вашкевич.

— А я надеялась, что он останется жив, — вздохнула Юля.

— Ну, нет, не скажите, — возразил Воеводин. — В данном конкретном случае для вас, пожалуй, лучше, что он умер. А также для мира в целом.

— Но меня теперь посадят?

— Отпущу вас под подписку о невыезде, — улыбнулся Воеводин. — Я сегодня добрый. — Он стал жать на какие-то кнопки и раздавать невидимым людям на том конце проводов команды: — Немедленно наряд в клуб «Хрустальный дворец»! Оцепить по периметру! Все опечатать! Бригаду в кабинет директора! Обыск по полной! Наряд к нему на дом! В розыск! Перехват! Пленки с камер наблюдения мне на стол! Выполнять! Вы что-то еще хотели спросить? — поднял он глаза на Юлю.

Она торопливо кивнула:

— А кто он все-таки, этот Владимир Савватьевич? Это он убил Салям?

— Ну, последнее трудно будет доказать, но… Сугубо неофициально? Думаю, да, это он ее убил. А кто он такой, это целая история. Мне надо в Склиф, но ладно, еще успею. Никуда он теперь не денется… благодаря вам, Юламей Королева. Ладно, так и быть, расскажу.

— А можно я маму позову? — попросила Юля. — Она там уже извелась вся под дверью. И Софью Михайловну, и Даню?

— Можно, — разрешил Воеводин и с улыбкой повторил: — Я сегодня добрый.

Элла сразу бросилась к дочери, и Юля, захлебываясь, сбиваясь, рассказала, что ее отпустили… то есть выпустили под подписку о невыезде.

— Но суд будет? — спросил Даня.

— Посмотрим, — пожал плечами Воеводин. — По факту смерти я обязан возбудить дело, а там… как родственники себя поведут.

— Вы обещали рассказать, кто такой Владимир Савватьевич, — напомнила Юля.

— Ну хорошо. Расскажу вкратце, раз уж я сегодня добрый. Присаживайтесь.

И он рассказал.

Владимир Савватьевич Головничий, из донских казаков, был главарем одной из ростовских преступных группировок. Славился своей жестокостью. Был он не столько умен, сколько хитер, занимался рэкетом, захватом предприятий, похищениями людей, «крышеванием» рынков, ресторанов и других торговых точек. Действовать предпочитал чужими руками во всех случаях, кроме одного: он обожал избивать женщин. Несколько раз его арестовывали, дважды дело доходило до суда, но оба раза ему удавалось, как выразился Воеводин, «соскочить». У него были влиятельные покровители. Под конец он купил себе атаманство на каком-то сомнительном казачьем кругу и депутатство в местном законодательном собрании и таким образом приобрел иммунитет. На работе не появлялся, предпочитая жить не в Ростове, а в Москве, но никто не предъявлял ему претензий. Поговаривали, что именно к нему обращались, когда требовалось «убрать» политического противника или просто «ненужного» человека. Сам Головничий по крышам с оптическим прицелом не лазил, но мог организовать или, как говорили, «поставить» дело.

Для Воеводина поимка Головничего стала целью жизни. Он мечтал взять мерзавца на месте преступления и, не доводя дело до суда, просто уложить его наповал, но это было практически невыполнимо. А теперь за него это сделала Юламей Королева.

— Да я скорее сам сяду, но тебе сесть не дам, — закончил он свой рассказ. — Все, прошу извинить, мне пора в Склиф. Хочу лично поприсутствовать при вскрытии. Распишитесь вот тут.

— А если бы это все-таки оказался не он? — спросила Юля у Дани по пути домой. — Если бы оказалось, что я виновата?

— Во-первых, — ответил он, — тот Савватьевич, не тот Савватьевич, ты все равно не виновата.

— А во-вторых?

— Во-вторых? Во-вторых, мне плевать. Если бы даже вдруг оказалось, что ты виновата, мы с Никитой вывезли бы тебя на корпоративном самолете в Литву или еще куда-нибудь. Кстати, домой вам сейчас нельзя: вдруг его дружки или родственники будут мстить?

— Что же нам делать? — встревожилась Элла.

— Не волнуйтесь, Элла Абрамовна, — улыбнулся ей Даня. — Все учтено могучим ураганом. Я с радостью поселил бы вас у себя, но Никита считает, что это неконспиративно. У нас есть представительская квартира, там вы будете под охраной.

— Но мне же надо ходить на работу…

— Придется сделать паузу. Не переживайте, это ненадолго. Бог даст, суда не будет. Он же депутат как-никак, хоть и местный, а тут такая скандальная смерть… Авось замнут.

Но бог не дал.

Вдова Головничего подняла шум и потребовала суда над убийцей мужа. Счастье еще, что многих братков после смерти шефа похватали, другие сами подались в бега, возглавляемая им преступная группировка развалилась, и Элле с Юлей разрешили вернуться домой — в квартиру у метро «Беляево». Тем не менее у них в подъезде постоянно дежурила охрана и они никуда не ездили без сопровождения.

Суд был закрытый. Воеводину удалось найти «окошко» в расписании работы суда в самом конце апреля. Суд отложил разбирательство громоздкого и сложного дела на вторую декаду мая и согласился в ускоренном порядке рассмотреть простое дело Юламей Королевой. На слушании выступила жена, вернее вдова Головничего, уже вторая (его первая жена умерла при странных обстоятельствах), тяжеловесная казачка с короной из черных кос на голове. Она жаждала крови. Представители вдовы утверждали, что Юламей проявила немотивированную агрессию при знакомстве с Головничим. Ее обвинили в причинении смерти по неосторожности, в превышении пределов необходимой самообороны. Больше ничего наскрести не смогли.

Воеводин тоже даром времени не терял. Он нашел и арестовал Егиазарова, обвинил его в сводничестве. На допросе Егиазаров тут же сознался, что заманил Юламей Королеву к себе в кабинет под нажимом Головничего, которому она приглянулась. Егиазаров подтвердил, что Юламей Королева никогда не соглашалась на контакты с клиентами, хотя ее и раньше приглашали.

— Можно подумать, она святая! — возмущалась вдова. — Голым задом вертеть у шеста она может, а как в койку, так ни-ни!

Представители интересов вдовы в суде выразили ту же нехитрую мысль более дипломатично, но сводилась она к одному: если девушка работает в стрип-клубе, значит, она готова на все.

Вашкевич парировал этот тезис тем же рассуждением, что уже приводил Юле в ту памятную ночь в квартире Софьи Михайловны Ямпольской, хотя и облек его в более дипломатичную форму: девушка из стрип-клуба не подписывается ни на что, кроме танцев у шеста, и это фиксируется в ее договоре с клубом.

Воеводину удалось найти доказательства прямой причастности Головничего к смерти Салям Атиф-Алы и еще нескольких девушек. Оказалось, что Головничий снимал свои подвиги на видео. В суд явился отец Салям, Хамид Атиф-Ала, полный раскаяния за глупую ссору с дочерью и тоже жаждущий крови.

Нашел Воеводин и охранников Головничего, преграждавших Юламей выход из кабинета в ту роковую ночь. На перекрестном допросе Вашкевич доказал им, как дважды два, что, не будь они так ретивы в стремлении угодить своему пахану, он остался бы жив. Припертые к стенке охранники во всем сознались. В сущности, они подтвердили показания Егиазарова: девушка оттолкнула Головничего, он потерял равновесие, упал навзничь и стукнулся затылком о толстый край стеклянного столика, на котором уже была сервирована закуска и выпивка на случай, если бы сделка совершилась полюбовно.

В суд вызвали патологоанатома из Института Склифосовского. Он подтвердил, что Головничий скончался от перелома основания черепа, соответствующего травме, полученной от удара затылком о край стекла пятисантиметровой толщины.

Представители вдовы тут же поинтересовались другими травмами на теле покойного, и патологоанатом показал, что имеются небольшие, безусловно, не смертельные прижизненные гематомы в паховой области. Но подсудимая и не скрывала, что ударила потерпевшего коленом в пах, когда он схватил ее, а потом просто оттолкнула его руками.

Главное, суду удалось установить тот факт, что подсудимая Юламей Королева уже знала, что ее ждет, в тот самый момент, как увидела Головничего с охранниками. Обвинение в превышении пределов необходимой самообороны было снято.

Самым интересным оказался перекрестный допрос вдовы Головничего. Вашкевич хорошо к нему подготовился. Впрочем, он всегда тщательно готовился к судебным баталиям. Здесь под ногами у него была зыбкая почва. Он не мог затрагивать в ходе допроса обширную криминальную деятельность покойного. Как он сам потом объяснил, линия защиты под лозунгом «Туда ему и дорога» была бы непродуктивной. Он сосредоточился только на поведении Головничего в быту и на его сексуальных предпочтениях.

— Согласно брачному свидетельству вы семь лет были замужем за Головничим, Мирослава Григорьевна.

— Раз сказано семь, значит, семь, — буркнула она.

— За это время вы неоднократно обращались в больницы с различными травмами.

— Ну и что?

— С вашего позволения, вопросы буду задавать я. В двухтысячном году, через два месяца после свадьбы, вы попали в больницу с вывихом плеча, переломом ключицы и двух ребер.

— С лестницы упала. За ковер зацепилась.

— Врачи утверждают, что характер травм не соответствует падению с лестницы.

— А что они понимают, эти врачи?

— В две тысячи втором году новая госпитализация. Перелом лицевых костей, в том числе клиновидной и скуловой. Выбиты два зуба.

— Я об дверь стукнулась.

— По утверждению врачей, характер травм несовместим с ударом о дверь.

Она лишь пожала плечами.

Вашкевич столь же скрупулезно перечислил еще несколько травм, полученных в разные годы, включая сравнительно недавний перелом трех пальцев на руке.

Ответы были столь же однотипны. «Споткнулась», «зацепилась», «упала».

— В этот последний раз, как, впрочем, и раньше, врачи зафиксировали у вас на теле, помимо перелома, следы побоев, нанесенных плетью или хлыстом.

— Вы в наши домашние дела не мешайтесь, — рассердилась Мирослава Григорьевна. — Что ж у нас — муж не имеет права жену свою поучить?

— В нашей стране — нет, согласно пункту первому статьи двадцать второй Конституции, предусматривающей неприкосновенность личности. Ну, хорошо, я готов признать, что это дело вашего личного вкуса. А вам известно, отчего умерла ваша предшественница, госпожа Головничая номер один?

— Не знаю, меня там не было. И ее кремировали, так что вы ничего не докажете! — мстительно добавила Мирослава Григорьевна.

— Докажу. У Головничего есть двое детей от первого брака. Они согласились дать показания. К вам у меня больше вопросов нет.

Представители Головничего возмутились: нельзя заставлять детей давать показания против отца.

— Они совершеннолетние, — сказал Вашкевич. — И я их не заставлял. Они согласились добровольно.

Дочь Головничего вкатили в зал слушаний в инвалидном кресле. Его сын рассказал, как отец забил мать до смерти. Ему самому было в то время четырнадцать лет. Он пытался защитить мать, но отец ударил его так, что он отлетел в сторону, а когда поднялся, все было уже кончено. Отец пригрозил, что если он только вякнет, то же самое случится с его сестрой. Брат и сестра были очень близки. Когда ей исполнилось восемнадцать, она попыталась бежать из дома, чтобы развязать руки брату. Отец перешиб ей позвоночник битой.

Она подкатила свое кресло прямо к Юламей.

— Спасибо тебе. Жаль, раньше не встретились.

Юламей Королева была оправдана. Даже причинение смерти по неосторожности доказать не удалось. Помимо всего прочего, выяснилась, что в момент смерти Головничий был пьян: содержание алкоголя в крови больше четырех промилле.

На выходе из зала ее встречали Элла, Даня, которого так и не вызвали свидетелем, Софья Михайловна, Нина, Никита, их общие друзья, сослуживцы и вся служба безопасности «РосИнтел» в полном составе, во главе с самим Рымаревым.

Оказалось, что на улице ее ждет довольно пестрая толпа скинхедов вперемежку с хоругвеносцами, «пеньками» (так прозвали представителей ДПНИ — Движения против нелегальной эмиграции) и другими подвижниками православной идеи. Еще бы! Три года назад эта негритоска уже засадила на большие срока четырех русских парней, а теперь отправила на тот свет казачьего атамана. Слышались завывания о «геноциде русского народа». Как ни странно, милиция не только не пыталась удалить толпу от здания суда, но вообще как будто не видела ее.

Воеводин, узнав об этом сборище, озверел и уже хотел было вызвать ОМОН, но Рымарев, как старший по званию, убедил полковника, что его ребята справятся сами. И действительно, охранники с невозмутимыми лицами как-то тихо и незаметно оттеснили толпу, проложили коридор, и по нему все участники процесса и сочувствующие граждане благополучно прошли к машинам. Юламей шла, гордо подняв голову, не опуская глаз, не пряча их за стеклами темных очков.

Глава 15

Празднование устроили у Нины и Никиты. В переделанном Ниной холле уже сновали официанты из фирмы обслуживания, разнося красиво приготовленные закуски и бокалы с шампанским. Даже охранникам разрешили принять по чуть-чуть — и отнюдь не шампанского! — для снятия стресса. Все поздравляли и благодарили Вашкевича и Воеводина, а Юлю чествовали как космонавта, вернувшегося на Землю.

Но она была мрачна, подавлена, не захотела ни шампанского, ни «Гран-Марнье», ни «Куантро» и на все вопросы отвечала вымученной улыбкой.

— Она устала, — решила оградить ее Нина. — Не приставайте к ней.

Сама Юля подошла к Никите и тихонько тронула его за локоть. Он обернулся к ней:

— Скажите, а можно…

— Юленька, мы же договорились на «ты»!

— Ну, хорошо, извини. А можно что-то сделать для этой девочки… дочки Головничего?

— Я постараюсь, — озабоченно нахмурился Никита. — Ничего не обещаю, сама понимаешь, что тут можно обещать? Но сделаю все, что в моих силах.

— Я думаю, он нарочно ее не лечил, — со слезами на глазах проговорила Юля.

— Мы ничего не знаем. Отчаиваться не надо, — принялся уговаривать ее Никита, и Даня вдруг возник тут же как из-под земли. — Каждый день появляются новые способы лечения, — продолжал Никита. — Где бы это ни было, хоть в Австралии, мы все испробуем, обещаю.

— Давай поднимемся наверх, — предложила Нина. — Твою маму я уже уложила, она просто с ног падала. — А тебе надо хоть переодеться и накраситься. Я ее попросила, она тебе захватила всю косметику и несколько платьев на выбор. Надо вылезать из этого балахона. Заодно и душ примешь.

— Сходим в баню, заодно и помоемся. Чтоб два раза не бегать, — вставил Даня, изо всех сил старавшийся ее развеселить.

— Вам, молодой человек, наверх ходу нет, — строго осадила его Нина. — Это наши женские секреты, вам этого знать не положено.

— Вот так: ходишь-ходишь в школу — бац! — вторая смена, — пошутил Никита, обняв друга за плечи. — Пошли, граф Данила, я тут кое-что придумал.

— Ты никуда не пойдешь, — нахмурилась Нина. — Ты хозяин дома, занимай гостей.

И она увела Юлю на второй уровень в свою спальню. «Балахоном» она назвала черный двубортный костюм с потайной застежкой, который сшила Юле специально для суда. Когда они вошли в спальню, на туалетном столике уже была расставлена Юлина косметика, а с открытой дверцы шкафа свисали «плечики» с несколькими ее платьями.

— Это мама, — Юля улыбнулась по-настоящему впервые за этот день. — А где она?

— Я ее уложила в гостевой спальне, в том конце коридора. Там ей будет спокойнее. А вот и Кузя! Ты что ж с поста ушел?

Кузя виновато вильнул хвостиком, но ему надо было поприветствовать Юлю.

— Сладкий мой, — сказала она, наклоняясь к нему. — Вот мне ничего сладкого нельзя, а тебя — можно!

Он лизнул ее прямо в нос.

— Хватит нежничать! — скомандовала Нина. — Кузя, марш на пост! Я ему велела маму сторожить, а он… тоже мне сторожевой пес!

Кузя убежал.

— Зря ты его прогнала. Честно говоря, мне только с ним легко общаться.

— Понимаю, но, Юленька, возьми себя в руки. Ты же профессионал! Все эти люди — там, внизу, — ради тебя старались, надо же их поблагодарить. Что ты наденешь? Только не «тигру полосатую», ее все уже видели.

— Что? — не поняла Юля.

— Да это Никита так твое кожаное платье прозвал, и прижилось, — улыбнулась Нина.

Из духа противоречия Юля все равно выбрала полосатое: легкое, практически летнего фасона платье в бело-синюю полоску, с синим отложным воротничком, но, как водится, без спинки, без плеч, без рукавов. Это был ее фирменный стиль.

— Отлично, — одобрила Нина. — Беги в душ, там тебе и халат, и тапочки — все уже приготовлено, а я пока уберу остальное.

Никита с Даней тоже времени не теряли.

— Ну, мне начальство велело занимать гостей, а ты пока беги ко мне в кабинет, открой компьютер и найди в Интернете анкилозавра. Ан-ки-ло-зав-ра, запомнил? Текста не надо, картинку побольше да пострашнее, понял? Распечатай в цвете и тащи сюда. Только в трубочку скатай, чтоб никто не видел. Это у нас с Юлей такая частная шутка.

— У тебя с Юлей уже есть частные шутки? — грозно нахмурился Даня. — А Нина знает? И ты еще жив?

— Не рычи, Отелло. Даже Юля еще не знает. Дуй давай. Ан-ки-ло-завр, — повторил Никита по слогам. — Действуй.

Когда Даня вернулся, веселье было в полном разгаре. Площадку, как и следовало ожидать, держал Вашкевич: все-таки он был главным героем этого дня.

— Нашел картинку? — шепотом спросил Никита.

— Обижаешь, — шепнул в ответ Даня. — И что теперь?

— Давай сюда. Теперь ты останешься слушать историю, а я незаметно поднимусь наверх.

— Как картинку искать, так дворник Хабибуллин, а как наверх подниматься, так ты? А не поплохеет?

— Говорю же, это моя шутка. Но ее может развеселить. В общем, слушать мою команду, юнга Ямпольский! Я старше тебя и по званию, и по возрасту. Приказ начальства исполняется беспрекословно и обсуждению не подлежит. Смир-рна! — коротко рявкнул Никита и ушел наверх.

Он застал незабываемое зрелище. Юля, уже умытая, причесанная, уже в бело-синем платьице, сидела у туалетного столика, а Нина наводила на нее «боевую раскраску».

— Вверх смотри, — говорила она. — Так, теперь на нос. Теперь вон туда, в окно. Теперь другой глаз. Вверх. А ты что тут делаешь? — спросила она Никиту.

— Проведать вас пришел. Гостей занимает Вашкевич. Классный мужик! Вот, Юля, я тебе кое-что принес. Подарок. Извини, что без рамки. Это импровизация. Да, Даня тоже руку приложил.

Он развернул скатанный в трубочку лист бумаги, и женщины увидели страшное чудище с бочкообразным телом, все в шипах и с булавой на хвосте.

— Что это? — спросила Юля.

— Это ты. Такой я тебя увидел в первый раз. Это анкилозавр. Травоядное животное, вполне мирное и безобидное. Обитало на Земле где-то сто миллионов лет назад. Никогда не нападало первым.

— Никита… — начала было Нина, но Юля оценила шутку.

Она засмеялась. Засмеялась своим хриплым, надтреснутым, спотыкающимся смехом, но от души. Она вскочила с пуфика, на котором сидела, выдерживая Нинину экзекуцию, и впервые в жизни поцеловала чужого мужчину.

— А меня? — раздался Данин голос в дверях. — Это, между прочим, я анкилозавра нашел и распечатал!

— Мы пахали, — проворчал Никита, но Юля поцеловала и Даню тоже.

— Я для него рамку сделаю, — пообещал Даня.

— А сейчас все вниз, — велела Нина. — Я загляну к Элле Абрамовне и тоже спущусь.

— Я с тобой, — сказала Юля.

— Ладно. А вы двое — вниз.

Элла спала, но стоило дочери заглянуть в комнату, как она проснулась.

— Юленька!

— Мам, ты спи. Я пойду вниз, надо же людей поблагодарить.

— Нет, я тоже сейчас спущусь, я уже выспалась. Не ждите меня, идите.

Нина с Юлей спустились в холл. Все зааплодировали, увидев Юлю в новом платье. Она тотчас же, автоматически, приняла строгий облик манекенщицы, но все-таки улыбалась теплее, чем обычно. Публика была уже вполне разогрета, поэтому Никита с Даней открыли рояль, подтащили банкетку и выдали свой классический репертуар. Вашкевич попросил гитару. Оказалось, что в Никитином хозяйстве имеется и гитара. Вашкевич тоже прекрасно исполнял блатные песни — настоящие тюремные, а не расхожий эстрадный набор.

Потом все стали потихоньку расходиться.

— Зайдите к нам в театр, — пригласил Юлю Николай Галынин. — Мне нужен инструктор по гимнастике — актеров в тонусе держать.

— Спасибо, я пока не решила, чем буду дальше заниматься.

— Юля, тебе обязательно нужно поговорить с Даниной бабушкой, — сказала Элла, пока они ехали домой.

Скорпионья натура тотчас же отреагировала:

— Я не сумасшедшая.

— Никто и не говорит, что ты сумасшедшая. Но тебе обязательно надо с ней встретиться. Хоть поблагодарить за ту ночь, когда она нас приютила.

— Ладно, я позвоню.

— Нет, ты не просто позвонишь, ты договоришься о встрече.

— Мам, ну о чем я буду с ней говорить?

— Для начала послушаешь, что она тебе скажет. Вижу, я тебя слишком избаловала. Всю жизнь тебе потакала.

— Я в чем-то провинилась? — обиделась Юламей. — Меня даже суд оправдал!

— Это не значит, что ты ни в чем не виновата. Ты пошла работать в этот проклятый клуб только назло Дане! А что он тебе плохого сделал?

— Ничего, — буркнула Юля и всю оставшуюся дорогу до дому молчала.

Она не могла не признать правоту матери, но и переломить нечто бесовское, сидевшее у нее внутри, заставлявшее ее коверкать собственную жизнь и мучить окружающих, тоже не могла. Слезы невольно навернулись ей на глаза. Она чувствовала себя скверной, гадкой, но не знала, как выйти из тупика, в который сама раз за разом себя загоняла.

— Мам, давай не будем ссориться, — сказала она дрожащим голосом, когда шофер «РосИнтел» подвез их к подъезду.

— А-ад-ну минуточку, — профессиональным голосом предупредил сидевший впереди охранник. — Посидите пока в машине.

Он вышел из машины, проверил подъезд до самого последнего этажа и только после этого разрешил им войти, но все равно проводил до дверей квартиры.

Дома их ждал новый сюрприз.

Час был уже поздний, но Элла по привычке проверила электронную почту и обнаружила письмо от Феликса. Он сообщал, что вернулся в Москву насовсем. Более того, он писал, что разводится с женой и собирается наконец познакомиться с дочерью. Элла решила отложить тяжелый разговор до утра, но Юля сразу заметила: что-то случилось.

— В чем дело? — спросила она.

— Давай завтра поговорим. Это долгий разговор.

— Нет, давай сейчас.

— Юля, я даже не знаю, как его начать. Скажу честно: я боюсь тебя. Не знаю, что ты отчебучишь на этот раз.

Это было ужасное признание. Юля так и не нашлась с ответом.

— И все-таки, о чем речь? Давай чаю выпьем.

Они прошли на кухню, Юля включила электрический чайник, достала чашки…

— Ну, я слушаю.

— Речь о твоем отце. Мы о нем никогда не говорили, но он очень хороший человек, и он хочет познакомиться с тобой.

— Ну и где он раньше был, этот хороший человек? — угрюмо спросила Юля, разливая чай.

— В Южной Африке. Ты его однажды видела, мы о нем говорили. Он работал нашим консулом в Йоханнесбурге. Он был женат. Я нарочно родила от женатого, чтобы у него не было никаких претензий…

— Но теперь претензии появились, — язвительно заметила Юламей.

— Он пишет, что разводится с женой.

— Мам, ну зачем он нам нужен? Нам и вдвоем хорошо. До сих пор мы прекрасно без него обходились.

— Потому что нам многие помогали, — строго напомнила Элла. — Нина, Даня, Никита… Ты хоть знаешь, что это Никита оплатил услуги Вашкевича?

— Нет… — подавленно ответила Юля, вспомнив, как просила Никиту помочь совершенно посторонней девушке, дочери Головничего, и он ей обещал. — Я позвоню ему и поблагодарю. Но я не понимаю, зачем нам нужен этот дядька. Он-то нам точно не помогал!

— Он помогал как никто, — сказала Элла. — Мы об этом уже говорили, но ты маленькая была, не помнишь.

— Ну ладно, то дело давнее, — не отступала Юля, — но теперь-то зачем он тебе нужен?

— Я люблю его, — призналась Элла.

— Любишь? Но ты же уже старая! — бухнула Юля.

Элла не обиделась. Она засмеялась:

— А кто мне всю жизнь твердил, что я новая?

Юля страшно смутилась:

— Ну… я не совсем то имела в виду. Я хотела, чтобы ты всегда была со мной.

— Никуда я не денусь, не бойся. Но я прошу тебя держаться с ним хотя бы вежливо. Запомни: без него тебя бы не было. Я имею в виду не… сам акт деторождения, а то, что без него я бы просто погибла. Умерла бы с голоду.

Юля промолчала, но было видно, что она не убеждена.

— Ты что же, переписывалась с ним все это время?

— Да. Вот уже три года. Нет, четыре.

— И ты ему все рассказывала? — придирчиво продолжала Юламей. — Обо мне?

— А что тебя так удивляет? Ты его дочь.

Больше Юля ничего не сказала. Тяжело промолчала. Они легли спать, так ни о чем и не договорившись.

Элле не спалось. Не ровен час, ее взбалмошная дочка возьмет да и сбежит из дома! Мучили ее и мысли о Феликсе. Она не забыла свой ужасный разговор с его женой, но в ее душе жило глубокое предубеждение против разводов. Ей пришлось повидать на своем веку немало женщин, родивших детей, выстарившихся и брошенных мужьями в совершенно безнадежном положении после двадцати, а то и больше лет брака. Ей не хотелось, чтобы Феликс — ее Феликс! — оказался таким же. Она решила поговорить с ним прямо на следующий день и поделиться своими сомнениями.

Утром Элла разбудила Юламей, накормила ее завтраком и напомнила, что она обещала поговорить с Софьей Михайловной. Юламей хмуро кивнула. Позвонив, она объявила, что Софья Михайловна ждет ее к одиннадцати прямо в этот день.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Элла. — Поезжай.

Но Юлю что-то мучило. Она бродила по квартире как неприкаянная, никак не могла собраться.

— Юля, ты опоздаешь. В чем дело?

Юламей бросилась ей на шею со слезами:

— Мамочка, ты меня любишь?

Элла обхватила лицо дочери ладонями, отстранила от себя и заглянула ей в глаза.

— Ты у меня совсем дурочка? Что это тебе в голову взбрело?

— Не знаю… Ты на меня не сердишься?

— Посмотрю на твое поведение, — с шутливой сердитостью ответила Элла, но не удержалась и поцеловала дочь. — Поезжай к Софье Михайловне. И веди себя прилично.

Она так и не сказала Юламей, что ее отец уже в Москве. Когда дочка села в свою красную машинку и укатила, Элла, замирая, набрала номер его сотового телефона. После незабываемого объяснения с его женой девять лет назад она ни за что не решилась бы позвонить по домашнему номеру. К счастью, он давно уже дал ей номер сотового.

— Лещинский, — послышалось в трубке.

— Здравствуй, это я. Ты можешь сейчас поговорить?

— Конечно, могу! А почему ты спрашиваешь?

— Ну, я думала: вдруг твоя жена дома? — сказала Элла.

— У меня больше нет жены, — ответил он.

— Звучит зловеще. Ты, часом, не утопил ее в Лимпопо?

— Соблазн был, но я удержался, — сухо усмехнулся Феликс. — Слушай, а мы не могли бы обсудить это не по телефону? Хочешь, приезжай ко мне, я у мамы.

Элла знала, что его мать еще жива. Ей сразу стало страшно.

— Нет, давай лучше ты ко мне. Юли дома нет, мы сможем спокойно поговорить. Записывай адрес.

Он приехал. Загорелый, худой, как показалось Элле, даже изможденный. Они обнялись и оба вдруг почувствовали, что не могут оторваться друг от друга. Они столько лет отказывали себе в любви! А теперь она вдруг властно потребовала свое. «Ты уже старая», — напомнила себе Элла слова Юламей и высвободилась из объятий.

— Нам надо поговорить.

— Хорошо, — покорно согласился Феликс.

Она выложила ему все свои сомнения насчет мужчин, бросающих своих жен. Феликс выслушал ее молча.

— Теперь ты меня послушай. Мои дети уже выросли. Они взрослые, самостоятельные люди. А моя жена… Я испытывал все угрызения, о которых ты мне говорила. Но теперь я свободен. Она сама выпустила меня на волю.

И он рассказал.

Его жена — а женился Феликс очень молодым, главным образом по глупости и по настоянию своего отца — была дочерью большого мидовского начальника. Особой любви между ними никогда не было. Она была очень недовольна, что он учится в Институте стран Азии и Африки, хотела, чтобы он взял «перспективное» западноевропейское направление, но тут уж Феликс проявил твердость. Они с самого начала были друг другу чужими, но все-таки этот постылый брак просуществовал много лет. Жена родила ему двух сыновей, устроила — как он думал, через своего отца — на самое «перспективное» в условиях его специальности южноафриканское направление.

Когда появилась Элла, Феликс хотел все бросить, но долгое время они общались только как студентка и преподаватель. Она никак его не поощряла, даже когда окончила аспирантуру и они стали просто коллегами. А потом, когда у них начался роман, он оказался слишком мимолетным, и она безжалостно сказала Феликсу те страшные слова про донора спермы и жеребца-производителя. Она приказала ему уйти, и он ушел, но ни на миг не переставал любить ее. Он страшно страдал вдали от дочери, когда на нее обрушилось первое несчастье, а когда случилось второе, просто не выдержал.

Он объявил жене, что возвращается из Йоханнесбурга в Москву.

— К Эллочке своей рвешься? — огорошила его жена. — Думал, я ничего не узнаю? Как ты мог спутаться с этой черномазой жидовкой? — завопила она, не давая ему вставить слово. — Будь это нормальная женщина, я бы еще поняла: повело кота на мясо. Но это отродье?! И дочка в нее пошла: четырьмя парнями перетраханная, а теперь еще человека убила в стрип-баре. Теперь она посидит. Уж из нее в тюрьме ремешков настригут.

— Замолчи, — сказал Феликс. — Слушать больше ничего не желаю. Я подал прошение об отставке. И я ухожу от тебя. Мне это решение далось с трудом, но ты сама облегчила мне задачу.

— А ты не спеши, — зловеще процедила жена. — Надо еще, чтоб твое прошение Гриценко утвердил.

Гриценко курировал в МИДе южноафриканское направление.

И вдруг в голове у Феликса словно что-то щелкнуло. Припомнились разом десятки мелочей. Опоздания… Отлучки… Нестыковки… Раньше они ускользали от его внимания: он не любил жену, с каждым годом она становилась ему все более неприятной. Он по мере сил старался избегать ее.

— Что, сообразил наконец? — спросила она, все так же зловеще и самодовольно усмехаясь. — Да, он мой любовник. А что, тебе можно гулять налево, а мне нельзя? Да, это я выбила для тебя эту командировку. Специально, чтоб держать подальше от нее. И теперь еще неизвестно, примет Гриценко твое прошение или нет. Все у меня под контролем. Стоит мне слово сказать, и он откажет.

Но Феликс не испугался:

— Думаешь, я буду тебя умолять? В крайнем случае куплю билет, сяду в самолет и уеду.

— Ты не посмеешь! — завизжала она. — С работы вылетишь!

— Что ж я, по-твоему, другой работы не найду? — удивился Феликс. — Вернусь преподавать в УДН.

— Своим любимым черномазым, — закончила за него жена. — За гроши работать будешь?

— Ничего, мне хватит. Кстати, в УДН сейчас учатся в основном студенты из стран СНГ.

— Азики, хачики и чурки, — отчеканила его жена.

— Мила, прекрати, — поморщился Феликс. — Я не потерплю подобных разговоров.

Ему ужасно не нравилось ее имя. Как называть Милой женщину, которая тебе совсем не мила?

— Ничего, потерпишь, — продолжала она. — Ты о своих детях подумал? О наших детях?

— О наших детях? А что с ними такое? Оба выросли, оба успешно работают.

— Такой отец — это пятно на биографии. Мальчики не смогут сделать карьеру.

— Не преувеличивай, — с облегчением вздохнул Феликс, чувствуя, что патроны у нее кончаются. — Сейчас не советские времена. Ничего с нашими мальчиками не случится.

Он не сказал жене, что подал в отставку по состоянию здоровья. У него действительно стало серьезно пошаливать сердце.

Отставка была принята, хотя его жена до последней минуты не верила и бомбардировала своего московского любовника письмами, требуя, чтобы Феликса во что бы то ни стало задержали в Йоханнесбурге. Но тому тоже в конце концов все надоело. Он понял, что его используют, что ей важен и дорог не столько он сам, Гриценко, сколько стремление досадить мужу и удержать его возле себя.

Супруги вернулись в Москву и сразу же подали на развод. Оба их сына были уже совершеннолетними, квартиру и дачу Феликс охотно согласился оставить жене. У нее была своя машина. Поэтому никаких затруднений с разводом не предвиделось.

Все это он рассказал Элле.

— Моя совесть чиста, — закончил Феликс свой рассказ. — Об одном жалею: я успел, как всегда, к шапочному разбору.

— Ничего, твоя дочь тебя еще порадует, — горестно вздохнула Элла. — Хотела бы я понять, что за бес в ней сидит. Вот никогда я не верила ни в какие гороскопы, но наша дочь — чистый скорпион! И родилась седьмого ноября.

— Ты писала, что у нее появился мальчик…

— Чудный парень! — расцвела Элла. — Такое солнышко… Знал бы ты, как она его мучает. Ему назло в стриптизерши пошла.

— Но ведь с этим покончено? — неуверенно спросил Феликс.

— Покончено, и на ближайшие пять минут он ее герой, спаситель, рыцарь в сияющих доспехах. Но что будет дальше, я не знаю. Вот сейчас она поехала объясняться к его бабушке. Золотая женщина, психиатр. Боюсь, как бы Юля ей не нахамила.

— Ну, психиатры умеют справляться с такими ситуациями. Давай поговорим о нас.

— Феликс, — взволнованно заговорила Элла, — я тебя умоляю, давай подождем. Мы столько ждали, можем потерпеть еще немного.

— Я согласен терпеть, но скажи мне, ради бога, чего ждать?

Элла задумалась.

— Юля страшно неуравновешенная. Она может взбрыкнуть, еще что-нибудь выкинуть… Я уже сказала ей, что ты ее отец, и она приняла эту новость без восторга. Она хочет, чтобы ничего не менялось. Чтобы мы с ней всегда жили вместе. Ревнует меня к тебе.

— Но если у нее есть молодой человек…

— Феликс, если она выйдет за него замуж, я впервые в жизни пойду в церковь и поставлю богу свечку. Хотя, наверно, придется идти в синагогу… Ты не против, что он еврей?

— Элла, я тебе удивляюсь! Привет тебе от моей бывшей! Это она большой мастак по азикам, хачикам, жидам и прочим. Ей бы родиться где-нибудь в Мюнхене в начале прошлого века. Все равно кончилось бы катастрофой, но она хоть прожила бы несколько лет в свое удовольствие.

— Я тебе не рассказывала… Тогда, в девяносто восьмом году, когда ты спас мои деньги, я позвонила, хотела тебя поблагодарить. И нарвалась на нее… Не хотела тебя расстраивать.

— Не волнуйся, она сама мне рассказала. Нет, не тогда… недавно. Ладно, давай забудем о ней. Извини, я отвлекся. Если этот парень может сделать Юлю счастливой, мне все равно, кто он — зулус или эскимос. Но я не хочу тянуть со знакомством. Ей уже скоро двадцать лет! Двадцать лет ты держала меня на морозе, не пускала на порог. Я устал. У меня больное сердце. Я хочу наконец войти в дверь и согреться.

— Феликс… — Элла обняла его. — Я не знаю, когда она вернется…

Но он уже не мог ждать, да и она не могла. Они сами не заметили, как оказались голыми на диване, служившем ей постелью. Им было так хорошо, как никогда в жизни, разве что как в тот первый раз, когда они пили шоколад в стоячем кафе-стекляшке на Пушкинской площади. И когда он держал ее за запястья.

— Я так много времени потратила на ненависть к мужчинам вообще, — призналась она, прижимаясь к нему.

— В твоих обстоятельствах это было понятно.

— А теперь Юля делает то же самое.

— Ну, если этот ее парень такой замечательный, как ты говоришь, может, он ее убедит не тратить время зря?

— Но тебя я всегда любила, — продолжала Элла, следуя ходу своих мыслей. — Всегда, с самого первого раза, когда ты подошел ко мне и попросил перепечатать монографию. Ты улыбнулся, и мне показалось, что в комнате светлее стало. Как будто штору отдернули или лампочку зажгли.

— Я тоже влюбился в тебя с первого взгляда. Мне хотелось тебя съесть. Помню, на тебе была такая смешная кофточка с букетами. Мне хотелось снять ее, а потом долго, не спеша, глотать этот шоколад — твою кожу. — Феликс показал, чего ему тогда хотелось. Он целовал ее широко открытым ртом, пытаясь захватить как можно больше роскошной карамельной кожи губами, зубами, языком. — Я годами не мог спокойно смотреть на шоколад: мне казалось, что я вижу тебя.

Она улыбнулась ему томной, усталой улыбкой вполне счастливой женщины. Надо было встать, Юля могла вот-вот вернуться, но так не хотелось подниматься, так хорошо было лежать, прижавшись к любимому мужчине, ощущая его всем телом…

— Сколько же времени мы потеряли зря! — Элла вдруг заплакала. — Мне первого мая уже стукнет сорок девять!

— А мне в октябре — шестьдесят один, — спокойно сказал Феликс.

Но пока на дворе стоял еще апрель, безумный, начавшийся в ноябре апрель 2007 года, они лежали в постели и неспешно занимались зрелым, спелым, сладким, как густой шоколад, сексом.

— Ты прав, — сказала Элла, — не будем ничего ждать. Я постараюсь ее как-нибудь вразумить. Но сейчас нам лучше встать, она в любую минуту может вернуться. Где же ты жить будешь, если оставил квартиру жене?

— У мамы. Ей восемьдесят, но она — тьфу-тьфу-тьфу! — здорова. Представляешь, у Юли есть бабушка!

— А она примет Юлю? И меня?

— Конечно, примет, что за вопрос!

— Я когда-то в детстве, еще в детдоме, — уточнила Элла, — читала рассказ Мопассана про моряка, который привез домой чернокожую невесту. Его родители не дали им пожениться. Как видишь, я этот рассказ до сих пор помню.

— Моя мама совсем не такая. Она добрая, нежная…

— Расскажи мне о ней, — попросила Элла.

— Давай лучше не сейчас. Я расскажу, когда Юля будет здесь.

— Ладно. А твои сыновья?

— А что мои сыновья?

— Как они отнесутся к появлению такой сестры?

— Тебе честно сказать? — спросил Феликс.

— Конечно, честно, иначе какой смысл?

— Ладно, говорю честно: мне все равно. Мои сыновья — взрослые люди. Не скрою, на них сильное влияние оказала мать. Она может им поспособствовать в карьере. Я могу дать только знания, но все, что мог, я уже дал. Мой старший сын работает в представительстве ООН в Женеве, младший окончил курсы переводчиков при той же ООН и сейчас устроился в Нью-Йорке. Оба будут круглыми дураками, если отвергнут такую сестру, но, повторяю, на меня их мнение не повлияет.

— Мне бы очень хотелось, чтобы у Юламей появились родственники. Со стороны Дани — это ее парень — есть только его бабушка. Его родители погибли, когда он был совсем маленьким. Его дедушка умер чуть больше года назад. А у твоих сыновей могут появиться жены, дети…

— Давай не будем загадывать, — ласково улыбнулся Феликс. — Одна бабушка у нее уже есть, а если она выйдет за этого Даню, будет и вторая. А главное, у нее будут собственные дети.

У Эллы болезненно сжалось сердце. Она решила пока не говорить Феликсу, что у Юли, возможно, никогда не будет собственных детей.

— Юля сама еще ребенок, ей не стоит с этим торопиться, — сказала она с фальшивой улыбкой. — Что-то она там засиделась. Ушла к одиннадцати, а сейчас уже скоро три…

— Не волнуйся. У них просто трудный разговор, — ободрил ее Феликс.

Глава 16

Разговор и впрямь выдался трудный. Софья Михайловна стала осторожно расспрашивать Юлю о планах на будущее. Юля тут же ощетинилась.

— Мне ваш внук предложение сделал. А вы не против, что он женится на шиксе?

— Юля! Откуда ты знаешь такие слова?

— Не знаю, — Юля пожала плечами. — Где-то слышала. Так что вы скажете? Как вы к этому относитесь? Может, мне стоит перекреститься в еврейскую веру?

Софья Михайловна покачала головой с тихим смешком:

— В иудейство нельзя креститься. Крест — символ христианства. А перейти в иудейство — это значит принять гиюр. Но я этого не требую, я не религиозна. Разве что вы с Даней собираетесь переселиться в Израиль?

— Он ничего такого не говорил. Да и вряд ли он захочет уехать. Он любит свою работу…

— Ну а ты? — спросила Софья Михайловна. — Что ты любишь?

— Я? Ничего.

— Разве? А как же твоя мама?

— Мама, да, конечно, но у нее теперь отец появился…

— У нее? — удивилась Софья Михайловна.

— Нет, это мой отец. Но она сказала, что она его любит.

— И ты уже в трансе. А разве ты не хочешь его полюбить?

— Я его не знаю, — заупрямилась Юля. — И потом я… не умею любить.

— Вот уж ни за что не поверю! Ты же любишь маму. И Нину. Ну, я надеюсь, и Даню тоже…

— Даня ничего. Нет, он клевый. Нет, я не то говорю… извините.

— Не извиняйся. Говори что хочешь. Я понимаю, тебе трудно говорить о любви.

— Я даже ему еще не сказала! — На глазах у Юли появились слезы. — Он имеет право первым услышать.

— Это бесспорно, — согласилась Софья Михайловна. — Но тебе трудно сказать, да?

— Я не знаю, как это делается. Чувствую себя полной дурой.

— А почему, Юля? — допытывалась Софья Михайловна. — Тебе кажется в глубине души, что это неправда?

Юля покосилась на нее с опаской.

— Откуда вы знаете?

— Работа у меня такая. Значит, на самом деле ты его не любишь?

— Я не знаю! Мне кажется, все это полная туфта… извините. Я имею в виду слова.

— То есть ты отделяешь чувства от их внешних проявлений. Чувства надо скрывать… на всякий случай.

— Нет, не так, — с тоской проговорила Юламей. — По-моему, нет на свете вообще никаких чувств!

— Правда? Но ты же любишь свою маму!

— Ну, мама — это совсем другое…

— А Даня? — настойчиво продолжала Софья Михайловна.

Юля не нашлась с ответом.

— А Нина Нестерова? Ведь ты так привязана к ней.

Юля, глядевшая в окно, повернулась к старой женщине:

— Только Нина и мама. Больше у меня никогда никого не было.

— Позволь с тобой не согласиться, — мягко возразила Софья Михайловна. — Ты опять забываешь Даню. И потом, у тебя была еще Салям…

— Салям — это не то. Нет, она была ничего, но она глупенькая. Так глупо погибнуть! Я пыталась ее отговорить. Она не послушалась.

— Если хорошенько подумаешь, в твоей жизни было немало хороших людей. Не нужно всех обожать. Главное — не отгораживаться. А ты отгораживаешься. Чуть что — сразу выставляешь колючки, как ежик.

Юламей вспомнила анкилозавра и улыбнулась.

— В общем, вы мне советуете сказать спасибо за то, что у меня есть, и не рассчитывать на большее.

— Ничего подобного, — нахмурилась Софья Михайловна. — Я тебе советую прежде всего отбросить прошлое, не цепляться за него. И немного больше открытости, немного больше легкости в отношениях с людьми. Не надо считать всех мужчин негодяями. Это удел старых дев.

— Почему старых дев? — заинтересовалась Юля.

— Потому что им очень хотелось выйти замуж, но их никто не брал, и они возненавидели предмет своего вожделения. Это называется фрустрацией.

— Но я вовсе не рвусь замуж!

— Ну, значит, останешься старой девой, — усмехнулась Софья Михайловна. — И все будут думать, что ты ненавидишь мужчин, потому что тебя никто замуж не взял.

— Ну и пусть думают что хотят, мне все равно. Вот вы говорите, не надо считать всех мужчин негодяями, — со сдержанной страстью заговорила Юля, — а я… Я бы их всех передавила!

— Всех? — переспросила Софья Михайловна с лукавой улыбкой. — И Даню? И моего покойного мужа?

— Нет, Мирон Яковлевич был классный.

— А Вашкевич?

— Вашкевич тоже.

— А Никита?

— Да, конечно. Просто супер.

— А Геннадий Борисович Рымарев? Вот ты о нем не подумала. Он по своим убеждениям — реакционер. Его послушать — уши вянут. Но он неподкупно честен, он никогда пальцем не тронул бы женщину или ребенка и другим не позволил бы. Он абсолютно порядочный, бесстрашный и благородный человек. Это он со своими бойцами очищал для тебя улицу перед судом, чтоб на тебя не бросился никто из этих бесноватых кликуш, которые там собрались. Но ты заметила кликуш и не обратила внимания на Рымарева.

— Ну, ему Никита приказал, — принялась оправдываться Юля.

— Ничего Никита ему не приказывал. Там был Воеводин — кстати, вот еще один отличный мужик! — и он хотел вызвать ОМОН. А Рымарев сказал: «Мы сами справимся». Это вовсе не входило в его обязанности. И поверь мне, если бы он просто шел по улице и увидел, как к тебе кто-то пристает, он бы всех расшвырял, как котят, ни о чем не спрашивая.

— Я и сама могу всех расшвырять, как котят! — запальчиво выкрикнула Юля, но под насмешливым взглядом Софьи Михайловны смолкла. — Выходит, я ни черта не понимаю в людях, — закончила она упавшим голосом.

— Выходит, так.

— И что же мне делать?

— Перестать жить прошлым, — живо ответила Софья Михайловна.

— Легко сказать! А я не могу, понимаете, не могу! Мне кошмары снятся! И даже днем… не хочу думать, а думаю.

— Юля, это лечится.

— Как? Таблетки принимать? Транквилизаторы? Антидепрессанты? Может, гипноз, гипноз, хвать тебя за нос? Ой, извините, это я не вам.

— Ничего, я не обижаюсь. А ответ на все твои вопросы — нет. Тебе просто нужно усвоить, что жить надо сейчас. Как? А на это есть еще одно правило Глеба Жеглова: надо составить план и следовать ему.

— Какой план? — ошеломленно заморгала Юля.

— Давай чайку попьем, — предложила Софья Михайловна. — Пошли на кухню.

Юля покорно пошла за ней на кухню. Она уже была в этой квартире, ночевала здесь в ту роковую ночь, но ничего не запомнила и теперь новыми глазами оглядывала драгоценную мебель красного дерева и карельской березы, картины в тяжелых рамах, бесконечные книги, заполнявшие все свободное пространство от пола до потолка. Квартира была большая, но уютная, и почему-то сразу чувствовалось, что здесь живут хорошие люди.

В просторной кухне Софья Михайловна проворно включила чайник, выставила на стол тончайшие китайские чашки и, обернувшись к Юле, спросила:

— Тебе какого чаю — черного или зеленого?

— Мне лучше зеленого, если есть.

— Конечно, есть! Ну и я с тобой за компанию. Сладостей не предлагаю, но, может, хоть гренки?

— Хорошо, — согласилась Юля. — Какой план? — повторила она, когда они сели за стол.

— Прежде всего надо перестать эксплуатировать свою молодость. Ты прекрасная манекенщица, но это дело временное. Эпизод со стриптизом замнем для ясности. Это вообще не профессия.

— А как же Вашкевич говорил… — вскинулась Юля.

— Вашкевич говорил совсем о другом. Он сказал — и доказал! — что выступать в кабаре с раздеванием — не значит быть шлюхой. В этом я с ним согласна. Но это временная, можно сказать сезонная, работа. Прошла юность — и что ты дальше будешь делать? Поэтому первый пункт твоего плана: найти себе работу, не так плотно связанную с возрастом.

Юля совсем поникла.

— Мне Галынин предлагал работать инструктором по аэробике у него в театре, а я ему нахамила.

— Что ты ему сказала?

— Уже не помню. Что пока не решила, чем буду заниматься. В этом роде.

— Ну, это еще не самое страшное хамство. Позвони и скажи, что ты согласна. Прекрасная работа, необременительная, как раз то, что ты умеешь делать. Да еще в театре! Это же так интересно! Будешь бесплатно ходить на все постановки. Он замечательный режиссер. Мы с Мирон Яковлевичем, пока он был жив, и с Даней не пропустили ни одного спектакля.

— Думаете, он меня возьмет?

— Он же сам предложил! Давай позвони Нине, она тебе даст его телефон.

— А что еще? — спросила Юля, оттягивая время. — Вы сказали, надо составить план.

Софья Михайловна задумалась.

— Я тоже могла бы предложить тебе работу. Это не помешает тебе работать у Галынина. Это заняло бы всего час или два в неделю.

— Что за работа?

— Почти то же самое, — начала объяснять Софья Михайловна. — Уроки гимнастики, но с упором на приемы самообороны. Я веду занятия в убежище для женщин, пострадавших от жестокости. Там есть и изнасилованные, но в основном — женщины, которых избивают мужья. По всему цивилизованному миру таких приютов полно, а у нас — единицы. Как тебе такой план?

— Я не буду принимать участия в сеансах, где все по очереди встают и говорят: «Я — жертва насилия», — отрезала Юля.

— А тебя никто и не приглашает. Я говорю об уроках самообороны. Сможешь?

— Наверно, — неуверенно проговорила Юля. — Это что, будет считаться как терапия?

Софья Михайловна взглянула на нее сурово.

— Тебе полезно убедиться, что есть на свете женщины гораздо несчастнее тебя, и попытаться им помочь. Наш приют называется «Не верь, не бойся, не прощай».

— Мне нравится! — просияла Юля, а Софья Михайловна со вздохом подумала, какой же она еще ребенок.

— Я тебе адрес запишу, — сказала она. — Позвони Галынину, договорись, потом в зависимости от этого согласуем расписание. Предупреждаю: в приюте работа бесплатная.

Юля уже снова нахмурилась.

— В суде была женщина, вдова Головничего. Он ее страшно избивал. А она его покрывала. Обвиняла меня, говорила, что от меня бы не убыло, могла бы и потерпеть. Ей было совершенно все равно, что муж хотел изменить ей со мной, что он много раз ей изменял с другими женщинами. Что он над ней измывался. Как такое может быть?

— Это колоссальная проблема, — признала Софья Михайловна. — В «женском вопросе» наши стандарты, можно сказать, ниже уровня моря. Женщины себя не ценят. Ладно бы мужчины их не уважали, они сами себя не уважают! Мне приходится выслушивать столько душераздирающих историй! Спрашиваю: «Зачем вы все это терпите?» Ответ стандартный: «А куда ж денешься?», «Какай-никакой, а муж» и так далее.

— Почему же они все-таки к вам обращаются? — спросила Юля. — Эта Мирослава, жена Головничего, ни за что не обратилась бы.

— Большинство «ломается» на детях, — ответила Софья Михайловна. — Себя им не жалко, а вот детей жалко. Меня другое поражает: все эти женщины — не от сохи. В школе учились, на выборы ходили, о Конституции что-то такое слыхали, телевизор смотрят. Но все это проходит мимо них, они к себе никак не применяют разговоры о правах человека, о личной неприкосновенности. Смотришь им в глаза и видишь пропасть. Им и в голову не приходит, что все это и про них тоже писано.

— А как в других странах? — Юле становилось все интереснее и интереснее.

— Представь себе, то же самое! Я просто поражаюсь. С одной стороны, довели свою эмансипацию до того, что если пропустить их вперед в дверях, они это воспринимают как личное оскорбление. В суд готовы иск подавать! А с другой — миллионы женщин в Англии, в Италии, в США страдают от побоев и не решаются пожаловаться в полицию или обратиться в центр помощи, хотя там, в отличие от нас, этих центров — пруд пруди!

— Но все-таки, почему так происходит? — допытывалась Юля.

— Я много об этом думала, — вздохнула Софья Михайловна. — Приходится признать, что мужики, даже самые тупые, подходят к делу довольно тонко. Ну, начнем с того, что женщин статистически больше. Многие боятся одиночества, хватаются за любое предложение. У мужчины вырабатывается устойчивое убеждение, что «он ее осчастливил».

Юля фыркнула.

— Ну, не все же у нас такие мужеедки, как ты! И «Я ее осчастливил» — это только начало. Подрыв самоуважения у женщины начинается не с битья. Начинается обычно с оскорблений. «Я тебе говорил, но разве ты с твоими куриными мозгами можешь что-нибудь запомнить?», «Тебя никто не спрашивает», «Твое дело молчать и слушать», «Не суйся, твое мнение никому не интересно», «Неужели ты думаешь, что такую идиотку, как ты, могли повысить в должности?» Я упрощаю и огрубляю, — пояснила Софья Михайловна, — но схема примерно такая. Потом разговор на повышенных тонах, стук кулаком по столу, ну а потом уже и рукоприкладство. К этому времени ее самооценка уже подорвана.

— Я не такая, — сказала Юля.

— Нет, ты не такая, и этому можно только радоваться. Но, если будешь у меня работать, не вздумай учить их уму-разуму. Твое дело — самооборона.

— Что ж я, по-вашему, дура, что ли? — обиделась Юля. — У меня нет привычки лезть людям в душу.

— Вот и хорошо. Пойми, в отличие от тебя большинство женщин любят секс и нуждаются в нем. По статистике, в восьмидесяти процентах случаев вслед за побоями наступает сексуальный контакт. Женщины начинают воспринимать его как награду: побил, зато потом полюбил. Это еще один фактор, заставляющий их терпеть.

— Это что, как собака Павлова? — презрительно спросила Юля.

— Не надо их презирать, — нахмурилась Софья Михайловна. — Представь себе, женщинам трудно жить без секса. Они тоскуют, чувствуют себя неполноценными, даже болеют. Старайся их принимать такими, как есть. Главное, мне нравится, что ты заинтересовалась. Следующий пункт плана: Даня.

— Он меня ждет, — сказала Юля. — Я ему с дороги позвонила.

— Вот и прекрасно. Позвонишь Галынину — свяжись со мной.

— Хорошо. — Юля встала. — Спасибо вам за все. Давайте я посуду вымою.

— Беги, я сама вымою. И не благодари меня. Я в этом деле лицо заинтересованное.

— Вы правда не против, что мы встречаемся?

— Вот глупенькая, — покачала головой Софья Михайловна. — Я люблю Даню. Его счастье для меня — все. Если ты можешь сделать его счастливым…

— В том-то все и дело, что я не знаю! — Опять на глазах у Юли выступили слезы.

— Не спеши. Время у вас есть.

Они попрощались, и Юля ушла.

Даня не просто ждал ее: он ждал ее во дворе бабушкиного дома. Этого она не ожидала.

— Давно ты тут сидишь?

— С тех пор, как ты позвонила. Ну, как тебе «третья степень»?

Он обнял ее, и Юля вдруг поняла, что уже начинает к этому привыкать: не шарахается, не замирает, не пытается его оттолкнуть.

— Ничего страшного, — сказала она, — все нормально. Мне надо Нине позвонить.

— Пошли ко мне, — предложил Даня. — От меня позвонишь.

Они сели в ее машину и переместились с Сивцева Вражка в Калошин переулок. Поднялись на девятый этаж. Даня снова обнял Юлю.

— Погоди, дурной, говорю же, мне надо Нине позвонить.

— Успеешь.

— Твоя бабушка говорит, что надо составить план и неукоснительно ему следовать.

— Что-то слышится родное, — с улыбкой кивнул Даня. — Ладно, звони.

Юля позвонила Нине и попросила номер Галынина.

— Могу соединить в режиме конференции, — предложила Нина.

Соблазн был велик, но Юля отказалась.

— Нет, я должна сама. Это моя новая трудотерапия.

— Ну, как скажешь. — Нина переслала ей номер эсэмэской, и Юля тут же ввела его в память своего сотового.

Звонить было страшно. «Может, сейчас стирать придется», — подумала она.

— Ну? Ты чего? — ласково спросил Даня.

— Мне страшно, — призналась Юля. — Он мне работу предложил, а я его отшила, как последняя дура. Вдруг он теперь меня пошлет куда подальше?

— Не пошлет. А пошлет, так сам будет последний дурак. Звони.

Юля позвонила и, заикаясь от волнения, сказала, что, если предложение еще в силе, она согласна.

— Отлично, — раздался в трубке сильный, мужественный голос Галынина. — Когда вы сможете прийти? Сегодня суббота и уже поздно… Давайте завтра.

— Завтра же воскресенье, — робко напомнила Юля.

— Театры работают по воскресеньям, — ответил Галынин. — Это для вас проблема?

— Вовсе нет, — поспешно заверила режиссера Юля. — Я привыкла работать в любые дни… — Тут она густо покраснела, вспомнив свое последнее место работы.

Галынин этого не увидел, зато Даня увидел. Он крепко обнял ее, поцеловал свободную от телефона щеку. Юля рассеянно отмахнулась, но он не внял.

— Вот и хорошо, — говорил тем временем Галынин. — Приходите к двенадцати.

Выяснив, что она на машине, он подробно рассказал ей, как проехать к служебному входу в театр, где запарковаться, добавил, что вахтер будет предупрежден, главное, чтоб не забыла паспорт.

— Я всегда ношу его с собой, — сказала Юля.

— Прекрасно. Жду вас завтра в двенадцать.

Юля отключила связь. Надо было позвонить маме, но сидевшее в ней злое начало подтолкнуло ее этого не делать. К тому же Даня не давал ей покоя, глубоко внутри у нее уже мчались, нагоняя друг друга, опаздывающие поезда, и она отложила телефон.

Дане хотелось не спешить, у него был составлен свой план, как заставить ее полюбить свое тело, но Юля смешала все его планы, и, примерно в то самое время, когда и ее родители, они с Даней тоже занялись сексом. Только это был секс юных — жадный, голодный, нетерпеливый. Поезда сталкивались, внутри царила паника, но это была веселая паника. Когда пыль наконец осела и их тела всплыли на поверхность, Даня спросил, прижимаясь к ней:

— Опять сбежишь?

— Нет, — тихо ответила Юля. — Сама не понимаю, что на меня тогда нашло.

— Давай не будем об этом.

— Нет, давай будем. — Юля приподнялась на локте. — Я злая, понимаешь? Мне хотелось сделать тебе больно.

— Тебе хотелось сделать себе больно, — сказал Даня. — И ты не злая, ты… вреднючая.

Он проговорил это с такой нежностью, что у нее все растаяло внутри. А Даня начал ее целовать — неторопливо, подробно, не упуская ни одного кусочка подсвеченной солнцем изнутри кожи. На этой коже не осталось шрамов, все они были спрятаны глубоко внутри. Ему хотелось проникнуть внутрь, туда, где солнце, и туда, где притаилась черная тень. Но когда он коснулся губами того места, где можно было войти в нее, проникнуть внутрь, она взвилась, как подхлестнутая крапивой.

— Ты что делаешь?

— Глупенькая, — принялся успокаивать ее Даня, — ты что, книжек не читаешь, телевизор не смотришь? Это не стыдно. Я хочу, чтоб тебе было хорошо. Ну, не бойся. Тебе понравится, вот увидишь.

Но Юля никак не могла расслабиться. Ее тело напряглось, она была похожа на закрученную до отказа пружину, готовую вот-вот развернуться и выстрелить в любую сторону. Однако и Даня был упорен.

— Ну, хорошо, а так? Так можно? — Он подтянулся повыше и начал ласкать ее пальцами. — Я ведь уже был там. И все было ничего.

Его искусные пальцы ловко и незаметно делали свое дело. Наконец тугая пружина ослабла, а внутри вновь тронулись спешащие навстречу счастливому крушению поезда. Юля нетерпеливо задвигалась вместе с ним. Он снова прижался к ней губами, а она уже не могла ни бояться, ни сопротивляться, она только торопила вместе с ним желанную развязку.

В ту самую секунду, когда последовал взрыв, зазвонил ее брошенный на столе мобильник. Ни один из них был не в состоянии оторваться от другого и что-то предпринять, поэтому телефончик десяток раз сыграл веселое «рондо алла турка» Моцарта и затих.

— Надо встать. Надо же встать, — томным, совершенно обессиленным голосом протянула Юля, не двигаясь с места. — Я знаю, это мама звонила. Надо было ей позвонить.

— А что ж ты не позвонила? — столь же лениво и томно откликнулся Даня.

— Дура потому что. Я на нее разозлилась.

— Разозлилась? Ты? На свою маму? — Даня приподнялся на локте. — А что случилось?

— Понимаешь, у меня отец объявился. Двадцать лет его не было, а тут вдруг — на тебе! И она говорит, что любит его. Что он хороший.

Даня вскочил, как подброшенный пружиной.

— Раз она так говорит, значит, так и есть. Вставай давай. Ты что, ревнуешь?

— Да, наверно. Глупо, да?

— Это не глупо, это… — У Дани слов не нашлось. Он силой стащил ее с постели и подтолкнул к знакомому снимку: мужчина одной рукой обнимает женщину, а другой держит на сгибе локтя маленького мальчика. — Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Помнишь?

Юля чуть отстранилась и перевела взгляд со снимка на его лицо. Он был страшно зол! Она ни разу не видела его таким. Он был просто вне себя от ярости!

Даня тоже повернулся к ней лицом.

— Я его совершенно не помню. Много раз пытался вспомнить… ну хотя бы этот снимок. Где это было? Когда? Что я чувствовал? У меня ничего не получалось. Все, что я знаю, я знаю от деда и бабушки. Они мне рассказывали, какой он был хороший. Какая мама была хорошая. Я верил, но я не мог себе представить. Все это было понарошку, как дети говорят. Но если бы вот сейчас он вошел сюда… Если бы вдруг оказалось, что это было недоразумение, ошибка, что он потерял память, как в сериалах, или все это время пролежал в коме и только теперь очнулся… Да если бы даже выяснилось, что он в тюрьме сидел, все равно я был бы рад. Я бы напился от счастья, я бы на улицах горланил, что мой отец жив! Мы бы оба напились на радостях, шатались бы по кабакам и пели песни. Мы бы всю дорогу ходили обнявшись и лупили бы друг друга по спине! Чтобы только знать, что мы оба здесь! Звони!

Он бросился к столу и протянул ей телефон. Юля плакала.

— Я не такая, как ты, — всхлипывала она. — Ты хороший, а я…

— Вреднючая, — подсказал Даня. — Звони давай!

Юля набрала номер, а Даня, натянув на себя джинсы и бросив ей свою рубашку, из деликатности вышел из комнаты.

— Мамочка…

— Юля, где ты? Мы уже не знаем, что и думать, мы с ума сходим! Ты на часы посмотри!

«Мы». Значит, он пришел, и они волнуются вместе. И она ему все рассказала. Юля усилием воли подавила горькое чувство ревности.

— Мамочка, не волнуйся, я у Дани. Поговорила с его бабушкой, а он меня во дворе ждал… Со мной все в порядке…

— Это ты знаешь, что с тобой все в порядке, а я нет! Никогда так больше не делай!

— Прости. Не сердись. Я больше не буду. Мам, у меня хорошие новости. Я работу нашла. В театре у Галынина. И у Софьи Михайловны в приюте. Это долго объяснять, я тебе лучше дома расскажу.

— А когда ты вернешься? — спросила все еще расстроенная и сердитая Элла.

— Я? Скоро вернусь, — пообещала Юля. — Можно мы с Даней вместе придем?

— Нет, это, пожалуй, неудачная идея. Ты же знаешь, я всегда рада Дане, но сегодня лучше приходи одна. Тебе надо познакомиться с отцом. Давай скорее.

— Ладно, — покорно проговорила Юля и отключила связь.

Впервые в жизни ей до смерти не хотелось домой. Она всунула руки в рукава Даниной рубашки и закатала их до локтей. Потом ей в голову пришла озорная мысль. На полу валялся его брючный ремень. Юля подняла его, выскользнула из рубашки, расправила рукава, свернула рубашку жгутом и завязала узлом на бедрах, а ремнем перетянула себя по соскам и застегнула на последнюю дырочку. В таком виде Юля походкой манекенщицы вышла в соседнюю комнату.

— Наш ответ мужскому шовинизму, — объявила она.

Даня покатился со смеху. Юля подошла и обняла его.

— Ты не передумал насчет того, что тогда говорил? Ну, чтобы нам пожениться? Ну, помнишь, в ту ночь?

— Нет, не передумал.

Она прижалась к нему, потерлась щекой о его голое плечо.

— Может, все-таки поедем ко мне вместе, а? Мама просит, чтоб я ехала одна, но мне как-то страшно… А так я могла бы тебя представить как законного жениха. Давай поедем вместе, а?

— Юля, ты же никогда ничего не боялась! Мне Нина рассказывала, как ты бросалась на ментов, когда они пришли ее арестовывать. Она говорит, ты их чуть не покусала! Чего же ты теперь боишься?

— Это не я, а Кузя их чуть не покусал. Я боюсь… Это трудно объяснить. Ну вот что я ему скажу?

— Иди одевайся, — велел ей Даня, — а то мама опять начнет волноваться. Что ты скажешь? Как насчет: «Здравствуй, папа»? С этого обычно начинают разговор. А потом: «Как поживаешь? Как у тебя дела?» Это тоже очень помогает. Он что-нибудь ответит, и разговор пойдет, вот увидишь. Потом все мне расскажешь. — Он вдруг схватил ее за плечи. — Я не передумал, но бывает форс-мажор. На трусихе я не женюсь, так и знай.

Юля стала одеваться — грустная, поникшая. Даня сразу же пожалел ее, принялся утешать.

— Ну что ты, малыш? Что сразу нос на квинту? — употребил он любимое выражение своей бабушки. — Он тебя не съест, зуб даю!

— Знаю. Нет, я не о том… Вот ты говоришь, что женишься…

— Точно. Пацан сказал — пацан сделал. Можешь не сомневаться. Железно. Кстати, ты-то пойдешь за меня? Ты мне еще не сказала.

— Да я-то пойду, только я рядом с тобой дура набитая.

— Ты… с чего это взяла? — оторопел Даня. — Погоди, может, ты мне зубы заговариваешь? Чтобы домой не ехать? Так я тебя сам отвезу. Сейчас возьму за шкирман и в машину.

— Да ну тебя, — отмахнулась Юля, — сама доеду. Вот смотри: я в институте не училась, даже школы не окончила. Если на то пошло, я и целоваться толком не умею!

Тут Даня вынужден был признать ее правоту.

— Положение блестящее, но не безнадежное. Даю крэш курс, чтобы ты не комплексовала. Становишься ко мне лицом. Ближе. Наклоняешь голову набок.

— В какую сторону? — спросила Юля.

— Да какая, блин, разница! Лишь бы не в ту же, что и я. Но я подстроюсь, ты не волнуйся. Это чтобы нос не мешал, — торопливо пояснил Даня. — Так, теперь чуть-чуть приоткрой рот. — Он поцеловал ее крест-накрест. — Все, основное схвачено. Умница. Изыски будем осваивать на втором уроке. Ты что, еще не одета? Ты же умеешь одеваться как пожарник! Плохо, Королева! Садись, «два». Давай дневник. Завтра с утра с родителями.

Все-таки на Даню можно было положиться. Он сумел ее рассмешить. Юля оделась, причесалась, умылась и немного успокоилась. Но ей хотелось еще хоть чуть-чуть потянуть время.

— Даже ни разу не сказал, что любишь, — буркнула она.

Он взял ее за плечи, внимательно и серьезно заглянул в глаза.

— С первой секунды. Ты открыла дверь, я тебя увидел и понял, что погиб.

Они снова поцеловались. Даня предложил отвезти ее домой в ее собственной машине.

— Думаешь, я по дороге сбегу? — криво усмехнулась Юля.

— С тебя станется, — ответил он.

Тут они оба вспомнили, что случилось, когда она уезжала от него в прошлый раз, и, как по команде, перестали улыбаться.

— Это была неудачная шутка, извини, — сказал Даня.

— Это была моя неудачная шутка, извини, — в тон ему ответила Юля.

— Только не убивай, — продолжал он, — я все-таки хочу спросить: тебя не тянет под душ?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Напоследок он взял какой-то плоский квадратный предмет, аккуратно упакованный в бумагу и перетянутый шпагатом.

— Вот. Это тебе.

— Что это?

— Подарок. Анкилозавр, помнишь? Я его увеличил и обрамил. Повесишь дома. Вот он точно ничего не боялся со своей палицей.

— Покажи, я хочу посмотреть.

— Ну ты же видела! Все уже упаковано, зачем сейчас разворачивать? Юлька, опять ты время тянешь! Дома развернешь, родителям покажешь, будет о чем поговорить.

Даня быстро домчал ее до дому, поставил машину и протянул ей ключи.

— А как же ты теперь до дому доберешься? — спросила Юля.

— Тоже мне бином Ньютона! На метро, как все нормальные пацаны.

— Я дала бы тебе свою машину, — разволновалась Юля. — Но мне завтра к двенадцати ехать к Галынину.

— Да успокойся ты! — Даня довел ее до подъезда. — Что я, по-твоему, не простой пацан? Доберусь! Иди, тебя там ждут.

Они торопливо поцеловались, и Юля скрылась в подъезде.

Глава 17

Дома, когда она разделась в прихожей и поправила волосы, ее встретила взволнованная Элла и… тот самый, она узнала его сразу: худой и загорелый. Его прекрасные золотисто-каштановые волосы слегка поредели и выгорели на солнце, но, в общем, он был довольно красивый, это Юле пришлось признать. Она видела в нем не отца, а человека, в которого влюблена ее мать.

— Здравствуй, Юля, — сказал он. — Меня зовут Феликс Ксаверьевич. Но ты зови меня просто Феликс.

— Здравствуйте, — ответила Юля, но, несмотря на все Данины советы, так и не смогла назвать его папой. — Как вы поживаете? Как у вас дела?

Тут мама и этот Феликс почему-то дружно рассмеялись, а Юля смутилась. Ее вдруг вспышкой озарила догадка: они любовники! Они занимались любовью, вот прямо сейчас, прямо здесь, в маминой комнате, пока ее не было дома! Они оба были полностью одеты и выглядели вполне прилично, никакого беспорядка в комнате не наблюдалось, но Юля сама только что занималась любовью и чутко уловила флюиды, витавшие в воздухе.

— Вы поженитесь? — выпалила она, смутившись еще больше.

По крайней мере, они тоже смутились: теперь все были на равных.

— Может, сперва поужинаем? — насмешливо предложила Элла. — А потом уж о делах наших скорбных покалякаем?

— Ладно. — Юля вдруг почувствовала, что зверски голодна. После завтрака она только попила чаю с гренками у Софьи Михайловны, а сейчас был уже совсем вечер. — Я голодная.

— Тебя там не покормили? — ужаснулась Элла.

— Покормили, но это было давно.

— А это что? — Элла заметила картину у нее под мышкой.

— Это? — Юля рассеянно прислонила анкилозавра к стене в прихожей. — Это просто шутка. Подарок. Потом покажу.

Элла хотела накрыть в столовой, но Юля и Феликс дружно настояли на кухне.

— Ну так как? — спросила Юля, когда первый голод был утолен. — Вы женитесь?

— Может, сначала хоть познакомимся? — шутливо предложил Феликс.

Но Элла на этот раз рассердилась на дочь.

— Да, мы поженимся, — отрезала она. — И не делай такое лицо. Ты уже не в том возрасте, когда боятся злого отчима. Тем более что Феликс не отчим, а твой родной отец.

— А где мы будем жить? — упрямо продолжала Юламей. — В этой квартире тесно.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Феликс. — Давай я все-таки расскажу тебе немного о себе. Ты меня совсем не знаешь.

— Ну почему же. Мама рассказывала. Что вы хороший, что вы ей помогали. Что без вас она бы с голоду умерла.

— Ну, это сильное преувеличение. Но я хотел рассказать о другом. Моя фамилия — Лещинский, я сын генерала Ксаверия Станиславовича Лещинского, Героя Советского Союза. Он герой войны, похоронен в Кремлевской стене. Я родился в сорок шестом году от второго брака. От первого у отца осталось трое сыновей и две дочери, все это твои дяди и тети. Но они уже пожилые, тебя они вряд ли заинтересуют. А вот моя мать… отец женился на ней, когда ей было семнадцать лет, а уже на следующий год у них появился я. Он вывез ее из Польши. У него самого есть польские корни. Но он был военным до мозга костей, и я стал для него сплошным разочарованием…

— Почему? — перебила его Юламей.

— Потому что я не был, что называется, «военной косточкой». Мои сводные братья, все трое, стали военными, а я типичный гуманитарий. Отец хотел отдать меня в суворовское училище, но мама меня отстояла. Отбила, можно сказать. Я ей по сей день благодарен. Она сказала отцу, что не надо лишать меня хотя бы минимума свободы. Суворовское училище представлялось ей чем-то вроде тюрьмы, и мне тоже, если на то пошло. Она напомнила отцу, что перед войной он был репрессирован и только чудом остался жив. Его реабилитировали и сразу в генеральском чине отправили на фронт. В общем, он уступил, хотя остался страшно разочарован.

— Он вычеркнул вас из завещания? — огорошила его Юля.

— Из завещания? Нет. Почему… — смешался Феликс.

— Юля, не морочь отцу голову, — строго сказала Элла. — Это у них шутка такая дурацкая с ее подругой. «Сделаешь то-то, и я вычеркну тебя из завещания».

— Почему дурацкая? Мне нравится эта шутка, — засмеялся Феликс. — Нет, отец не вычеркнул меня из завещания, просто он был недоволен, что сын у него растет такой никчемный. Я успел окончить Институт стран Азии и Африки, и тут он умер.

— А почему вы пошли в этот институт? — продолжала расспрашивать Юламей.

— Мне было интересно. Я страшно увлекался живописью Пикассо, а на него оказала огромное влияние африканская скульптура. Вот я и решил узнать об этом побольше.

— А ваш отец…

— Ему Пикассо казался ужасным вздором. Сейчас в это трудно поверить, но долгое время Пикассо был у нас под запретом. Отец считал, что все это несерьезно, что меня просто притягивает запретный плод.

— А на самом деле?

— А на самом деле Пикассо великий художник и признан таковым во всем мире. Но для меня он послужил только отправным толчком, за что я ему вечно благодарен. Я окончил институт и стал в нем преподавать, а потом и в «Лумумбе». Так называли тогда Университет дружбы народов. Там я познакомился с твоей мамой. Но я уже был женат. Женился я очень рано, по настоянию отца. Он считал, что, раз уж я выбрал эту, выражаясь высоким штилем, «стезю», надо делать карьеру в МИДе. У него были связи и в МИДе тоже, он познакомил меня с дочерью одного завотделом. Я никогда ее не любил. Но я был молод, глуп, мне казалось, что я еще тысячу раз успею переиграть свою жизнь. Я ошибся. Она родила мне двоих сыновей, и я завяз… А потом я встретил твою маму. Влюбился в нее сразу, с первого взгляда, но прошло двенадцать лет, прежде чем появилась ты. Мама не дала мне бросить семью, а моя жена… оказывается, она все знала, хотя виду не подавала. Она сама работает в МИДе, у нее там полно друзей, и она уговорила одного из них, чтобы меня послали работать в ЮАР, когда у нас завязались дипломатические отношения. Она не знала, что наш с мамой роман был мимолетным, что мама хотела только тебя, а меня выставила, как только поняла, что ты будешь. И я уехал в Африку.

— Погодите, — остановила его Юламей, — но я же вас видела! Вы приходили!

— Один раз. В августе девяносто восьмого, накануне дефолта. Я пришел обменять маме деньги, чтобы она не потеряла на разнице курсов. А потом мы стали переписываться. Это была уже компьютерная эра.

— Простите, я вас перебила, — извинилась Юламей. — Вы хотели рассказать о своей матери.

— О твоей бабушке. Она жива, ей семьдесят девять лет. И она очень хочет с тобой познакомиться.

— Вы уверены? — дерзко спросила Юламей.

— Юля! — возмутилась Элла, но Феликс поддержал дочку.

— Ничего. Юля имеет полное право сомневаться. Но это правда. Я маме все рассказал о тебе и о твоей маме. Она очень хочет увидеть вас обеих. Она страшно обрадовалась, что у нее есть внучка.

— А почему? — продолжала вредничать Юля. — Обычно все хотят сыновей. И у нее же уже есть двое внуков!

— Они оба уже взрослые и работают за границей. И ты ошибаешься, вовсе не все хотят только сыновей. Мой отец — да, он хотел сыновей, но не все такие, как он. Вот вспомни Ретта Батлера: уж на что крутой мужик, а хотел только дочку!

Впервые за все время Юля улыбнулась. Этот Феликс начал ей нравиться. Пожалуй, он был ничего.

— Я эту книжку терпеть не могу, — сказала она вслух. — Там сплошное вранье! Там говорится, что негритянские женщины совершенно не любят своих детей! Не заботятся о них.

— Тебе больше нравится «Хижина дяди Тома»?

— Тоже не очень. Но там хоть правды больше. Как она прыгала по льдинам с ребенком на руках… Вот моя мама все делала точно так же, когда меня изнасиловали.

— Давай не будем об этом, Юленька, — попросила Элла.

— Да ладно, мам, все нормально. Перегорело, — ответила Юламей. — Хорошо, поедемте к вашей маме. Только мне надо со временем разобраться. Между прочим, у меня тоже новости есть! Я нашла работу. Ну, это я уже говорила. Но у меня есть новость и получше. Я тоже замуж выхожу! Мы с Даней женимся!

— Господи, какое счастье! — вздохнула Элла.

Юля сорвалась с места и бросилась к ней.

— Ты рада, да?

— Да, родная. Лучше Дани нет на свете никого.

— Как? А я? — обиделась Юламей.

— Ты вне конкурса.

— А меня, значит, он по конкурсу обошел? — уточнил Феликс.

Одной рукой обнимая дочь, Элла протянула ему другую.

— Никто никого не обошел. Ты — мой. Даня — Юлин.

— Ладно. Давайте за это выпьем, — предложил Феликс. — Эх, жаль, я шампанского не захватил!

— Ничего, у нас есть кое-что получше. Это нас Даня пристрастил. Давай, Юля, тащи! Только уж пить мы будем в комнате. А здесь оставь все, я потом вымою.

— Я помогу, — вызвался Феликс.

Юля взяла в кухне поднос, поставила на него ликерные рюмки и открыла другую дверцу кухонного шкафа.

— «Гран-Марнье», «Куантро» и «Фрамбуаз», — прочитал Феликс, вытаскивая одну за другой бутылки. — Я просто жажду познакомиться с этим парнем! У тебя нет его фотографии?

— Нет… — растерялась Юля. — Но сейчас будет. Ноль секунд! Вы отнесете поднос в комнату?

— Думаешь, тебе доверю такую тяжесть?

— Ладно, я сейчас!

Юламей умчалась к себе в комнату и позвонила Дане. Сначала домой. Дома его не было. Тогда она позвонила на сотовый.

— Ты где бегаешь?

— Я не бегаю, — удивился он. — Я у бабушки.

— Сказал?

— Сказал. Она за нас очень рада.

— И я сказала.

— А как вообще прошло воссоединение семьи? — спросил Даня.

— Ничего, нормально. Они тоже женятся.

— Ты в трансе?

— Я в шоке, — поправила его Юля. — Слушай, они твою фотку требуют. Можешь выслать мне на мобильник?

— Ноль секунд. Ба, щелкни меня! Фас, профиль, отпечатки пальцев.

Юля прыснула.

— Ой, Данька, какой же ты все-таки чумовой!

— Ты давай почту проверь. Высылаю.

— Если скорчил рожу, убью.

— Это мое обычное выражение лица, — оскорбленным тоном ответил Даня. — Бабушка передает тебе привет и поздравление.

— И ей того же самого. Все, спасибо, я побежала. Мы собираемся выпить. Между прочим, Феликс сказал, что ты знаешь толк в выпивке.

— И ему от меня привет. Значит, ты у нас Феликсовна?

— Мне трудно к этому привыкнуть, — помрачнела Юля.

— И назвать его папой тоже западло.

— Данька, не морочь голову, у нас там «Куантро» стынет!

— А поцеловать? — продолжал Даня.

— При личной встрече.

— Да не меня, вреднючая, а своего папу! Ну сделай мне одолжение. И маме. Знаешь, как она обрадуется!

— Да ну тебя! — Юля отключила связь. — Вот, — сказала она, вернувшись в большую комнату, включила телефон и показала Феликсу фотографии.

Даня прислал сразу три. Фас, профиль, а на третьей он высунул язык, скосил глаза к носу и двумя пальцами пристроил себе рожки.

— Чудо-парень, — восхитился Феликс. — Ну теперь давайте выпьем. За нас. За всех нас.

Выпили.

— Скажи, ты не хочешь взять фамилию Лещинская? — спросил Феликс, когда они перепробовали все ликеры.

Юля сразу ощетинилась.

— Может, Даня захочет, чтобы я взяла фамилию Ямпольская.

— Но ты и ему откажешь, — догадался Феликс.

— Мне нравится моя фамилия. Королева.

— Понимаю. Но Лещинские — это фамилия польских королей.

Этого Юля не знала.

— Правда? — удивленно переспросила она.

— Чистая правда, — подтвердил Феликс. — Был такой польский король Станислав Лещинский в самом начале восемнадцатого века. Правда, судьба у него была несчастная, шляхта его не признала, его дважды свергали и снова восстанавливали на троне… В конце концов он был изгнан из страны. Зато его дочь Мария Лещинская была замужем за французским королем Людовиком XV.

— Это при котором была мадам Помпадур? — уточнила Юля.

— Ну, это спорный вопрос, кто был при ком. Пожалуй, что и он при ней, а не наоборот. Мадам де Помпадур была умнее короля, она сумела сохранить власть над ним, даже когда он охладел к ней как к женщине. Во многом именно она управляла страной.

— А Мария Лещинская? — продолжала Юля.

— Родила ему двенадцать детей.

— Круто. Но ведь она была несчастна, правда? Мадам Помпадур заняла ее место. Наверняка ей было одиноко. И обидно.

— Ты права, одиночество — удел большинства королев. Но Мария Лещинская тоже оказала заметное влияние на французский двор. При ней вошли в моду платья а-ля полонез, а главное — привычка мыться ежедневно.

— И все-таки я лучше сохраню свою фамилию, — решила Юля. — Вы не обижайтесь, но мне нравится, как это звучит. Юламей Королева.

Когда он стал прощаться, Элла сказала, что не позволит ему сесть за руль после крепких ликеров, и предложила вызвать такси. Феликс ответил, что прекрасно доберется на метро.

— А где вы живете? — придирчиво спросила Юля.

— У мамы. У твоей бабушки.

— А где это?

— О, это на Садовом кольце, в знаменитом доме напротив Курского вокзала, где Чкалов жил. О нем в стихах у Маршака написано, «Дети нашего двора».

— Извините, я не читала Маршака.

— Да, ты уже другое поколение… Но дом ты наверняка знаешь, там множество мемориальных досок висит по фасаду.

— И вашего отца?

— Да, твоего деда.

— Давай я все-таки такси вызову, — повторила Элла. — Как же ты на метро поедешь?

— Как простой пацан, — вставила Юля.

— Юля!

— Да это не я, это Данька так говорит! Он меня до самого дома проводил, но мы ехали на моей машине, мне же завтра на работу. Ой, у него такая машина клевая, — повернулась она к Феликсу, — супер! «Порш». Это он так говорит — «Порш». Я знаю, что надо «Порше», я ему говорила, но ему так больше нравится. Ну и вот, он хотел отвезти меня на «Порше», а я ему говорю, мне же завтра на работу, и мы поехали на моем «Матисе». А я и говорю: «Как же ты домой вернешься?» А он мне: «На метро, как простой пацан».

— Отлично, — кивнул Феликс, — вот и я поеду как простой пацан.

— Я могу довезти вас до «Беляева», — великодушно предложила Юля.

— Ты тоже пила ликеры. Ничего, я сам доберусь. Тут идти-то два шага.

— Позвони из дома, — попросила Элла.

— Хорошо.

Феликс поцеловал ее. Юля старательно держалась сзади.

— До свидания.

— До свидания.

Мать с дочерью в полном молчании вымыли и убрали посуду после ужина.

— Так и будешь дуться? — спросила наконец Элла.

— Данька говорит, что я вреднючая, — призналась Юламей.

— Он чертовски прав, — кивнула Элла. — Я же знала, что не зря держу его в доме.

— Ты? Это я держу его в доме!

— Вот и послушайся его. Тем более что ты за него замуж собираешься.

— Ладно. Мам, ну ты пойми, мне трудно так сразу!

— Ты можешь быть хотя бы вежливой с отцом. А то он подумает, что я тебя плохо воспитала.

— Я старалась.

— Ты вреднючая, — сказала Элла и обняла дочь.

Юля залилась слезами.

— Знала бы ты, как он меня ругал!

— Кто? Папа?

— Да какой папа! Даня! Он сказал, что, если бы вернулся его отец, он бы радовался… А я не могу. Не могу, и все.

— Ты привыкнешь, — Элла тихонько гладила ее по голове. — Все будет хорошо. Ты устала… Иди спать.

На следующее утро Юля встала рано, наскоро позавтракала и начала готовиться к поездке в театр. Взяла свой любимый тренировочный костюм с лямками-уздечкой на спине, чешки, махровое полотенце. Взяла тонкий шелковый платок, под которым прятала волосы, и связанный для нее Ниной трикотажный напульсник — утирать пот со лба. Оделась так, чтобы легко было переодеться в спортивное и обратно. Положила в спортивную сумку несколько дисков с музыкой. Не было еще одиннадцати, когда она сказала матери, что уходит.

— Позвони на обратном пути, — попросила Элла.

— Ладно. А он придет?

— Кто «он»?

— Ну, ты знаешь.

— Юля, ты можешь выговорить это слово.

— Феликс.

— Вреднючая.

— Но его же так зовут!

— Его зовут твоим папой. Не знаю, придет ли он сегодня к нам, но вечером мы приглашены к его маме, так что ничего не назначай.

— Ладно, я уже опаздываю.

— Никуда ты не опаздываешь, еще больше часа времени! Юля, я говорю серьезно. Сегодня вечером мы идем знакомиться с его матерью. Не вздумай что-нибудь отчебучить. Она старенькая. Если тебе меня не жалко, так хоть ее пожалей.

— Можно подумать, я монстр!

— А что, не монстр? — Элла показала на распакованного и повешенного на почетном месте в гостиной анкилозавра.

— Анкилозавр был кротким, безобидным существом, питался травкой.

«Но при случае мог и убить». Этого она не сказала вслух.

Юля ушла разобиженная. Только по пути она сообразила, что надо было хоть Нине позвонить. Она бросила взгляд на часы. До театра уже не успеть. Она решила, что постарается заскочить к Нине после театра.

По объяснениям Галынина она легко нашла служебный вход и стоянку. Вахтер придирчиво осмотрел ее паспорт, сверился с каким-то списком, дал ей жетон-пропуск и объяснил, куда пройти. Так интересно было идти по таинственным полутемным коридорам! Правда, таблички на дверях висели самые прозаические: «Администратор», «Бухгалтерия», «Касса», «Дирекция»… Она нашла кабинет главного режиссера и постучала.

Галынин встретил ее ослепительной белозубой улыбкой.

— Вы даже рано! Хотите кофе?

Юля отказалась. Она не любила кофе: с сахаром ей было нельзя, а без сахара казалось слишком горько. Но режиссеру она сказала другое:

— Мне же занятия проводить! Не хочу, чтоб он у меня в животе булькал.

Он опять улыбнулся.

— Хочу предупредить: контингент у нас пестрый, так вы уж с «народными» помягче, у них все-таки возраст…

— А я думала, только молодые будут заниматься…

— Ну, во-первых, кроме молодых, есть еще и «средние». Я, например.

— А вы тоже будете заниматься? — изумилась Юля.

— Я должен подавать пример труппе, — невозмутимо ответил Галынин. — Их мучаю, так и сам мучаюсь.

— А во-вторых?

— Во-вторых, наши «старички» сами изъявили желание. Но вы уж подберите им что-нибудь попроще. С учетом былых заслуг.

— Ладно, — улыбнулась Юля. Настроение у нее стало улучшаться. — А у вас есть где музыку поставить?

— Конечно. Театр радиофицирован. Идемте, я вам покажу.

В радиорубке их встретил молодой человек, чем-то неуловимо похожий на Даню: не внешне, а выражением лица. Юля отдала ему свои диски, объяснила, в каком порядке их менять.

— Вы сможете общаться с Толиком по радио, у вас будет свой микрофон, — сказал Галынин.

Юля чуть заметно поморщилась: Толиком звали насильника Рябова. Но она тут же взяла себя в руки. Этот Толик был самый обыкновенный Толик, немножко похожий на Даню. Такой же энтузиаст своего дела. Он показал ей, как прикрепить микрофончик-петельку. Галынин провел ее за кулисы, толкнул какую-то дверь.

— Это артистическая уборная. Здесь вы можете переодеться. Выход на сцену вон там, вы легко найдете по стрелкам. Мы вас ждем.

И он вышел. Пришлось признать, что этот мужик тоже ничего: такой красавец, и ни капли самодовольства! Он даже не думал к ней приставать. Больше того, он на нее даже не реагировал. Юля чувствовала такие вещи. Она переоделась и, следуя стрелкам, впервые в жизни вышла на театральную сцену. Сердце у нее вдруг стукнуло, но она справилась с волнением. Сперва ее ослепило обилие света, сбила с толку толпа людей на сцене. Опять подошел Галынин, уже успевший переодеться в тренировочный костюм.

— Вот вам микрофон. Будете через него общаться с Толиком. А через петельку — с нами. Вперед.

— Здравствуйте, — сказала Юля в микрофон, — меня зовут Юламей Королева. Я буду вашим тренером по гимнастике. Если кто-то не выдержит темпа, не останавливайтесь сразу, переходите на ходьбу на месте.

Она расставила всех в шахматном порядке, причем молодых вывела вперед, а «старичков» поместила сзади.

— Если будет тяжело, — посоветовала она им, — выполняйте упражнения вдвое медленнее. Не надо гнаться за рекордами.

Она заняла свое место перед суфлерской будкой, в специальный микрофон велела Толику поставить первый диск и, как только музыка полилась, начала двигаться. Актеры стали повторять ее движения. Юля то и дело подходила то к одному, то к другому, исправляла ошибки в осанке. При этом она ухитрялась не только беспрерывно отдавать команды всем, но и не прерывать показа движений. Это продолжалось час. Потом Юля велела всем несколько раз вскинуть вверх руки, потянуться вслед за руками, резко уронить все тело вместе с руками вниз, сопровождая все это глубоким вдохом-выдохом.

Когда все было кончено, ей зааплодировали. Она поклонилась.

— В следующий раз попрошу всех принести коврики. Будем упражняться на полу.

Ее окружили, благодарили, одна пожилая актриса уверяла, что помолодела на двадцать лет и никогда в жизни не получала такого удовольствия.

— Я тоже, — сказал подошедший Галынин. — Но мне больше всего понравилось последнее упражнение. Я просто с ног падаю. Переодевайтесь и зайдите, пожалуйста, ко мне.

В выделенной ей уборной душевой не было, но была раковина с горячей водой. Юламей умылась до пояса, вытерлась полотенцем и переоделась. Галынин ждал ее.

— Давайте договоримся так, — предложил он. — Мы будем заниматься по четыре раза в неделю: в понедельник — это наш выходной, спектакля нет, — среду, пятницу и в воскресенье. Но желательно на час раньше: в одиннадцать. Сможете?

— Конечно, — ответила Юламей. — А что же, в понедельник все будут приходить только ради гимнастики?

— В понедельник спектакля нет, но театр работает. Самый репетиционный день. Кроме того, — продолжал Галынин, — я прошу вас разработать облегченный набор упражнений минут на пятнадцать, мы будем проделывать их перед каждым спектаклем. Вам приходить не обязательно, разве что в первый раз. Теперь об оплате. Я могу зачислить вас в штат, если хотите. Вам нужен стаж?

Юля кивнула.

— Ставка маленькая, но мы сможем платить вам частным образом — по десять рублей с человека за занятие. Театральные актеры — люди небогатые. Но это не так уж мало: в труппе шестьдесят человек, многие уже просили разрешения привести родственников. Вы согласны?

— Согласна.

— Ну, значит, договорились. Расписание запомнили?

— Да, конечно.

— Хорошо. Отдел кадров сегодня закрыт, но завтра после занятия мы вас оформим. И пропуск постоянный выпишем.

Галынин протянул ей руку, и Юля пожала ее. У него было энергичное и крепкое, но не костоломное рукопожатие. Он проводил ее к выходу и напоследок еще раз напомнил:

— Завтра в одиннадцать.

Из театра Юля уехала окрыленная и прямо с дороги позвонила Нине:

— Ты дома? У меня столько новостей, ты умрешь. Можно к тебе? Еду.

На этот раз Юля решила не повторять вчерашних ошибок и позвонила матери.

— Я заеду к Нине.

— А почему не домой? — расстроилась Элла. — Мы же в гости идем. Мы же договаривались!

— Ой, ну, мам, сейчас еще трех нет, а в гости к семи. Я все успею.

— Юля, прошу тебя. Ты попадешь в пробку…

— Сегодня воскресенье, какие пробки? Она меня ждет. Я должна ей все рассказать.

— А мне ты не хочешь все рассказать?

— Мам, ну ты чего? Ты уже все знаешь, а она нет.

— И все-таки лучше бы ты отложила этот визит на другой день.

— Да я быстро. Я все успею.

Расстроенная, Элла сделала то, чего не делала никогда: позвонила Нине и попросила побыстрее выпроводить Юлю, но так, чтобы Юля об этом не знала. Однако Нина не стала разводить дипломатию. Она выслушала Юлины новости вкратце и тут же скомандовала:

— А теперь марш домой. Мама волнуется, а ты…

— Она тебе звонила?

— Звонила, — подтвердила Нина, — и просила тебе не говорить. Поэтому сейчас ты поедешь домой и ничего ей не скажешь. И будешь слушаться, а не то мы поссоримся, и я вычеркну тебя из завещания. Не сошью тебе платье на свадьбу. У меня, между прочим, есть одна симпатичная тряпочка на примете. Отрез небольшой, но на тебя как раз хватит.

— Ой, покажи! — тут же оживилась Юля.

— Если будешь вести себя хорошо. Я тебе удивляюсь: у тебя отец нашелся, мама счастлива, а ты ей все портишь. Живо домой и попроси у нее прощения.

— Ты велела ничего не говорить, — угрюмо буркнула Юля.

— Я велела сделать вид, будто ты не знаешь, что она мне звонила. Юлька, она была в таком отчаянии! Она плакала! Как тебе не стыдно? Это же твоя мама! Лучшая мама на свете!

— Мне кажется, я ей больше не нужна, — прошептала Юля.

— Ну, значит, ты такая же дура, как твоя Салям. Хотя она-то как раз была права: матери было на нее наплевать. А твоя мама… Дуй давай отсюда, чтоб глаза мои тебя больше не видели! А не то я на тебя Кузю натравлю!

Все-таки на пороге она поцеловала свою глупую плачущую подружку.

— Прекрати реветь, а то еще в аварию попадешь. Может, тебе машину дать? Или шофера?

— Сама доеду.

— На вечер Никита дает вам лимузин. Чтобы вы могли в гостях нормально оттянуться, выпить и спокойно ехать домой.

— Оттянуться? У какой-то старухи?

— Юля! Она твоя бабушка! У меня вот, например, ни бабушек, ни дедушек отродясь не бывало. А Никита свою бабушку боготворит, и я его прекрасно понимаю. И Даня свою — тоже.

— У Дани хорошая бабушка, — упрямилась Юля.

— А у тебя, думаешь, плохая?

— Я не знаю, — с тоской вздохнула Юля. — Даня свою бабушку всю жизнь знает, и Никита свою — тоже, а у меня все с бухты-барахты.

— А я тебе знаешь что скажу? Жаль, сейчас времени нет, но как-нибудь на досуге я обязательно расскажу, — пообещала Нина. — Я всю жизнь думала, что мой отец — сволочь, склочник, приспособленец и подхалим, как у Булгакова говорится. Только мой еще к тому же жадина и скупердяй, за копейку удавится. А Никита обнаружил, что он мне никакой не отец! И представь, мне тоже поплохело с бухты-барахты. Я даже плакала, как дура, и попрекала его, зачем он полез это выяснять. Это целая детективная история! Зато теперь я рада, что могу о нем больше не думать и его генов в себе не искать. В общем, давай домой. И не смей огорчать маму. И отца, и бабушку. А то я подговорю Даньку, и он на тебе не женится.

Эта последняя угроза заставила Юлю улыбнуться. Он всхлипнула и поцеловала Нину. А потом поехала домой. На душе у нее было тошно или, как говорила та же Нина, «сумно». Никого, казалось, не интересовало, что она нашла себе новую интересную работу, что ее хорошо приняли, что первое занятие прошло успешно. Всех волновала только поездка к никому не известной бабушке-генеральше. Юле эта бабушка почему-то заранее представлялась чванной, скучной и злобной. Она будет рассматривать ее, Юлю, холодным взглядом через лорнет, как манекен в витрине, и, конечно, останется недовольна. И все будут винить в этом Юлю. Она запретит сыну жениться на маме, хотя сам он вроде ничего, и мама ей этого не простит.

К тому времени, как Юламей добралась до дому, она уже довела себя до истерического состояния. А Элла никак не помогла ей успокоиться.

— Вот, поешь, — сказала она, выставляя перед дочкой обед на кухонном столе, — прими душ и начинай одеваться. Ты же провозишься часа два, я тебя знаю.

— Могу вообще не ехать.

— Юля, мы это уже обсудили. Ты поедешь и будешь вести себя прилично.

— А что, я обычно веду себя неприлично?

— Ты можешь бухнуть что-нибудь такое, что всем станет стыдно.

— Ладно, буду вообще молчать.

— Юля, ну что за бес в тебя вселился? Думаешь, мне не страшно? Я даже не знаю, что надеть!

Это была хотя бы знакомая территория.

— Надень тот костюм цвета спелой сливы. Тебе очень идет. И как раз по погоде. Будет очень прилично.

— Умница моя! А ты что наденешь? — тут же встревожилась Элла. — Только я тебя умоляю: никаких джинсов, никаких этих твоих «Док Мартинов». Надень нормальное платье и туфли. Нам лимузин дают на весь вечер, можно не бояться погоды!

Юле как раз назло всем хотелось натянуть джинсы и громадные черные башмаки «Доктор Мартин». При своем высоком росте она в них смотрелась классно. Впрочем, Юля всегда смотрелась классно, что бы на ней ни было надето. И даже если вообще ничего.

Она молча поела, приняла душ и начала выбирать себе наряд. Тысячи злых и озорных мыслей проносились у нее в голове. У нее было множество вызывающих прикидов. Интересно, что скажет ее чопорная бабушка, если узнает, что внучка работала стриптизершей? Но тут ее как обухом хватила мысль: а что скажет бабушка, если узнает, что она убила человека? Юля тут же напомнила себе, что никого не убивала, что это был несчастный случай, но легче ей не стало.

Наконец она выбрала то самое платье, в котором была на приеме у Никиты после суда — сшитое Ниной платье в синюю и белую полоску с синим отложным воротничком. По всему лифу до самого подола шел центральный шов, и полоски сходились к нему елочкой. Правда, этот «матросский костюмчик» оставлял спину, плечи и руки голыми, но Юламей надела поверх него белый шелковый жакет.

— Очень красиво, — одобрила Элла, войдя в ее комнату. — Дай я тебе воротник поправлю. — И она аккуратно выложила воротничок поверх жакета. — Не мазюкайся слишком сильно, лучше вообще без косметики.

— Мам, мне уже скоро двадцать лет. Давай лучше я тебя подкрашу.

— Не надо, не надо! — испугалась Элла, но Юламей была непреклонна.

— Только реснички подчеркнем, никаких обводок. Мы же едем в лимузине, это кое к чему обязывает.

Она усадила Эллу на стул, слегка подкрасила ей верхние веки бронзовой тенью, ловко, как только они с Ниной умели, сделала во внутренних уголках глаз более светлые точки и покрыла ресницы черной тушью.

Элла пришла в ужас.

— Это называется «подчеркнем реснички»? Да я сама вижу свои ресницы без всякого зеркала!

— Зато тебе обалденно идет! Смотри, какая ты у меня красивая!

— Недавно ты назвала меня старой.

— Сто лет будешь попрекать? Все, давай теперь я. — Юля заняла место матери на стуле перед зеркалом. — Да, губы накрасить не забудь. Мам, знаешь, что мне Софья Михайловна сказала? — При этом она начала точными, тренированными движениями наносить грим. — Что женщинам нужен секс. Что они без этого болеют. У тебя такое было?

Элла присела на ее кровать.

— Да, доченька, нашла ты время и место для разговора…

— А что такого? Мы пока, слава богу, одни.

Элла поняла намек, но в спор вступать не стала.

— У меня долгое время ничего такого не было. Но потом, когда я встретила твоего отца… Нет, это появилось далеко не сразу. Честно говоря, через много лет после твоего рождения. До этого я действовала через силу. Но потом… да, это появилось. Я начала тосковать по нему. И вот теперь он есть. Ты позволишь мне быть счастливой?

Юля бросилась к ней с одним накрашенным и одним ненакрашенным глазом.

— Ну как ты можешь так говорить?

— Перестань, — остановила ее Элла, — а то сейчас тушь потечет.

— У меня водостойкая тушь, — возразила Юламей.

— Водостойкой туши не бывает. Садись и давай заканчивай, скоро машина придет.

— Мам, ну скажи, — Юля вновь взялась за кисточку, — ты его любишь?

— Я поняла одну важную вещь, — сказала в ответ Элла. — И это гораздо важнее того, люблю я его или нет. Может быть, и ты когда-нибудь это поймешь. Он меня любит.

Глава 18

В машине Юламей неизвестно почему снова начала падать духом. Ей было страшно, ей хотелось, чтобы лимузин ехал помедленнее, чтобы он сломался, чтобы попал на Садовой в какую-нибудь безнадежную пробку. Но ничего не случилось, они благополучно добрались до громадного дома, о котором когда-то слагал стихи Маршак, въехали во двор, шофер высадил их у подъезда.

Там их и встретил Феликс.

— Я в окно увидел, как вы въезжаете. Думал, эта штука загибается под прямым углом, — кивнул он на нелепый, карикатурно длинный автомобиль. — Ну идемте.

И он распахнул перед ними дверь подъезда.

Квартира оказалась громадной. У Даниной бабушки была большая квартира, у Нины с Никитой еще больше, но там все было по-другому. А здесь стояла какая-то гулкая тишина. Квартира казалась пустой и темной. Необитаемой. Юля невольно поежилась.

— Это я еще толком не вселился, — угадал ее чувство Феликс. — Вот перевезу книги, и станет веселей.

— Вы хотите увезти сюда мою маму? — спросила Юламей, снимая плащ.

— Юля, ну мы же договаривались! — в отчаянии воскликнула Элла.

— А что я такое сказала?

— Ребенок правильно интересуется, — вступился за нее Феликс. — Я увезу сюда твою маму, если она сама захочет. Идемте.

Он повел их по длинному пустому коридору. Из-за какой-то двери вдруг выскочила невысокая немолодая женщина в белом фартучке и наколке. Юля поняла, что это прислуга.

— Вот, познакомьтесь, — сказал Феликс. — Это Серафима Казимировна, наша домоправительница.

Серафима Казимировна среагировала на два негритянских лица как положено: она оторопела. Но она не стала суетиться, сдержанно поклонилась, когда опомнилась, и произнесла только:

— Ну, вы мне скажете, Феликс Ксаверьевич, когда подавать.

— Непременно, Симочка, — улыбнулся он.

Они двинулись дальше и вошли в комнату, обставленную массивной старинной мебелью, но все-таки просторную. Верхняя хрустальная люстра не горела, были включены только несколько боковых светильников. Юля успела краем глаза заметить рояль, но вообще-то она ничего не видела, ее взгляд был прикован к женщине, поднявшейся им навстречу.

Высокая, худощавая, она была в черном шелковом платье с белым пикейным воротничком-стойкой и такими же белыми пикейными манжетами. Ее тонкое нежное лицо не изменилось при виде гостий, она лишь приветливо улыбнулась, здороваясь, и протянула Элле, а потом и Юле узкую хрупкую руку.

Феликс представил их.

— Это Элла Абрамовна Королева, — сказал он. — А это Юламей, ее… наша дочка. А это моя мама, Божена Яновна.

— Юламей… Какое красивое имя. Садитесь, прошу вас, — Божена Яновна повела вокруг себя этой обалденно узкой аристократической рукой.

— У вас тоже красивое имя, — отозвалась Юламей. — А меня все зовут просто Юлей.

— Хорошо, я тоже буду звать тебя Юлей, — чуть наклонив голову, согласилась Божена Яновна и повернулась к Элле: — Как вы добрались, Элла Абрамовна?

— Как правительство, — улыбнулась Элла. — В девятиметровом лимузине. Это нам Юлины друзья одолжили.

— У Юли такие друзья? С лимузинами? — удивилась Божена Яновна.

— Моя подруга Нина в прошлом году вышла замуж за олигарха, — начала объяснять Юля. — Но он вообще-то ничего, он клевый…

Она замолкла под грозным взглядом матери.

— Ничего, детка, продолжай, — ободрила ее Божена Яновна. — Когда разговаривают сыновья Феликса, я больше половины слов не понимаю. Я привыкла. Мне даже нравится.

— Ну, в общем, он хороший, веселый такой, добрый… И совсем не старый. — Тут уж сама Юля смутилась чуть ли не до слез. — Я хочу сказать, он не похож на олигарха. Они все старые и противные. И норовят жениться на молоденьких манекенщицах. Я сама была манекенщицей, я знаю. А Никита совсем другой. Он купил моей подруге Дом моды, я там иногда выступаю. То есть я больше не буду манекенщицей, но если Нина попросит, то конечно. Она модельер. Если хотите, я приглашу вас на показ. У нее очень красиво.

— Спасибо, договорились. — Если и прозвучала в голосе Божены Яновны легкая насмешка, то совсем необидная. — О вас мне Феликс рассказывал, — повернулась она к Элле, — но мне хотелось бы самой услышать. Может быть, мы пойдем к столу? Феликс, покажи, где вымыть руки.

Феликс показал гостьям ванную, они вымыли руки, после чего все прошли в другую комнату — столовую. Здесь тоже стояла тяжелая старинная мебель, но горел верхний свет. Серафима Казимировна, или просто Симочка, как все ее звали, подала закуски. Пока Божена Яновна расспрашивала Эллу о работе в УДН, Юламей принялась исподтишка жадно разглядывать свою новоявленную бабушку.

В детстве, когда она рисовала принцев и принцесс, эту женщину она изобразила бы королевой. Юля вспомнила, как ее впервые повели в Большой театр на «Лебединое озеро». «Владетельная принцесса» — значилось в программке. Что такое «владетельная», она не знала, но, когда попросила маму показать ей принцессу, Элла указала на пожилую даму в длинном платье. Маленькая Юламей расстроилась. Ей казалось, что это какая-то неправильная принцесса, раз она такая старая, и у нее уже есть сын. Сейчас она улыбнулась своему детскому воспоминанию.

Но главное было в другом: эта женщина, похожая на королеву, не была ни чванной, ни надутой, ни даже строгой! У нее был легкий польский акцент — пленительный, женственный, неуловимый. Казалось, ее речь чуть-чуть присыпана сахарной пудрой. И держалась она совсем просто, и сидеть с ней за одним столом не было мучением.

Феликс попросил Эллу рассказать, как ее вербовали в разведку. Она рассказала, как в детдоме ее звали Варварой, как вместо этого не нравившегося ей имени придумала себе другое, Элла Абрамовна, рассказала о Нечипоренко М. Н., начальнике паспортного стола, словом, обо всем, о чем когда-то рассказывала Феликсу. Юламей все это время ревниво следила за Боженой Яновной. Нет, ее не шокировало известие о том, что мама из детдома. Она смеялась рассказу о еврейском происхождении Линкольна и Пушкина. Только когда мама рассказала про речь Брежнева на XXV съезде КПСС, Божена Яновна воскликнула:

— Слышал бы это мой покойный муж! — и оглянулась на портрет бравого военного на стене.

— Вы его любили? — спросила Юламей.

— Юля, тебе не пять лет… — возмутилась было Элла, но Божена Яновна ласково ее остановила.

— Ничего, я отвечу. Юля моя внучка, она имеет право знать. Нет, я не любила его. Но я была ему благодарна, он сделал мне очень много хорошего. Мой муж был человеком чести. Он спас от ареста всю мою семью, включая нашу батрачку Ганну, мать Серафимы. Он всех вывез из Польши и устроил здесь, в Москве, хотя это было немыслимо трудно. Ганна тогда была беременна, муж у нее погиб в сорок пятом, Симочка здесь и родилась. И потом он всю жизнь нас оберегал. Он подарил мне Феликса, — Божена Яновна бросила полный любви взгляд на сына. — Когда Феликс отказался идти в военное училище, муж был страшно недоволен, но все-таки помог ему. Странное дело: он сам пострадал до войны, был репрессирован, ненавидел Сталина, но все-таки служил этой власти верой и правдой. Потому что давал присягу. Женитьба на полячке очень повредила его карьере, хотя он и сам по отцу поляк, но он ни разу меня не попрекнул, не дал понять, что жалеет. Брежнева он презирал, но все-таки считал, что стране нужен сильный лидер, и, раз его нет, его надо создать искусственно. К счастью, он умер еще до того, как Брежнева сделали маршалом, наградили именным оружием, орденом Победы… Для моего мужа это стало бы страшным ударом. Он знал истинную цену наградам.

— Но смеяться над тем, как Элла использовала речь Брежнева в свою защиту, не стал бы, — вставил Феликс.

— Для него это был атрибут государственности — все эти съезды, бесконечные речи… — задумчиво произнесла Божена Яновна. — А впрочем, кто знает, может быть, и стал бы!

— Нет, мама, вспомни, как он не любил политические анекдоты.

— Я думаю, тут другое, — возразила Божена Яновна. — Он опасался доносов, репрессий. Давайте лучше поговорим о вас, — решительно предложила она.

— Мы с Эллой решили пожениться, — объявил Феликс.

— Я тоже замуж выхожу, — подала голос Юля.

Казалось, Божену Яновну ничем невозможно смутить.

— Тогда мы должны это отметить, — сказала она и вызвала Серафиму старинным устройством, стоявшим возле нее на столе. Оно напоминало миниатюрный гонг, только молоточек был закреплен на одной основе со звучащей мембраной и приводился в действие пружинкой. — Симочка, — обратилась она к пришедшей на зов домоправительнице, — принесите нам, пожалуйста, шампанского.

Юля не любила шампанское: ей нравилось только сладкое, но пить сладкое шампанское считалось дурным тоном, да и диету надо было соблюдать. Но она чокнулась со всеми и пригубила свой бокал.

— Расскажи о своем женихе, — попросила Божена Яновна.

— Самый клевый парень на свете. Умный, прикольный, работает у Никиты сисадмином. Про Никиту я уже рассказывала. Это Нинин муж.

— Прости, кем он работает?

— Системным администратором. Это такая компьютерная должность. Но он скромничает: на самом деле он не только сисадмин, он и программер, и веб-дизайнер…

— Юля, — засмеялась Божена Яновна, — твой рассказ с каждой минутой становится все интереснее. Мне он сам по себе доставляет удовольствие, даже независимо от темы. А имя у него есть, у этого вундеркинда?

— Конечно. Его зовут Даня Ямпольский. Он супер.

— Супер, — задумчиво повторила Божена Яновна. — Это еще одна должность?

— Это комплимент, — любезно пояснил ее сын.

— Мне хотелось бы с ним познакомиться. — Божена Яновна взглянула через стол на Юламей. — Ты не могла бы как-нибудь заглянуть с ним вместе?

— Обязательно, — пообещала Юламей, а сама подумала: «Интересно, Данька будет мандражировать так же, как я?» — У меня есть фотки, — сказала она вслух. — Хотите посмотреть?

— Конечно. Надеюсь, я правильно понимаю слово «фотки».

Юля извлекла из сумочки мобильник и показала Божене Яновне снимки.

— Ну, тут он дурака валяет, — добавила она.

— Хотелось бы видеть оригинал.

— Договоримся, — кивнула Юля.

— А когда свадьба?

— Я думаю, нам сначала надо поженить родителей.

— А я думаю… если ты, конечно, не против, — тут же уточнила Божена Яновна, — что стоило бы устроить двойную свадьбу. Надо будет пригласить всех твоих старших братьев и сестер, — взглянула она на сына, — и Костю с Тимой.

— Это мои сыновья, — кратко пояснил Феликс.

— Им всем трудно будет собраться на две свадьбы, — продолжала Божена Яновна.

— Я поговорю с Даней, — обещала Юламей. — Вдруг он еще передумает?

— О нет, мне так не кажется, — засмеялась Божена Яновна, и Юля поняла, что это комплимент. — Скажи, а где ты сейчас работаешь? Ты сказала, что больше не будешь манекенщицей, разве что если Нина попросит.

Наконец-то хоть кто-то спросил ее о том, о чем ей больше всего хотелось поговорить!

— С сегодняшнего дня, — гордо объявила Юламей, — я работаю в театре «Светотень» Николая Галынина. Инструктором по гимнастике, — добавила она уже тише.

— Как прошел первый рабочий день? — спросил Феликс.

— Классно!

И Юламей с жаром принялась рассказывать, как клево в театре, как тепло ее приняли, как все ее слушались, даже народные артисты.

— Я вышла на сцену… Нет, это не расскажешь. Подиум — это совсем другое, никакого сравнения. А сцена… Как будто я там родилась.

Она и не подозревала, что предрекает себе судьбу.

Вечер в доме бабушки прошел мирно и гладко. Договорились, что свадьбу начнут готовить прямо с завтрашнего дня, не дожидаясь окончательного оформления развода с первой женой Феликса: все равно это было делом решенным. Предстояло составить список гостей, всем разослать приглашения, заранее заказать ресторан, согласовать меню и оформление, заняться шитьем нарядов.

— Тут без вариантов, — сказала Юля, — Нина. И с рестораном Никита поможет.

После ужина все вернулись в гостиную, и Феликс попросил Божену Яновну что-нибудь сыграть. Она оказалась превосходной пианисткой: виртуозно и с прекрасным чувством стиля сыграла несколько пьес Шопена. В ее исполнении слышалась чисто польская щемящая грусть, объединяющая всех поляков до самого последнего неграмотного крестьянина со своим великим земляком и лишь изредка внятная посторонним.

— Вы могли бы выступать на сцене! — сказала восхищенная Элла, но Божена Яновна лишь грустно улыбнулась в ответ.

— Он был бы против? — догадалась Юля. — Ваш муж?

— Да, он был бы против, — подтвердила Божена Яновна. — В генеральской среде это было не принято. Женам полагалось сидеть дома. Нет, он не мешал мне играть. Куда бы его ни забрасывала служба, мы возили с собой рояль. Он даже гордился мной по-своему. Когда у нас бывали гости, всегда просил меня сыграть. Но выступать с концертами? Ездить на гастроли? Нет. Да и не так уж я хороша. На свете и без меня хватает хороших пианистов.

— Нет, мама, не скажи, — вмешался Феликс. — Ты изумительная пианистка и прекрасно это знаешь. — Он повернулся к Элле и Юле. — Как-то раз в конце 60-х Артура Рубинштейна уговорили поучаствовать в жюри конкурса Шопена в Варшаве. Он приехал, посидел, послушал… А когда его попросили поделиться впечатлениями, сказал: «Все играют прекрасно, но хочется взять секундомер и засечь, кто первым пришел к финишу».

Женщины засмеялись, хотя Юле пришлось с ходу догадываться, кто такой Артур Рубинштейн.

Потом гостьи стали прощаться: Божена Яновна старалась держаться бодро, но было видно, что она устала. Она расцеловала на прощание и мать, и дочь, взяла с них слово, что в самом скором времени они придут снова и приведут Даню Ямпольского.

По пути домой Юля прижалась к матери.

— Она славная…

— Смотри-ка, ты и другие слова знаешь, кроме «клевый» и «супер»!

— Да ладно, мам, хватит на меня нападать! Ей понравилось. Я не о том. Я хочу сказать, что квартира все-таки мрак! Неужели ты будешь там жить? И от работы далеко.

— Ничего, меня Феликс будет возить. Он же на машине. И он собирается вернуться к нам в «Лумумбу». — Иногда Элла по старой памяти все еще называла так Университет дружбы народов. — Скажи мне лучше другое: ты-то как ко всему этому относишься? Примирилась с тем, что мы поженимся?

— Да женитесь себе на здоровье! — досадливо отмахнулась Юля и вдруг расплакалась навзрыд.

— Господи, доченька, что с тобой? — испугалась Элла. — Не надо было шампанского пить.

— Да я не пила! — справившись со слезами, воскликнула Юля. — Так, только чуть попробовала. Кислятина.

— Что ты плачешь?

— Мам, ну не могу я без тебя жить, понимаешь? Я с тоски повешусь!

— Не смей так говорить! Думать не смей! — Элла даже стукнула ее с досады. — Я тебя избаловала. В детстве с рук не спускала. Мне казалось, что так правильно. Юля, ты взрослый человек. Сама же скоро замуж выходишь, а говоришь такие глупости. Никуда я от тебя не денусь. Можно подумать, я на край света уезжаю…

— В Йоханнесбург, — подсказала Юля.

— Вот именно. Вот ты вспомни, что Божена Яновна говорила. Она своего мужа не любила. Кстати, это был чудовищно бестактный вопрос. Я готова была сквозь землю провалиться. Но сейчас не об этом. Она сказала, что муж подарил ей сына. А вспомни, сколько лет ей пришлось прожить в разлуке с сыном, пока он работал в Йоханнесбурге? И самое ужасное, что это моя вина. Он уехал, чтобы со мной не встречаться. Потому что я его прогнала.

— Нет, мам, он же сам говорил, что это его жена. Она все это подстроила, чтобы он с тобой не встречался.

— Но он мог отказаться! — горестно вздохнула Элла. — Он мог остаться здесь. Ну, уйти из «Лумумбы». Он же преподавал в Институте стран Азии и Африки. Он мог остаться здесь, с матерью. А он уехал.

— Ты ни в чем не виновата! — решительно заявила Юламей.

Может быть, атмосфера лимузина располагала к душевной откровенности, но мать и дочь так и просидели обнявшись, так и проплакали до самого дома.

Вернувшись домой, Элла, как и обещала, пошла звонить Феликсу, а Юля проскользнула к себе в комнату и включила компьютер. У нее было средство общения получше телефона. Она врубила «аську» и выложила Дане всю историю по полной программе.

— Если ты передумал на мне жениться, скажи сразу. А то приготовления уже идут полным ходом.

— Да ни в жисть! Это не по-пацански. Не дергайся, все будет оки-доки.

— Не врубаешься. Готовится Большой Хурал родственников. Двойная свадьба. В Москве и ресторанов-то таких нет.

— Спокуха, шеф, не надо джаза. Рестораны есть. Мы с Никитой все сделаем в лучшем виде.

— А ты выдержишь наплыв? Меня жуть берет.

— Знаешь, что делает цветная ткань в горячей воде? Мы слиняем. Как насчет медового месяца?

— Я не могу. Только что на работу поступила. Как я им скажу, что мне отпуск нужен? Вот летом, когда театр уедет на гастроли…

— Ладно, отложим. У нас вся жизнь будет один сплошной медовый месяц. Не тушуйся, малыш, прорвемся. Со свадьбы сбежим. Им необязательно знать, что ты работаешь в театре. Скажем, что у нас путевки горят.

— Нет, я не хочу врать. Как насчет завтра? Сможешь слинять с работы? Я к двенадцати управлюсь.

— У тебя щадящий режим. А я вкалываю по полной, как папа Карло. Дам знать, когда вырвусь. Не занимай вечер.

— О’кей. Все, я спать хочу, умираю.

— Ну и давай. Работу не проспи.

— Не просплю. Край случ, мама разбудит. Дань, а где мы жить будем?

— Вариантов море. Продаем твою квартиру в Беляеве и мою в Калошином, на вырученные деньги покупаем что хотим, где хотим.

— Это еще что мама скажет. Это ее квартира.

— Есть у меня подозрение, что твоя мама нас не подведет. Эй, кто-то спать хотел, или мне послышалось?

— Уж и поговорить нельзя. Ладно, превед, кросавчег!

— И тебе превед!

На этом они расстались.

Приготовления к свадьбе оказались на удивление веселыми, а вовсе не нервными, какими их описывают в романах и показывают в фильмах. Может быть, потому, что на этот раз за дело взялись люди, которым была решительно безразлична форма ледяной скульптуры, расположение приборов и цвет платья подружки невесты.

Вопреки опасениям Эллы все старшие братья и сестры Феликса и оба его сына согласились приехать. Она настояла, чтобы он объяснил им все заранее, устроил общий сбор со своими тремя братьями и двумя сестрами, а сыновьям выслал ее фотографию. Чтобы потом не было никаких недоразумений. Семья генерала Лещинского собралась на «смотрины невесты» в квартире его вдовы. Если и был легкий шок, Божена Яновна сумела его сгладить. Во всяком случае, все они поздравили Феликса и подтвердили, что на свадьбу придут обязательно. Сыновья, работавшие в таких интернациональных городах, как Нью-Йорк и Женева, преодолели шок еще легче. Они написали, что заранее договорятся о краткосрочном отпуске и приедут.

Когда все перезнакомились, Никита посоветовал Феликсу вплотную заняться ремонтом генеральской квартиры и устройством своего гнезда, а все предсвадебные хлопоты взял на себя. На правах Даниного посаженого отца нанял лучшую фирму по подготовке свадеб. Служащих фирмы вдохновил необычный случай — совместная свадьба матери и дочери.

— Мне с вами никогда не расплатиться, — только и сказал Феликс.

— Я этого не слышал, — ответил Никита. — Мне эти дети дороги как никто после моей жены. Нет, наравне. Они вам из скромности не рассказали, но моя Нина сидела в тюрьме по ложному обвинению, и они оба, тогда еще не зная друг о друге, вытаскивали ее оттуда.

— Я все-таки должен заплатить хотя бы за своих родственников и друзей, — настаивал Феликс.

Никита отмахнулся:

— Все, что у вас есть, тратьте на Эллу Абрамовну. Роскошная женщина! Сам бы влюбился, да у меня уже своя есть. Поймите, я не рисуюсь. Мы все — одна большая семья. Я за Юлю любому пасть порву.

— А я — за Даню, — улыбнулся Феликс.

— Ну вот и договорились.

Нина взялась за дело всерьез. С мужчинами было проще всего. Сняла мерки и весь швейный цех засадила за шитье жемчужно-серых тайтов. А вот для Юли у нее была особая задумка, державшаяся в секрете до самого последнего момента. Даня, правда, хотел, чтобы у нее было то самое платье, какое он видел на ней при первой встрече, но Нина, пользуясь молодежным жаргоном, заявила ему, что это полный отстой. Не нужно Юле платье с треном, оно для нее слишком дамистое. Тогда он попросил оставить хотя бы головной убор: золотистую сеточку вместо фаты, съезжающую на один глаз. Нина обещала.

По общему согласию церемонию в загсе опять решено было свести к минимуму. По этому поводу снова пришлось обратиться к Павлу Понизовскому. Он обещал все устроить.

Пригласили Мишу Портного с его ансамблем. Он больше не играл по ресторанам, выступал в клубах и на солидных концертных площадках, но ради Никиты, разумеется, согласился.

Эти веселые хлопоты растянулись на весь май. Май выдался очень холодный, только в последние четыре дня вдруг ударила африканская жара. К счастью, двойная свадьба в одном из лучших ресторанов города пришлась на второе июня, когда жара уже спала.

Все это время Юля аккуратно ходила на работу в театр и в центр помощи пострадавшим женщинам. Софья Михайловна оказалась права: ей были необходимы регулярные занятия, ответственность, а главное, общение с людьми, пострадавшими больше, чем она сама. Нет, ей не становилось легче при виде чужого горя. Ей становилось стыдно, что она такая капризная, глупая, жестокая и неблагодарная. Возвращаясь из центра «Не верь, не бойся, не прощай», она часто засыпала в слезах, но никому не жаловалась. Квартирой они с Даней решили заняться уже после свадьбы: им было не к спеху. Но теперь она открыто оставалась у него ночевать, и все было прекрасно: происходили бесшумные крушения поездов в тоннелях, и никто при этом не погибал.

А в театре в начале мая произошло нечто неожиданное и совершенно необыкновенное. Такого с ней никогда в жизни не случалось, она даже не думала, что такое может быть. Не мечтала.

Однажды после обычного утреннего сеанса гимнастики Николай Галынин пригласил ее к себе в кабинет. Юля привычно отказалась от предложенного кофе и присела на стул.

— Я наблюдал за вами все это время, — сказал Галынин. — Вы прекрасно ведете занятия. Вы внимательны и тактичны. Я вам говорил, что не нужно приходить на разминку перед спектаклем, но вы приходите. А ведь у вас скоро свадьба.

— Меня тянет в театр, — тихо призналась Юля. — Хочется посмотреть, убедиться, что все в порядке. Вдруг у кого спина заболит или ногу сведет? Я умею делать массаж. Правда, диплома у меня нет, но я китайской гимнастикой с четырех лет занимаюсь. Всему научилась.

— Нет, не всему, — улыбнулся Галынин. — Я хочу предложить вам кое-что еще. Только не хочу вас заранее обнадеживать. Мне кажется, у вас есть способности. Если я ошибаюсь, я вам прямо так и скажу. Но если я не ошибся… я готов с вами позаниматься.

— А… а как это проверить? — еле выдавила из себя едва не потерявшая дар речи Юламей.

— Выучите какое-нибудь стихотворение и прочитайте мне. Или вы можете прямо сейчас?

— Нет, прямо сейчас не могу, — честно призналась Юламей. — Но я выучу! Мне Даня что-нибудь подберет, он много стихов знает!

— Хорошо, — кивнул Галынин. — Давайте попробуем послезавтра. Успеете?

— Что?

— Выучить.

— А-а, да, успею.

— Только повторяю, — предупредил он, — заранее не заноситесь. Я могу и ошибиться. Если так, я вам прямо так и скажу. И без обид, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Юламей. — Без обид. Спасибо вам.

— Вот и договорились.

Она помчалась домой, не чуя под собой ног. Даня был на работе, маме она решила до поры до времени ничего не говорить, отцу — тем более. Она бы и Дане не сказала, но ей нужна была его помощь.

Юля позвонила ему на работу.

— Дань, ты не можешь сегодня отмотаться пораньше?

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Но мне нужна твоя помощь.

— Я отпрошусь у Никиты. — Голос у него был встревоженный.

— Даня, честное слово, ничего плохого не случилось. Ничего ему не говори. Скажи, что это предсвадебная лихорадка.

— Ладно, попробую.

Через полчаса он был уже дома.

— Ну? Что случилось? Ты меня напугала до полусмерти.

Он замер на полуслове. На губах у Юли блуждала мечтательная улыбка, она кружилась по комнате в медленном танце. Даня осторожно обнял ее.

— Ты, часом, не беременна?

— Нет. Нет, тут другое. — Юля пересказала ему свой разговор с Галыниным.

— Юлька! — Даня схватил ее и закружил по воздуху.

— Охолони. Еще ничего не известно. Он велел не заноситься. Ты мне поможешь подобрать стихи?

— Ясное дело. Ноль секунд.

Даня посоветовал ей стихотворение Маяковского «Нате!». Юля выучила его и несколько раз прочла ему наизусть. Даня не был профессионалом театра, но посоветовал ей вложить в стихи все, что она переживала на суде. И неважно, что тема не та. Главное, эмоция та.

— Только не кричи, — предупредил он.

— Я никогда не кричу, — обиделась Юля и вдруг помрачнела. — У меня вообще с голосом полная фигня. Могут и не взять, даже если есть способности.

Опять Даня обнял ее. Он уже не раз замечал, что в критические минуты она падает духом, теряет веру в себя. Но что он мог ей сказать?

— Галынин обещал с тобой позаниматься. Не дрейфь. Это замечательная новость.

— Только никому пока не говори, — попросила Юля. — Я даже маме еще не говорила. Если это кончится ничем, я хочу, чтобы никто ничего не узнал.

— Могила. Ну, раз уж мы оба дома…

— Нет, я буду стихи учить.

— Ты уже выучила. И вообще до послезавтра у тебя уйма времени. Нехорошо, если стихи будут звучать слишком заученно. Оставь себе свободу для импровизации.

— Данька, что ты несешь? Какой импровизации? У меня коленки трясутся и зуб на зуб не попадает.

— Все будет хорошо. У тебя отлично получается.

Глава 19

У нее все отлично получилось. Она прочитала стихи Галынину с таким темпераментом, с таким настроением, что он пришел в восторг.

— Мы будем работать, — сказал он. — Правда, у вас скоро свадьба…

— А что, это может помешать?

— Ну, вам, наверно, некогда… Потом медовый месяц…

— У нас не будет медового месяца. Вернее, мы решили, что он у нас будет всегда.

— Есть другая проблема. Эх, жаль, времени маловато! Но ничего, мы справимся. У вас неокрашенный голос, — объяснил Галынин. — Надо будет позаниматься. Сможете?

— Вы думаете, это можно исправить? У меня горло было повреждено, — заторопилась Юля. — Четыре года назад. И с тех пор голос черт знает какой.

— Ничего, мы постараемся.

Галынин договорился с двумя лучшими преподавательницами РАТИ: одна преподавала сценическую речь, вторая — вокал. Уроки были платными, но Даня за все заплатил, и никто ничего не узнал. Две замечательные пожилые женщины разработали и «вытянули» Юлин голос. Он по-прежнему звучал непривычно, иногда срывался и как будто диссонировал, производя странное, тревожное, будоражащее впечатление. Но Галынин проверил и убедился, что теперь этот странный, будоражащий голос слышен из любой точки театрального зала.

— Мы сделали только полдела, — предупредил Галынин. — Теперь я буду с вами заниматься. В июле экзамены. Когда у вас свадьба?

— Послезавтра. Вы же приглашены!

— Простите, я не сообразил, что это уже послезавтра. Хорошо, мы успеем подготовиться. Но вам придется приходить каждый день. Я выкрою время. И еще одно запомните: я не гарантирую успех. Я буду с вами заниматься, но я не проведу вас в институт по блату. Вы должны это понимать. Результат будет зависеть только от вас.

— Я поняла. Спасибо вам. Сколько это будет стоить?

— Нисколько. Я заинтересован в талантливой актрисе. — Он поднялся и протянул ей руку. — До послезавтра.

День свадьбы был омрачен одним происшествием, которого никто не заметил. Почти никто.

После краткой церемонии регистрации в загсе, без напутственных речей, казенного шампанского и эстрадных песен «под фанеру» кортеж автомобилей направился в ресторан. Зал был оформлен и сервирован роскошно. Все это было делом рук служащих фирмы по подготовке свадеб. Никто их не дергал, не устраивал истерик, не требовал переделки, вот они и расстарались. Гостям оформление понравилось. Все расселись по местам, начались тосты, потом заиграл ансамбль Миши Портного, две счастливые пары вышли на танцпол.

Сначала отец вальсировал с дочерью, а зять — с тещей, потом пары поменялись. На Юле было платье цвета старого золота, начинавшееся от подмышек. На чем оно держалось, как всегда, осталось фирменным секретом Нины Нестеровой. Это была простая туника, плотно облегающая фигуру. Трудно было понять, где кончается платье и где начинается Юля. Нина сдержала слово и прикрепила к ее волосам маленькую золотистую сеточку вместо фаты. Но на этот раз сеточка облегала макушку золотистой шапочкой, а ниже начиналось облачко бронзовых, закрученных штопором локонов. Сказать, что она ослепительна, значило бы не сказать ничего.

Все уже выпили, закусили, повеселели, мужчины поснимали пиджаки, все перезнакомились и разбились на группки, когда к Феликсу подошел старший официант и тихо сказал, что его настойчиво спрашивает дама, находящаяся в явно неадекватном состоянии. Она предъявила приглашение, но весь зал укомплектован. Ее проводили в лобби-бар, но с ней срочно нужно поговорить.

— Я разберусь, — сказал Феликс.

Убедившись, что его жена занята разговором с кем-то из друзей, он прошел вслед за официантом в лобби-бар. Он уже знал, кого там увидит. Интересно только, как ей удалось проникнуть в закрытое на спецобслуживание помещение ресторана?

Интуиция не подвела его. Ему навстречу с барной табуретки поднялась его бывшая.

— Как ты мог? — истерически выкрикнула она, не дав ему открыть рот.

— Как я мог что? — холодно осведомился Феликс.

— Как ты мог притащить сюда сыновей? На это позорище? В компанию черномазых?!

— Мила, — голос Феликса покрылся совсем уж арктическим льдом, — прекрати сейчас же.

— Нет, как ты мог?!

— Ты повторяешься. Хватит ломать комедию. Мои сыновья — совершеннолетние. Я их пригласил. Не хотели бы — могли бы не приезжать. Могли бы отговориться занятостью, мне бы и возразить было нечего. Но они приехали. Оба. Я их не принуждал. Не грозил вычеркнуть из завещания, — добавил он с улыбкой, вспомнив Юлину шутку.

— Какого завещания? — машинально спросила она.

— Это шутка, извини. Ты не поймешь.

— Ты кое о чем забываешь, — продолжала его бывшая жена. — Это не только твои сыновья, но и мои. Я не дам портить им карьеру…

— Считай, она уже испорчена, — перебил ее Феликс. — Они уже здесь. Веселятся наверху. Отплясывают со своей сестрой.

— Я хочу с ними поговорить. Я имею право как мать.

— Только не здесь. Они приехали на пару дней, ты еще успеешь с ними наговориться. Да что там, держу пари, ты уже с ними говорила! Они же здесь со вчерашнего дня! А теперь уходи.

— Я не уйду, пока не поговорю со своими детьми.

— Не заставляй меня вызывать охрану. — В голосе Феликса, холодном и надменном польском голосе, появились зловещие нотки. — Мне бы очень не хотелось, но если придется… Я не дам тебе испортить нам праздник. Да, один вопрос: как ты сюда прошла? Официант сказал, что у тебя есть приглашение…

— Не твое дело, — оборвала его бывшая жена.

— Нет, мое…

— Это мое дело, — послышался с лестницы звонкий женский голос.

Вскинув голову, Мила, или вернее, Людмила Георгиевна, бывшая жена Лещинского, увидела спускающуюся к ним невысокую стройную брюнетку в таком ослепительно элегантном наряде, что у нее невольно слюнки потекли.

— Нина, ну зачем вы… — начал было Феликс.

— Вы здешний распорядитель? — догадалась Людмила Георгиевна.

— Вот именно, — не моргнув глазом, подтвердила Нина. — Позвольте ваше приглашение. Я должна знать, кто вам его дал. Кто тут у нас Иуда среди апостолов.

— Я хочу увидеть своих сыновей, — упрямо повторила Людмила Георгиевна.

— Знала бы я, что вы будете вести себя паинькой, провела бы вас наверх на минутку, чтобы вы убедились, как лихо ваши сыновья отплясывают со своей сестрой рок-н-ролл. Вот прямо сейчас, в эту самую минуту. Увы, я уверена в обратном. Приглашение отдайте, пожалуйста.

— А если я не отдам приглашение?

— Никаких «если». Я и без вас узнаю, кто вам его дал. Итак?

Людмила Георгиевна швырнула приглашение. Швырнула нарочно на пол, чтобы Нине пришлось за ним наклоняться. Нагнулся Феликс, и Людмила Георгиевна уже сочла момент подходящим, чтобы перейти к физическим действиям, но Нина его вовремя остановила.

— Не надо, Феликс Ксаверьевич, она же только этого и ждет. Поднимите, пожалуйста, будьте любезны, — попросила Нина присутствовавшего при сцене официанта. — Ну-с? С официантом, я надеюсь, вы драться не будете? — повернулась она к незваной гостье. — Все, ваша миссия здесь окончена. Нам двоим вы сумели испортить настроение. Удовольствуйтесь этим. Не заставляйте меня звать охрану. Охрана у нас, знаете, у-у-у! На три метра под землей видят! — повторила Нина любимую шутку своего мужа. — И кричать не надо, — посоветовала она ласково, увидев, что Людмила Георгиевна именно это и собирается сделать. — Там, наверху, громко музыка играет, вас все равно никто не услышит.

Людмила Георгиевна поняла, что проиграла. Ей как-то не приходило в голову, что у Феликса такие мощные тылы, что у его свадьбы с негритянкой может быть такой размах. А ведь следовало сразу догадаться. Хотя бы по тому, что они сняли именно этот ресторан, по количеству шикарных лимузинов у входа. Откуда у Феликса деньги на «Линкольн Континенталь»? И сразу видно, что не прокатная это колымага с обручальными кольцами и пупсом на радиаторе. «Откуда?» — с тоской спрашивала она себя, уже выходя из ресторана. Как она проглядела? Но делать было нечего, она села в свою собственную машину, вдруг показавшуюся ей отвратительно дешевой, хотя это был совсем не хилый новенький «Авенсис» за тридцать тысяч долларов, и уехала.

А Нина и Феликс вместе поднялись по лестнице. Нина на ходу раскрыла сложенное «книжечкой» приглашение на роскошной, чуть рыхловатой кремовой бумаге с золотым тиснением. Каждое приглашение существовало в единственном экземпляре, имя и отчество были напечатаны, а не вписаны от руки. Она уговорила Никиту на эту экстравагантность ради Юли и Эллы Абрамовны, а его и уговаривать не пришлось: он достал бы ей луну с неба, если бы она попросила.

Она взглянула на оттиснутые золотом имена, и сердце ей сжала боль. Что-то в этом роде она предчувствовала, но все-таки не хотела верить.

Когда они поднялись, оказалось, что музыканты уговаривают Эллу спеть «Summertime». Элла тревожно искала глазами мужа. Увидев его, она сразу успокоилась и согласилась. Нине тоже пришлось остановиться и послушать. Элла пела свежим, сильным, мелодичным голосом, взяла все нужные ноты, справилась со всеми трудными местами. Все бешено зааплодировали.

Потом к роялю подошла Юля и неожиданно для всех сказала:

— Можно, я попробую? То же самое. Только мне пониже.

Они с Мишей быстро нашли нужную тональность, и она запела. Все обомлели. Голос у нее был хриплый, негромкий, чуть грубоватый, но она пела верно, ни разу не сбилась и довела великую песню Гершвина, приобретшую неожиданно трагическое звучание, до конца.

Все ошеломленно замолчали, а потом зааплодировали еще громче.

— Это называется настоящий «диксиленд»! — объявил Миша Портной.

Нина обняла Юлю за талию.

— Я и не знала, что ты умеешь так петь. Что ты раньше молчала?

— Я и сама не знала. Я тебе потом кое-что расскажу, но это пока секрет.

— Ладно, — улыбнулась Нина.

— Отлично! — сказал подошедший к ним Галынин, и Юля вдруг, неожиданно для Нины, смутилась.

— Я чего-то не знаю? — спросила Нина.

— Говорю же, потом расскажу, — шепнула Юля.

Даня между тем уговорил музыкантов сыграть ту самую песню Фрэнка Черчилля из «Белоснежки», под которую в прошлом ноябре начинался весенний показ в ателье Нины Нестеровой. Ансамбль заиграл.

Когда-нибудь придет весна,

Когда-нибудь мой принц придет…

Эта мелодия была знакома всем, каждый хоть раз в жизни видел «Белоснежку и семь гномов». Все пошли танцевать, даже чопорные старшие братья Феликса со своими женами. А Нина улучила момент, чтобы все-таки провести отложенное неприятное объяснение.

— Можно тебя на минуточку? — спросила она свою подругу Тамару. — Мне надо в комнату отдыха, составь мне компанию.

То, что называлось комнатой отдыха, представляло собой роскошное помещение, все затянутое шелками, обставленное мягкими бархатными диванами и креслами, увешанное зеркалами. От прозы жизни — собственно уборных — комнату отдыха отделял целый коридорчик, тянувшийся вдоль одной из стен, обитой шелком, как и все остальные. Единственная дверь была скрыта портьерами.

— Как ты могла? — задала Нина, в сущности, тот же вопрос, что чуть раньше задавала Феликсу его бывшая жена, и протянула раскрытую кремовую «книжечку», где золотом были оттиснуты имена самой Тамары и ее мужа Павла Понизовского.

Тамара густо покраснела, у нее сделалось сердитое, упрямое лицо.

— А что такого?

Нина не хотела приглашать ее на эту свадьбу. Ничего подобного она, конечно, не предвидела, просто всегда знала, что Тамара недолюбливает Юлю. Истинных причин этой неприязни Нина даже предположить не могла. Думала, может, зависть — все-таки Юля была на десять лет моложе, — может, глупая ревность, иногда вспыхивающая между подругами и заставляющая их выяснять, кто из них кому дороже. С Юлиной матерью Тамара вообще никогда не встречалась. Поэтому она просто не получила бы приглашения, если бы не ее муж Павел.

Он сумел избавить «брачующихся», как шутливо называл их Никита, от казенных восторгов официального торжества во Дворце бракосочетаний. В маленькой комнатке им тихо поставили штампы в паспорта, заставили их самих и свидетелей (оба раза это были Нина и Никита) расписаться в регистрационной книге, к чему, собственно, и сводился сам обряд бракосочетания, и вся компания, счастливая и свободная, отправилась в ресторан — отмечать.

Конечно, после этого Павла с женой просто неприлично было бы не пригласить. К тому же Нина знала, как Тамара обожает свадьбы. Она считала свадьбу прекрасным поводом с кем-нибудь повстречаться. Уже год Тамара была замужем, но не упускала возможности познакомиться с кем-нибудь еще. На всякий случай. Про запас.

Теперь она сидела пристыженная, красная, надутая и злая.

— Ты прекрасно знаешь, «что такого», — неумолимо продолжала Нина. — Ты отдала свое приглашение бывшей жене Феликса Ксаверьевича. Она пыталась пройти сюда и устроить сцену. Сорвать нам праздник. Я хочу понять, зачем? Зачем тебе это было нужно?

— Она моя начальница, понимаешь? Даже не моя, она гораздо выше.

— Ты могла бы сказать Павлу, что у тебя проблема.

— А что Павел? Он в МИДе не работает. И потом, мне ее просто жалко стало. Ее все предали: и муж, и сыновья.

— И поэтому она решила устроить скандал. Хорошо, что мне удалось ее выпроводить. Вот сейчас ты сидишь тут, краснеешь, и я очень надеюсь, что тебе стыдно. А если бы она прорвалась, стыдно было бы всем. Прежде всего ее сыновьям. Ты этого добивалась?

— Конечно, нет! — рассердилась Тамара. — Но ее тоже можно понять. Вот тебе было бы приятно, если бы Никита завел роман с какой-то «черной», да еще и жениться бы на ней решил?

Сыновья как-то незаметно отошли на задний план.

— Я так понимаю, тут ключевое слово «черной». — Нина задумчиво вытянула губы трубочкой. — Отвечаю: мне было бы неприятно, если бы Никита завел роман на стороне, а с кем — значения не имеет.

— Да ладно, брось придуриваться.

Тамара была пассивной расисткой. Нина поняла это только теперь. У них раньше как-то не возникало разговоров на эту тему, но сама Тамара всегда четко отделяла себя от «черных», и у нее в голове не укладывалось, что у Нины может быть общего с этой «черномазой», как она мысленно называла Юлю. Ну модель. Ну и пусть себе ходит по подиуму. Домой-то зачем ее приглашать?

— Я не придуриваюсь, — сказала Нина. — Для меня это не имеет значения. Вернее, не имело бы, потому что Никита не заводит романов.

— А для меня имеет! — окончательно взбеленилась Тамара. — Если хочешь знать мое мнение, вся эта политкорректность — полная туфта! «Черных» никто не любит, и разницу все видят, только делают вид, будто тут ничего особенного нет! Есть! Вот ты бы хотела, чтобы твой сын, допустим, женился на такой, как твоя Юля?

— Я была бы в восторге, — холодно отчеканила Нина.

— Да брось, — отмахнулась Тамара. Она уже ничего вокруг не замечала. — Или взять этого Лещинского. Какой интересный мужик! Немного староват, конечно, но вполне еще ничего. Очень даже ничего. И что у него может быть общего с этой образиной?

Тут она заглянула в лицо Нине и опомнилась. Нина чуть не закатила ей оплеуху.

— Вот что, — сказала она тихо. — Мы с тобой дружим с первого класса. Я не могу об этом забыть даже после всего, что ты тут сейчас наговорила. Я даже не буду просить тебя уйти со свадьбы… ради Павла. Он ни в чем не виноват. Но я запомню твои слова.

Нина повернулась к Тамаре спиной и вышла.

А Тамара еще долго прикладывала к лицу смоченные бумажные салфетки и приводила в порядок косметику.

В зале веселье шло полным ходом. Миша Портной выделывал на рояле свои цирковые номера, Никита, Даня и Вашкевич, которого, конечно, тоже пригласили, выдали свои лучшие песни, публика помирала со смеху.

— Ты где была? — спросил Никита.

— Да так, надо было освежить боевую раскраску.

Никита окинул ее ревнивым взглядом.

— По-моему, ты выглядишь прекрасно.

— Для вас стараемся, — улыбнулась Нина.

— Но ты чем-то расстроена.

— Я тебе потом расскажу. Все нормально.

Когда все напелись, наплясались, наелись и напились, Нина пригласила самых близких — обе пары молодоженов, Божену Яновну и Софью Михайловну — заехать ненадолго к ним с Никитой. Молодоженов вместе с родственниками загрузили в «Линкольн», Нина с Никитой сели в свою машину.

Дома Нина провела всю компанию в гостиную: там все-таки было уютнее, чем в громадном холле. Она бережно усадила уставших старушек — Божену Яновну и Софью Михайловну. Никита принес коньяк и полюбившиеся Юле ликеры: «Куантро», «Гран-Марнье» и «Фрамбуаз». Все выпили по капельке, после чего Нина скомандовала:

— А теперь, Юлька, колись!

— Что, прямо сейчас? — растерялась Юля.

Даня нежно обнял ее.

— Не дрейфь, малыш. Тут вся наша семья. Самый удачный момент.

Юля сделала глубокий вдох, словно собиралась прыгнуть в воду, и рассказала о предложении Галынина. Все захлопали, а Элла неожиданно расплакалась.

— Простите, — лепетала она, — простите, ради бога…

Феликс молча обнял ее, она спрятала лицо у него на плече, но тут подскочила Юля и повернула мать лицом к себе.

— Мам, ты что? Ты не рада? Тогда я откажусь.

— Ты ни в коем случае не должна отказываться, — вмешалась Софья Михайловна. — Говорю на правах твоей новоиспеченной бабушки. Это именно то, что тебе было нужно с самого начала. Не будь у тебя способностей, это было бы ужасно, но раз сам Галынин говорит, что они у тебя есть…

— А почему мама плачет?

— Это нервы. Усталость, переутомление…

Нина уже подала Элле воды.

— Простите меня, ради бога, — повторила Элла, напившись и отдышавшись, — но мне так страшно… Театр — это такой сложный коллектив…

— Да просто змеюшник, — подсказал Даня.

— Ну и что? Я не боюсь, — заявила Юламей, у которой невидимая, но явственно ощутимая горностаевая мантия вырастала на плечах и исчезала произвольно, как улыбка Чеширского кота. — Думаешь, в модельном агентстве был не змеюшник? Еще какой! Я тебе просто не рассказывала, расстраивать не хотела. И вообще, еще ничего не известно. Может, меня еще и не возьмут. Может, я срежусь на экзамене. Галынин сказал, чтобы я не рассчитывала на блат. Но он будет со мной заниматься. Каждый день, он сам так сказал.

— Ладно. — Элла немного успокоилась. — Галынин замечательный режиссер и порядочный человек, как мне кажется.

— И ты спокойно поезжай в отпуск, мамочка, а я буду заниматься. Даня меня в обиду не даст.

Помня, что Феликсу Ксаверьевичу противопоказан жаркий климат, Даня преподнес теще и тестю в качестве свадебного подарка путевки на поездку в Норвегию. Путевки первым классом стоили страшно дорого, Норвегия вообще считалась одной из самых дорогих стран Европы, но Дане ничуть не жалко было денег. Он следовал совету своей бабушки: «Жить надо сейчас».

— Вы вернетесь как раз к экзаменам и еще успеете за нее попереживать, — успокоил он Эллу и Феликса.

— Я останусь здесь за ней присматривать, — сказала Божена Яновна.

— И я, — добавила Софья Михайловна.

— И мы, — хором сказали Нина и Никита.

Тут из-под стола раздалось негодующее «Тяф!» и на середину гостиной вылез золотистый песик с остренькой лисьей мордочкой и остренькими ушками.

— И ты, мой родной! — Юля ласково погладила его. — Видите, какая у меня семья? — повернулась она к родителям. — Какая мощная защита?

Все засмеялись.

Пришла пора прощаться. Никита вызвал две машины: одну для Божены Яновны, Феликса и Эллы, а вторую для Софьи Михайловны, Юли и Дани.

Когда они остались одни, Никита потребовал:

— Теперь ты давай колись.

— Честно говоря, очень не хочется, — призналась Нина. — Все уже кончилось. Без последствий. Давай просто забудем.

— Да нет уж, рассказывай.

— Никита, честное слово, инцидент исперчен. Не хочется портить такой чудный вечер.

— Опять начинаются тайны мадридского двора?

— Да никаких тайн! Бывшая Феликса пыталась прорваться в ресторан. Мы с Феликсом ее спровадили. Конец истории.

— Как ей удалось войти? — спросил Никита.

— Вот знаешь, за что я тебя люблю? — Нина со вздохом прислонилась к его плечу. — Ты всегда вцепляешься прямо в глотку.

Он засмеялся:

— Ну так все-таки?

— Тамара отдала ей свое приглашение. Она большая шишка в МИДе. Не Тамара, а бывшая Феликса. Она на Тамару надавила.

В подробности Нина решила не вдаваться.

— Все равно это было подло с ее стороны, — нахмурился Никита. — Она могла сказать тебе, что на нее давят. Черт, она могла сказать Павлу!

— Эта женщина ее разжалобила. Наговорила ей с три короба. Мол, посещение этой свадьбы скажется на карьере ее сыновей.

— Но это же абсурд! Они уже были на свадьбе, когда она приперлась!

— Матери часто совершают абсурдные поступки, — робко возразила Нина.

— Чушь! Плевать ей на сыновей! Она просто хотела отравить настроение Феликсу. А если бы удалось, то и всей компании. Ладно, черт с ней. Скажи лучше, как ты поступишь с Тамарой.

— Сожгу на костре, как Савонаролу. Чего ты от меня хочешь? Мы дружим с первого класса! Я ей уже сказала все, что о ней думаю. Только об одном тебя прошу: не говори Павлу.

— Думаешь, он не знает? Может, не знает об этой конкретной истории, но, уверяю тебя, он не слепой.

— Ладно, давай не будем об этом. Столько хорошего случилось! Я так рада за Юлю! И за Эллу Абрамовну! Они выстрадали себе счастье. Хоть бы у Юли все получилось!

У Юли все получилось. Она прилежно занималась с Галыниным, подготовила репертуар для выступления перед приемной комиссией. Труднее всего ей давалась басня: у нее не было задатков характерной актрисы.

— Не волнуйтесь, — сказал Галынин. — Может, до басни еще и не дойдет.

— А говорят, басню первым номером спрашивают!

— Нет, первым — любой отрывок по вашему выбору. Мы должны их потрясти, тогда басню не спросят. А даже если спросят, это уже не будет иметь значения.

На всякий случай он выбрал для нее патриотическую басню «Волк на псарне», требующую минимума характерности, и Юля успокоилась.

Для выступления перед комиссией они разучили стихотворение Марины Цветаевой «Тоска по родине». Галынин рассказал, как, по словам одной очевидицы, с которой он был знаком, читала эти стихи сама Цветаева, и его рассказ помог Юле приблизиться к цветаевской манере, насколько это вообще было возможно.

Вернувшиеся из Норвегии Элла и Феликс все-таки приехали к зданию РАТИ в день сдачи экзамена по специальности, хотя Юля умоляла их не приезжать. Даня, конечно, тоже приехал. Они заметно выделялись в толпе таких же сумасшедших родственников, пришедших поболеть за своих чад.

Галынин устроил так, чтобы Юламей прослушивали одной из первых, пока приемная комиссия еще не одурела от молодых людей женского и мужеского пола, «любящих вставать поздно», как говорил великий артист Михоэлс, и потому рвущихся на актерский факультет.

Своим надорванным трагическим голосом Юламей незаметно, без нажима, но очень точно передавала изломанный, словно ползущий с перебитым хребтом цветаевский ритм. Она прочитала стихи негромко, сдержанно, с царственным презрением, как бы снисходя до слушателя, заставляя членов комиссии буквально вытягиваться в ниточку и ловить каждое слово. Поэтому когда последние слова стихотворения

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина…

Юля произнесла, чуть заметно повысив голос, это прозвучало как вопль.

Члены комиссии не сразу пришли в себя. Переглянулись. Пошептались. Юламей терпеливо ждала, даже не пытаясь услышать, о чем они говорят. Потом ее попросили подойти к столу, стали спрашивать, не занималась ли она в какой-нибудь студии. Она честно сказала, что занималась совсем немного, всего месяц, с Николаем Галыниным, а до этого была у него в театре инструктором по гимнастике. И еще она назвала двух замечательных преподавательниц РАТИ, ставивших ей голос.

— Голос у вас какой-то… странный, — заметил один из членов приемной комиссии.

— У меня была травма гортани, — призналась Юламей. — Но меня проверяли, голос слышен отовсюду.

Ее отпустили, сказав, что результаты будут известны позднее. У нее возникло чувство опустошенности, разочарования… Она готовила и басню, и музыкальный отрывок, и даже пластический этюд! И ничего этого не понадобилось…

Она вышла из аудитории подавленная, чуть ли не в слезах. Ее провожали кто сочувственными, кто злорадными взглядами. Многие выходили в эту дверь именно с таким выражением лица.

Выйдя во двор, Юля увидела родных. Они бросились к ней, обняли… Она крепко прижалась к матери, стараясь не расплакаться. Ни Элла, ни Феликс не стали спрашивать ее ни о чем.

— Нет, ну в натуре, — раздался ленивый и насмешливый голос Дани. — Как дело-то было?

Юля выпрямилась и все-таки смахнула слезы.

— Басню не спросили. А я так готовилась… Правда, Галынин говорит, что, если басню не спросили, это хороший знак…

— «Что-то ты недоговариваешь», как сказала Муму Герасиму. — Даня покачал головой. Его голос звучал все так же насмешливо и беспечно. — Ну если хороший знак, чего ж тогда слезы лить?

— Но я же учила! — сквозь слезы улыбнулась Юля. — Знаешь, сколько мы с ним репетировали эту проклятую басню!

— Так, девушка, вам шашечки или ехать? — спросил Даня, притворяясь строгим. — Что они вообще сказали-то?

— Что результаты будут известны позже. Они никогда сразу не говорят.

— Ну и шут с ними. Подождем. Нам не привыкать.

Но ждать не пришлось. К ним подошел улыбающийся Галынин.

— Юленька, вас приняли. Только тихо, это пока секрет. Прямо на второй курс. Постановку голоса вы уже прошли, с пластикой у вас все в порядке. Теперь могу сказать: я в вас ни минуты не сомневался. Вы буквально сразили приемную комиссию.

Юля к этому моменту уже таяла как масло и боялась, что вот-вот растечется лужицей у его ног. Но ее скорпионья натура все же не могла не прорваться:

— А там был один такой вредный… К голосу моему придирался…

— Это им по штату положено. Чтобы вы не возомнили себя сразу Стрепетовой, Савиной, Ермоловой и Комиссаржевской в одном лице.

— Ладно, — улыбнулась Юля, — не буду.

— Экзамены еще не кончились, — предупредил Галынин, — но, я надеюсь, уж сочинение-то вы напишете?

— Конечно, напишу! Я, между прочим, в школе на одни пятерки училась, не считая химии!

— Вот и отлично! Ну, желаю удачи.

Он попрощался со всеми и ушел — высокий черноволосый красавец. Все проводили его взглядами. Не только Юля и ее родители, не только Даня — все, кто был во дворе. Многие «завсегдатаи» знали, кто это такой. Какая-то девица даже подлетела к Юламей:

— Это же сам Галынин! Что он тебе говорил?

— Жене просил сказать, что вернется к шести. От тебя что-нибудь передать?

Все расхохотались.

— Ладно, пошли отсюда, — скомандовал Даня. — Нет повода, чтоб не выпить.

Юля не заметила, как он переглянулся с ее матерью. Она так и не узнала о «военном совете в Филях», в котором принимала участие жена Галынина. А теперь и Элла, и Даня подумали об одном и том же: может быть, именно Вера посоветовала мужу обратить внимание на талантливую и несчастную девочку с изломанной судьбой. Но, конечно, не будь у нее таланта, даже «сам Галынин» ничем не смог бы ей помочь. Так и осталась бы она инструктором по гимнастике.

Даня вспомнил, как увидел ее впервые, как блестяще она выступала на подиуме, непохожая на других манекенщиц, казавшихся ему куклами. Вспомнились ему и куплеты из «Микадо», которые он тогда напевал:

My object all-sublime

I shall achieve in time…

«Своей высокой цели со временем добьюсь…»

— Все, пошли водку пьянствовать! — весело закричал он. — Дисциплину хулиганить! Сейчас, я только бабушке позвоню…

— Поедемте к нам, — предложил Феликс. — Зовите Софью Михайловну, мы за ней по дороге заедем.

— А может, в ресторан? — предложил Даня.

— Нет, у нас с мамой кое-что припасено… Элла не хотела из суеверия: вдруг сглазим? Но мы с мамой у нее за спиной разработали коварный план, вовлекли в заговор Симочку, и у нас уже кое-что приготовлено. Я тоже с самого начала не сомневался, что Юля поступит.

— Ну почему ты был так уверен, пап? — спросила Юламей, взяв его под руку.

Ей все еще было непривычно сознавать, что у нее есть отец, папа, но она старалась ради матери. А дядькой он и вправду оказался неплохим, это ей пришлось признать. Не только мама, все, кто был ей дорог, — и Даня, и Нина, и Никита, и Софья Михайловна, — считали его членом семьи. И мама у него была ничего. Очень даже классная, если на то пошло. И сыновья — Костя и Тима — довольно симпатичные, хотя слишком чопорные, на ее вкус. Настоящие дипломаты! Ничего, на свадьбе, когда Миша Портной и его ансамбль перешли на «Rock around the clock» — «Рок круглые сутки», — они оба живо оттаяли, поскидали пиджаки и стали отплясывать с ней так, что искры летели!

— Когда ты спела «Summertime»… Мама не обидится, если я скажу, что ты спела лучше мамы? — повернулся он к Элле.

— Конечно, Юля спела лучше, тут и спорить не о чем! — страстно вступилась за дочь Элла.

— Вы обе пели прекрасно, только по-разному, — примирительно заметил Даня.

— Нет, когда спела Юля, — продолжал Феликс, — это было… откровение. По-английски, да не только по-английски, на всех языках, это называется эпифания — богоявление. Все это заметили… даже захлопали не сразу.

— Да ладно, пап, ты скажешь тоже… — смутилась Юля.

— Я знаю, что говорю, — сказал Феликс. — Попомните мои слова.

Они заехали за Софьей Михайловной и всей семьей отпраздновали торжество в преображенной генеральской квартире на Садовой.

— Как тебе тут, мам? — шепотом спросила Юля, когда они с матерью на минутку остались наедине: выносили после обеда посуду на кухню, где ее перехватывала и мыла Симочка.

Элла ответила не сразу. Они уже вернулись по коридору и остановились в открытых дверях столовой, единственной комнаты, не считая гостиной и спальни Божены Яновны, оставшейся не преображенной после ремонта. В дверном проеме было видно, как сидят рядом и мирно беседуют Божена Яновна с Софьей Михайловной, а Даня, энергично жестикулируя, что-то рассказывает Феликсу.

— Мне хорошо там, где он, — призналась Элла, глядя на Феликса. — А вы-то что же? — спросила она, поспешно переводя разговор на дочь. — Так ничего и не решили с квартирой?

— «До того ль, голубчик, было?» — ответил на этот вопрос Даня. — Мы басни разучивали. Нет, серьезно, мы решили, когда Юля поступит, тогда и будем думать, где подыскивать квартиру. Во-первых, мне все-таки хочется поближе к бабушке…

— Ай, что с ней сделается, с твоей бабушкой! — насмешливо перебила его Софья Михайловна.

— …а во-вторых, мы решили, если Юля поступит…

— Тут никаких «если» быть не может, — вмешался на этот раз Феликс.

— Дайте же человеку сказать! — возмутилась Божена Яновна, и Даня поклонился ей по-восточному, прижимая сложенные ладонями руки к груди.

— В общем, мы решили подыскать квартиру поближе к бабушке и поближе к театру. Чтобы в случае чего можно было и пешком добежать.

Божена Яновна захотела послушать, как Юля прочитала стихи на экзамене. Юля прочитала. Среди прочего Галынин успел научить ее точному воспроизведению однажды схваченной интонации.

— Не зажимайтесь, — говорил он ей. — Импровизируйте! Но умейте сохранять то, что найдено верно.

На родственников ее исполнение оказало такое же действие, как и на членов комиссии. Аплодировать никто не стал. Протекло несколько драгоценных секунд молчания. Собственно, ради таких редких мгновений люди и ходят в театр.

— Эпифания, — тихо сказал наконец Феликс.

— Ну что? Может, теперь басню прочитаешь? — озорно подмигнув, спросил Даня, чтобы как-то разрядить пафосность момента.

— Между прочим, — Юля решительно села, — Галынину стоило бы тебя послушать. Это Даня научил меня стихи читать, — сказала она Божене Яновне. — Помнишь, как ты читал мне «Соловьиный сад»?

— А ты вредничала.

— А ты ябеда.

— Какие же они, в сущности, еще дети, — с улыбкой шепнула Софья Михайловна Божене Яновне.

— Вот и хорошо, — ответила та.

— В общем, стихи ты читаешь и понимаешь лучше меня, — закончила свою мысль Юля. — Давай я устрою тебе прослушивание.

— Нет, двух богоявлений наше скромное семейство не выдержит, — решительно возразил Даня. — Давай лучше я останусь простым сисадмином.

И тут же запел:

Что взять с меня — ну кто есть я?

Пылинка в складках бытия…

Все засмеялись, а Юля подумала, что никогда, даже в детстве, она столько не смеялась, как после встречи с Даней Ямпольским.

Эпилог

Уже на втором курсе Галынин занял Юламей Королеву в заглавной роли в спектакле «Олеся» по Куприну, «экологическом спектакле», как написал один из критиков. Конечно, театральная и околотеатральная публика шушукалась о том, что это беспрецедентный случай — вот так выдвигать безвестную студентку, — но Галынин в своем театре был диктатором, и никто не смел слова сказать ему поперек.

Спектакль имел оглушительный успех, молва о нем разнеслась по всему городу еще прежде, чем о нем успели сообщить пресса, радио и телевидение. Все наперебой твердили о необыкновенной актрисе, о новом явлении на российской сцене.

На премьере побывали все Юлины родные и друзья. Финальная мизансцена была выстроена так, что Олеся обращалась со своим проклятием как будто прямо к зрителям. Когда она, вся израненная, в разодранной одежде, босая, выбежала к самой рампе с криком: «Хорошо же!.. Вы еще у меня вспомните это! Вы еще все наплачетесь досыта!» — это было так страшно, что весь партер инстинктивно подался назад, все в страхе прижались к спинкам кресел.

Потом Галынин поставил на малой сцене театра три спектакля подряд на американском материале: «Завтрак у «Тиффани» по Трумэну Капоте, «Стеклянный зверинец» и «Лето и дым» по Теннесси Уильямсу. Это было для него нехарактерно, из иностранных пьес, не считая Шекспира, он до этого ставил только «Карьеру Артуро Уи» Брехта и даже признался в интервью телеканалу «Культура», что не любит ставить иностранцев, особенно американцев.

— Авторы ни в чем не виноваты, — сказал он тогда, — все дело в наших актерах. В американской пьесе все они, как по команде, начинают говорить с делаными интонациями, словно не по-русски. Получается, как говорила Ахматова, «перевод с неизвестного».

И вдруг — три спектакля кряду. Во всех трех главные роли исполняла Юламей Королева. У нее было множество недоброжелателей. Говорили, что она неестественна, что она ломака и кривляка, что у нее неприятный, даже невыносимый голос. Но почему-то все недоброжелатели говорили это за стенами театрального зала, а вот в стенах зала недоброжелателей у нее не было. Все сидели как завороженные, всем казалось, что роли Холли Голайтли, Лоры Уингфилд и Альмы Уайнмиллер написаны как будто специально для Юламей Королевой с ее невыносимым голосом.

На следующий сезон была объявлена премьера «Бесприданницы»: режиссер решил вернуться к своему любимому Островскому, с которого когда-то начиналась его карьера и слава. Ни у кого не возникало вопросов об актрисе на заглавную роль. Стали поговаривать, что Галынин наконец-то нашел свою музу. Поползли грязные сплетни. Поскольку и режиссер, и актриса наотрез отказывались от интервью на личные темы, желтая пресса решила восполнить этот пробел самостоятельно. Как всегда, нашлись «доброжелатели», стремившиеся подсунуть гнусную статейку и ему, и ей. Некоторые не ленились вырезать заметки из газет и высылать их по домашним адресам.

В обоих домах эти попытки вызывали смех. В театре все знали, что Галынин боготворит свою жену, и других женщин для него не существует. И до появления Юламей Королевой многие пытались, но никому не обломилось. А сама Юламей в театре получила прозвище «Брестская крепость». За ней тоже многие ухаживали, но безуспешно.

Только газеты не унимались. Один критик дошел до того, что написал в своей статье: как можно было занимать цветную актрису в пьесах Теннесси Уильямса, где обе героини — белые женщины? Статья называлась «Дайте ей роль Отелло».

— Вообще-то за такие вещи в суд подают, — задумчиво сказал Даня, прочитав пасквиль. — По статье «За разжигание национальной розни» или как она там называется. Но делать этому подонку рекламу? Ну его к лешему!

Пока они это обсуждали, в другой газете появился ответ пасквилянту одного из старейших и лучших театральных критиков России. «В Соединенных Штатах, — писал он, — со скамейками «только для белых» было покончено к концу 60-х годов прошлого века. У нас, как видно, все только начинается».

Увы, этим дело не кончилось. Грязные репортеры докопались до прошлого Юламей. Интернет был полон новостей о первом и втором процессах, в которых ей пришлось участвовать, и пестрел объявлениями, предлагающими любые деньги за ее снимок в обнаженном виде во время работы в клубе «Хрустальный дворец». Появились, разумеется, и поддельные снимки. Юлю повсюду преследовали репортеры, стоило ей выйти из дому, как к ней кидались люди с микрофонами, вопя: «Наши читатели имеют право знать!..»

Газетчики разыскали Мирославу Григорьевну, вдову Головничего, и родителей всех четырех парней, сидевших за изнасилование. Все они охотно дали волю чувствам на газетных страницах. Как ни странно, это лишь подогрело ажиотаж к спектаклям с участием Юламей Королевой. Правда, два-три раза ей попытались сорвать выступление, но эти попытки были встречены публикой с таким негодованием, что затихли сами собой.

— Ничего, малыш, — утешал ее Даня, — прорвемся.

Он дал ей мобильный, зарегистрированный не на ее имя, а на компанию «РосИнтел». Дома им несколько раз пришлось сменить номер телефона.

Поддерживал ее и Галынин.

— Такие сенсации долго не живут, — сказал он ей. — Не обращайте внимания, они побеснуются и отстанут. Меня другое беспокоит… Я не вправе вам советовать, я не смею даже просить: не снимайтесь в рекламе и в телесериалах! Театральные актеры получают так мало… Но вы могли бы остаться театральной легендой, как Комиссаржевская или Коонен… Конечно, это несравнимо с минутной славой какого-нибудь продукта «Фабрики звезд», но в долгосрочном плане…

— Николай Александрович, вы мне льстите, — с улыбкой перебила его Юламей. — Я делаю, что могу, и прекрасно понимаю, что до Коонен мне далеко, как до звезды. У меня довольно ограниченные способности. Но я клянусь вам, что не собираюсь сниматься в рекламе. Сериалы мне тоже не грозят. Меня просто не возьмут, не та фактура. А что касается денег… Я за ними не гонюсь. Меня муж обеспечивает.

— Вот и хорошо. Могу поспорить лишь о ваших ограниченных способностях. Вы еще сами не знаете своих сил и возможностей. Скажу вам по секрету: через годик-другой мы с вами замахнемся на Настасью Филипповну.

— Но ведь уже фильм сняли, — робко возразила Юламей.

— А Шекспира сколько раз в кино ставили? — улыбнулся Галынин. — Я читал статистику. Знаете, какое литературное произведение чаще всего экранизировалось? Ни за что не догадаетесь.

— Сдаюсь, — сказала Юламей.

— «Гамлет».

— Не может быть!

— Медицинский факт. На втором месте «Три мушкетера», на третьем — Шерлок Холмс. Так что учите пока матчасть. И очень вас прошу: не говорите пока никому. Даже мужу.

Юля обещала, но не сдержала слова. Нет, она не сказала мужу. Она рассказала матери. Она училась, репетировала, играла в спектаклях, но при всей своей безумной занятости старалась хоть раз в неделю улучить время, чтобы повидаться с Эллой наедине. После разговора с Галыниным она под страшным секретом открыла матери эту тайну.

— Я знала, что так и будет, — ошеломила ее Элла. — Я была уверена, что ты сыграешь Настасью Филипповну. Только я тебя прошу: не играй себя. Тебе эта тема хорошо знакома, это твоя роль, но это не ты.

Обычно сумрачный взгляд Юламей на этот раз был ясен:

— Да, мамочка, это не я. Я давно это поняла.

Content

Наталья Миронова
Синдром Настасьи Филипповны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог