Эльвира Ватала

Великие любовницы

Приоткрывая альков

мотреть в щелочку стыдно. Даже соседям по коммунальной квартире. Королям и вовсе неприлично. Монархи вроде великие люди, не гоже им таким низким делом заниматься, не правда ли, дорогой читатель? А они подглядывали, отбросив всякие приличия и понятия чести. Им собственное любопытство дороже было. Филипп Македонский, отец великого Александра, подглядывал в щелочку левым глазом, как его жена Олимпия совокуплялась со змием. Она вообще змей очень любила и часто, собираясь на публичные сборища, оматывалась этими мерзкими тварями, как Какая греческая гетера розами. Ну, это еще ее муж Филипп терпел. Но чтобы в кровать со змеем и что-то там с ним проделывать? Филипп глянул в замочную скважину… Ну и поплатился за свое любопытство (окривел на левый глаз), поскольку совокуплялась его жена с самим богом Зевсом, принявшим облик змеи, а боги излишнего любопытства простых смертных не любят, гневаются.

В просверленную в потолке дырку подглядывала Екатерина Медичи, французская королева, как ее супруг, французский король Генрих II, с Дианой Пуатье развратной любовью занимается. Муж, видите ли, законную, супружескую спальню игнорирует, к Екатерине даже для деторождения наследников не хаживает, страна десять лет без дофина страдает, а с Дианой Пуатье, старше его на целых двадцать два года, эдакие любовные штучки выделывает, что у Екатерины Медичи дух захватывало и слезы ревности брызгали.

А вот из секретного донесения посла Марэ: «Париж, 17 августа 1743 года. Немцы говорили, что великий герцог прусский величайший сластолюбец. У него есть потайной кабинет, откуда он может наблюдать за всем происходящим во время любовного свидания, между тем как находящиеся в комнате не подозревают, что за ними наблюдают»[1].

В просверленную в стенке дырку, днем картиной прикрытую, подглядывал вечерами и наш царь Петр III, как в соседней комнате его тетушка, русская царица Елизавета Петровна, с Алексеем Разумовским на кровати барахтаются.

Да мало ли, дорогой читатель, можно привести примеров исторического подглядывания монархами за интимными делами своих ближних?

Вот французский король-гомосексуалист Генрих III в замочную скважину наблюдает и пока понять не может, что это такое странное две придворные дамы друг с другом вытворяют? Одна легла на другую, неглиже не в порядке, корсеты расстегнуты, из них груди вываливаются, а они взасос целуют друг друга, как шальные, а ручки по интимным местам блуждают.

Полюбопытствовал, правда, не через замочную скважину, а через прорубленную тайно дверь в спальни фрейлин и юный Людовик XIV, как дамы на ночь раздеваются. А его правнук, Людовик XV, воспитанный в свободных нравах Версальского дворца, удивленно подглядывал через кусты за подозрительными упражнениями молодых пажей, вытворяющих на зеленой травке что-то совсем уж неприличное.

Ну что ж поделаешь, такова уж натура человека, независимо, король он или холоп, вечно любопытствовать.

Мы, дорогой читатель, в замочную скважину или там какую другую щель подглядывать не будем, мы просто слегка приоткроем королевский альков. И такие там делишки творятся… А кто нас будет упрекать в столь несолидном занятии, ответим, что интимные дела монархов вовсе не частное дело, поскольку больно уж они на ход истории влияли. Стало быть, открываем мы этот альков из высших, так сказать, побуждений: осветить немного этот ход истории.

Итак — королевский альков, каков он? Самый разный, но, как всегда, внешне очень даже красивый, богатый, с золотом, серебром, со слоновой костью и драгоценными каменьями. Балдахины там парчовые или бархатные, богато расшитые золотом, чистые, конечно. Впрочем, не всегда. Вот у Марии Лещинской, жены французского короля Людовика XV, они, извините, грязные были и запыленные, и, конечно, не от недостатка там разных «Ариелей» и «Досей» или каких других химических средств того времени, а от избытка дворцового этикета. Фрейлины никак не могли решить, какой статс-даме — по гобеленам или по мебели — полагается ухаживать за покрывалом королевы. И пока они этот мудреный вопрос решали, бедная Мария Лещинская спала, блохами кусаемая. Точно по такой же причине королевское дитя часто в сырых пеленках лежало. Мамке-кормилице ни в коем случае нельзя было перепеленать ребенка, для этого другая мамка приставлена — от пеленок. И если вторая мамка ненадолго отлучалась, а первой надо было дитятю кормить, она не имела права его, кричащего, раздеть и перепеленать. И вот от такой градации должностей погиб малолетний сын Людовика XV. Ребенок наелся сырой земли, а мамки из-за строгого разделения должностей помочь ему не смогли.

Но это, конечно, печальное исключение, дорогой читатель. Вообще же дети у королей ухоженные, а покрывала чистые, с золотым византийским шитьем. Черепа и мертвые головы как на них, так и на свою одежду нашивал только один король, Генрих III Французский, да и то не от избытка фантазии, а по причине черной меланхолии. Он однажды имел неосторожность вдохнуть запах потной рубашки одной дамы — Марии Клевской, и все, влюбился до чертиков, а когда ее замуж за принца Конде выдали, а его услали в Польшу королевством управлять, он так от разлуки страдал, что не только письма ей кровью писал, собственной, а не от быка какого взятой, но и черепами и мертвыми головами обвесился и покрывала этими аппликациями покрыл. А вот «жизнеутверждающий» король Людовик II в меланхолию не впадал, он нашил на свою шляпу фигурки оловянные то ли солдатиков, то ли святых, а вместо расшитого золотом покрывала укрывался в своей Бастилии чуть ли не рогожей. Но спартанские обычаи этого короля давно известны. Он и свою-то королевскую резиденцию был способен превратить в тюремную камеру, нары богатому алькову предпочитая, не то что «комфортабельный» английский Ричард III, замечательный вояка, возивший всюду за собой в походы богатейшую складную кровать с черными египетскими божками и мраморными колоннами, ибо правильно считал — отдых в хорошем алькове никак военному делу не помеха, а даже наоборот. А если еще в походном роскошном ложе сон короля какая смазливая дамочка разделяет — победа тебе и поражение врагу обеспечены. Ведь недаром, дорогой читатель, с незапамятных времен королевские войска, как бравое подспорье, сопровождала армия проституток, или маркитанток, как их красиво тогда называли. Ну, те, конечно, обходились без раскладных кроватей. Чаще где-нибудь под кустиком, в лесочке, под аккомпанемент разрывающихся снарядов любовь их настигала. А вот королевы, едущие на войну со своими мужьями-королями, имели хорошо оборудованные кареты. Ложе, конечно, там не такое удобное, как во дворцовой спальне, но ничего — сойдет! «На безрыбье и рак рыба». А все многообразие человеческих эмоций, вносимое в это ложе, от кровавых в нем преступлений до видимости теплого гнездышка, зависело исключительно от характеров их обитателей.

Король Генрих II. Художник Ф. Клуэ.

Екатерина Медичи, жена Генриха II. Художник Ф. Клуэ.

Генрих II

так, королевский альков — каков он? Кровати, значит, там широченные, а в них грелки из тлеющих углей. Да, собственно, грела ли такая грелка, если часто холодом непонимания веяло из этих постелей, созданных вроде бы для услад и наслаждений. А случалось это тогда, когда или слишком юных супругов в них положат, нередко одиннадцатилетних или двенадцатилетних, требуя от них зрелой чувственности, или двух ненавидящих друг друга существ, вступивших в брачные союзы исключительно по политическим соображениям, что, конечно, Тогда часто бывало. Историки и писатели мучались, мучались, как бы эту гнетущую скучную печаль покрасочней в своих эпистолах изложить для потомков, и придумали: надо фантазировать и в угоду публике подлить эротики. И вышли из-под их пера такие вот перлы создания, в которых четырнадцатилетняя девочка Екатерина Медичи, очутившаяся в брачной постели со своим несмелым пятнадцатилетним супругом, французским королем Генрихом II, проявляет такие чудеса развращенности, что тебе закоренелая шлюха. Но начало как будто реальное: «Мальчик и девочка лежали на роскошной кровати. Им обоим было страшно. День бракосочетания закончился. Приближенные раздели их и торжественно проводили к брачному ложу. У нее глаза мокрые от слез, он весь в поту от страха. Она заметила, что он Дрожит». Вполне правдоподобное для подростков состояние, не правда ли? Но дальше: «Генрих лежал на спине, уставясь в потолок. Катрин коснулась губами его уха, потом сунула туда свой язычок. Юноша тихонько ахнул. Она принялась ласкать языком шею, потом, опустившись ниже, лизнула мускулистую грудь мужа, добралась до твердого, плоского живота. Откинув одеяло в сторону, медленно провела рукой по внутренней части его бедра от колен до пятки. Нежно пощекотала ногтями его промежность. Обхватила пальцами горячий твердый член. Он затрепетал, точно раненая птица. Ласково оттянув его, вдруг отпустила. Он ударился о живот Генриха II»[2].

Ушибся, бедный? Это мы к Генриху II обращаемся. К вам же, дорогой читатель: ну что, возбудила вас немного эта постельная сцена? И что за опытная четырнадцатилетняя девчушка, эта Екатерина Медичи! И откуда бы такое глубокое знание секса в чопорный XVI век и при трехгодичном воспитании в строгом монастыре? Никак в генах у нее эта самая порочность заложена или в ее имени? Многие считают, что имя очень на характер человека влияет. Хотя нет, Екатерина — это вовсе не развратница. Вот имя Юлия — это да. Это точно — развратница. И нам какой-то там историк точно докладывает, не вините Юлию, дочь Октавиана Августа, не она в своем неуемном разврате виновата — токмо ее имя. И уж если бы хотел Октавиан Август свою дочь целомудренной видеть, пошто он ее таким развратным именем назвал? Юлия по дворцу как Савраска без узды бегает, от неудовлетворенности изнывая, а все потому, что отец ее таким развратным именем наградил. Ну, если хотел свою дочь целомудренной видеть, назвал бы ее Софией. Мудрость это означает. И Юлия бы не шастала по дворцу, приставив к горлу раба кинжал, не шипела бы: «Кошелек или жизнь?» Ой, пардон: «Или ложись со мной, или я тебя зарежу». Что рабу делать оставалось? Ложился.

А то этот Октавиан и сам ее ласками пользуется, и сыновья тоже, а потом бедную, ненасытную Юлию ссылает на такой необитаемый остров, на котором даже обезьяны не водились. Ибо, на худой конец, можно и с обезьянами сексом заняться. Что, не знаете разве, как знатные дамы с орангутангами резвились? Тех даже в клетки замыкали. Ничего не помогало. Он из клетки свой, извините, огромный фаллос выставит, дамочка как-то там пристроится, и «пошла писать губерния». Что, разве не читали эротических писателей, начиная с шестнадцатого века, коих сейчас издатели направо и налево издают огромными тиражами?

Но разрешите, дорогой читатель, нам все же вернуться к нашей юной, но уже, оказывается, изрядно развращенной Екатерине Медичи. И мы вот такой вопрос задаем: почему же после таких хороших ласк «промежностей» своего мужа Генриха II он не пожелал заглядывать в спальню своей жены, а по мнению некоторых историков, и вообще, даже в брачную ночь туда не заглядывал, подвел только супругу к двери, так сказать, к вратам рая, низко поклонился и вышел, целые дни и ночи проводя у своей любовницы Дианы Пуатье?

Ах, знаем, знаем, почему, Диана «позабористей» штучки с Генрихом вытворяла, об этом нам Виктория Холт вполне ясно сказала: «Наконец (Диана Пуатье. — Э. В.) почувствовала, что малейшее движение заставляет его (Генриха II. — Э. В.) исторгнуть из себя горячую струю. Привстав, она тотчас склонилась над бедрами Генриха, обхватив рукой его дрожащее естество. Сперма брызнула ей в лицо. Диана тщательно размазала ее по своей белой коже»[3].

Ну, теперь нам ясно, почему Диана Пуатье в 65 лет оставалась такой молодой красавицей, что эротический писатель шестнадцатого века Брантом, будучи с ней хорошо знаком, не давал ей больше тридцати. Все дело в… сперме, оказывается. И чего маялись там все эти хроникеры того времени, стыдясь назвать вещи своими именами? Неизвестно, дескать, феномен природы и прочее, почему так долго старушка Диана Пуатье не стареет. А ларчик, оказывается, просто открывался, и Виктория Холт без всякой фальшивой скромности это миру выяснила. И как это не догадались придворные дамы Дианы Пуатье о таком омолаживающем средстве, как сперма Генриха II? А они-то головы себе ломали, в ее ванну заглядывая, не подмешивает ли она туда какое секретное снадобье, до сей поры неизвестное, чтобы вот такой юной во все времена оставаться. Тогда многие считали, что такие снадобья существуют. Массу лабораторий создавали, в которых армии ученых было приказано не только философский камень искать, который бы железяку в золото превращал, но также сильное омолаживающее средство, называемое эликсиром бессмертия. Тут человек не только никогда не стареет, но и не умирает даже. Тут вам и Калиостро хлопочет в своей «колдовской» кухне и вручает дамам омолаживающие пузырьки, и Сен-Жермен, и римский папа Бонифаций VIII, не надеясь на господа бога, все надежды на омолаживание возложил на своего ученого, и тот ему рецепт эликсира бессмертия преподнес с такими вот «гридиентами»: «Надо смешать в измельченном виде золото, жемчуг, сапфиры, изумруды, рубины, топазы, белые и красные кораллы, слоновую кость, сандаловое дерево, сердце оленя, корень алоэ — растворить в воде и пить по ложке в день»[4].

«О, это слишком дорого, да и хлопотно», — воскликнул некто под фамилией Обойдул, пошел на рынок, купил двести куриных яиц, сварил их, отделил белок от желтка, перемешал с водой, перегонку сделал и все: кушайте, ваше преосвященство, на здоровье!

Над эликсирами бессмертия копошатся и китайские ученые. Чего только они там не намешали в свои омолаживающие средства: и женьшень-то крошили, и из ласточкиного гнезда фосфор извлекали — эффект одни — никакого. Эффективно процесс своего омолаживания только Диана Пуатье решила. Но почему-то даже ни «пикантные» практики, сексуальные, конечно, с Дианой не очень удовлетворили Генриха II, если он к проституткам кинулся: «Она (проститутка. — Э. В.) смазала его член каким-то маслом и повернулась к нему ягодицами. Генрих не сразу понял, чего она хочет. Он впервые занимался любовью таким способом»[5].

Фу ты, совсем бабы развратили целомудренного короля! И так его запутали своим затейливым сексом, что он насмерть позабыл, как нормальный ребеночек делается. И весь французский двор в напряжении держал: десять лет ни наследника нет, ни вообще никакого ребенка. Нехорошо. Свекор, Франциск I, уж на что деликатный человек и к женщинам всегда с галантностью относящийся, но и он не выдержал: призывает Екатерину Медичи в свой кабинет ответ держать: «Ну, дорогая невестушка, скажите-ка вы мне, почему у вас в течение такого продолжительного времени, как десять лет, детишки не рождаются?» Строго так спросил, поскольку намекал, какова вообще-то беспросветная участь бесплодных королевских жен: с ними живо развод и вон из дворца к тятюшке с матушкой, или в монастырь иди, бесплодность свою замаливай.

Екатерина Медичи в слезы: «Если бы мой муж, дорогой свекор, хоть половину времени уделял мне, сколько уделяет вдове сенешаля Диане Пуатье, вы бы давно имели внука».

Рассердился Франциск I на своего сына за такое пренебрежение к государственным интересам Франции. Приказывает ему срочно возвращаться из замка Анэ, где Диана Пуатье обитала. Это прямо маленькое королевство, даже загоны с дикими зверями. Леса обнесены стеной, чтобы зверина куда подальше не убежала и чтобы Генрих II мог там свободно охотиться, в перерывах между любовными утехами.

Что оставалось делать Генриху II? Подчинился воле отца, но, как приняться за дело, не знает. Не перенесешь ведь в супружеское ложе всю ту затейливую практику любовную, какой его Диана Пуатье одаривала? Но и Диана Пуатье дурой не была. Она верно рассудила. Королевский наследник нужен не только стране, но и ей лично. А то любовница Франциска I Анна д’Этамп слишком уж голову поднимает, какие-то козни с братом Генриха II «строчит», а ее самою где только может и как только может унижает. «Я родилась в том году, когда Диана Пуатье выходила замуж», — распространяет она при дворе в общем-то правдоподобную сплетню.

Лучше уж Диане Пуатье сделать из Екатерины Медичи свою союзницу, чем попасться на острый язычок и в хищные лапки д’Этамп. И она внушает Генриху II, влюбленному в нее дальше некуда, что, во-первых, их любовь отнюдь не пострадает, если он временно, ну, до рождения наследника, будет посещать альков жены, во-вторых, сама решается помочь в любовном афронте Екатерине Медичи. «Там только долг, не наслаждение», — внушала она Генриху II. Помните, как в том анекдоте, когда старый генерал спрашивает своего денщика: «Иван, любовь — это работа или наслаждение?» На что денщик резонно отвечает: «Это смотря с кем, ваше превосходительство: если с вашей дочерью, то наслаждение, а если с женой, то истинно работа».

Убийственный аргумент, конечно! И вот, напутствуемый такими благими намерениями Дианы Пуатье, простоватый Генрих возвращается к молодой жене и с печалью в голосе ей говорит: «Катеринушка, во имя отчизны мы обязаны… это сделать. Но как только вы забеременеете, я немедленно покину вашу спальню». Хорошенькое утешение для молодой супруги, не правда ли? Диана Пуатье Екатерину тоже напутствует и свои женские советы ей дает: «Что это вы, милочка, как козочка, от радости скачете, когда супруг вашу спальню навещает? Точно удовольствие получить желаете и от супруга этого требуете, вводя его в неловкое положение. Ведите себя в постели прилично, как королеве пристало, и с достоинством».

«Прилично и с достоинством» — это означает, чтобы любовь на родовые потуги была похожа. Тогда ведь считалось очень даже постыдным, если дама почувствовала хоть малейшее удовольствие от плотской связи. Недаром во времена Карла IX одна дама, изнасилованная в Варфоломеевскую ночь, пришла к епископу и спросила, совершила ли она грех. Епископ ей ответил: «Если вы, дочь моя, чувствовали наслаждение — это, безусловно, грех, если же отвращение — греха нет». И дама несколько ночей не спала, дилемму решая: было ли ей приятно или нет? Да и сам факт изнасилования очень трудно доказать. Брантом такой вот пример в доказательство своего тезиса приводит: судили одного кавалера за изнасилование дамы. Он сказал: «Господа судьи, ну какое же это изнасилование, если она сама, своей ручкой, взяла мой член и вложила, куда следует». Дама ответила: «Да, это правда, господа судьи, но что мне оставалось делать, если он начал тыкать мой живот таким твердым и острым орудием, что того гляди дыру в нем проткнет. Ну тогда я взяла „орудие“ и вложила уже в готовую дырку». Словом, вывод один напрашивается: не хочешь грех на душу принимать, постарайся от своего изнасилования наслаждения не иметь и сама собственной ручкой насильнику не помогай.

Раньше муж, а тем паче король хаживал в спальню жены исключительно для деторождения, для удовольствия у него законные метрессы были. Ну, конечно, нет правил без исключений. Случались и такие вот сумасшедшие пары, которые свой альков превращали в борьбу двух медведей, но это, конечно, исключение. В основном, в подавляющем большинстве акт там совершался по принципу героини Бальзака: лежи и не шевелись. И большое преступление, дорогой читатель, из-за этой практики жен было совершено: муж, вернувшись после отлучки домой, по привычке навалился на жену, принимая ее окаменелость за постоянную позу, и только после совершения полового акта понял, что он имел дело с трупом жены. В ужасе от содеянного, он бежит к епископу и признается в совершенном грехе. С этого момента был в Англии издан указ, чтобы дамы во время полового акта со своими мужьями «немного шевелились». Екатерина Медичи этот совет Дианы Пуатье учла, конечно, «как козочка, в королевском алькове от радости не скакала», лежала смирно, и тогда Генрих II, напутствуемый милостивым разрешением Дианы, стал альков регулярно посещать и… пошли дети. Десять штук детей родит Екатерина Медичи в течение тринадцати лет. А раз даже четверых за три года, это когда близнецы у нее родились. Правда, некоторые дети умерли. А конкретно — трое. Не так уж и много по сравнению с другими королевскими семьями. Зато остались в живых трое будущих французских королей: Франциск II, Карл IX, Генрих III, сын Эркюль, которого потом тоже Франциском звали, и дочери — Марго, Елизавета и Клод. И состояла Екатерина Медичи в браке двадцать три года.

Ну, слава богу, в этом алькове все благополучно закончилось, хотя и несколько пресновато и скучновато в начале было. А все потому, что неопытный в любовных делах король попался. Уж слишком он застенчив и несмел был и долго не знал, как за дело приняться. А откуда ему опытным и веселым быть? Посудите сами, его, семилетнего мальчика, вместе с братом везут в заложники испанскому королю Карлу V, и он целых семь лет будет там в неволе жить, что для психики ребенка совсем плохо. Ребенок скучает, тоскует, плачет по ночам, днем через зарешеченное окошко на солнышко поглядывает, и ни одного у него радостного воспоминания о прошлом нет.

Впрочем, одно воспоминание ему запомнилось на всю жизнь. Его с братом провожала в испанскую неволю королевская свита его непутевого батюшки, французского короля Франциска I, который под Павией жестокое поражение с испанцами потерпел и теперь в заложники везет своих сыновей. Иначе Карл V не соглашался короля из плена выпустить. Франциск I подумал и согласился, пусть уж лучше его дети рискуют своей жизнью, чем могущественный король, который бы здорово Францию осиротил.

Словом, детей, как на убой, везут в плен. Королевская свита провожает малолетних детей, а в числе свиты придворная дама на коне скачет, Диана Пуатье! Красавица — не описать! Она так ласково на Генриха взглянула, так приветливо, слезы ему отерла, обняла и крепко поцеловала. И, напутствуемый поцелуем прекрасной дамы, Генрих II поплелся семилетним мальчиком в испанский плен. И все семь лет, кои он в плену будет, он помнил о прекрасной даме, и в его сердце разгорелась такая горячая любовь, что пронес он ее в своем сердце и сохранил на всю жизнь, до своей насильственной смерти. И это была не просто любовь, это было поклонение божеству. Екатерина Медичи, законная супруга короля, за обеденный стол спокойно усесться не могла, чтобы с тарелок на нее не смотрели портреты любовницы Генриха II. Портреты Дианы в виде богини украшали стены королевских дворцов и покоев. Ее монограмма украшала королевское оружие, мебель, посуду: золотом сверкала она по карнизам парадных зал и придворных галерей. И еще вдобавок ко всему король носил ее цвета: черный и белый. И только эти два цвета признавала Диана, как будто бы чтобы навеки сохранить траур по умершему супругу. А супруг-то! Стыдно сказать, дорогой читатель, старше ее на сорок лет. Ее, пятнадцатилетнюю девочку, выдали замуж за пятидесятипятилетнего старика, богатого сенешаля Людовика де Брезе. Она, как жениха увидела, плакать начала и батюшку уговаривала: «Не пойду замуж, он ведь старый», на что строгий отец ответил: «Тебе что, бога Феба надо?» Ну, конечно, неплохо бы такой ослепительной красавице, какой Диана даже в пятнадцать лет была, познакомиться с богом Фебом, но она была реалисткой, быстро в уме подсчитала, какие корысти ей может дать столь неравное супружество: во-первых, она часто будет бывать при королевском дворе, сможет подружиться с королевой Клод, маленькой калекой, женой французского короля Франциска I, во-вторых, сама станет знатной придворной дамой.

И Диана дает свое согласие на «неравный брак». И что вы думаете, дорогой читатель, девчушка, которая во внучки мужу годилась, ни внучкой, ни дочкой не стала. Она стала уважаемой женой, со всеми правами «любимой» и даже почитаемой дамой. Словом, этот семейный альков не стал «неиспробованным супружеством», в котором жены годами девственницами ходили, а превратился в самый настоящий семейный оплот. Диана рожает мужу двоих детишек, дочь и сына, и почти до того момента, когда сенешаль не узнал о ее флирте с сыном короля, Генрихом II, он к ней относился с любовью и уважением. Потом, конечно, его любовный пыл малость поостыл, а даже, можно сказать, совершенно остыл. Сенешаль не мог вынести, какими влюбленными глазами Генрих II на его супругу поглядывает, и хотя короля не убил и на дуэль не вызвал, сам изрядно здоровье подорвал и от этих треволнений скоро умер. А Диана всецело занялась Генрихом II, тем более его отец, король Франциск I, призывает Диану и просит ее малость пообтесать своего сына, который хотя читает и пишет неплохо, и даже что-то там по латыни кумекает, но на лютне не играет, в области музыки вообще ни в зуб ногой, а танцует и вовсе никуда негодно. Диана честно короля спросила: «А если я влюблю его в себя?» Король радостно руками развел: «О, с превеликим удовольствием, поскольку он такой неотесанный и несмелый, что, наверное, до сих пор не знает, для чего дамские юбки существуют!» Ну и Диана смело принялась за дело. Она оказалась самой всесторонней учительницей и воспитательницей, от музыки до секса. Король так безумно в Диану влюбился, что света божьего кроме нее не видит! Ну, конечно, когда на войны уезжал, у него там куртизанки были и даже сына он с одной прижил, да и во дворце у него время от времени то одна, то другая дамочка в спальне появлялась, но после этого он всегда у Дианы прощения просил и неизменно в ее альков возвращался, а на ее внучек даже внимания никакого не обращал. А когда Диана родила ему дочку, радости Генриха II не было конца, и он живо ее удочерил. Для всех она стала официальной дочерью короля, в отличие от законнорожденных детей, которые назывались «детьми Франции».

Вы, конечно, можете спросить, как все это терпела законная жена Екатерина Медичи? Терпела, голубушка, никуда не делась! Затаив злость, месть до лучших времен, никогда даже кривым глазом на Диану не взглянула и только у себя в алькове тихо плакала в подушку, причитая: «О боже, эта курва правит государством».

И когда звездный час Екатерины Медичи пришел и короля убили на турнире, на котором они с Дианой рядышком сидели, она живо любовницу мужа вон из дворца, драгоценности все ее, королем подаренные, забрала, и Диана вынуждена была вернуться в свой замок Анэ, где в память о погибшем короле устраивает для инвалидов военный госпиталь и приют. И до самой смерти уже там тихо и спокойно жила, нос свой за пределы своего замка не высовывала, может, из-за боязни быть отравленной Екатериной Медичи, которая здорово умела избавляться от мешающих ей жить и государством править людей. И даже у нее была такая комната, ее потом романисты во главе с Александром Дюма здорово приукрасили, из которой отравленный труп благополучно при помощи нажатой пружины проваливался на дно колодца или в близлежащую речку сплавлялся, и всякий след по нем исчезал.

Но, к счастью для нашего рассказа, этот королевский альков благополучно закончился. И хотя Екатерина Медичи до конца своей жизни останется вдовой и всю жизнь будет носить вдовью одежду, в смысле эротических приключений у нее начнется очень бурная жизнь, и мы вам, дорогой читатель, в соответствующей главе еще об этом расскажем.

Король Карл V.

Королева Изабелла Португальская, жена Карла V. Портрет работы Тициана.

Альковы юных супругов

эти альковы кинули юных, неопытных молодоженов, и стоит там ну прямо гомерический хохот, со слезами смешанный. Смеются придворные, плачут супруги.

Нехорошо, некрасиво, неморально сексуально недозрелых королей в брачные кровати укладывать и семейных таинств от них публично требовать.

А эти малолетки, необученные западным «Плейбоем» и нашей телевизионной программой «Про это», просто не знают, с чего начать, и, подобно героине одной из новелл Мопассана, не знают, как ребеночек делается. К тому же стыд и психическая заторможенность им руки и ноги и прочие более существенные органы поголовно сковывают. Но жениться малолеткам надо. Обязательно. По политическим соображениям. Ну, конечно, когда юному королю и королеве по 14, 15 лет, еще куда ни шло, еще можно от них официально требовать завершения брачных таинств. А когда супругам по 12, 11 лет? А ведь и такое бывало. Правда, религия строго-настрого запрещала сексуальные контакты в таком возрасте. Что тогда? Выход нашли, конечно, и весьма забавный. Брачное таинство было фальшивым. Нереальным, для видимости, так сказать. Положат, скажем, в постель со всем пышным церемониалом подавания ночной рубашки такую вот двенадцатилетнюю жену, принцессу Савойскую с мужем, внуком Людовика XIV герцогом Бургундским, на несколько месяцев постарше жены, в окружении толпы придворных наблюдателей и позволят супругу до ручки или там ножки жены дотронуться, и ладно, хватит с тебя. До других органов дотронешься, когда девчушка малость подрастет и для детородного процесса пригодна будет. А теперь слезай с брачной постели и направляйся из супружеской в свою спальню, и каждый день кандидат в короли будет приходить вечером к своей супруге и в присутствии толпы придворных в ручку или там носик ее целовать и несолоно хлебавши возвращаться в свою холодную постель. Придворные дамы с величайшей старательностью за моральностью супруга следят, не дай бог он вдруг в порыве рано разгоревшейся страсти чего нехорошего, ну, например, акт сексуального насилия над супругой произведет.

А ей еще расти и расти. Ей еще зреть несколько лет надо, наливаться половой зрелостью, как зеленому яблочку краснотой. Вот и устраивали представление, в котором придворные с поклоном королю рубашечку ночную, на часок надетую, снимут, в королевские одежды облачат, полог новобрачной задвинут и приятных снов пожелают и благочинно удалятся. Все тихо и пристойно.

Видимость половых сношений между супругами соблюдена, римско-католический костел может спать спокойно — его заповеди не нарушены, Европа тоже довольна — брак королевский законный — «супружество испробовано».

Удивительно, как нравственность у таких супругов, которых каждый день для видимости заставляют взрослым подражать в постели, сохранилась. И особенно показателен в этом отношении пример родителей знаменитого французского короля Людовика IX Святого. Ведь они очень долгое время, эти юные мальчик и девочка, спали, как супруги, вместе, но двор внимательно следил, чтобы, упаси боже, случайно физическое соитие двух недоразвитых телец не произошло. А во всем виновата бабушка, знаменитая Элеонор Аквитанская, жена двух королей — французского и английского. И вот сейчас эта почти восьмидесятилетняя старушка садится на коня и скачет в далекую Кастилию к своей дочери Элеоноре, а собственно, к своим внучкам Ураке и Бланке. Ей необходимо во имя политических соображений сосватать одну из внучек с молодым наследником французского короля Филиппом Августом, а им будет будущий король Людовик VIII. Бабушка выбирает младшую Бланку как более достойную, ибо не в меру разумна, добра, интеллигентна и с мягким характером. Бабушка, которая за свою долгую жизнь стала хорошим психологом, живо определила все эти черты у своей внучки (она не ошиблась, как нам история потом подтверждает). А чтобы старшей Ураке не обидно было, что ее на второй план оттеснили, хоть и старшая она в семье, ее быстрехонько выдают замуж за наследника португальского короля. Хоть и малое королевство, но все же монархия, не правда ли?

И вот бабушка забирает внучку Бланку, сажает ее на коня, и они вместе направляются к французской границе. «Да сколько же лет моему жениху?» — интересуется Бланка. «Ну, немного старше тебя, — отвечает бабушка. — Тебе одиннадцать годков, а ему уже, почитай, на двенадцатый пошло». Бланка пугается. Бабушка ее успокаивает. Оказывается, никакой сексуальной связи у нее с супругом долгое время не будет. Она после свадьбы может спокойно в куклы играть до момента ее полового созревания. Ну, конечно, официально они будут муж и жена и находиться вместе все время. Ну там в какие резвые игры играть, наукам вместе учиться. Математике, рисованию, различным языкам.

Свекор Филипп Август даром что двух жен имел и с третьей как с женой живет, вопреки воле римского папы, вполне образованный человек, он там неучей на своем дворе не допустит. Он своего сына готовит сделать очень даже образованным человеком, а жене нельзя от мужа отставать, значит, будут они учиться вместе. Бабушка с большой надеждой смотрит на внучку. Недавно погиб ее любимый сын Ричард Львиное Сердце, на третьего сына Иоанна Безземельного особо надеяться не приходится — неуч и характер никудышный, одна надежда на Бланку. «Эта птичка далеко полетит», — так рассуждает бабушка, обладая особой прозорливостью и интуицией. И может, наконец-то вся мечта жизни бабушки осуществится: Англия соединится наконец с Францией в одно могучее королевство.

Ну где-то там на границе с Францией бабушка расцеловала внучку, и они расстались. И с этого времени их пути разошлись: бабушке умирать, внучке царствовать.

Но сколько же воды еще утечет, дорогой читатель, пока эта умнейшая из женщин станет и женщиной и королевой. Сейчас ей надо очень многое перенести: закалиться от всех превратностей судьбы, от этой гнусной фальши и лицемерия, по которым ей полагается каждый вечер с супругом спать укладываться, полог задергивать и ножками и ручками «касаться».

Свадьба их была очень даже невеселая. Не били колокола, не веселился народ, поскольку Франция была проклята римским папой (об этом в другой главе), а пили вино и совсем мало, ибо совершался обряд бракосочетания в каком-то нейтральном чужом княжестве, до которого еще проклятие папы не дотянулось, так что можно со всем правом сказать, что хоть мед, вино можно было бы пить, но «в рот ни капли не попало».

Бланка из своего смешного положения «юной супруги» трагедии не устраивает. Она, забросив куклы, серьезно принимается за науки, а супруга своего делает лучшим приятелем, и по играм и по серьезным разговорам: она готовится стать хорошей женой и неплохой королевой для французского государства.

Он среднего роста, блондин с красивыми чертами лица, почерпнутыми у рано умершей матери Изабеллы. Она, как говорится, «чистая и белая» в своей невинности. Людовику VIII было всего два года, когда умерла его двадцатилетняя мать, и он сейчас все свое чувство любви к матери перенес на жену, и они даже и не думают о своем ненормальном положении — полного отсутствия секса при создании полной видимости его. Они всецело заняты: тут и ежедневные охоты, долгие прогулки вдвоем с женой по лесам Фонтенбло, и учеба, учеба, учеба. Каким только наукам их не учили: на первом месте, конечно, литература, потом математика, астрономия, геометрия, тригонометрия, латынь — заметьте, дорогой читатель, это в двенадцатом-то веке. Мы это в назидание тем сегодняшним отпрыскам, не желающим зубрить таблицу умножения и грамматические правила: зачем? Когда калькуляторы недорогие и компьютеры почти у каждого ученика. А вот французский король Филипп Август даже свою юную невестку заставлял заучивать многочисленные стишки на латинском языке, и она потом так вошла во вкус этого поэтического сочинительства, что, когда французской королевой стала и почти единоправительницей при малолетнем сыне Людовике IX, не забывала вечерами стихи писать.

И вот в играх, забавах, учениях, приятных беседах с другом-мужем прошло несколько лет, и сейчас, когда Бланке почти четырнадцать, а Людовику VIII почти пятнадцать, начинается настоящая половая жизнь. На этот раз придворные, следя за нравственностью супругов, толпой в спальне со свечами не торчали, они деликатно закрыли за собой дверь, оставя молодых супругов в полном одиночестве. Но те еще долго лежали в темноте, краснея и смущаясь: так ведь нелегко горячую дружбу превращать в плотский акт совокупления. Но к счастью и для них и для истории, они с достоинством вышли из сложного психологического состояния, в котором любовь и дружба дали настоящее счастливое супружество.

А вот у Якова II Английского, который тоже второй раз на юной девочке женился, не все благополучно. Тут несчастливая доля короля, по инерции, что ли, и в альков забрела. Вечно этому королю с его родным братцем Карлом II, сыновьями погибшего на эшафоте отца Карла I, приходилось по чужим королевским задворкам прятаться. Но вот, когда пала республика Кромвеля, Карл и Яков вернулись из Нидерландов в Англию, Яков решил с собой мещаночку Анну Найд прихватить, которая была его любовницей. А поскольку Анна на последних месяцах тягости, то Яков II, как благородный человек, решает на ней жениться и забрать с собой в Англию. Но тут, как тень Командора в трагедии Пушкина, возникает кавалер Эдуард Берклей, командир гвардии Якова, и заявляет ни больше ни меньше как только то, что он отец ребенка Анны и не покинет ее «в тягости» и тоже готов на ней жениться. Она крестится, клянется, слезы льет и твердит, что это неправда. Яков расстроился, конечно, страшно, и не знает, что и думать, а Карл II решил вопрос мудро. Он сказал своему младшему брату: «Поверь любовнице. Раз она говорит, что это твой ребенок, значит, он твой». И Яков, не совсем уверенный в правоте своего шага, все-таки берет с собой Анну и женится на ней. И вот умирает в это время другая правительница Англии Мария Оранская и на смертном одре, во имя сохранения английской династии, умоляет кавалера Берклея публично признаться в своей ошибочной декларации. Ну, тот волю умирающей нарушать не пожелал и примерно так сообщил: «Ах, извините, простите, я впотьмах, наверное, не рассмотрел. Это я другой придворной даме животик сделал, а Анна Найд тут ни при чем». Но от всех этих треволнений матери ребенок родился мертвым. Яков II пожалел, конечно, что он так поспешно женился, но поскольку дело уже сделано, решил продолжать в королевский альков хаживать, и вот начали быстро рождаться дети: дочь Мария, потом опять Дочь, потом сын. Хватит! Решил Яков II и, все еще кипя гневом на альковные недоразумения со своей женой, на отцовство ребенка которой другой претендент нашелся, решил жене сильно изменять. А она нашла утехи в другом — в сладостях. Ну прямо испанская Мария-Тереза, жена французского короля Людовика XIV, которая вечно шоколад жевала и оттого имела черные гнилые зубы. И от этих утех в сладостях растолстела Анна Найд, и ее начали чуть ли не открыто называть «бочечкой». На ложе смерти (умирала от рака груди. Многие королевы от этой болезни умирали, среди них знаменитая Анна Австрийская) попросила мужа во имя всех святых больше не грешить, метресс пооставлять, а как порядочному королю жениться на какой-нибудь молоденькой и красивенькой принцессе (раз уж его так к молодости тянет). И Яков II, который все-таки какие-то чувства к неверной Анне Найд все же имел, дает ей торжественное в этом обещание. И в 1673 году сорокалетний Яков II решает жениться на тринадцатилетней девочке Марии Моденской. Мария, выросшая в монастыре под надзором не очень сурово настроенных монашек, ни в какую. Она замуж не хочет. Она, подобно нашей Бланке, боится с супругом половой связи. Но ее матушка, подобно бабушке Бланки Элеонор Аквитанской, ей радостно сообщает, что «спать» по-настоящему они еще, супруги, долго не будут. «Ну, подумаешь, в лобик король тебя поцелует, разве тебя от этого убудет?» — утешает она свою дочь, тоже сопровождая ее к границам английского королевства. Но Яков — это вам не малолетка Людовик VIII, ему сорок лет, он зрелый мужчина, и он не желает так долго дожидаться зрелости супруги. Он сейчас же желает пойти с ней в постель. Ну, ксендз Марии Моденской в замешательстве лоб почесывает, вообще-то, конечно, религия католическая в исключительных случаях может разрешить половые отношения супругов раньше дозволенного возраста, а протестантский ксендз, или как там отца святого в этой религии зовут, ни в какую: протестантская религия запрещает, и все. Никаких исключений, даже для королей. Яков II по дворцу злой ходит, Мария Моденская плачет и умоляет протестантского батюшку не поддаваться увещеваниям своего, католического (ну прямо враг он своим овечкам), так ей нежелательно половое сношение с супругом.

Вопрос был решен компромиссно. Прождав там сколько-то месяцев, чтобы, как говорится, и «волки были сыты, и овцы целы», Яков II насытился наконец королевским альковом, и у супругов уже сын растет. Ну что же, этот альков юной супруги и зрелого супруга, хотя вначале не очень счастливым был, впоследствии все же ровным любовным пламенем разгорелся, и супружество рождением ребенка увенчалось. А бывает ведь так, дорогой читатель, что у молодых супругов ни за что дети не рождаются или очень долго не рождаются. Бывало, что первая брачная ночь не бракосочетание, а поминки напоминала, так там слезы скорби лились. Вот тихонечко, отвернувшись от юной супруги, плачет в подушку сын Людовика XIV — дофин, потерявший свою первую, горячо любимую супругу. Этот юный наследник, сам некрасивый, как смертный грех, со смуглым лицом и чрезмерно длинным носом и искривленным позвоночником, в результате чего у него одно плечо выше другого, а походка хромающе-подпрыгивающая, влюбился в такую же внешне невзрачную жену и четыре года был безоблачно с ней счастлив, что вообще-то редкое явление в королевских семействах. Но, родив ему сына, герцога Беррийского, королева умирает. Горю дофина конца нет. Но не успел он еще слезы от тяжкой утраты осушить, как его торопят: «Ваше величество, вам надо срочно во второй раз жениться». Что поделаешь, долг! Ну, дофину там все равно, кого ему в жены подсунут, поскольку сердце его не успело еще остыть от любви к первой жене. А подсунули ему в жены принцессу Бургундскую и тоже немного уродину. Вот как ее великий Александр Дюма описывает: «Выступающий лоб, обвислые щеки, широкий нос, небольшое количество испорченных зубов, шея слишком длинная с зачатками зоба»[6].

Зато характер, характер, дорогой читатель, прямо-таки ангельский. Вечно весела, вечно всем довольна, ни тебе капризов, ни плохого настроения, в отличие от своего мужа, который впадал в беспричинные яростные приступы бешенства. И вот эта хохотушка по Версалю, как по полю, бегает и на колени бесцеремонно свекру Людовику XIV садится, а его любовницу, старую Ментенон, вечно целует и обнимает и величает тетушкой. И такая непосредственность, такая легкость среди чопорного, тяжелого, обросшего дворцовым этикетом двора внове, конечно, и очень нравилась королю, но королевичу не очень.

Он потом, через какое-то количество времени только остынет от любви к первой жене и забудет ее, так же горячо полюбив вторую, а сейчас, на своей брачной постели ему далеко не весело.

Лежат, значит, молодожены на своей широкой брачной постели на самых краешках — расстояние между ними эдак метра на два, и сердца их сжимаются от великой печали. Где уж тут до любовных утех! Слезы мужа не перестают течь, как испорченный кран в московской коммуналке, об утрате первой жены. В постели стоит скорбь всемирная. И, понимая эту скорбь, молодая супруга осторожно дотрагивается до… Фу, как не стыдно, дорогой читатель, это вам не Екатерина Медичи в интерпретации Виктории Холт, ну, конечно же, до плеча супруга. И ласково вытирает ему заплаканные щечки кружевным платочком, слипшиеся волосы ручкой приглаживает и говорит сладко, чуть дыша, но не как лисица, а как умная женщина: «Я понимаю вашу скорбь, дорогой супруг. Утрата близкого человека — это самое большое горе для человека. Я вижу теперь, какое у вас доброе сердце, и это дает мне право искренне уважать вас и сделать все, чтобы уменьшить вашу скорбь и заслужить вашу любовь!»

Что за подход, дорогой читатель! Вместо того чтобы с яростью и гневом соскочить с кровати, как другая, не такая умная барышня бы сделала, и завопить на весь Версаль, что супруг пренебрегает своими королевскими супружескими обязанностями, вздумав в брачной постели оплакивать первую супругу, само внимание, участие и понимание. Многие бы жены избежали домашнего ада, сумев так подойти к супругу, как эта юная принцесса. А она так будет поступать на протяжении всего своего, в сумме тоже непродолжительного супружества. Когда время от времени дофин будет с печальным видом останавливаться перед закрытой дверью комнаты, где раньше королева обитала, она ему скажет: «Ах, ваше величество, я совсем не гневаюсь, что вы все еще помните о своей первой супруге, значит, я недостаточно вас развлекаю. И я сделаю все, чтобы вы, наконец, позабыли о своей печали».

Сейчас вот она утешает его на брачной постели, как ласковая мать или сестра, и ослом, конечно, надо быть, чтобы не откликнуться. Он повернулся к ней, горячо обнял, и акт дефлорации совершился как-то само собой разумеется, и он уснул в горячих объятьях своей второй жены, с еще невысохшими слезами по утрате первой.

И вот благодаря тактике мудрой жены этот альков, дорогой читатель, скоро стал веселым и радостным, и у юной принцессы начали рождаться дети, что, конечно, является венцом каждого брака.

Но, к сожалению, нам приходится констатировать и обратный факт: когда чуткость и внимание юной супруги к своему такому же юному мужу королю постель не согревает и деторождением не увенчивается. А случилось это между Марией Стюарт и Франциском II. Он, старший сын Екатерины Медичи, болезненным и хилым ребенком родился, таким и рос, несмотря на то, что матушка — великий знаток в области гомеопатии — разными полезными травками его поила. Они у нее на все случаи жизни припасены: от травы отравляющей до усмирения родовых болей. Марго свою дочь от излишней чувственности лечила отваром из барбариса (мало помогало!), а дочери Елизавете, третьей жене могущественного испанского короля Филиппа II, послала травку от родовых болей. И Филипп, самолично ее заварив и держа Елизавету за руку, поил жену во время ее родов. Но сейчас травка Екатерины Медичи не очень сыну помогла: у него вечно ушки болят, из них какой-то гной вытекает, а изнутри как будто что-то точит короля — худенький и бледненький. Четырнадцатилетнюю Марию Стюарт положили в брачную постель с немного младше ее Франциском II — и конечно, ничего нет на супружеском фронте. Они стесняются какими-то грубыми делами заниматься, им даже целоваться стыдно, не то чтобы интимными местами друг друга касаться. Словом, каждый день Франциск II выходил из королевской спальни, опустив глаза и с неизменным — «рьен» — ничего нет!

Мария Стюарт, у которой чувственность только потом, после третьего замужества разовьется, не очень страдала от своей вынужденной девственности. Она с супругом в мячик играла и другие детские игры, а кроме того, занятий у нее великое множество: по латыни вирши читать и даже декламировать, испанский, итальянский проштудировать, на лютне поиграть, но и вышиванием заняться. А в области вышивания она была большой искусницей.

И таким Мария Стюарт дружком-приятелем своему супругу стала, что любо-дорого смотреть. От секса, как от надоедливой мухи, отмахивалась: «Вот еще! Как будто нет более приятных занятий!» Лапта, например. Соберут с супругом своих сверстников и играют во дворе в лапту. Так в забавах и играх целый год ее супружества прошел, но на второй год погибает ее свекор Генрих II, и теперь, значит, старшему хилому сыну надо на трон садиться, французским королем быть. И так Мария Стюарт, совершенная девственница, на второй год своего супружества стала французской королевой. А королева — это не жена дофина. Это совершенно серьезно, и пора пришла игры и прочие детские развлечения оставить, да об алькове королевском серьезно подумать. Тем более регентша, Екатерина Медичи, которая все бразды правления государством забрала в свои пухлые ручки, покою супругам не дает. С рождением дофина торопит. А о каком наследнике может быть речь, если в королевском алькове муж с женой спят как брат с сестрой и дальше лобика друг друга не целуют. Но все-таки задумалась Мария Стюарт над своим девственным положением и вечной немощью супруга. Решила как-то разохотить его пылкость, возбудить, что ли. А поскольку на ее женские прелести он не очень реагировал, решила возбудить его мужское естество видом копулирующихся животных. И с этой целью забрала его в Булонский лес смотреть на копуляцию оленей. Пример в истории был достойный подражания. Римский папа Александр VI очень охотно совместно со своей дочерью Лукрецией и сыном Цезарем смотрел, как три мула копулируют с пятью кобылами. Об этом факте хроникеры в свою тетрадочку записали и миру поведали. А звери в этом отношении — предмет достойный подражания. И если вы думаете, дорогой читатель, что там все по части секса чисто и чинно происходит, то вы глубоко ошибаетесь, эти зверюги, оказывается, способны на самый затейливый разврат: и онанизмом-то они занимаются, и мастурбируют, и ласки у них какие-то слишком извращенные, точно перенятые из «Плейбоя». А чтобы не быть голословными в своих утверждениях, приведем примеры, у больших ученых-сексопатологов почерпнутые.

«При сношении с кобылой жеребец никогда глаз не закрывает, но когда в одиночестве пока раскачивается, напрягая член во имя семяизвержения, закрывает глаза». Почему? Не от стыда ли? «Кобылы достигают возбуждения трением о разные предметы. Козлы берут иногда пенис в рот и достигают оргазма, происходит самофелляция. Самка хорька, изнемогая от течи, не видя самца, заболевает и трется о камень. После этого сразу выздоравливает. Олени, если у них нет подруги во время течки, трутся о деревья. Даже верблюды, почтенные твари, это делают. Слоны сдавливают половой орган между задними ногами. Россе наблюдал, как один слон брал хобот другого себе в рот и щекотал нёбо, производя эрекцию[7].

А гиены, гиены, совсем твари распустились: напропалую лижут друг другу половые органы. Мартышки не только вошек одна у другой ищут, но они еще и развратничают. Поглаживают и полизывают половые органы друг у друга. Вот ведь какая страсть животину одолевает. Недаром эротический писатель шестнадцатого века Брантом сравнивает слишком темпераментных женщин с андалузскими кобылами, которые выставляют в половом изнеможении свои половые органы на ветер, чтобы их малость продуло и „пожар внутри потушило“».

Ну мы там не знаем, насколько успешно Франциск II перенял сексуальные практики животных, не до них ему было, он все больше и больше хирел и болел. У него страшные головные боли и боль ушей. И Марии Стюарт в королевском алькове приходилось не о любовных утехах думать, а исполнять роль сиделки: часами с компрессами у изголовья супруга просиживать. И вот, процарствовав всего один год, Франциск II умирает, оставив молодую вдову несолоно хлебавшей. Она должна была вернуться в свою Шотландию и отказаться от французской короны навсегда. Да, невеселый этот альков юных супругов! А у других, думаете, веселее? Вы поглядите только, как под руку, словно на каторгу, ведут в королевскую спальню юного Людовика XVI, где его ждет такая же юная Мария Антуанетта. Сколько же им лет? Ему только что исполнилось шестнадцать, ей пятнадцать. Французский король Людовик XV ведет под руку чуть ли не упирающегося своего внука, толстоватого и неуклюжего Людовика XVI, в брачную постель. Поддерживает его с одной стороны, придворный лакей с другой. Торжественно и помпезно все происходит, как в великом королевстве. Людовик XV со значением внуку ночную рубашку подает, епископ со значением все уголки кровати святой водицей опрыскивает. А Людовик XVI мнется, топчется и процесс своего раздевания явно оттягивает. Ему, бедняге, тошно до ужаса, а главное, страшно. Еще бы! Какая великая ответственность взвалена на его неуклюжие плечи! Все, абсолютно все придворные, народ, ба, вся Франция, ба, Европа, может, даже весь мир ожидают от него подвига! А он героем себя не чувствует! Не считает! У него этот «героизм» не в крови, не в генах, так сказать. В генах у него не то чтобы отвращение, но полное безразличие к женскому полу. И так всегда будет. Это был один из очень немногочисленных королей, которые не имели любовниц. Для этого скучного, вялого, апатичного короля женщины могли просто не существовать. Он их попросту не замечал. Королевский двор, на протяжении веков «пропахший» куртизанками и разными метрессами, имеющими власть и могущество побольше законных королев, на этот раз совершенно осиротел. Это было не принято, не модно, провинциально. Придворные вовсю старались нарушить странное безразличие короля к женскому полу и давай подсовывать ему разных смазливеньких дамулек. Напрасный труд — король никак не реагировал. Тогда на его пути (дословно) поставили прекрасную молодую женщину, прямо на тропинке его прогулки по Версальскому парку. Не заметить ее было просто невозможно. Король, конечно, вынужден был остановиться на узкой тропинке, даму заметил и подтвердил вопрос своего камердинера, что дама действительно очень прекрасная. А потом поинтересовался: «А кто она?» Когда ему ответили, что она купчиха, он резонно заметил: «Уж лучше бы она сидела в своей лавке за прилавком, чем разгуливать по Версальскому саду».

Ну как, скажите на милость, такого мужлана завлечь в постель с куртизанкой? Придворные отступились. И женился этот король, ничего не соображая о женском поле, не испытывая к нему никакого интереса, а просто по приказанию своего деда, Людовика XV. Недаром, измучившись постоянным соблазнением своего мужа, который в постели холоден, как жаба, Мария Антуанетта с горечью скажет: «О, я совсем была бы не против, если бы мой супруг ненадолго увлекся какой-нибудь дамой и почувствовал жар сердца». Где уж тут о жаре думать, у него лоб холодной испариной покрывается, когда время подходит в супружескую спальню идти.

Медики о таких женщинах, которые безразличны к мужчинам, говорят — фригидна. Как сказать о мужчине, для которого все равно, что женщина, что потолочная балка? Может, вы думаете, что он к мужскому полу интерес проявляет? Ничего подобного. К мужчинам у него тоже полная индифферентность. У него небезразличие только к слесарному и кузнечному ремеслу, и где-то на антресолях Версаля у него хорошо оборудованная кузня. Его, этого короля, вообще половой вопрос не интересует, и если бы он был господом богом или каким другим творцом человечества, то немедленно бы прекратил этот постыдный процесс деторождения. Гораздо красивее и эстетичнее простой овощ, огурец, скажем, это делает. Там на одном растении сразу мужские и женские цветы, и это растеньице само себе хозяйка. А тут придворные с насмешкой и подозрением смотрят, шепчутся, сплетничают, даже в свою кузню Людовику XVI без осуждающих глаз пройти невозможно. От стыда и смущения голова у него опущена, а ноги как у старика шаркают. А все оттого, что все что-то от него ждут, требуют и справляются чуть ли не каждое утро: «Ну, как было?» Было, было! Как будто бы это просто… Для кого? «Мыслитель» Беликов у Чехова, намереваясь жениться, справедливо взвешивал: «Женитьба шаг серьезный». А тут, кроме свершения этого серьезного шага, еще каких-то дополнительных обязанностей требуют.

Да и сама женитьба ничего утешительного не предвещала: с первого дня какие-то подозрительные предзнаменования начали объявляться. То во время бракосочетания разразилась невиданная доселе страшная буря, то во время фейерверков загорелись потешные огни и сгорело полтораста человек. Мария Антуанетта и Людовик XVI плакали при таком печальном известии во время брачной церемонии. Мы склонны в предзнаменования верить! У нас тоже в Москве во время бракосочетания Николая II и Александры Федоровны огромное количество людей погибло на Ходынском поле: толпа ринулась за дармовым угощением, помост не выдержал и… чем владычество Романовых закончилось? По-человечески истлевшие кости только в конце этого столетия похоронили. А Наполеон I? У него слетела корона с головы во время коронации, и что? Где он, одинокий и, кажется, отравленный, свою жизнь кончил? На острове Святой Елены. А Наполеон III? У него вообще с верхушки кареты светел герб, задев за арку, и потащился волоком за лошадьми, ну и какова была его жизнь с Евгенией? В тот момент, когда Мария Стюарт входила на корабль, чтобы после смерти своего мужа, французского короля Франциска II, навсегда отплыть в Шотландию, вдруг сильный порыв ветра опрокинул одну из барок, и в мгновение ока утонуло шесть матросов.

А сколько знаков «свыше» было дано Клавдию Тиберию? Перед тем, как быть ему отравленным Агриппиной, своей четвертой женой, матерью Нерона, вдруг в Египте появилась мифическая птица Феникс, которая летела по воздуху, а за нею стая других птиц. Поймать ее не удалось. И одновременно в Персии вдруг родился не менее мифический зверь центавр. Император, конечно, не хотел верить этому «чуду». Тогда ему в Рим через Александрию прислали этого зверя с головой ребенка и туловищем коня. Клавдий Тиберий «чуду» несказанно изумился, как нам сообщает хроникер того времени, и отдал его на исследование ученым. Те, как часто с учеными бывает, «исследовали» его всего один день: уморили насмерть. И трупик центавра законсервировали в меду и выставили в кунсткамере. Жалко, что наш Петр I в свое время до него не добрался. Он собирал для своей петербургской Кунсткамеры разные диковинки со всего света. Но Клавдий Тиберий не очень-то верил этим знакам. Он точно знал, что умрет через 63 года, 63 дня и 63 часа, что точно сбылось. И почему-то в одинаковое время со своим отцом Генрихом IV — месяц, число и час — умер Людовик XIII.

А Генриху IV во время игры в шахматы на три часа перед смертью показывались на шахматной доске кровавые фигуры. А в шлем Тиберию перед смертью заползли змеи и свили там гнездо. Римский император, собираясь на войну, хотел шлем свой надеть, а там малые змееныши. Ну и погиб, конечно. А сколько знаков Александру VI, римскому папе, всевышний давал? Во время бури обвалился потолок над его балдахином. И только одна балка, прямо над его головой, висев, как говорится, на ниточке, сохранила ему жизнь, задержав падение потолка. А то вдруг ни с того ни с сего за несколько дней до его смерти к его ногам упала сова, мертвая причем! За день до смерти Екатерины Великой у нее остановились никогда не останавливающиеся настольные часы. Мы уже не говорим о вещих снах, возвещающих смерть или какое печальное событие. Рассказывала свои вещие сны и вдова Петра I Екатерина I, какие-де печали ждут Российское государство (что потом точно оправдалось). Супруга Юлия Цезаря Кальпурия видела его во сне окровавленным и настоятельно просила не ходить в этот день в сенат. И что? Там он своими сторонниками был убит. А Екатерина Медичи перед смертью своего супруга Генриха II видела во сне, что ему вырезали один глаз. Ну и попало ему копье прямо в глаз, в результате чего король умер. Мы уже не говорим о таком показательном предзнаменовании, как комета. Та всегда появляется, если кому из великих людей умереть предназначено. Видела «свою комету» и Екатерина Великая, и Елизавета Петровна, а королева Марго, увидев окровавленный хвост кометы, сказала: «О, это знак! Это — моя смерть!» — и через три дня умерла. Вид кометы, предвещающей смерть великим людям, настолько стал повседневным, что они принимали это как само собой разумеющееся и приготавливались к смерти. Один только кардинал Мазарини не примирился с ее появлением. Он заявил: «О, комета мне делает слишком много чести».

Словом, знаки, предвещающие счастливое супружество Людовика XVI и Марии Антуанетты, утешительными не были. Да и впрямь, какое может быть утешение и радость, если муж целых семь лет ничего с девственностью своей супруги поделать не может, а она от этой ненормальности даже «малость свихнулась» и в такие траты пустилась, такие дворцы начала себе возводить, такие бриллианты и драгоценности покупать, что народ ее окончательно возненавидел и так говорил: «Во всем виновата австриячка». Удивительна способность народа обвинять в своих неудачах королев. «Во всем виновата испанка» — это про Анну Австрийскую. «Во всем виновата немка» — это про нашу последнюю русскую царицу Александру Федоровну.

Ну, в непомерном истощении казны Марией Антуанеттой виновата, конечно, не она сама, воспитанная строгой матушкой Марией Терезой, а ее вынужденное девичество. Она в какую-то дикую истерику впала. То вводит простые соломенные шляпки в моду, то вдруг шляпы заставляет носить чуть ли с метр высотой и все в драгоценных камнях. То простой пастушкой по полю бегает, парное молочко из своей фермы попивая, то золотым шитьем свои дворцы обивает, и изысканные вина становятся почти единственным ее напитком. Но, собственно, взбудоражила Мария Антуанетта общественное мнение не этим контрастом — от молочка до вина, а сосудом, из которого они пились. А пились они из кубка тончайшего фарфора, вылитого точно по груди Марии Антуанетты. Из старой хроники мы читаем: «Из тончайшего фарфора на Севрской фабрике в 1854 году отлита была чаша, точная копия груди Марии Антуанетты»[8]. О, если вам, дорогой читатель, затруднительно представить, как из такой чаши можно пить, предлагаем на грудь смотреть прямо, а сосочек повернуть вниз и по окружности вырезать на высоту груди, и что получится? Получится замечательный и оригинальный сосуд, гораздо более затейливее тех кактусов, что торчат из ширинок глиняных фигурок мужчин. Разве не видели? Все лучшие города Европы таким «искусством» наводнены, а у датчан, которые вообще любят украшать свои окна разными фигурками, то и дело торчат эти молодцы с хорошо поднятым фаллосом. И никого это не шокирует. Ну разве какой малолетний ребенок поинтересуется: «Мамочка, почему у дяди такая писанька большая?» А разве вы не видели совершенно уж некрасивые кубки, из которых торчат фарфоровые груди, во многом уступающие красотой формы грудям Марии Антуанетты? Народ такой безнравственностью своей королевы возмутился, конечно, но это он напрасно: не она это нововведение ввела, гораздо раньше это сделал Людовик XIV, приказав отливать кубки для вина в форме груди маркизы Монтеспан. Но и он не новатор в этом искусстве. Как нам сообщает древнегреческий историк Плиний, это впервые сделала мифологическая Елена: «Елена пожелала однажды во исполнение некоего обета преподнести в дар храму Дианы изящный кубок и, призвав для этой цели искусного чеканщика, повелела ему отлить сей кубок в форме безупречной ее груди, что он и исполнил»[9].

Не только своим безупречным телом могла похвастаться Мария Антуанетта. Она и внешне «была более чем красива, была обольстительна»[10], как написал историк того времени, не замечающий ни ее слишком большого и выпуклого лба, ни выпяченной толстой нижней губы, что являлось характерным признаком всех Габсбургов, передаваемым из поколения в поколение, и всецело покоренный ее белоснежным личиком и нежным румянцем на щеках. Людовику XV тоже очень нравилась невестка, и он не прочь был целовать ее в розовые губки и щечки даже без малейшего повода, приятности ради.

А вот собственный супруг на ласки скор не был. В королевском алькове он тут же засыпал, не обращая внимания на прелестную жену, а когда во время своего свадебного ужина «насел» на жареную дичь, поскольку вообще пожрать, пардон, покушать, слишком любил, и Людовик XV сделал ему замечание, что не стоит так наедаться перед брачной ночью, искренне удивился: «Почему? Я же всегда хорошо сплю после обильной еды». Ну что за тюфяк, извините за выражение!

Вообще, конечно, справедливости ради, надо сказать, что все короли очень любили, мягко говоря, покушать. Но у Людовика XVI, особенно после его любимой охоты, был такой аппетит, что Гаргантюа перед ним ребенок. Вот какую любопытную запись мы прочли в Версальской хронике за июнь 1787 года: «Король пришел с охоты и спросил, что на завтрак. Ему сказали, что курица фаршированная и котлеты. Он воскликнул: „О, этого мало!“ — и приказал подать яйца в соусе и съел за завтраком: четыре котлеты, целую курицу, шесть яиц в соусе и один кусочек ветчины».

В своем регулярно ведущемся дневнике король записывает без лишних комментариев, сколько дичи или птиц он в данный день убил, и его дневник выглядит, как бухгалтерский отчет — одни цифры. Историку Михаилу Касвинову, негодующему по поводу убогости записей царевича Алексея, фиксирующего только самые бытовые дела типа: «Купил на Невском перочинный ножичек» и, по-видимому, ожидавшего от одиннадцатилетнего мальчика глубокого анализа политической обстановки России, показать бы дневник французского короля Людовика XVI. Запись царевича Алексея ему бы показалась Одиссеей.

Король не танцует, не любит балов, азартных игр, зато с упоением вбивает гвозди в стены и помогает столярам в их работе, а также очень любит укладывать паркет. От этой черной работы руки у него всегда грязные, Мария Антуанетта презрительно называет его чернорабочим, да он и внешне-то не больно как мужчина соблазнителен. И вот как его описывает «свидетель» дворцовой жизни того времени в 1788 году Баррер: «Король ростом около пяти футов, сложением неуклюж, и массивен, и с виду гораздо здоровее, чем можно было предположить по бледному лицу. Глаза у него голубые, без малейшего выражения. Смеялся грубым смехом, граничащим с идиотизмом. Движения неловки, производит впечатление дурно воспитанного толстяка. У него страсть к ружейной охоте. Был жаден и любил выпить»[11].

Еще кто-то будет записывать в свой дневник, какие отвратительные манеры у этого короля, как он, не прибегая к вилке, рвет, как зверь, мясо руками и жадно «вгрызается в его мякоть». Еще третий заметит, какая у него старческая шаркающая походка, но объективнее всех выразился, как нам кажется, о Людовике XVI родной брат Марии Антуанетты австрийский король Иосиф II: «Это слабый, но неглупый человек, у него трезвые рассуждения, большие знания, но характеризуется он апатией тела и ума»[12].

Вот-вот, в самую «точку» попал умный Иосиф II. Именно апатия и нерешительность — главные черты характера Людовика XVI. Они-то и привели его к беде, а не умение остроумно выражаться, как нам суггестивно толкует Ги де Мопассан: «Если бы у Людовика XVI хватило остроумия сочинить каламбур, он, пожалуй, спас бы монархию. Кто знает, острое словцо, быть может, избавило бы его от гильотины».

Остроумие здесь ни при чем. Спасли бы его решительность и энергичность. Ну что королю стоило запретить своей жене эти безумные траты на оборудование своих замков, на покупки драгоценностей, на наряды, порядком изнуряющие и без того худую государственную казну и вызывающие гнев и даже ярость народа? Но король в своем чувстве «виноватости» мужчины абсолютно все разрешает Марии Антуанетте и снисходительным оком смотрит и на ее ночные эскапады в Париж в Фоли де Берже и прочие злачные места, на катание на осликах поздней ночью с его братом графом д'Артуа. На этот «Трианон», маленький дворец, который Мария Антуанетта называла своей «крохотной Веной». Дворец-то крохотный, да траты на него огромные. Тут сельские хатки с лакеями в красных бархатных ливреях, подающими дамам парное молочко от настоящих коровок, но «золотая» травка которых слишком дорого стоила. Тут пастушкой резвится Мария Антуанетта в соломенной шляпке и простом платьице под деревцами, где мраморные колонны вперемешку с чуть ли не золотыми фонтанами! Сколько дворцов она «оттяпала» от вечно виноватого Людовика XVI? Можем слегка подсчитать! Значит, так, став в девятнадцать лет королевой, но еще не став женщиной, получила она Версаль, заняла покои Марии Лещинской, жены Людовика XV, получила свой «Трианон», где еще недавно «барахтались» Людовик XV и мадам дю Барри, муж подарил ей замок «Марли» с прекрасным английским садом, где гуляли до поздней ночи без всякого соблюдения этикета и в обществе своей интимной компании. В Реймсе Мария Антуанетта для каких-то своих интимных встреч сняла роскошный особняк. Это только то, что нам удалось установить достоверно, исключая сплетни, которые начали будоражить общественность уже с 1774 года. Пасквили за пасквилями выходили из-под пера доморощенных писак, не исключая родного брата короля герцога Прованского, вознамерившегося самому сесть на королевский трон, что удастся ему только через девятнадцать лет в виде короля Людовика XVIII. Но сейчас он смертельно ненавидит Марию Антуанетту, открыто выражает ей свое презрение, называя ее невежей. Ну, конечно, герцог Прованский был прав. С образованием у Марии Антуанетты раз-два и обчелся. «Мария Антуанетта поражала своим невежеством, — свидетельствует в своих воспоминаниях дворцовая дама мадам Кампен, — за исключением итальянского языка, она обнаруживала полное незнание всего, касающегося как литературы, так и истории. Это скоро заметили при Дворе, и оттуда пошло распространенное мнение, что она не умна»[13].

Ну ладно, ну хорошо, с образованием у Марии Антуанетты не ахти как, с этим мы согласны, но чтобы ее еще и в низменном разврате обвинять, это уже ни в какие ворота не помещается. Она еще девственницей седьмой годочек бегает, а ей кого только из любовников не приписывают: тут и граф Д'Артуа, родной брат короля, который в отличие от первого брата «Каина», как окрестила его Мария Антуанетта, очень даже в дружеских с ней отношениях, и герцог де Мегрен, и герцог де Косс, что мы там будем бульварные брошюрки повторять — там черным по белому написано: любовников много, и мужчин, и женщин. Это значит, будто Мария Антуанетта еще и лесбийской любовью занимается. Ну, правда, конечно, при ней некая дама Жюль Полиньяк здорово нажилась и своего мужа обеспечила. И что была она самой любимой подружкой Марии Антуанетты, и что влияние на королеву огромное имела, тоже правда. Но сразу, не разобравшись, что почем, лесбиянство ей приписывать? Ну, правда, в ее замке Сен Клу, который Людовик XVI выкупил для нее за шесть миллионов ливров у герцога Орлеанского, бывали лесбиянки, герцогиня де Пикиньи, например, или мадам Сант Овен, получающая такие вот письма от своей любовницы: «Ты способна оживить собою мертвеца. Я рада, что ты моя жена. Ты — моя женушка. Люблю тебя всем сердцем. Друг твой, любовница, а прежде всего подруга»[14]’.

Но так ведь это не от утонченного разврата Марии Антуанетты, а от утонченной развратности вообще королевских дворов того времени. Ведь тогда гомосексуализм и лесбиянство процветали и вроде традиционный секс начал приедаться этим скучающим богачам, изощрявшим свой мозг и тело новыми удовольствиями. О гомосексуализме мы вам позднее расскажем, дорогой читатель. При дворе Марии Антуанетты действительно была некая мадам де Флери, изощренная лесбиянка: купила за сто луидоров пятнадцатилетнюю девушку, имеющую «самые красивые бедра во всей Франции и что-то совсем нетронутое».

Но при чем здесь королева? Ну, конечно, нет дыма без огня: что-то не совсем естественное было у нее в отношениях с сестрой Людовика XVI Елизаветой, которая вместе с ней на эшафот пошла и тоже головки своей лишилась. Но это только звон, и неизвестно еще, «настоящий ли он». Знаем только, что ни на кого так не нападали пресса и бульварные брошюрки, как на Марию Антуанетту. В каких только грехах ее не обвиняли и какими только инвективами не одаривали! Она, дескать, по разврату превосходит и Мессалину, и Клеопатру, и Агриппину (жену Клавдия Тиберия) и резюмировали: «Смерти недостаточно для твоего наказания». А правды всей с горсточку всего. Ну действительно, была у нее долгая платоническая любовь к одному шведу, графу Ферзену, и даже письмами они обменивались, поскольку он часто уезжал, и в письмах Мария Антуанетта фигурировала под именем Жозефины. Ему двадцать три года, и он писаный красавец, к тому же хорошо воспитанный и с прекрасными манерами. Чувствительная душа Марии Антуанетты не могла не откликнуться на его обаяние, особенно в контрасте с вечно мешковатым и запутывающимся в своей шпаге Людовиком XVI и особенно когда он надевал свой шведский умопомрачительный костюм: «белую тунику, голубой камзол, роскошные замшевые штаны с золотым поясом и шпагой, в которой он иногда запутывался».

Печальное фиаско на альковном поле Людовика XVI не на шутку встревожило придворных, и министры, чтобы избежать подобного афронта его брата графа Прованского, намеревавшегося жениться на Марии Луизе Савойской, дело на самотек не пустили. Нет, министры решили твердо, прежде чем молодоженов в супружескую кровать вести, граф Прованский должен испробовать себя как мужчина на нейтральной позиции, ну например, с парочкой проституток. А то уж больно неопытны монаршии особы. Европа за бока от смеха держится. И вот под бдительным оком маршала Ришелье (не путайте с давним кардиналом) и полицмейстера двора принца Прованского ведут в спальню и приказывают улечься в постель, где его уже раздетая донага дама дожидается. В дворцовой книге потом было записано: «Принц проявил признаки возмужалости и может с успехом выполнять свои супружеские обязанности. Принцессе Марии Савойской разрешается прибыть во французский двор для бракосочетания».

Младший брат проявил «признаки возмужалости», а вот старший, Людовик XVI, никак их не проявляет. Не на шутку встревоженная мать Марии Антуанетты Мария Тереза шлет письмо своему послу в Париже Мерси: «3.2.1774 г. Его (короля. — Э. В.) пренебрежение своими обязанностями поражает меня все больше и больше». И долго еще, дорогой читатель, целых три года пройдет с тех пор, пока посол Мерси сможет написать утешительный ответ своей королеве: «15.9.1777 г. Во вторник, придя к королеве, я застал ее поглощенной радостью при мысли о возможной беременности»[15].

Время, однако, летит быстро, веселья, маскарады, балы, ночные прогулки при свете месяца сменяют один другого, а в королевском алькове как было пусто, так и осталось. Мария Антуанетта с истеричным смехом, в котором великий Стефан Цвейг в своем фундаментальном академическом труде, посвященном этой королеве, доищется неразрывной связи влияния испорченности характера и сексуальной неудовлетворенности, пускается на новые безумства. Куплены бриллиантовые подвески за 460 000 ливров, бриллиантовый браслет за 250 000 ливров. Ювелиры поднапряглись и сотворили что-то совсем уж невероятное: бриллиантовое колье за что-то свыше миллиона ливров. Мария Антуанетта как глянула на это колье, так и обомлела: так оно ей понравилось. Ведь оно так подходит к шпаге графа Ферзена, вовсю усыпанную бриллиантами. То есть она не собиралась, конечно, дарить такой дорогой подарок своему платоническому любовнику, но колье на ее шейке и шпага на боку графа так бы хорошо смотрелись при лунном свете. Король на этот раз ни в какую. Он и так не успевает головой удрученно качать, счета своей жены подписывая и безбожно опустошая государственную казну. На этот раз он не только головой покачал, но и устно свое возмущение выразил: «Боже, на эти деньги ведь можно купить целый военный корабль». Три корабля купил для своей любовницы маркизы Монтеспан Людовик XIV, вызвав этим жестом глухой ропот народа. Во дворцы любовницы ему, народу, трудно было добраться, а тут на причале на всеобщее обозрение стоят три корабля все в золоте и серебре, тогда когда у народа нет средств буханки хлеба купить. Словом, на этот раз Людовик XVI капризам жены потакать не стал, колье не купил, но история здорово над ним подшутила, и это колье, которое Мария Антуанетта и дня не носила, вошло в историю как «колье Антуанетты», и с ним была связана крупная афера, в которую был вмешан жулик Калиостро, и мы вам об этом факте в соответствующей главе расскажем.

Ну, раз супруг не разрешает ей больше драгоценности покупать, Мария Антуанетта в другие траты пустилась. Ее уже, видите, сельские хатки своего Трианона не больно устраивают. Что там коровки, свинки и прочая нечисть, ей захотелся павлиний манеж, и вот уже для нее мастерят этот манеж и пускают туда пару сотен павлинов. Что там сельские хатки с изумрудными лужайками вокруг них, ей нужна теперь, как у японского микадо или у китайского мандарина, — пагода. Ей строят пагоду. «Чего же мне еще хочется?» Так, наверное, раздумывала Мария Антуанетта в своей холодной постели. Захотеть бы тебе, королева, элементарного ребеночка, наследника. Почти семь лет ведь прошло с тех пор, как она в первый раз в постель с королем легла, а там ни жарко и ни холодно. Там вообще никак. Заметалась в испуге матушка австрийская Марии Антуанетты императрица Мария Тереза. Послание за посланием шлет дочери. Своему посланнику велит следить за ходом альковных событий ее дочери, и он ничего утешительного сообщить не может. Вроде бы все с его стороны сделано для деторождения короля: прорублен подземный переход в спальню королевы, чтобы, значит, король, минуя насмешливые и любопытные взгляды придворных, мог беспрепятственно к своей супруге заглядывать. Король Людовик XV призывает внука к себе «на ковер» и строго допрашивает его, почему до сих пор детей нет. Как же, дорогой читатель, история любит повторяться! Да ведь это точная копия сцены времен Екатерины Медичи и Франциска I. Не ее ли допрашивал король, почему десять лет детей нет? Ну, здесь, правда, десяти лет еще не прошло, всего семь, но тоже немало. Людовик XVI мнется, краснеет, штанишки или там панталоны теребит и ничего вразумительного сказать не может. Ведь не скажет же он, что распутные нравы короля изрядно набили ему оскомину и он их не одобряет, от этого плохого примера и его собственный альков страдает. Мария Тереза призывает своего лекаря и спрашивает, не существует ли какое медицинское средство, чтобы процесс зачатия ускорить. Тот пожимает плечами и отвечает: «Государыня, если такая очаровательная молодая женщина не в состоянии разогреть своего супруга, то медицина здесь бессильна». Мария Тереза снаряжает своего сына в путь-дорогу во Францию со специальной миссией. И сын строго допрашивает свою сестру: «Скажи же ты мне, любезная сестрица, не бываешь ли ты холодна, недоступна, когда король готов к твоим ласкам?» Она в слезы: «Ох, дорогой братец, уж я ли не стараюсь вовсю в постели, только что канкана не танцую, все напрасно. Мой супруг, кроме своей кузни и слесарного мастерства, кажется, ничем больше не интересуется». Ну, тогда Иосиф II взялся по-мужски поговорить с Людовиком XVI, и выяснилось, что же королю мешает исполнить свой долг перед потомством. У него, оказывается, маленький изъян, и нужна операция, которой смертельно боялся Людовик XVI. Иосиф уговорил короля на операцию, которая совсем не была тяжелой, так, маленький хирургический надрез.

Мы, дорогой читатель, наблюдаем странное явление и довольно распространенное в жизни королей: многие из них не могли плодить детей из-за какого-то меньшего или большего физического изъяна и нуждались в операции. Можно было бы привести длинный список королей, которые не избежали хирургического вмешательства. Но достаточно вспомнить, что великий Дон Жуан и Казанова так же, как и французский король Генрих IV, имели на половом органе большой нарост, не позволяющий плодить детей. Это его очень волновало, так как наследника с Марией Медичи он еще не имел. И только сложная хирургическая операция помогла ему спасти династию — у него родился сын, а его любовницу Габриэль наградила эта операция еще одной беременностью и рождением второго сына.

В чем тут дело? Почему монархи так часто страдали от физических изъянов полового органа, мы не знаем. Словом, после операции Людовик XVI может наконец-то стать мужчиной и отцом. Мария Антуанетта в восторге. Бежит в самый конец Версаля, где дочери Людовика XV обитали, и во все горло кричит: «Посетил, посетил, дорогие тетушки, меня мой супруг!» Они, конечно, живо ее пыл оборвали: «Мадам, это неприлично так горланить, что ваш супруг наконец-то о вас вспомнил»[16].

19.7.1774 года матери Марии Терезе летит от дочери письмо: «Супружество наконец-то испробовано! Мой супруг взял меня, а вчера это повторилось даже еще лучше и три раза!»

Фу, наконец-то! Вытрем и мы пот с лица.

Когда Григорий Распутин выводил «бесов» хорошо известным способом из всех этих истеричных купчих и мещаночек, охваченных манией сексуальной неудовлетворенности, он вытирал пот с лица и, выходя из комнаты, где производил сеанс, говорил: «Вот ведь какой бес попался, еле выгнал. Сейчас она спит. Вот бес так бес». Нам тоже хочется воскликнуть: «Вот ведь какой трудный альков попался. Вот альков так альков!» Но сейчас там все в порядке, там родится четверо детей, два мальчика и две девочки; двое детей, дочь и сын, умрут в раннем возрасте, десятилетнего сына замучат во время революции в Темпле, а несчастная дочь после разных мытарств, потеряв обезглавленных родителей, замкнется в себе, станет неприступной старой девой, что не помешает ей выйти замуж за родственника своего дяди графа Прованского, ставшего потом французским королем Людовиком XVIII.

Подводя итоги, можем резюмировать, что этот альков юных супругов счастливым не был. Там долго, очень долго торичеллиева пустота была. А в других, думаете, лучше? Вы посмотрите только на юных французского короля Людовика XIII и его супругу Анну Австрийскую. Это их сейчас в брачную кровать поведут. А сейчас в одной комнате дружки жениха ему наперебой сальные анекдоты рассказывают для поддержки боевого, пардон, «полового» духа, ей в соседней дамы шепчут о долге женщины и утирают кружевным платочком слезы.

Людовик XIII

Жениху недавно исполнилось четырнадцать лет, невеста на пять дней моложе. И что же получилось из этого насильственного союза и политического брака, состряпанного интригами Марии Медичи, матушки короля? А ровным счетом ничего. Там тоже торичеллиева пустота. И этот вакуум продержится ровно четыре года, хотя Людовик XIII, чтобы оправдать желание и надежды министров и придворных, не мешкая уверял, что он «это сделал уже в первую брачную ночь». Это была неправда. Правда была в том, что четыре года Анна Австрийская останется девственницей, потом супруг вообще перестанет посещать ее спальню, и только через двадцать один год после супружества, заключенного в 1615 году, у них родится первый сын, Людовик XIV, а через год второй — Филипп Орлеанский.

Это будет потом, когда в девятнадцать лет Людовик XIII станет французским королем, а Анна Австрийская королевой. Сейчас всем заправляет матушка, регентша при сыне, а фактически его тиран. Бьет своего ребенка, хлещет по пухлым его щекам с садистским удовольствием, не обращая внимания, что сыночек-то уже женатый. Конечно, смертельно боясь и ненавидя матушку, он не мог так смело ей запеть песенку, какую в наше время смелые мальчики поют: «Ах, мама, маменька, я уж не маленький! Ах, мама, маменька, мне много лет!» Он попросту морщится, то краснеет от стыда, то от гнева бледнеет, глотает слезы обиды и клянется в душе отомстить жестокой матери в будущем. Отомстил все-таки. Когда королем стал, прогнал ее вон из дворца и даже из государства французского, и она шастала нищенкой по европейским дворам и где-то осела в своей Италии в квартире Рубенса, которому когда-то заказывала фрески своими изображениями дворцовые стены украшать. И даже на вязанку хвороста она не имела. Так и умерла в холоде, голоде и нищете! А что? Полностью по заслугам получила. И мы, и Мария Медичи скажем вам словами известного ученого сексопатолога П. Мантечацца, вашего соотечественника: «Чтобы хладнокровно бить ребенка, нужно, чтобы в наших жилах текла не кровь, а змеиная желчь»[17].

Людовик XIII.

А дальше ученый говорит так: «Не поднимайте никогда ваших рук для воспитания пощечинами. Убедитесь, наконец, что если вы будете бить ваших детей по лицу, тащить их за волосы или драть их за уши, то, кроме вреда, ничего этим не причините».

Это правда святая! Дети начинают ненавидеть тех родителей, которые самым действенным методом воспитания ребенка считают ремень. Но бывают, конечно, исключения. Бывают такие вот феноменальные дети, которые обожают своих родителей за то, что они их бьют как Сидоровых коз. И нам о таком ребенке рассказала сама мадам Ментенон, тайная жена сына Анны Австрийской, Людовика XIV, который через двадцать один год на свет родится. Она отправилась на воды с внебрачным ребенком короля Людовика XIV и Монтеспан, калекой графом Мэйнским, по дороге останавливалась и королевскому отпрыску для общения крестьянских детишек подсовывала. И вот ребенок Мэйнский, поиграв с вшивым крестьянским отпрыском, пожелал, чтобы матушка Ментенон взяла его с собой на воды. Почему нет? У Ментенон уже в голове разные планы о том, какое она богоугодное дело сделает, если ребенка омоет, вши выведет, в нарядные одежды облачит, грамоте выучит, и этот херувимчик с ангельским личиком станет порядочным и приличным человеком. Мальчишка с вшами и ангельским личиком обрадовался страшно такой перспективе, но, когда в карету пришла пора садиться, вдруг погрустнел дальше некуда и глазки ангельские на добрую тетю поднял и такой вот вопрос задал: «Ах, добрая, прекрасная дама, как же я могу с вами ехать? А кого моя матушка лупить будет?» Когда задрали мальчику рубашонку, оказалось, что кожа его вся исполосована зажившими и еще не зажившими рубцами, мать каждый дань драла его так, что до мяса сдирала кожу. Ментенон, исполненная жалости к мальчику, который проявил такую необыкновенную любовь к своей матери, оставила его в той деревне и всю дорогу плакала, ибо знала, что тому уже не жить и скоро мать забьет ребенка до смерти.

Но вернемся к нашему рассказу. Отношение Марии Медичи к сыну было так жестоко, что он всякую охоту и к жизни и к ее радостям перестал чувствовать. Рос злым и мрачным. Никаких чувств, кроме презрения и безразличия, своей жене не оказывал, по-видимому, вообще проклиная женский пол, ненавидя всех его представительниц, который ассоциировался у него, начиная с матери, с ленивой, жадной, грязной и жестокой итальянкой.

Но не дремала Мария Медичи. Она обеспокоилась, конечно, положением альковных дел в спальне короля-сына и каждый вечер Анну Австрийскую к себе в кабинет для интимных разговоров вызывала. Значит, так: как нужно привечать супруга в спальне, молодая невестушка знает или нет? Как ей быть ласковой с супругом, знает или нет? Не знаешь — научим, не хочешь — заставим. И вот уже для обольщенья короля на маленьком столике в спальне Анны-Австрийской его любимые марципаны и мадера. Сама она в радостном и донельзя откровенном пеньюаре за вышивкой сидит, к шагам супруга прислушиваясь, не идет ли? Рядом роскошная постель по последней моде и слову техники оборудована. Воспользуемся ее описанием устами одного историка: «Спальня Анны — платяной шкаф, инкрустированный испанским орехом, арабское кресло, отделанное слоновой костью и жемчугом. Стены сверху донизу украшены гобеленами, а на другой из них редкостное флорентийское зеркало. На ложе алые бархатные занавеси»[18].

Но ничто не в силах возбудить Людовика XIII. Придет, сядет в уголочке, марципаны пожует, мадерой запьет и молчит, как нанятый. Ему нечего своей супруге сказать, да и вообще у него нет настроения. Вечно угрюмый, вечно молчаливый, немного заика, он предпочитал беседам и ночам с супругой занятие охотой и музыкой, целые дни проводя или с ружьем в руках, или с лютней. А ко всему прочему еще и скупой до ужаса. Отправил восвояси почти всю Анны Австрийской службу во имя экономии двора и чтобы не очень-то она своей Испанией увлекалась, раз во Франции живешь, полюби все французское. Впоследствии Анна Австрийская так и сделала и очень хорошо интересам Франции служила, но сейчас ей без своих придворных дам скучно, некому испанские песни петь и танцы танцевать.

Из спальни Людовика XIII вела потайная дверь в покои королевы. Так вот эта дверь уже порядочно паутиной заросла, так мало Людовик XIII пользовался ею. Герцогиня де Шеврез, которая поверенной королевы стала, советует ей тоже отвечать мужу холодностью, но из двух «холодов» жара не состряпать. Уже три года пустует королевский альков. У Людовика XIII появились какие-то наполовину платонические любовницы, которым он обливал платья красным вином, такая у него была милая шутка в заигрывании с дамами. А потом все смешалось в «доме Облонских»! То есть мы хотим сказать, во французском королевстве, а точнее в королевских альковах. То она, то он поминутно в кого-то влюбляются: то король в мадам Шеврез, то королева в Бэкингема, английского приближенного при дворе Якова I. Ну, эта романтическая любовь прекрасными романами обрастет, включая известных «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Менее романтическая, зато более сложная была у Анны Австрийской связь с всемогущим кардиналом Ришелье, первым министром французского государства. Он то любит Анну до безумия, то смертельно ее ненавидит. Она то ненавидит его смертельно, то кокетничает с ним, почище опытной куртизанки. Ну и получился в истории винегрет. Одни историки описывают, как могущественный кардинал Ришелье, одетый в бархатный камзол с бубенчиками и кастаньетами, перед ней национальный танец плясал, другие — что какие-то замысловатые интриги против Анны выдумывал и вообще играл с нею, как сытый кот с бедной мышкой. То в угол загонит и сейчас вот-вот схрумкает, а то вдруг отпустит и даст бедной мышке немного побегать. Будто это все происходило потому, что он здорово Анну ревновал к Бэкингему и к кавалеру Монморанси, которому потом голову отрубили, обвинив в государственной измене.

Тогда всем в стране заправлял первый министр Людовика XIII кардинал Ришелье. Все историки в один голос утверждают, что это был великий человек и необыкновенный государственный ум. Оспаривать не собираемся. Но, как почти всегда бывает у великих людей, у него были свои странности, безобидного, правда, характера. Он там себе увечья, подобно великому Ван Гогу, не наносил, по-кошачьи, подобно Черчиллю, на корточках не мяукал, он попросту лошадь из себя изображал. Вдруг ни с того ни с сего (может, от переутомления государственного ума) вдруг начнет как лошадь вокруг стола бегать, скакать то галопом, то аллюром и ржать, как лошадь. И так час или два продолжалось. Шум тогда неимоверный стоял и все в Лувре знали — это кардинал Ришелье так необъяснимо странно развлекается.

А потом вдруг, как в припадке, упадет на пол и моментально заснет. Слуги переносили его осторожно на кровать. Когда через несколько часов просыпался, бодрый и веселый, ничего не помнил. И еще другая необъяснимая странность была у кардинала. Его необъяснимая страсть к кошкам. У него в кабинете, бывало, до десяти кошек прыгали по столу, сидели у него на коленях или с громким мурлыканьем терлись о него. Вообще-то для нас не новость — эта страсть монархов к кошкам. Наши царицы Анна Иоанновна и Елизавета Петровна по всей Сибири искали хороших кошек для своего дворца. Специальные помещения для них выстраивали, самолично их кормили и ласкали. Но все же больше всего монархи любили других животных — собак. Мы не встретили ни одного короля на протяжении французской и английской истории, у которого не было бы любимой собачки. Наша Екатерина Великая самолично их купала, стегала им атласные одеяльца, а после их смерти, как и Елизавета I Английская, приказывала делать из них чучела или строить надгробные памятники с эпитафиями авторства известных поэтов.

Екатерина Медичи имела обычай одаривать собачками своих ближних и даже подарила борзую своему нелюбимому зятю — Генриху IV. И такую же любовь к собачкам привила своим сыновьям. Ее сын Генрих III почти нигде не появлялся без своей маленькой черной собачонки, подаренной ему Марией Стюарт, и даже на официальных приемах послов держал ее на коленях и поминутно целовал. По всем заморским странам ездили его гонцы с заданием покупки дорогих ценных пород маленьких собачек. А другой сын Екатерины Медичи — Карл IX оставлял все государственные дела, если пришла пора кормить его собак. Делал он это самолично, говоря: «Собаки не люди, ждать не могут». Мы насчитали всего две монаршии фамилии, которые бы не любили собак. Это сын испанского короля Филиппа II Дон Карлос и наш Петр III. О том, как ее муж, Петр III, издевался над собаками, Екатерина Великая пишет в своих воспоминаниях: «Рукояткой своего бича он изо всей силы бил бедное существо. Я стала просить, чтобы он сжалился над бедной собачкой. Но он, как бы на злость, начал бить еще сильнее».

Собачки правящих монархов нередко невообразимым способом выражали свою привязанность. Борзая Генриха IV схватила его за штанину и не выпускала из дворца в памятную Варфоломеевскую ночь резни гугенотов.

Вот уже обезглавили Марию Стюарт, уже ее окровавленный труп лежит на эшафоте, как вдруг из-под ее юбок вылезает забрызганная кровью собачка и яростно бросается на палачей. Из-под муфточки одной из четырех дочерей нашего последнего царя Николая II, трупы которых бросали на грузовик, вдруг вылезла маленькая собачка и с недоумением смотрела на исторический акт насилия.

Вот у эксцентричного герцога Бэкингема, насильственно убитого, вынимают, согласно европейской традиции, внутренности и сердце и собираются пышно их захоронить, как вдруг в комнату врывается любимая его собачка и отгрызает кусок сердца. Вот таким образом животное выразило свою привязанность к хозяину.

И совсем уж традиционно выразил свою привязанность к хозяйке мопс Жозефины, жены Наполеона Бонапарта.

Кто испортил монарху брачную ночь? Ну, конечно же, маленькая собачонка. Влюбленный, как кот, в своею немолоденькую уже вдову с двумя детьми Жозефину, Наполеон в предвкушении сладкой брачной ночи является к ней в спальню и видит, что место на кровати занято. На ней хозяином расположился мопс и никак законному супругу сие место уступать не желает. Конечно, Наполеон, тогда еще только генерал, не император, хотел было препротивную собачонку за окно выкинуть, но Жозефина воспротивилась: «Она не будет нам мешать».

И Наполеон, скрипя зубами от злости, вынужден был делить брачное ложе втроем. Но съедаемый ревностью Фортюнэ (так собачку звали), увидев «непарламентарное» обращение Наполеона со своей хозяйкой, от которого кровать ходуном ходила, как от средней величины землетрясения, принялся оглушительно лаять, выражая тем свой протест против грубого обращения со своей хозяйкой. Наполеон, не желая прерывать приятного занятия, попросту пнул его ногой, в результате чего Фортюнэ очутился на полу с сильной болью в животе. Собака жалобно завыла на ковре, но через минуту опомнилась, а вернее, не помня себя от ярости, вскочила на постель и вцепилась острыми зубами в ляжку будущего императора. Наполеон завыл, в свою очередь, от боли и вынужден был прервать пикантное занятие. Жозефина должна была всю ночь накладывать компрессы из настойки липового цвета на рану своего мужа.

Ну, на этот раз из боя собаки с человеком победителем вышло животное. А вот из устраиваемых в Древнем Риме боев собак с быками или медведями первые почти никогда победителями не выходили. Травля была жестокая. У зрителей и императоров типа Нерона или Калигулы от такого зрелища кровью наливались глаза, и кровавые бои быков с матадорами, которые до сего времени в Испании практикуются, это просто детский лепет по сравнению с римскими зрелищами. А чтобы, как говорится, «подлить масла в огонь» и сделать зрелище еще более жестоким и кровавым, тот же Калигула приказывал кормить животных человеческим мясом. Специальные люди рыскали по тюрьмам, убивали преступников, разрубали их тела на куски и кормили этим мясом животных, и не только собак, а более «благородных» — медведей, тигров и львов.

Эти звери особенно ценились монархами. Уж на что скупой из скупых — французский король Людовик XI, но и он держал двор, полный этих животных, успокаивая себя тем, что и так у него расходы на содержание этих животных меньше, чем у других монархов: «Короли всегда слышали рычание львов близ своего трона. Однако следует отдать справедливость, что я расходую на это все же меньше денег, чем мои предшественники. И что количество львов, медведей, слонов и леопардов у меня много меньше».

Больше всего монархи любили необыкновенных животных, будь то ящур какой или просто птица. Наша царица Анна Иоанновна приказала разыскать скворца, который, подобно попугаю, говорил человеческим голосом, а Екатерина Великая очень радовалась, когда один из ее придворных научил своего скворца при ее появлении выкрикивать: «Матушке государыне виват».

Римский император Клавдий Тиберий подарил своей четвертой жене Агриппине (неблагодарная, она потом мужа отравит) белого соловья. Это был очень ценный подарок, поскольку белые соловьи в природе не встречаются, а поют не хуже своих сереньких сородичей. Друг Клавдия Тиберия Нарцисс, видя, с какой охотой принимает жена императора в подарок пернатых диковинок, отыскал и преподнес ей в подарок говорящего дрозда.

И правильно монархи делали, что не держали другой говорящей птички — попугаев. С этими попугаями — одно недоразумение. То попутай, присланный Екатериной Великой своему сенатору, седовласому старичку, вздумавшему певичку любовницей делать, такие вот сентенции в самый неподходящий для этого момент на чистейшем русском языке изрекает: «Стыдно старику дурачиться», то попугаю внучки любовницы Короля-Солнца Лавальер хоть рот, то бишь клюв, затыкай: научился нецензурных бранных слов во французских притонах и теперь в версальских салонах, извините, матерится. Пришлось отдать его в более для этого подходящее место — в пожарную охрану. Ведь не поставишь же этого попугая перед судом, как это сделали по отношению к попугаю Верт Верту, о которой-то птичке расписывается известный поэт Грессет. Она побывала в разных монастырях и научилась вульгарным словам.

Но очень часто хотелось придворным гостям посадить в тюрьму, не только что под суд отдавать, попугая князя Террая, который на парадной лестнице кричал каждому входящему на чистейшем французском языке: «Ловите злодея».

У Клавдия Тиберия был ящур, огромный, в несколько метров, покрытый отвратительной чешуей, с такой же отвратительной мордой и острым языком, но не в переносном, а в прямом смысле — язык резал, как бритва. Привезли его с острова Явы. Ящур издавал неимоверную вонь, но для него это был замечательный запах, и он самолично кормил ящура тараканами и мертвыми мухами. Ящур, кажется, понимал своего господина. Тиберий часто с ним «беседовал» и даже просил совета. Перед тем как ему быть отравленным, ящур вдруг издох.

У маркизы Помпадур была в Версале своя курочка, которая несла яички не золотые, а простые, которые немедленно, еще тепленькими доставлялись Людовику XV.

Маркиза Монтеспан, любовница Людовика XIV, держала в Версале коз и свиней, а также белых мышек, которых запрягала в маленькие золоченые каретки и пускала бегать по своим рукам.

У Германика была черная белка, которой он неимоверно гордился.

У сестры Клавдия Тиберия Ливии была какая-то необыкновенная обезьянка почти зеленого цвета, которая не хуже хорошего карманного вора могла украсть незаметно любую вещь. Но всех превзошла своей необычайностью мать Тиберия — Клавдия, держащая в своем озере не неведомую зверушку, а… обыкновенного карпа. Карп имел имя Левиатан и отзывался на зов своей хозяйки, приплывал к ней из омута водных лилий, давал кормить себя, а также гладить. На жабрах рыбы были драгоценные бриллиантовые кольца. Клавдия уверяла, что карп разговаривает с ней и она понимает каждое раскрытие его рта. Словом, «не открывает щука рот и не слышно, что поет», только открывает карп рот и происходит приятная беседа.

Как с человеком разговаривал, а даже шептался на ухо со своим конем Буцефалом Александр Македонский. Конь становился перед императором на колени, отдавал поклон, а когда после необыкновенно долгой своей жизни (тридцать лет) умер, то ему Александр Македонский воздвиг мавзолей.

Также воздвиг мавзолей и даже превратил своего коня Инцитата в человека римский император Калигула. У коня была мраморная спальня, корыто у него было из слоновой кости, пил он из золотого ведра, а известные художники украшали стены его, о нет, не конюшни, а дворца, прекрасными картинами. И только питался конь не золотым или бриллиантовым, а обыкновенным овсом. Но, чтобы приблизить своего коня к человеку, император дал ему титул консула, а кроме дворца дал огромное приданое, обложив для этой цели своих подданных специальным налогом. Ритуальная женитьба этого коня на кобыле Пенелопе — это пышная церемония, достойная монархов.

Словом, дорогой читатель, десять котов, прыгающих по письменному столу кардинала Ришелье, — это не самое большое чудачество из жизни монархов в их любви к животным. Да и Ришелье просто невинно ласкал своих котов, культа из них не делая. «Не будем делать из огурца культа», — сказал Остап Бендер, отбирая у Паниковского теплый кривой огурец. И вот таких «огурцов», то бишь культ, сделала из своих двадцати котов ангорских княгиня Левлетюс, о которой нам фрейлина Оберкирх рассказывает в своих воспоминаниях: «Входят в салон двадцать котов, одетые в платья, подбитые мехом. Со шлейфом, из броката и атласа. Внесли двадцать плоских блюд, на них мягкие кусочки кур и куропаток с несколькими косточками для грызения. Съели коты, фыркнули, вернулись, улеглись на ложе из китайского шелка, все подушки и их платьица в сале»[19]. Вот таким же котом — то сытым, то голодным — забавлялся кардинал Ришелье Анной Австрийской: безумно любя, ненавидя, делая добро, вредя ей и бешено ревнуя.

А когда донесли Ришелье, что у убиенного Бэкингема на корабле, в его роскошной каюте, во весь рост висел на стене портрет Анны Австрийской — вот тогда его гнев с новой силой вспыхнул, и посыпались дворцовые интриги. В чем только не начинают Анну обвинять: не только в изменах физических, но и в политических тоже — она будто еще и шпионка испанского двора. А зачем письма братцу в Испанию писала? Испания сейчас ведь для Франции — вражеская страна. Ну, этим обвинением историю не удивишь. У нас тоже Александру Федоровну Романову, последнюю русскую Царицу, обвиняли в шпионаже в пользу Германии: она своему братцу Эрни письма писала.

Но Николай II в крепость или там тюремную камеру жену не заточил, а Людовик XIII то ей Гаврской крепостью грозит, то издает такой абсурдный приказ, который ну прямо граничит с заточением в крепость. Анне не разрешается без специального на то разрешения короля ни участвовать ни в одном приеме, ни у себя во дворце такие приемы устраивать. Сиди тихо, богу молись или вышивай на худой конец пелену для костёла. Ну скажите, дорогой читатель, как можно после такого указа процессом деторождения с мужем заняться? В альков к жене хаживать? А он и перестал хаживать. Совсем. На три года забыл, как это с женой делается.

Конечно, нет «дыма без огня». Какой-то роман у нее с Бэкингемом был. Исторические факты об этом свидетельствуют. И пламенные письма он ей писал, и она на них отвечала. После убийства Бэкингема у него нашли шкатулку, полную любовных посланий Анны Австрийской. Самые значительные для него письма герцог носил на своей шее на шелковом шнурке и никогда с ними не расставался.

Их личных встреч было немного, всего два или три раза, да и то не всегда наедине. Раз она решила принять герцога в своей спальне и спросила свою свекровь Марию Медичи, можно ли ей принять герцога в дезабилье. Мария Медичи ответила: «Конечно, можно. Я же принимаю».

Добавим, дорогой читатель, что у нее, этой Марии Медичи, жены Генриха IV, вообще вошло в привычку в дезабилье только что на балы не ходить. Она совершенно не стеснялась часами лежать в нижнем белье, принимая гостей ли, придворных ли, не важно — всех. А, извините, бельишко у нее почему-то было не очень чистое. Это нам придворные лакеи в своих мемуарах сообщили, и мы, зная общую культуру Марии Медичи, им верим. Тогда, дорогой читатель, мода такая была, что знакомых или любовников принимать лежа в постели и в неглиже. И ничего не было зазорного, если знакомый не хуже камеристки помогал госпоже чулочки на ножки натянуть. Не все же обезьянам это делать, хотя было модно заставлять павианов стоять в ливреях на запятках карет или чулки госпожам натягивать. И если вам попадется картинка в какой исторической книжке, как Вольтер сидит у ложа раздетой маркизы Помпадур, — не удивляйтесь, эпоха это позволяла.

Другой раз Бэкингему удалось интимное свидание с Анной Австрийской где-то по дороге в Англию, в отдаленном замке, когда отправляли Генриетту Французскую невестой к Карлу I Английскому. Интимное свидание устроила мадам Шеврез, сердечная подруженька Анны Австрийской, и из этого эпизода историки потом неплохой «компот» любовный состряпали. Будто бы Бэкингем в своем неудержимом пыле взял королеву, как парфянскую кобылу, прямо на зеленой травке, грубо и властно, на что Анна Австрийская, отряхивая юбки, будто бы сказала: «Все мужчины нахальны и грубы». Но опять-то полностью верить этим слухам не советуем. Было — не было, какая разница, при опостылевшем супруге!

Если так было, то это была последняя их встреча. Слишком далека была Англия от Франции и слишком опутана была королева Анна Австрийская разными там условностями. Знаем только, что потом Бэкингем всегда брал себе любовниц, похожих на Анну Австрийскую, он и мадам Шеврез ею сделал только потому, что она была подругой Анны Австрийской и немного на нее похожей.

Эта самая княгиня Шеврез, в молодости княжна Лотарингская, взяла и «легкой рученькой» отбила у короля Людовика XIII его любовника Луи (мы вам о нем в главе о гомосексуалистах расскажем). Как это возможно? Очень просто. Все эти гомосексуалисты были бисексуальны, они, как наш убийца Распутина князь Юсупов, могли заниматься любовью и с мужчинами и с женщинами.

А эта интриганка княжна Лотарингская, добившись того, что король в нее влюбился, невозможно было иначе, красива, молода, вечно весела, остроумна и добра, вдруг решает влюбить в себя и его любовника. И это ей блестяще удалось. Не только ее полюбил, но он готов короля оставить и даже жениться на ней. И что вы думаете? Женился. Наверное, поэтому король и подписал ему потом смертный приговор, через отсечение головы, якобы за измену Ришелье и заговор против него, а в действительности, мы не исключаем, здесь причина чисто личного характера. Король не мог простить своему любовнику, что тот оставил его и женился на княжне Лотарингской. И когда король голову своему бывшему любовнику оттяпал, он приказал этой интриганке княжне Лотарингской немедленно удалиться из дворца и даже близко к нему не подходить. А она видит, дело плохо, ее дворцовая карьера к закату клонится, давай обвораживать хотя и наивного, но весьма могущественного князя Шевреза. Да не просто его своим любовником сделала, а мужем. Попробуй теперь Людовик XIII удали ее из дворца, когда она законная супруга известного и всемогущественного человека. И король вынужден был уступить. Княгиня Шеврез на балах первой красавицей блистает и даже ревность королевы Анны Австрийской не возбуждает, поскольку ее закадычной подружкой заделалась. Чувствуете, сколько ума, хитрости и дипломатии у этой женщины! Да пошли ее послом в любую страну, она такого вам наворотит для пользы своей миссии! Муж был настолько терпеливым и умным человеком, что не только терпел все любовные флирты своей супруги, всех ее многочисленных любовников, но даже улаживал все пикантные авантюры, в которые его жена неизменно попадала. Любовь, что поделаешь! И когда она решила и Бэкингема сделать своим любовником, муж не возражал особенно, разрешил ей в Англию надолго уехать, и там разгорелся дикий скандал, не сходивший несколько недель со страниц печати: княгиня стала любовницей герцога Бэкингема. Тушить пожар любовный поехал все тот же терпеливый и снисходительный муж, привезя строптивую жену домой. Но она успокоиться не могла. Спустя короткое время начинает опять свои интриги и намеревается удалить короля Людовика XIII и выдать замуж Анну Австрийскую за его брата Гастона Орлеанского. Причина: муж не хаживает вот уже 13 лет в спальню к королеве, наследника трона нет, отечество в опасности. Ну, коль был выдвинут клич «Отечество в опасности!», дворяне во главе с Гастоном Орлеанским живо на него откликнулись и образовывают против короля заговор. К сожалению, заговор был раскрыт, всем сообщникам Гастона головы отрубили, но самого большого виновника, своего братца, король пожалел — его быстро женили и услали со двора. А княгиня Шеврез? Что с ней? Снять ей красивую головку Людовик XIII побоялся: уж слишком известен был ее муж в Европе, и он попросту ее выслал в изгнание. Вот наивный, нет для Шеврез изгнания, когда она молода, красива и полна интриганских идей. Она, конечно, пишет слезные письма королеве Анне, своей когда-то закадычной подружке, та, поскольку авторитета у мужа не имеет, бежит с ними к кардиналу Ришелье. Тот, поскольку в Анну влюблен и отказать ей ни в чем не может, бежит к королю, а король… Король вынужден был простить княгиню де Шеврез и разрешить ей вернуться ко двору. «Ох, наконец-то теперь уж я развернусь со своими интригами вовсю», — сказала де Шеврез и для начала решает влюбить в себя… Кого бы вы думали? Ну, конечно, могущественного кардинала Ришелье. Но и канцлер Шатене могущественен. И не имея возможности решить, кому отдать предпочтение, выбирает обоих. И вот уже кардинал Ришелье, немного отвернувшись от королевы Анны, уже ее, княгини, любовник, и канцлер, немного отвернувшись от своей жены и любовниц, уже ее, княгини, любовник, а бедный супруг, немного отвернувшись от своих горестных мыслей, беспрекословно разрешает ей это. Соперник? Не для кардинала такое унижение. Канцлера сажают в тюрьму, а княгиню кардинал советует королю опять сослать. «И чтобы сидела тихо в своих провинциях», — таков приказ короля был. Тихо? Вот уж не для нее тишина сельских зеленых полей и лесов да пенье птичек. «Посмотрим, как вы запоете, когда я вообще-то плюну на французский негостеприимный двор», — так, наверное, говорила себе княгиня, решив свои интриги перенести на более безопасную почву — за границу. Испания, Лотарингия ее приютили. Ну слава богу, свои интриги можно теперь наново начинать. Но испанский двор авантюристов не терпел и строго наказывал. Княгиню Шеврез решено арестовать и посадить в темницу. Тогда она, узнав об этом решении двора от своего очередного любовника, переодевается мужчиной, вскакивает с двумя лакеями на коня и несется по полям, по лесам и долинам и переезжает аж всю Францию. Услышав о том, что авантюристка беспрепятственно французские земли пересекла, король в дикую ярость впал: «Опять проворонили!» А народ, узнав о таком подвиге княгини де Шеврез, сочинил песенки и распевал о прекрасной амазонке, одурившей всех. Ну теперь где-то там, в укромном уголке то ли Швеции, то ли Швейцарии княгиня дожидалась смерти короля. Но когда он умирал в 1643 году и ему прочитывали вслух его завещание, в котором были такие вот слова: «Княгиню Шеврез никогда, ни под каким предлогом во Францию не пускать», чтец в этом моменте сделал паузу, Людовик XIII открыл умирающие глаза и прошептал: «Это дьявол, истый дьявол».

«Дьявол в юбке» приедет во Францию как ни в чем не бывало через шесть лет после смерти короля почтенной, всеми уважаемой богатой матроной с законнорожденной дочерью. Бедный ее муж, который следовал по стопам своей жены, нашел ее где-то в тихом поместье Швейцарии и вымолил — деторождение. Все значительные мужчины побывали в алькове его жены, а на его долю доставались только ее проблемы и хлопоты. Хватит, терпение супруга кончилось. Ну ладно, так и быть, решила княгиня де Шеврез, посмотрела по сторонам — пейзаж красивый, а мужиков подходящих нет, сойдет и муж. И этот терпеливый, снисходительный супруг дождался наконец рождения дочери на чужбине и отведал капельку личного счастья.

Но вернемся, дорогой читатель, к тому моменту, когда альковные дела у королевы Анны Австрийской очень плохи, а даже никаких дел нет, ибо супруг не желает хаживать в спальню жены.

И появились у него какие-то дамы, на которых он с вожделением поглядывает, по волосикам гладит или по голому плечику, но дальше этого дело, кажется, не идет, поскольку наклонности у Людовика XIII совсем другие. Ришелье, у которого на данный момент ревность несколько поостыла и он своей бедной мышке дал малость передохнуть, возымел желание отбить у короля его фаворитку мадемуазель Мари де Хотфор. Странное какое-то чувство короля к этой дамочке. Увидит ее среди толпы фрейлин, покраснеет, побледнеет, заставит ближе подойти, около себя сесть, и часами молча пялится на нее, как влюбленный гимназист. А эта когда-то скромная барышня совсем наглой стала, как только почувствовала необыкновенное внимание короля. Она уже глазки скромно в землю не опускает, а начинает дерзить, и не только королю, но даже королеве. Никакого почтения. Ты, дескать, нелюбимая жена, к которой король в альков не хаживает, а я любимая фаворитка, к которой король очень охотно скоро начнет хаживать. Ришелье где-то на задворках Лувра отыскал восемнадцатилетнего пажа Анри де Сен Мара (частицу де он потом приобретет, когда в силу войдет) и подсунул его королю, как антидотум, то есть противоядие, будущей любовнице Мари де Хотфор. И король на этот номер «клюнул». Он отвернулся от разных дам, разных там Маргарит д’Эффиа, от маркизы Баррады и даже от обожаемой Мари де Хотфор в сторону юного глупого пажа, который потом большую власть будет иметь и даже королем помыкать начнет. И вот двадцать седьмого декабря, после рождественских праздников в 1639 году первая большая победа Анны Австрийской при участии кардинала Ришелье: была окончательно из двора и из Парижа удалена Мари де Хотфор. Король всецело перекинулся на нового фаворита и даже перестал хвастаться перед дамами своим целомудрием и портить им жизнь своими солдатскими шутками. А то бывало… ну нет, пусть нам историк К. Биркин опишет, что вытворял король с дамами. У него это здорово получается: «Ласки им (королем. — Э. В.), оказываемые дамам, носили на себе отпечаток наглой солдатчины и деньщичьего ухарства. Грубиян. Однажды, сидя за столом рядом с Маргаритой де Хотфор, Людовик XIII, набрав в рот красного вина, прыснул ей этим вином на открытые плечи и грудь. Его весь двор принимал за глупца и невежду. Солдатские шутки!»[20].

Шутки и впрямь, мягко говоря, неизящные!

А король не грубо шутить не может, поскольку у него во дворце и в королевстве вообще грубые дела творятся. Вечно какие-то козни, какие-то заговоры против него стряпают во главе с собственной матушкой Марией Медичи и родным братцем Гастоном Орлеанским. Они даже вздумали власть у короля отнять и Гастона на французский трон посадить. Но заговор, благодаря бдительному оку Ришелье и его секретаря Мазарини, провалился. Матушку под замок, в замок на скромное существование, всех заговорщиков под пытки и на плаху, а братца Гастона великодушно простили, но в изгнание все же выслали. Он там не дремал. Он там на одной уродине женится и будет ее даже любить и после прощения его братцем ни за что не захочет с ней развестись, как Людовик XIII ни настаивал. Такова, значит, обратная сторона любви. «Не по хорошу мил, а по милу хорош», — говорит русская пословица.

И за этими серьезными внутренними делами король совсем позабыл об алькове. А он пустует ведь, который год пустует. Анна Австрийская уже понемногу стареет, уже к четвертому десятку пробирается, уже первые гусиные лапки появились под слегка вытаращенными удлиненными изумрудными глазками, и даже первые седые волоски в роскошных темно-русых локонах. Но постепенно, под влиянием все того же неутомимого Ришелье, в «доме Облонских», то есть в королевском дворе, понемногу успокаивается, интриги глохнут. Тишь и благодать. Матушка возвращена на двор, с Гастоном примирение полное. Можно бы наконец собственным альковом заняться. Ришелье разрешил: стране наследник требуется, а рожать в сорок лет и в первый раз нелегко, нам думается. Ну, наконец-то! Полное примирение с супругой! «Анна забралась в постель и погасила последнюю свечу. За плотно задернутыми занавесями она оказалась в полной темноте. Скрип отворяемой двери. Час или несколько минут? Она лежала, закрыв глаза и слыша чьи-то приближающиеся шаги. Почувствовав, как раздвигаются занавески, Анна открыла глаза и в свете свечи, которую он держал над ее головой, увидела лицо с остроконечной бородкой и горящие серые глаза. Свеча тут же погасла»[21].

Боже справедливый! Оказывается, Анна Австрийская отдавалась не королю-супругу, а кардиналу Ришелье? Ну, «наш пострел везде поспел»! Успокоим, однако, дорогих читателей! Это только в интерпретации некоторых ну не совсем, что ли, солидных биографов желаемое берется за действительное! Мы, конечно, никогда авторитетно утверждать не будем, что никогда Анна Австрийская не грешила с кардиналом Ришелье, но не будем и оспаривать отцовство Людовика XIII. А многие хотели бы, чтобы отцом Людовика XIV был или Ришелье, или кардинал Мазарини. Они даже и Филиппа Орлеанского приписали сюда же. Дескать, только после рождения Филиппа Орлеанского кардинал Ришелье окончательно «выпрыгнул» из ложа королевы и даже ключ от ее алькова вместе с дорогим бриллиантовым перстнем ей вернул. Но это еще надо доказать, дорогие биографы. Одной вашей фантазии тут недостаточно! Мазарини, который займет место после смерти кардинала Ришелье и станет не только первым министром, но и тайным супругом Анны Австрийской, уже не старался производить на свет ребеночка собственного отцовства. Анна Австрийская просто чисто физиологически уже не могла родить, хотя безумно Мазарини любила и во всем ему подчинялась. Но ей и первого-то ребенка с большим трудом удалось родить. Что поделаешь, возраст. Как-никак сорок годочков ей минуло! О, это рождение королями наследников! Это прямо — хорошая тема для большой книжки! Вы думаете, королевам разрешалось в тиши и спокойствии своего алькова детишек рожать! Как бы не так! Делай это интимное дело ПУ…БЛИ…ЧНО! Чтобы народ, министры, церковь, муж, свита — словом, все были уверены в аутентизме рождения!

И во избежание фальсификации, лежит бедная измученная Мария Антуанетта в своих апартаментах, еще ребеночком не разрешась, на всеобщее обозрение, и даже простынкой неприкрытая. Народу в комнате полным-полно. Тут и министры, и придворные дамы, и священнослужители, и представители народа, базарные торговки, как галки деревцо, оккупировавшие «антресоли» этого представления — все окна, а двое для пущей видимости даже на комод забрались. Вопли королевы перекликаются с дружным говором дам и рыночных торговок. В комнате душно, тесно и дышать нечем. «Воздуха, воздуха», — вдруг закричал испуганный врач — главный придворный акушер, когда Мария Антуанетта задыхаться начала и в обморок глубокий упала. Как раз при этих словах Людовик XVI быстро вошел в комнату и, наверное, первый раз в жизни проявил энергичность и решительность. Он баб «смахнул» с окна, настежь его открыл и приказал суровым тоном всем свидетелям исторического процесса рождения королевой наследника (родилась девочка) удалиться вон. Это был первый король, который осмелился нарушить публичный ритуал деторождения. А вот Генрих IV люд из спальни королевы не выгонял, когда вторая его жена Мария Медичи Людовиком XIII разрешалась. Он взял кричащего младенца из Рук акушера, высоко его поднял и воскликнул: «Смотри, народ, какой богатырь на свет появился!»

А его дед, отец Жанны Наваррской, пчеле рождения внука первое что сделал, смазал ему губы чесноком, чтобы крепким, как это растеньице, рос и с таким же «мужицким духом», а в рот влил капельку вина, дабы непромоченным горлом народ не смущал. Словом, уже при рождении младенца народные навыки привил, и великий король Генрих IV заветам деда следовал и с «людом» был связан настолько, что любили они его вполне искренне. А своей дочери Жанне, которая рожала в это время великого Генриха IV, принес кубок с золотыми монетами и объявил, что все это она получит в подарок, если во время родов не вопить от боли будет, а петь веселую нормандскую песенку. И Жанна по праву получила этот кубок с золотом.

Среди громадной толпы «свидетелей» рожала Екатерина Медичи: «Многочисленная толпа приближенных тесным кольцом окружила кровать, на которой металась в предродовых схватках королева. Вопли роженицы возвещали восторженным присутствующим, что побеспокоились они не напрасно. Быстрым движением руки придворный медик отбросил покрывало и склонился над обнаженным телом ее величества, в то время как дамы из свиты королевы с трудом пытались сдержать натиск кавалеров, которые не желали упустить ни одной детали столь редкостного зрелища. Наконец, королева разродилась крупным ребенком, которого медик тут же продемонстрировал собравшимся. „Девочка“, — сообщил он с видом знатока, осмотрев младенца. Кормилица королевы взяла ребенка и показала его Генриху II и Диане Пуатье, а затем уложила в постель, где принцессу начали рассматривать трое ее братьев — девятилетний будущий Франциск II, трехлетний будущий Карл IX и будущий Генрих III, которому недавно исполнилось полтора года»[22]. Так появилась на свет королева Марго.

Короли в своем большинстве очень переживали во время родов своих жен. Вместе с ней, казалось, участь ее разделяя. Нередко плакали, видя страдания жены.

Такие сентиментальные чувства по отношению к своим многочисленным любовницам (у него было много официальных метресс) проявлял французский Король-Солнце Людовик XIV, и чаще по отношению к фавориткам, чем к собственной жене. Мария Тереза, его супруга, обижалась, что ее король с такой нежностью не держал за ручку, как своих Лавальер и Монтеспан, которая рожала королю аж семь раз. Александр Дюма в своей книжке, претендующей на историческую достоверность на этот раз больше, чем на романтическую фикцию, описывает роды Монтеспан: «Когда наступило время родов, поехали на улицу Сент-Антуан к известному акушеру Клемансу и попросили, подъезжая к Версалю, чтобы он разрешил завязать себе глаза. Потом король самолично дал доктору хлеб с вареньем, так как тот не успел поесть, и налил ему вина. Когда Монтеспан рожала, король держал ее за руку — не отходил. Роды были трудные, но непродолжительные. Врачу дали 100 луидоров и опять завязали глаза. Ребенок был назван Луи Август Бурбон. Родился он 31.3.1670 г.»[23]. От себя добавим, что это рождался граф Мэйнский, хромоногий внебрачный отпрыск короля, которого он всю жизнь будет любить больше всех своих, даже законных, детей. Короли, присутствующие при родах своих жен, всегда оказывали им самые горячие чувства. Уж на что Наполеон Бонапарт — твердый орешек и на чувствительность не скорый, женившийся во второй раз чисто по политическим соображениям на австрийской Марии-Луизе и не питающий к жене особых любовных чувств, но и он во время родов их первого и единственного сына проявил себя нежным, сочувствующим супругом, наравне с ней в обморок падающим: «Всем было известно, что Мария-Луиза очень страдала во время родов. Боли начались в семь часов вечера в марте 1811 года. И только через двенадцать часов она разрешилась бременем. Невозможно описать, как страдал император! Можно было с уверенностью сказать, что в этот момент он ее любил и сострадал от всего сердца. И когда ему сообщили об опасности, грозящей императрице, Наполеон тут же прервал купание, которое в этот момент принимал, побежал к жене и закричал: „Думайте только о ней. Спасайте мать!“ А когда очутился возле нее, поцеловал и просил, чтобы она была мужественной, взял за руку, нежно держал в своей, осыпал поцелуями и уверял, что очень ее любит. Всматривался в жену с безграничной любовью теми глазами властелина, которые умели метать молнии, а сейчас нежно и просяще искали взгляда матери его ребенка, в этот момент явившейся для него обожаемой любовницей. Ее стоны ранили ему сердце. Побледнел так, что, казалось, близок к смерти. А когда узнал, что необходимо употребить клещи, начал дрожать, и было видно, что испытывает жесточайшие муки»[24].

Об этом мы узнали, дорогой читатель, из самых первых уст. Из дневника придворной дамы, которая была участницей этих событий. Великий император, женившейся, собственно, из-за желания иметь наследника, проявил здесь так далеко идущие чувства человечности, что решается на утрату ребенка во имя спасения жизни матери. Совсем иначе в таком случае поступил английский Генрих VIII, когда его третья жена, Джейн Сеймур, рожала ему сына и ее жизнь была в опасности. Без тени сомнения Генрих VIII на вопрос врачей, кого спасать, мать или ребенка, ответил: «Конечно, ребенка! Жены еще будут!» Шептались, что такое решение принял и наш Николай II, когда Александра Федоровна разрешалась после рождения четырех дочерей наследником Алексеем и ее жизнь была в опасности. Говорят, что она никогда не простила этого мужу.

Во всех этих случаях врачи постарались и спасли жизнь и матери и ребенку. В случае с Джейн Сеймур, то она умрет на двенадцатый день после родов от родовой горячки. Вообще же, дорогой читатель, надо вам сказать, что королевы еще и потому разрожались многочисленным потомством, что смерть и ребенка и их самих была повседневным явлением того времени. Медицина и акушерство были на таком низком уровне, что даже королевам знания врачей жизни не спасали. Рискуя вас немного утомить, перечислим слегка, какие королевы в мировой истории умерли во время родов. И это будет только кончик ледяной глыбы, айсберга, так сказать. Итак: дочь Екатерины Медичи Елизавета, вышедшая замуж в пятнадцатилетием возрасте за испанского короля Филиппа II; Шарлотта, жена Георга III; жена Генриха VII королева Елизавета, ребенок — девочка — тоже умер. У сына Людовика XV жена умерла во время родов. Мария Португальская, первая жена Филиппа II, умерла на четвертый день после родов, оставив в живых сына дона Карлоса.

Следовательно, уже две жены Филиппа II умирают во время родов. От родов умерла Изабелла, жена Карла Орлеанского, отца Людовика XII. В 1190 году скончалась во время родов первая жена Филиппа — Августа Изабелла. Та же участь постигла в 1377 году Жанну Бурбонскую, жену Карла V.

В 1324 году во время родов умрет Мария Люксембургская — вторая жена Карла IV. И даже в Древнем Риме случаи смерти жен во время родов нередки. По этой причине умерла первая жена Калигулы.

Анна Австрийская. Королева Испании.

Во всемирной истории, дорогой читатель, встречались, правда, редкие факты фальсификации беременности и родов. Мария Медичи, сестра английского короля Генриха VIII, вышедшая замуж за престарелого французского короля Людовика XII, под живот подкладывала подушки, имитируя беременность, пока претендентка на престол регентша при своем сыне Франциске I Луиза Савойская не заставила Марию поддаться гинекологическому исследованию. Мария созналась, что «она ошиблась». Быть может, она надеялась этот маневр с успехом осуществить, подсунув во время мнимых родов какого-нибудь крестьянского новорожденного. Ведь именно так сделала хитрая авантюристка Бьянко Капелло при тосканском короле Франциске Медичи. Она, эта Бьянка, захотела стать королевой, а то любовник охотно с ней ложе разделяет, а трон ему нежелательно. Но, поскольку была бесплодной, применила хитрость. Удалив мужа со двора под каким-то предлогом, она взяла трех крестьянских девушек-рожениц и в одной комнате вместе с ее фальшивыми воплями вопили три девки: авось хоть одна из них сына родит. Что и случилось. И наивный король лилипутного королевства даже не догадывался, что его наследник — это сын крестьянской девки.

Но перейдем к несколько более веселым событиям. Конечно, при таком серьезном акте, как рождение наследника, юмор неуместен, но мы никак не можем удержаться от смеха, вспомнив о деторождении императрицы Евгении, жены Наполеона III. Надо сказать, что и в этом алькове ребенок долго не зачинался. То муж с женой ругаются беспрестанно из-за различных метресс короля, к которым у него большая охота была, то жена, хлопнув дверью, в другие страны от обиды ринется и несколько месяцев ее дома, то бишь во дворце, нет, и альков пустует, то когда, наконец, улягутся вместе и казалось бы, все треволнения утрясены и можно бы спокойно процессом деторождения заняться — оказывается, не выходит! Придворные смеются и на два враждебных лагеря разделились. «На пустой редиске женился император», — это одна партия твердит. Оппозиционная свой аргумент, а вернее контраргумент, имеет: «Одиннадцать лет император по потаскухам шлялся, поизносился малость», а бабка старая, но мудрая, которая ни к какой партии не принадлежала, сказала просто: «А вы под спины подушку подкладывайте!» И что же вы думаете! Помогло. Евгения забеременела. Это, оказывается, очень действенный метод для зачатия ребенка.

Известный ловелас Казанова не одну, а две подушки подложил под одну карлицу, с которой вознамерился заняться сексом, но у которой деформация тела и на половые органы переместилась, и то, что дамам полагается между ног иметь, имелось где-то выше пупка.

Пришло время Евгении рожать. Вот у императрицы дикие схватки начались, ее утешать надо, специалисту наблюдать за правильным ходом процесса деторождения, а у главного дворцового акушера де Ламбля ну совсем некстати желудок расстроился. Понос, видите ли, его одолевает. И он то поминутно в туалет бегает, то, извините, по ковру из-за колик валяется и как роженица за живот свой хватается. Ну прямо две роженицы в одной комнате: на кровати императрица, внизу, близ нее, на полу, ее врач. А рядом сам император от мучений своей жены слезами заливается и вот-вот сознание потеряет, так что его, смертельно бледного, на кушетку уложили. Теперь, значит, трое в комнате лежат: императрица на кровати, на полу ее врач, на кушетке ее супруг. И все стонут, все вопят.

Наконец-то как-то с грехом пополам между туалетом и желудочными коликами акушер родившегося ребенка — сына — у императрицы принял, но она сама в глубоком обмороке от перенесенных мучений лежит. Наполеон III, узнав об этом историческом событии, вскочил с канапе и ринулся к кровати жены, но по дороге зацепил носком ботинка за край ковра и упал, на этот раз в обморок от ушиба головы. Уже двое в обмороке лежат — Наполеон и его жена. Потом все-таки их в чувство привели, и вот он уже сидит у кровати супруги, в умилении ручку ей целуя, и она томно спрашивает: «Ну как, девочка?» — и ужасается. «Нет», — отвечает император. «Значит, мальчик?» — радуется императрица. А император, плохо соображая от ушиба готовы, отвечает: «Нет». «О боже, да кто же тогда?» — испуганно спрашивает императрица. Не зверушка же? Помните, как у Пушкина: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку». И пока Евгения дозналась, что родился сын-наследник, сколько волнений она испытала!

История не очень распространяется на тему, были ли роды Евгении публичные или же, учитывая прогресс времени, уже, почитай, на дворе девятнадцатый век, ей позволили интимно рожать, потому как в таком деле, как рождение ребенка, интимность нужна. Об этом потом врачи вслух начали говорить. Каждому зверьку, даже самому маленькому, своя норка нужна, а тут выставили на публичное обозрение лоно королевы, а все из-за боязни, что не дай бог не королевского происхождения отпрыск в монаршью династию затешется. Ну, скажем, бесплодной королева ходит, трон хиреет, и чтобы общественное мнение успокоить и до особых волнений не доводить, возьмут и сунут в постель рожающей королевы какого-нибудь новорожденного сынка крестьянской молочницы и во всеуслышание объявляют его наследником.

До сих пор то тут, то там появляются печатные сплетни о рождении Кенигундой, женой короля Иосифа II, мистифицированного ребеночка. Она, не рожавшая ни разу в течение долгого времени, возмущала народ. За государство ему, народу, было обидно, наследника на троне нет, пора королеве в монастырь грехи свои бесплодные замаливать. Как вдруг глядь, с брюхом королева ходит. И растет он у нее «не по дням, а по часам». Что ни неделя, то больше, как ему и полагается. Потом окажется, что она подкладывала разные подушечки, увеличивая их объем. Пришло, значит, время родов. Народ с подоконника глазеет, ну там торговки базарные, все честь по чести, все как полагается, министры у ложа королевы топчутся, ее предродовые схватки своим топтанием сопровождая. Врач на какое-то совсем короткое время закрыл простынкой обнаженное тело королевы и провозгласил: «Сын!» «Ура», — закричал народ и чуть ли не качать королеву собрался, заулыбались министры, заскрипели перья писцов, историческое событие в дворцовые книги записывая, забегали дипломаты, в свои страны великую новость миру сообщая. А потом оказалось, что ребеночек-то… не того, не рожденный, а подсунутый! И как это возможно при публичных-то родах? Интересно, дорогой читатель! А вот и возможно, и не только «голь на выдумку хитра», короли тоже ох как на нее горазды! В обыкновенную грелку, обычно наполненную тлеющими углями для разогрева королевской постели, положили новорожденного младенца мужского пола, и фокус проще пареной репы оказался. В соответствующий момент дорого подкупленный врач, подобно цирковому иллюзионисту Кио, накрыл простынкой королеву и через мгновение вместо тихого кролика вытащил кричащего младенца. Но поскольку, дорогой читатель, эти неприятные для королевской чести слухи просочились в народ, заставив историков безрезультатно столетиями докапываться до истины, во избежание подобных недоразумений, было приказано королевам во время родов простынками не прикрываться.

Австралийская королева Констанция мировой рекорд в публичных родах побила. А если бы в то время существовали рекорды Гиннеса на разные чудачества, то и тут бы она пальму первенства взяла. Она, в возрасте пятидесяти двух лет, вздумала рожать публично, на огромной площади. Конечно, согласитесь, дорогой читатель, что возраст и для нашего времени почтенный, и для родов никак не подходящий, а раньше, когда во времена Бальзака тридцатипятилетняя женщина уже старухой считалась, и вовсе невозможный. И королева Констанция, во избежание исторических недоумений, а также чтобы ни у одного нищего, ни у одного бродяги сомнений в законном происхождении сыночка не осталось, приказала близ Палермо на огромном поле выстроить павильон, поставить посередине кровать, и народ с таким же вниманием, как чернь на бои гладиаторов во времена Нерона, наблюдал за всеми гинекологическими перипетиями родов.

Ну ладно, здесь хоть и большое чудачество, но все-таки роды были настоящими. А что вы скажете о тех королевах, у которых на нервной там или еще какой истеричной почве живот реально в размерах все девять месяцев увеличивается, грудь молозивом наполняется, а когда придет время рожать, оказывается, что беременности и не было никогда. А ведь так случилось с нашей Александрой Федоровной и английской Марией Тюдор. Александра Федоровна от настойчивого желания иметь наследника впала в какое-то состояние маниакальности и девять месяцев ходила с «беременным животом». Швеи не успевали ей платья в ширину увеличивать. И вот, когда народ ждал пальбу пушек с Петропавловской крепости и дождаться не мог, и врач настоял, чтобы царица все-таки дала осмотреть себя, оказалось, что у нее беременности нет и в помине.

И точно такое же явление произошло с Марией Медичи. Это свыше сорокалетняя жестокая, вредная и уродливая королева как кошка влюбилась в своего супруга испанского короля Филиппа II, вспомните, это у него две жены от родов умрут. И Мария Тюдор непременно хотела супруга вознаградить ребенком. И что же? С большим усилием, конечно, но забеременела. Радуется вовсю, люльку безумно роскошную у лучшего дворцового мастера заказывает, служанки пеленки вышивают, кружевца и монограммы вышивают, а тут врач, уставший от бесплодного ожидания предродовых схваток, настоял на осмотре и… Ее мнимая беременность — это водянка и рак живота.

Вот ведь как иногда грустно было и с родами, и с беременностями королев. Ну, наша Анна Австрийская не исключение в данном случае. И хотя многие до сих пор не верят в отцовство Людовика XIII в производстве двух королевских отпрысков Людовика XIV и Филиппа Орлеанского, ни один из них не усомнился в огромной трудности ее первых родов, поскольку это было записано в дворцовых хрониках: «Анну уложили в специальную постель с подставками для ног и перилами у изголовья. В этой постели рожала Мария Медичи. Занавески были раздвинуты, чтобы все могли видеть королеву. Комната начала заполняться людьми. Восемь стульев, покрытых золотой тканью, поставили возле стен для самых знатных дам Франции и прислужниц королевы. Они уселись на них, следя в ожидании за Анной. Все свободное место было заполнено священниками и знатью, имеющей право присутствовать при родах. И когда Анна в муках открывала глаза, комната казалась просто морем лиц, тянувшихся к ней, глазеющих, болтающих, поглощающих воздух, которого и так ей не хватало»[25].

И случилось это в 1638 году. Так рождался великий Король-Солнце Людовик XIV.

Замок и окрестности. Гравюра XVII в.

Альковы, проклятые римским папой

у, это, конечно, страшно! Угроза отлучения римским папой целых королевств из-за любовниц королей — очень даже действенным методом оказывалась. Папы, так сказать, здесь выступали в защиту нравственности, хотя сами часто давали примеры такой неудержимой безнравственности, что история их давно записала в разряд развратных пап, как это было со знаменитым жестоким и разнузданным Александром VI Борджиа, злодеяния и разврат, которого занимают целые тома, к вящему неудовольствию католического костела, не желающего признавать порочность священных особ.

Однако не об Александре Борджиа здесь речь, а о великой куртизанке Бертраде, поймавшей в любовные сети самого французского короля Филиппа I и заставившей страдать от папского отлучения весь французский народ. А случилось это, дорогой читатель, в двенадцатом веке. Римский папа, Урбан II, вынес свой вердикт — отлучить Францию от Римского костела, ибо король со своей законной женой Бертой жить не захотел, не нравилась она уже королю, а папа такой откровенный разврат позволить не мог. Он бы, конечно, сквозь пальцы смотрел, если бы король свои любовные делишки так не афишировал. Ну влюбился в некую Бертраду, ну взял ее у мужа — ничего страшного. Пример древней Римской империи в этом отношении показателен. Там императоры чуть какая чужая жена им понравится, они ее У мужа — хап и забирают себе. Калигула таким манером две жены взял, и Нерон тоже около трех так присвоил. Но здесь ведь совсем другое. Здесь законную, папой одобренную жену выгоняют, а на ее место помещают любовницу. И вот Бертрада, ни чести ни совести не имея, живет с королем открыто, как супруга, и уже чуть ли не законной королевой выступает, демонстрируя публике свою красоту и порочность.

Неизвестно почему, но все мужчины поголовно влюблялись в эту самую Бертраду. Ну прямо как взглянет она на кого, того холодный пот и стрелы амура одновременно прошибают. Уж на что супруг этой самой Бертрады — человек в женском деле искушенный, имея четырех жен за собой, из которых одна только своей смертью умерла, остальных он сам выгнал, как увидел Бертраду — все, не устоял против ее прелестей. Едва только взглянула эта женщина на вельможу Фулька (так его звали), как он сразу свою последнюю жену, как говорится, «побоку», а сам уже неземной любовью к Бертраде пылает и несметные богатства ей предлагает, потому как действительно был очень богатый. И заметьте, любовь его не на какое-то там короткое время, пока страсть свою не насытит, а на всю оставшуюся несчастливую жизнь. Почему несчастливую? А какое счастье в том, если жена тебе вечно изменяет, а ты делай вид, что об этих изменах даже не догадываешься, желаемое выдавая за действительное.

Знаем мы примеры таких бедных королей, которые; зная о любовниках своих фавориток, только удрученно вздыхали, будучи не в силах с ними расстаться, как это было с французским королем Франциском I и герцогиней д’Этамп. Он, правда, все взваливал на свою дряхлость, хотя одряхление у него произошло не от старости, а от неумеренной половой жизни. «Старость, дескать, не радость, и надо снисходительным оком на развлечения своих фавориток поглядывать», — говаривал король.

Ну, вельможа Фульк далеко не стар, не дряхл и с огромной радостью сейчас в своей вотчине принимает французского короля Филиппа I и хвалится богатством, превышающим добро самого короля. Но главное в его богатстве — это, конечно, красавица жена Бертрада. О, наивные мужья! Никогда не хвалитесь красотою своих жен и гостю не показывайте. У нас Меншиков хвалился-хвалился красотой своей пленной наложницы Марты Скавронской, и чем это для истории обратилось, каким несчастьем? Он, великий государь Петр I, ее царицей Екатериной сделал. А молчал бы тихонько себе Меншиков, прачечные и сексуальные услуги Марты втихомолку принимая, ни за что не выпала бы на долю русского государства такая безответственная, неученая и легкомысленная царица. Ну, Фульк, конечно, гордится своей женою и показывает ее королю. А он как глянул, так моментально, конечно, любовью к ней запылал. Все влюбляются, а король что, рыжий? Все могут с ней любовью заниматься, а он нет? Ну и отплатил Фульку за гостеприимство, нечего сказать. Тут же с места в карьер предложил Бертраде немедленно стать его любовницей (он тогда еще не знал, что она захочет стать королевой). И вот он, уже не обращая внимания на мужа и изнывая от страсти, тянет ее в постель. Ну хотя бы только на одну ночь, так королю в этот момент ее любовь нужна была. А она мнется, постель мужа, то есть его спальня, тут же рядом, одной тоненькой дверью соединенная. Ну знаете, как сейчас в приличных гостиницах делается, когда парочки, паспортной печатью в супружестве не пришлепанные, захотят совместно ночь провести? Ну им и дают такие отдельные номера, которые тонкой дверью соединены. И администрацию гостиницы отнюдь не интересует, открывают ли они на ночь эту дверь, или она вечно наглухо под ключом, поскольку приличия соблюдены и административный моральный порядок не нарушен.

Но ведь не скажешь мужу: «Голубчик, ты сегодня дверь в мою спальню не открывай, там король пребывать будет». Но она, конечно, эти малые трудности для себя оставила, королю их излагать не стала, проспала там каким-то образом с королем, может, в его комнате, может, еще где, не знаем, не выясняли, но только после этой ночи король совсем одурел. Он испытал с Бертрадой такое дикое наслаждение, какое ни разу ни с супругой, ни с куртизанками не испытывал, и он уже не желает с ней расставаться. Она ничего, она не против, и предлагает разрубить сложный треугольный узел, который образовался в результате страсти короля, одним махом: взять и похитить ее у мужа, ничего тому не объясняя. Так и сделали. Король Бертраду похищает в тот момент, когда ничего не подозревающий Фульк по каким-то своим хозяйственным надобностям вышел, и везет ее в Орлеан. А из Орлеана дорога в королевский дворец совсем недалека. И вот уже король поминутно в карете, пока они в Париж мчатся, ручки Бертраде Целует, на бархатных подушках ее тискает, а если дорога ровная и карета не очень по ухабам несется, то и любовью с ней, как-то там пристроившись, занимается. И речи, конечно, уже быть не может о прежней супруге — Берте. Какая Берта, какая Берта, если Бертрада рядом. Королеве без пардону приказывают королевский двор оставить и навсегда удалиться по собственному выбору: или в монастырь, или в отдаленный замок, так как головы ей пока отрубать не будут. Она, конечно, в слезы, что-то там строчит жалобное римскому папе, какое-то там кляузное послание, это короля уже не касается. Он всецело занят Бертрадой, и если бы мог, то вообще никогда бы из ее спальни не выходил, и не скрывает ничуть свою страсть и великую любовь. На глазах всех придворных и своего народа, как с женой, с Бертрадой живет. Это была, конечно, большая ошибка короля. Заметьте, дорогой читатель, в каком веке он живет. Всего-то в двенадцатом. А в этом веке не принято было фавориткам в роли будуарных цариц выступать. В этом веке им полагалось вести себя скромно, чаще в закутке, ну или там в каком отдаленном замке, короля-батюшку дожидаясь сидеть, а не выпячивать свое неземное очарование всем вокруг. Это вам не семнадцатый век Людовиков XIV или XV, где фаворитизм пышным цветком расцвел и «будуарные царицы» в угол законных королев загнали. Те даже «пискнуть», извините, без позволения фавориток не могли. Разрешения, чтобы король их спальню навестил, у фавориток просили.

Словом, возвращаясь к нашему рассказу, французский народ невзлюбил Бертраду, а даже пылает к ней лютой ненавистью. История знает только один пример, когда народ полюбил куртизанку короля. Это случилось с Нель Гвин, любовницей английского короля Карла II. Сама вышедши из народа (была продавщицей апельсинов), она возбуждала такую его любовь, что, когда ее карету лондонский люд засыпал камнями, думая, что там находится другая фаворитка короля, она высунулась из окошка и закричала: «Люди, не сходите с ума, это же я, Нель Гвин, шлюха короля». И народ, поняв свою ошибку, тут же начал радостно и с почтением приветствовать Нель Гвин. А вот поведение куртизанки Бертрады народ раздражало. К чему эта явная демонстрация слабости короля и своего могущества? Ишь, расселась барыней рядом с королем в карете, а сама колдунья, ибо только ведьмы могут так поголовно околдовывать всех мужиков с королем в придачу. Бертрада к таким сплетням безразлично относится, знай себе хохочет и еще пуще прежнего с королем кокетничает и жаркие ночи обещает, и вот уже плоды этих ночей, двое прелестных сыновей, по королевскому дворцу один ползает, другой бегает. Народ не унимается. Вид прелестных малюток не умиротворяет народ. В народе все явственнее ходят слухи, что «ведьма околдовала короля». О боже, да это раз плюнуть для ведьм. Сырья для своей любовной стряпни полным полно. И мы вам, дорогие читатели, в соответствующей главе расскажем, что там бралось еще кроме крови новорожденного младенца и своей менструальной крови.

Словом, Бертрада внимания на сплетни не обращает, а вот небезразлично к ним отнесся римский папа Урбан II. Он искренне возмутился поведением короля и его бесстыдной наложницы. И если бы она вела себя скромно, как куртизанке в ту эпоху полагалось себя вести, папа бы, конечно, проблемы из этой ситуации не делал. Мало ли какие прелестницы на задворках королевских дворцов обитают и из своего существования сенсации не делают. Понимал папа, что трудную жизнь монарха необходимо любовными утехами малость облегчить, но инкогнито, так сказать. А здесь ведь срам налицо выставлен. Срам в культ возведен! О, это вам не будущая эпоха Людовика XIV! Там метрессы выставляли не только свою грудь, как булочник сайку, напоказ, но и вечно растущим животом гордились, как короной. Здесь такая демонстрация, когда девку на пьедестал возводят, — это явный скандал и насмешка над моральностью Римско-католического костела! Словом, разгневанный папа отлучает короля от церкви! А вы даже представить себе не можете, дорогой читатель, как это страшно! Это значит, что за вину короля будет страдать весь французский народ! Отлучение — это хуже некуда. Это значит, что покойников отпевать нельзя, в колокола звонить тоже. Службу церковную справлять — нельзя. Всеобщее молчание наступило во французском королевстве. А молчание народа — плохая вещь. Когда народ «безмолвствует» — не к добру это: не принимает он, народ, решение свыше, в данном случае поведение свыше, как это нам наглядно в своем «Борисе Годунове» Александр Сергеевич Пушкин показал. Народ безмолвствует до поры до времени, но восстание уже наготове. Король, конечно, сетует на такую несправедливость судьбы, а римского папы предвзятость особенно. «И за что нам наказание такое?» — вздыхает, свою Бертраду лаская. И расстаться с ней не может. Такова, значит, сила любовного зелья, а может, и ее личного обаяния. Не знаем. Сказала ведь какая-то там французская королева любовнице своего мужа: «О боже, ну о каком любовном зелье могут толковать мои придворные, если вы, милочка, и без любовного зелья так хороши, что не влюбиться в вас просто невозможно, и я не удивляюсь моему мужу». А вот Екатерина Медичи не верила, что ее деверь, оставив красавицу жену дочь Екатерины, королеву Марго, день и ночь проводящий у мадам де Сов, обошелся без любовного напитка, и так ее допрашивала: «Говори, негодная, каким зельем ты приворожила моего зятя?»

Ну там с зельем или без зелья, но король расстаться с Бертрадой не в силах, хотя французский народ очень от этой его страсти страдает. Все костелы по решению папы должны быть закрыты. Не выдержала наложница Бертрада и начала стучаться в эти двери, да не в переносном, а самом что ни на есть прямом смысле — начала бить в эти двери своими маленькими кулачками, требуя немедленно их открыть и почести королевские оказывать, богослужение с пением псалмов и колокольным звоном служить. Ну ладно, в одном месте они там насильственным путем заставили католических священников обедню им отслужить, а в других? По всей ведь Франции колокола не звонят, так что, перефразируя Хемингуэя, можно даже сказать: «По ком не бьют колокола?» Колокола не звонят, а покойники неотпетые в смрадных гробах лежат, того и гляди заразную болезнь принести угрожая. И вместо того, чтобы попасть покойникам в рай небесный, попадут их родственники в истинный чумной ад земной. Все это, конечно, видел слабый, но одолеваемый сильной любовью король Филипп I и говорил: «Ну за что нам наказание такое?» Но любовницу от себя не отпускает, только иногда к сладкому меду поцелуев примешивалась горечь соленых слез. Но Бертрада и сама не выдержала. Видит она, что дело плохо во французском королевстве. Вместо почестей и звона колоколов, балов и маскарадов отовсюду едино презрение видит. Не о такой королевской жизни мечтала Бертрада. И решила вернуться к супругу. Дескать, так и так, дорогой мой муженек Фульк, прости ты меня, родимый, прости грешную. Разрадовалась я королевской жизни, а терплю одно унижение, и никакого богатства, кроме детей, с королем прижитых, я не заимела. А народ еще и гнилыми яблоками мою карету вместо цветов осыпает. Надоело. Все. Обещаю тебе быть верной супругой и на нищих королей не заглядываться.

Рогатый супруг, воспылавший местью и стереть короля с лица земли обещавший и даже какой-то там малочисленный отряд на борьбу с ним соорудивший, услышав медовые речи своей супруги, воспылал к ней (по привычке, вероятно) прежней неземной любовью, все простил, конечно, и вот уже покорным щеночком у ее ножек на низенькой скамеечке сидит и все ее желания исполнять готов с поспешностью покорного слуги. Вот ведь какая демонская сила в этой Бертраде из двенадцатого века! Целое счастье, что король вскоре умер, может, из-за тоски по своей любовнице, может, по какой другой причине, не знаем, не проверяли, но, наверное, это к лучшему. Потому что наконец-то французский народ перестал страдать, римский папа проклятие костела снял, и опять забили колокола, запели церковные хоры, и покойники достойно отпетые в землю ложились.

Суммируя вышесказанное, дорогой читатель, сделаем такое вот резюме: горячий альков — это, конечно, хорошо, но надо, чтобы он в согласии с костелом был.

Другой альков, который тоже не сразу римскому папе подчинился и тоже много бед французскому государству принес, был во времена царствования Филиппа-Августа. А кроме всего прочего, еще и загадочен этот альков. Почему, скажем, только одну-единственную ночь за двадцать пять лет своего супружества пробыл с женой французский король Филипп-Август? Никто до сих пор толком не знает, явление это имело место и до сих пор составляет неразгаданную загадку истории. Об этой загадке историки и литераторы говорят до сих пор, так ничего конкретного и достоверного своим читателям не сообщившие. Почему французский могущественный король, отвоевавший у Англии захваченные земли, женившийся во второй раз на сестре датского короля, Ингеборге, и по собственному желанию, вдруг на другой день выйдя мрачным из спальни, объявил брак недействительным, а свою жену не захотел больше видеть и та целых двадцать лет, заточенная в замок, боролась за свои права, победы добилась, но в альков королевский так больше и не возвратилась? Таков вкратце сюжет этой загадки. Разгадку люди пера преподнесли читателям многообразную: на любой вкус, фантазию и желание — от мистики до гнусной реальности. Реально: она, дескать, эта самая Ингеборга, только на словах скромница-красавица, а на деле — развратная баба. Она там в своей Дании лесбиянством занималась с «упитанными служанками», а во Франции тащила в постель всех придворных дам (и когда успела, если знал ее король ровно двадцать четыре часа), и королю, конечно, это могло не понравиться, после баб жену «обрабатывать». Таким «историческим писателям», а их нонче здорово расплодилось, от академиков до горничных — все за письменные столы уселись, возразим коротко и спросим: «Он что, Филипп-Август, о лесбиянстве жены только в брачную ночь узнал? От двенадцати до шести утра? А может, она его Филиппой назвала и король обиделся? Иной возможности узнать не было. Не ангел же на крылышках в супружескую спальню с этим известием припорхал? „Нет, это не ангел, с ангелами ничего общего Ингеборга иметь не могла, потому как сама дьявол“, — возражают нам другие бумагомаратели. Да-да, и Филипп в свою брачную ночь, на том месте, где сему явлению быть не полагается, узрел маленькие рожки. А потом узрел маленькие копытца, а когда раздел, то на том месте, где сему явлению еще пуще быть не полагается, увидел маленький хвостик. Ну, после таких „открытий“ разглядывать дальше ее интимные места он уже не пожелал. „Во, во, в самое яблочко вы попали“, — вторит третья группа писак и добавляет еще вот какие пикантные подробности: „У нее кожа шершавая, как у ящерицы. Рыбья чешуя на животе“»[26]. «Чепуха!» — в многоголосное трио вмешивается четвертая группа писак. «Филипп-Август потому не захотел спать со своей женой после первой брачной ночи, что она опоила его любовным зельем и его мужские силы иссякли. Три раза он начинал, нет, семь, — поправляют другие. — Ну ладно, в общем, семь раз принимался Филипп-Август в своем королевском алькове за мужское дело и… не мог». Но тут мы, дорогой читатель, в полном недоумении. Тут вроде для нас мистические новости приготовлены: до сих пор мы твердо знали, для чего любовное зелье служит. Для увеличения любовной энергии. Никогда наоборот. И с какой, собственно, стати Ингеборге было опаивать мужа каким-то усовершенствованным, или наоборот, зельем, чтобы он не мог с ней акт ее дефлорации совершить? Совершенно непонятное и нецелесообразное назначение любовного зелья. Словом, совсем запутались писатели и мы, дилетанты, вместе с ними с этой исторической загадкой и, ничего не осветив, только еще большую неясность внесли. Известно одно: французский король Филипп-Август очень охотно женился. Он, как посмотрел на портрет, прямо обомлел, такая невеста красавица. Он надел свою серебряную кольчугу, в которой ну прямо неотразим был, сунул в карманы там сколько-то серебряных монет, из десяти тысяч марок серебряных, полученных за невесту в приданое, сел на прекрасного арабского скакуна и с армией знаменосцев и баронов выехал навстречу невесте. А когда ее увидел, то еще пуще влюбился, ибо портрет живой был еще лучше портрета нарисованного. И повода кричать на весь мир слова возмущения: «Что это вы мне за фламандскую кобылу прислали?» — как это сделал Генрих VIII, узрев живую Анну Клевскую, маленько от портрета отличающуюся, у него не было. И сидеть понурым, злым и бормотать: «И это та красавица, о которой вы мне все уши прожужжали?» — как это сделал польский король Владислав IV Ваза, узрев француженку Марию Гонзага, у него тоже оснований не было.

На брачном пиру он веселый сидел, невесту глазами раздевая и любовной горячкой мучаясь, и весьма охотно прошагал поздним вечером в королевский альков, а наутро… серым, с землистым лицом из супружеской спальни явился и во всеуслышание заявил, что он чувствует к своей жене непреодолимое отвращение, спать с ней больше не будет и вообще ей место в замке Гесионг, поскольку брак он расторгает. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — или еще там как по-датски воскликнул король Канут IV, оскорбленный за честь своей сестры. «В чем вина-то ее?» «Я невинна, я невинна», — восклицала плачущая Ингеборга. «Может, и невинна, — соглашался Филипп-Август. — А даже и впрямь невинна! Но в спальню я больше не ходок», — так ничего ни людям, ни истории о причине столь капризного своего поведения король не объяснил. У него, правда, у этого короля, и раньше такие странные капризы были. Он, например, ни с того ни с сего решил расстаться со своей пятнадцатилетней первой супругой Изабеллой де Эно. Девчушка еще в зрелый возраст не вошла, а он ее в неверности обвиняет, а она, может, вообще еще «нетронутая». Ну она, не будь дура, собрала свору нищих, сунула им в руки восковые свечи, сама туфельки скинула и в длинной холщовой рубашке, босая двинулась во главе похода к королевскому дворцу. Потребовали короля. Ну, к народу королю полагается выходить без промедления.

Он вышел, а нищие, завидев короля, бросились все, как один, наземь и нестройным хором начали вопить: «Господи помилуй, господи помилуй! Король наш батюшка, не отсылай королеву Изабеллу от себя. Оставь ее при себе. Мы не хотим другой королевы». Ну перед лицом народа королю стыдно стало. Он ее за руку взял и так ей сказал: «Жена, я снимаю свое обвинение в измене против вас. Но ведь я потому вас хотел удалить, что вы мне наследника не рожаете». Она обещала быстро физиологически созреть. Конечно, ему, девятнадцатилетнему, трудно было с пятнадцатилетней девчушкой в постели. Но Изабелла слово сдержала. Она поднапряглась, и вот в 1187 году у нее рождается сын, будущий король Людовик VIII, а через четыре года Изабелла в возрасте двадцати лет, к сожалению, скончалась во время родов. А жалко: это была хорошая королева. Народ ее очень любил и всегда ее защищал. А сейчас народ из-за королевы воюет друг с другом. Народ разделился на два лагеря: первый лагерь доказывал, что король успел свою вторую жену Ингеборгу дефлорировать, второй — что нет, не успел. Не успел и не захотел. Бился народ на кулаки, на камни, того и гляди за оружие примется. А король не пожелал ничего объяснять. И народ до исторической истины так и не докопался, как ни бился. Король, как истинный мужчина, отказался дать ответ, но невесту не обвинял, не порочил — этого не было. Он создал ей вполне комфортные условия в замке Гесионг, а потом в Этампсе, так что даже чернильницу с гусиным пером ей оставил и она могла писать жалобные письма римскому папе. Римский папа был всецело на ее стороне. Это что за непонятный прецедент в католической религии: вроде вчера обещал король перед святой церковью «в несчастье и радости» жизнь с супругой делить до самой смерти, а едино ночь прошла, выгоняет ее, как вещь непотребную. Эдак, дай волю королям, то они того и гляди начнут королев из своей спальни кубарем вышибать. Но пока еще категорического решения римский папа не принимает. Он только предлагает французскому королю вернуть законную жену во дворец и по-божески, по-христиански жить с ней. «Ни за что!» — воскликнул Филипп-Август и вдруг женится без разрешения папы на некой Агнесс, ну не Сорель, конечно, Сорель при Карле VII была. Мы вам еще о ней расскажем. Это другая Агнесс. Где Филипп-Август ее раздобыл? Это было непросто, а, прямо скажем, трудно, ибо после афронта со второй женой ни одна хорошая европейская невеста не пожелала за Филиппа-Августа замуж идти. А одна даже такой оскорбительный ответ ему написала: «Мне известно отношение короля Франции к сестре короля Дании Канута IV. Оно приводит меня в ужас»[27].

Филипп-Август занервничал: тридцать второй годочек на пятки наступает, а жены нету. Ну, наконец-то одна дама сжалилась над несчастным королем, и это была сестра герцога Оттона из Мерании, и согласилась стать его женой, несмотря на альковные опасности, которые подстерегали ее в будущем. Но опасностей, к счастью, абсолютно никаких не оказалось. Король, как вошел в спальню в первую брачную ночь, так на другой день веселым вышел и регулярно теперь хаживает туда, а жену свою обожает ну дальше некуда, как Людовик VII свою Агнесс Сорель. В алькове, словом, все благополучно, и вот уже мальчик с девочкой — дети короля — по дворцу королевскому бегают. Да разве дадут злые люди насладиться королю семейным счастьем? Только он удачное любовное пристанище нашел, чтобы от военных вечных трудов и походов малость отдохнуть, ему козни строят.

Не дремлет Дания! Датский король пишет слезные письма римскому папе Целестину III. Дескать, что это за произвол и безобразие, ваше преосвященство, творятся на французском дворе? Законная супруга в темнице прохлаждается в одиночестве, а король с любовницей живет, как с женой, и, наверно, королевой ее сделает?

Ну, римский папа, глубокий девяностолетний старичок, со склерозом, подагрой и больной печенью, на решительные действия не способен, ему бы только в ванночке с теплой водичкой ножки погреть да с удовольствием на горшочке себя облегчить, головенкой будто яростно покачал, пальчиком погрозил, и на этом его ярость кончилась. Но второй римский папа Иннокентий III, который на его место пришел, церемониться с королем французским Филиппом-Августом не стал, наложил на Францию епитимью и все! И приказывает немедленно, то есть в течение десяти месяцев, отделаться от девки-наложницы и призвать ко двору законную супругу. Иначе…

О боже, вы ведь уже знаете, дорогой читатель, какой плач в государствах от папской епитимьи стоит. Монах Рудольф так в своей хронике записал: «Двери церквей и монастырей, откуда христиане, ако собаки, изгонялись, закрыты. Отменены все церковные службы. Французы не могут производить обряды крещения, венчания, захоронения». Это, конечно, вам не шутка, когда король с девкой там развлекается, а крестьянин ни лоб себе не перекрести, ни покойника не отпой. И что с ним делать прикажете? Под кустиком хоронить, как собачку какую? Вон сейчас какие роскошные кладбища для зверины умершей выстроены! Хочешь мраморное ей надгробие ставь, хочешь золотое. И никто золото не украдет, потому как охраняются эти кладбища очень даже тщательно. Там целая армия рабочих, то цветочки над умершим попугайчиком садит, то кустики роз над любимым покойным осликом поливает. А раньше? Короли дурили с девками, а народу отдувайся! Народ, конечно, разгневан дальше некуда, того и гляди с вилами на короля пойдет. И под влиянием гнева народа Филипп-Август вынужден был отступить. Он в последний раз свою Агнесс поцеловал, слезки с ее личика вытер и отправил в хороший, даже комфортабельный монастырь. Богу теперь молись и забудь о сказочной жизни с принцем-королем. Но она, войдя во вкус хорошей жизни и полюбив короля настоящей любовью, ни молиться богу, ни есть, ни пить не желает. Она дико страдает, льет слезы и от этой печали скоро умирает.

А Ингеборгу, упрямую королеву, двадцать лет с упорством маньячки боровшуюся за свои права, призывают к королю. «Призвать-то я вас призвал, мадам, и даже признал королевой, но спать с вами не буду», — так примерно можно было прокомментировать их беседу тет-а-тет. И ни разу в спальню к королеве не вошел. Она не больно-то горевала. Жила себе помаленьку, радовалась неродным внучатам, рожденным от Людовика VIII и Бланки, воспитывала их, и они полюбили неродную опальную бабушку не меньше своей матери. А когда в 1223 году Филипп-Август умирал, он попросил римского папу признать его внебрачных детей, с Агнесс прижитых, Филиппа и Марию, да еще и заодно Петра, прижитого с одной дамой из Арас, законными. Ну, римский папа подумал, подумал, а детишки-то при чем, чтобы проклятье родителей нести, и признал их законными. Так что умер король с полным сознанием хорошо исполненного долга и вполне искупившего свои грехи. А на вопрос, почему его второй альков так кратковременен был, никто, дорогой читатель, вам ответа не даст, хоть изощряй свою фантазию, хоть нет! Сию тайну Филипп-Август с собой в могилу унес. Но маленько, конечно, народ его осуждал: хоть коротко, но почувствовал он, народ, на своих плечах епитимью римского папы из-за распутства короля.

А вот другой король епитимье римского папы не поддался. Он сделал нечто невозможное: когда ему папа запретил на девке жениться, первую жену объявив экс-супругой, и пригрозил отлучением, он взял и… Ну как бы нам поделикатнее выразиться? Словом, он сказал: плюю на папу. Стану сам себе хозяином, сколько хочу. Взял и объявил себя главой англиканской церкви. Словом, он сделал примерно то же, что испанская королева Изабелла. Когда она одиннадцать лет не могла взять Гренады, она взяла и построила у подножья города свой город, с площадями и каменными домами: народ глянул с высоты своих каменных, хорошо защищенных стен и обомлел: батюшки-сватушки! Внизу за три месяца город возник с хорошими домами, улицами, домами терпимости и кабаками! И жители Гренады только тогда поняли, что конец им пришел, и сдались королеве.

Вот и английский король Генрих VIII обошел папу. Римско-католический костел теперь не указка, король объявляет религию в Англии протестантской с католической смешанной и сам становится ее главой. Что, римский папа, выкусил? Но это, конечно, дорогой читатель, несколько позднее будет. Сейчас он десятилетним румяным и здоровым ребенком прыгает рядом со своим худеньким, тощеньким и хиленьким братцем старшим, Артуром, которого ведут в церковь жениться на юной девице Катерине Арагонской, дочери только что нами описанной испанской королевы Изабеллы и Фердинанда.

А эти короли имели очень хорошую тенденцию всех своих детей хорошо женить и замуж выдавать. Старшая их дочь Елизавета замужем за португальским королем Алонсом, дочь Мария тоже потом за него же выйдет, дочь Иоанна замужем за сыном Максимилиана Филиппом Светловолосым, сын Жуан женился на его дочери Маргарите. Словом, всех распихали по европейским дворам королями и королевами тщеславные родители.

Генрих VII, отец Генриха VIII, когда давал согласие на брак своего старшего сына Артура с Катериной Арагонской, попросил, чтобы дамы испанские, составляющие свиту королевы, были «из красивых».

Ну, Изабелла, королева испанская, постаралась удовлетворить просьбу свекра. Она приказывает всем красивым молодым дамам прибыть в королевский дворец, будут лучших для поездки в Англию отбирать. И их вместе с кожаными чемоданами, составляющими приданое Катерины, погрузили на корабль и отправили в Англию. Генрих VII доволен и руки в восторге потирает: он очень удачно женил своего хилого сына. Каких-то там провинций испанских немного оттяпал, золота и драгоценных камней с серебряной и фарфоровой посудой в качестве приданого невесты заграбастал себе, да еще в придачу и испанские дамы, составляющие свиту королевы, одна другой краше. И хоть невеста немного неказиста и в красоте придворным дамам явно уступает, но тоже ничего: румяна, здорова, бела и с тонкой талией. Чего еще надо? И тесть целует с удовольствием Катерину в обе щечки и розовые губки и самолично отправляет молодоженов в супружескую постель. Но это пока понарошку. Это пока игра, только. Жениху ведь едва пятнадцать лет исполнилось, невесте шестнадцать, им еще зреть надо: «Катерину и Артура отвели в замок Бэйнару, где они должны были провести брачную ночь вместе, но отнюдь не наедине. Для начала их прилюдно уложили в постель. После того, как король улегся, ввели невесту. Священник произнес над ними молитву, полог задвинули, оставив их в полном одиночестве. А сами тут же, настороже. Неопытная девочка и робкий мальчик так и не сумели достойным образом увенчать свой брак в ту ночь»[28].

А от них и не требовалось этого. Наоборот, даже рекомендовалось не очень спешить с сексом, поскольку не доросли они еще ни до него, ни до деторождения. Хуже, что и потом «ничего не будет». «Семь раз в течение двух лет (столько времени длилось это супружество) мой Артурчик будет хаживать в мою спальню, но я всегда оставалась „нетронутой“, — так будет объяснять потом судебным органам Катерина на процессе, который ей устроит второй муж Генрих VIII. Так она, значит, свою честь и корону защищала. Через два года Артур в 1502 году умирает от потной лихорадки — это такая английская национальная болезнь тогда была, которая в течение нескольких дней болезни людей на тот свет уносила. Словом, не насладясь ни жизнью, ни супружеством, Артур умирает, оставив Катерину „нетронутой“ вдовушкой. А она, бедная, не знает, что ей дальше делать. Может, к отцу с матерью в Испанию возвратиться? И свекор не знает. Он бы рад, конечно, от Катерины отделаться, да приданого жалко отдавать. Очень скупой король был, этот Генрих VII. А по закону должен был отдать Испании приданое, если жена мужа лишилась и ее на родину отвозят. И вот заметался в нерешительности: что же ему более выгодно — сына ли своего Генриха VIII на Катерине женить, или самому на ней жениться? Сегодня он решает самому жениться и женихом новоиспеченным ходит, завтра он решение меняет и вот уже его сын жених. Послезавтра он приходит к первоначальному решению и… Чехарда, словом, дорогой читатель, на английском дворе. И так он мучился, мучился сомнением, аж умер. И тогда Генрих VIII без всякого там промедления женится на Катерине Арагонской. Он уже вошел во вкус приобретения здоровой и относительно молодой жены (всего двадцать три года, против его восемнадцати — подумаешь, шесть с лишним лет разницы — чепуха). Возраст, как известно, не помеха в любовных делах! Вот герцогиня Матильда, имея сорок шесть лет, вышла замуж за семнадцатилетнего баварского графа Вельфа, и никто ни из народа, ни из придворных над нею не смеялся. Словом, женился Генрих VIII на Катерине Арагонской, и надо вам сказать, что на первых порах это супружество было даже счастливым. Двое молодых, красивых и здоровых людей. Он, по описанию хроникера, с нежной золотистой бородкой, румяным лицом, стройной фигурой, с голубыми большими глазами, ну она — не красавица, конечно, но тоже ничего себе. Аппетитная и здоровая! Чего же еще надо! И король очень даже охотно начал хаживать в спальню жены. Альков королевский стал жарким! Когда придет ему охота, королю, с женой поспать, он звонит в колокольчик, камердинер войдет, занавески у кровати раздвинет, ночную парадную рубашку и халат королю наденет, и вот с самой малой группой лиц, даже до роты не доходило, они, освещая себе путь канделябрами с шестью свечами, направляются в спальню королевы. Перед спальней все придворные низко поклонятся, в сторону отойдут, и король уже без всяких там свидетелей только тет-а-тет с женою остается. Как видим, никакой парадности при вхождении короля в спальню супруги в английском королевстве не было. Это вам не французский двор, где этот церемониал невероятным этикетом оброс. Там дворцовый этикет восхождения короля в супружескую спальню — ну прямо парад на Красной площади времен социализма. Торжественно, пышно, значительно. Особенно таким вот манером Король-Солнце Людовик XIV в свою спальню хаживал. Но этот король стал рабом своих же собственных правил этикета, доросших до пухлой книжки, прочесть и усвоить которую не каждый в состоянии был сделать! Чего только там нет! И как должен король кушать, и как водичку и вино пить, и как в спальню к королеве хаживать, и, извините, даже как испражняться. Любопытным скажем — испражняться, конечно, не запрещалось, для этого и особое креслице существовало, с дыркой посередине, бархатом обшитое и стульчаком называемое. И в знак особого благоволения к какому-нибудь послу дружественной державы тому разрешалось присутствовать при этом знаменательном событии».

Вот только не знаем, допускал ли дворцовый этикет вынесение горшка в присутствии послов. Может, и этот пункт в церемониале был представлен. Заботились же бордели о хорошеньких, обитых шелком и дорогими кружевами горшочках для своих проституток. Там чуть ли не за честь почиталось в присутствии клиента его торжественно пронести перед его носом, пока некий Гарингтон во времена Елизаветы Английской унитазы со спускающейся водой не придумал. И все. Революция в деле испражнений произошла. Чистоты стало больше, вони меньше во дворцах, но «хороший» церемониал был загублен. Ведь чем пестрели газеты того времени? Давайте заглянем. Там много и подробно рассказывается про… мочу Людовика XV. А знаете, какое знаменательное событие произошло первого мая 1774 года? Не первомайский парад на Красной площади, конечно. В этот день вся Франция узнала, что «моча Людовика XV хороша по качеству и по количеству». А второго мая, что «мочой короля врачи довольны». А четвертого мая, что «моча прекрасна и течет хорошо».

Моча-то прекрасна, да сам Людовик XV не очень, потому как пятого мая он уже умер. Да, о моче нашего великого Петра I пресса так не распространялась, хотя умер царь от неиспускания мочи и в великих муках.

При жизни этот король, Людовик XV, очень страдал от созданного дворцового этикета своего прадеда Людовика XIV, но нарушить его не мог и так говорил: «Я люблю свой двор больше всего на свете, но всегда у своего локтя ощущаю непрошеного наставника — этикет».

И когда однажды в постели своей любовницы Помпадур у короля от избытка любовных утех вдруг начало останавливаться сердце и ему грозила смерть, он врача позвать не позволил, пока его не перенесут в собственную спальню. Еще бы! Ведь какое страшное, беспрецедентное нарушение этикета могло произойти, если бы вся Европа узнала, что король умер не в своем ложе, а в спальне своей любовницы.

Кушать все короли любили порядочно, а даже, извините, не наш это лексикон, только Сен-Симона, не кушали, а «жрали». Мария Лещинская, жена Людовика XV, однажды за ужином съела 180 устриц и выпила огромное количество пива. Но каждый глоточек воды или вина, каждый кусочек мяса или хлеба сопровождался невозможным церемониалом. Вот «кушает» Людовик XIV, который это занятие очень любил и днем и ночью, так что на его ночной столик клалась гора пирожков и бутыль вина: «Для питья имелся специальный слуга, старший мундшенк, которому свое желание король сообщал шепотом, а тот во всеуслышание кричал: „Пить его величеству“». Тогда три мундшенка делали глубокий поклон, удалялись и приносили серебряный позолоченный кубок и два графина и отпивали воду. Король сидел молча и в ожидании — не свалится ли кто из них от всыпанной отравы. Но нет, никто не упал, мундшенки живы, и королю можно испить водицы.

За столом шесть служителей стояло за стулом короля — они подавали ему чистые тарелки. При парадных обедах кушать приближенным короля полагалось сидя с ним в снятых головных уборах. А вот во время походных обедов — ни в коем случае. Разрешалось кушать тогда в головных уборах. И только один король мог себе позволить есть без шляпы. Но если король обращался во время такого обеда к кому-либо из присутствующих, тот должен был поспешно снять шляпу. Неснятие ее считалось нарушением этикета и оценивалось как неуважение к королю. Представляете себе, дорогой читатель, всю прелесть таких обедов проголодавшихся приближенных — надень шляпу, сними шляпу, надень… Да, особенного в присутствии короля не накушаешься. Не потому ли дамы Анны Австрийской любили кушать не в ее обществе, а всегда после нее, когда они, не соблюдая этикета, голодными волками накидывались на оставшиеся после нее куски.

Но это еще ничего, дорогой читатель, это еще, как говорят поляки, «малое пиво» по сравнению с тем, с какой церемонией королю подают ночную рубашку. Так сказать, происходит архиважная государственная процедура — отход короля ко сну — «большое раздевание». За «большим» последует «малое раздевание». Нам Сен-Симон, выросший у бока Людовика XIV, на нескольких страницах своих воспоминаний описал эту архиважную процедуру. Но мы не будем утомлять дорогих читателей, перескажем эту процедуру в нескольких словах. Вот шагает впереди короля (он посередине) большая группа людей, среди них знатные придворные и слуги. Те, кто рангом выше, — ближе к королю. С поклонами подается светильник, старший придворный подает нагретую ночную рубашку короля впереди стоящему, еще более старшему, тот дальше, и, наконец, самый «высокий» рангом с многочисленными поклонами натягивает ее на короля, а двое слуг в это время стягивают с него подвязки, один с правой ноги, другой с левой. Когда король уляжется в огромную парадную постель, придворные задвинут занавески и все с поклоном удалятся, пятясь задом, это не конец мучений короля. Теперь ему надо вскакивать с парадного ложа и перемещаться в другую комнату для «малого раздевания». Здесь он будет спать до утра, а процедура «большого одевания» произойдет утром с тем же церемониалом, только в обратном порядке. Нарушать сей сложный этикет Людовик XIV себе не позволял, едино когда болел. Только тогда обходилось без «большого раздевания».

Дворцовый этикет, совсем уж к концу царствования Людовика XIV обросший всевозможными инструкциями, стал механизмом, часами, которые «тикали» по раз заведенному порядку, по инерции уже к ужасу и тягости последующих королей. Но никто из них не осмелился ни его нарушить, ни его упростить. Мария Антуанетта раз заболела простудой только потому, что никак до нее не «добралась» ночная рубашка. Только она захочет ее надеть, в спальню входит дама по рангу выше той, которая подает ей рубашку, и она передается этой даме. Но вот рубашка уже «подошла» к кровати, входит дама еще выше рангом той, которая уже готова подать рубашку, и вместо плеч королевы она попадает в руки выше стоящей рангом даме. А сама Мария Антуанетта при своей мании величия даже несколько усложнила дворцовый этикет. Вы послушайте только, дорогой читатель, как ее придворная дама будет ей официально представлена. Во-первых, этой даме надо сшить безумно дорогое платье, на которое пойдет двадцать три локтя[29] материи, надеть свои лучшие драгоценности, сделать у искусного мастера прическу и подыскать себе фрейлину, которая могла бы ее достойно представить королеве. Затем дама назубок вызубрит полный церемониал представления. Итак, легко, левой ногой откинуть шлейф, не дай бог запнуться о него и упасть и не дай бог, чтобы кто-то о него запутался и чуть не упал, как это случилось во время отстранения Жозефины, жены Наполеона, от власти, и сделать при приближении к королеве три реверанса. Один — на пороге комнаты — не очень глубокий, другой — посередине комнаты — глубокий, третий в двух шагах от королевы — глубочайший. Затем ей надо легко и грациозно стянуть с себя правую перчатку, нагнуться и поцеловать край платья королевы. Королева, конечно, милостиво улыбнется, так обычно бывает (не улыбалась и не умела разговаривать с дамами только одна королева — вторая жена Наполеона Бонапарта Мария-Луиза), и задаст какой-нибудь вопрос: ну например, как здоровье детей. Но сесть королева даму не пригласит. Сесть могут только те, кто имеет «право табурета». О, это уже большая честь, и дамы в Версале наперебой будут бороться между собой за получение «права табурета». Получила «право табурета», вот теперь можешь сидеть в присутствии королевы. А так стой, иногда на балах даже и весь вечер.

Вообще же, дорогой читатель, век такой «стоячий» был. Сидели мало. А все из-за проявления излишнего почтения к монархам. Чтица или чтец, в обязанность которых входило чтение монархам книг, не имели права делать это сидя. Стой иногда и по четыре-пять часов. Рекорд был сделан у Елизаветы I Английской, когда чтец вынужден был шесть часов подряд простоять на ногах, читая королеве душещипательный роман. А вот наша царица Анна Иоанновна, добросердечная государыня, видя, что ее чтица Чернышева, бывшая любовница Петра I, изнывает от натруженных и больных ног, милостиво разрешила: «А ты облокотись о стол, девки пусть тебя юбками загородят, и я не буду видеть, в какой ты позиции».

Обмахнуться веером в присутствии королевы — о боже, какое страшное нарушение этикета! Ни за что! Сиди и не потей, даже в жару. Потеть не полагается. Веер разрешается открыть только тогда, когда королева пожелает что-либо рассмотреть из ваших драгоценностей. Тогда надо снять браслет или там колье и, положив на веере сей предмет, с улыбкой преподнести королеве для рассмотра. С придворной дамой Оберкерх случился однажды такой казус. У нее тончайший веер из слоновой кости вдруг лопнул в самый неподходящий момент, когда она подавала на нем Марии Антуанетте свой тяжелейший браслет. Подумать только, браслет упал на пол перед ногами королевы. Все придворные дамы застыли в диком ужасе от такого афронта. А Генриетта Оберкерх, написавшая потом интересные воспоминания, не растерялась. Она подняла браслет с портретом своей подруги, русской княжны, жены будущего русского царя Павла, сына Екатерины II, Марии, и сказала: «О, ваше величество, это не я, это русская княжна позволила себе такое нарушение этикета». Генриетту не изгнали со двора, все по достоинству оценили ее юмор и находчивость. А когда его нет, этого юмора и находчивости, тогда тебя ждет суровое наказание. И воспитанный в таком духе французского двора, французский посланник спросил секретаря испанского короля Филиппа II, как ему предстать перед монархом: стоя на коленях, пятясь задом или поцеловав руку? Тот кинулся спросить об этом самого Филиппа II. Тот ответил: «Достаточно, если посланник просто снимет шляпу»[30].

Нарушить дворцовый этикет было невозможно. Это означало бы произвести революцию во дворцовой жизни. Нарушить его посмела одна только королева, австрийская Сисси, жена Франца-Иосифа. Но это вообще была очень своенравная и непокорная королева. И когда дворцовый этикет предписывал королевам ежедневно менять обувь, она воспротивилась, заявив: «А я люблю ходить в разношенных туфлях». И носила их месяцами, делая из фрейлин своих врагов, неплохо до этого наживающихся на «новой обуви королев». Нарушая этикет, эта самая Сисси, назло своей свекрови Софье, будет без свиты, в одиночестве скакать на коне, делая длинные прогулки, или запросто ходить по магазинам, разговаривать там с покупателями и продавцами и узнавать городские венские новости. Но это, конечно, исключение.

Людовик XVI от рождения был близорук. Зрение его очень ухудшилось, поскольку ему не давали носить очки: это было бы нарушением этикета. Королям не позволено было быть в очках.

Две придворные дамы навсегда могли стать заклятыми врагами, если одна из них нарушила этикет и первой вышла из кареты, что ей делать не полагалось, ибо существовал строгий порядок, какая из дам выше рангом имеет право первой выйти из кареты или войти в дверь.

Вольтер, который, как известно, был в большом почете у Людовика XV, пожаловался королю, что шевалье де Роан, избивший его при помощи своих лакеев, упорно не желает принимать «удовлетворение», то есть, попросту говоря, вызов на дуэль. Король, который очень ценил Вольтера, ему ответил: «Это потому, дорогой мэтр, что вы не дворянин».

Если бы случилось наоборот, например, Вольтер бы надавал оплеух шевалье де Роан, то тот молча бы их проглотил. Потому что сатисфакции, как говорится, у недворянина не имеет права требовать. Так и ходи неотомщенный с побитой мордой.

Господин этикет стал королем Версальского дворца, и от его деспотизма и тирании страдали даже сами короли, но нарушить или упразднить?! Да что вы, это бы означало посягнуть на святое святых — власть абсолютизма.

Но пора нам возвратиться, дорогой читатель, к нашему Генриху VIII, который новоиспеченным мужем и без особой помпезности охотно посещает альков своей супруги Катерины Арагонской. И пошли, конечно, беременности, но не дети. И за что им несчастье такое? В 1511 году родился сын — тут же умер, в 1513 году — выкидыш, в 1515 году сын — умер. В 1518 году дочь — выкидыш. И еще несколько раз подряд выкидыши. И только одна дочь, родившаяся в 1516 году, останется в живых. Ею будет Мария Тюдор, «кровавая Мэри», сжигающая на кострах еретиков — протестантов и верная католической религии своей матери. Генрих VIII не мог быть Доволен родами жены. Ему непременно нужен был сын, тем более что он прекрасно знал, что способен зачать наследника. Его любовница Бетси Блаунт родила ему сына. Генрих VIII произвел его в звание герцога Ричмонда и объявил первым пэром Англии. Катерина Арагонская восприняла это как пощечину для себя, особенно когда в 1525 году король вообще прекратил с ней всякие сексуальные сношения, убедившись, что из его сношений с женой получаются одни выкидыши. Он поместил Катерину вместе с дочерью в отдельном замке и окончательно от нее отделился. Сиди теперь, голубушка, — молись, рубашки мне шей, а в этом деле она была большая мастерица, и Генрих VIII всегда носил рубашки, сшитые Катериной. Тем более он не пожелал ее больше видеть в своей спальне, что внешне от бесконечных беременностей, не увенчивающихся родами, Катерина подурнела и потолстела: талия широкая, а лицо желтое, как пергамен. Эстет Генрих VIII не переносил непривлекательных женщин у себя на дворе, тем паче в своей постели. Словом, тяжелые, безрадостные дни выпали на долю Катерины Арагонской. Мать ее Изабелла и отец Фердинанд получают от дочери грустные письма, с размазанными от слез буквами. Но такова уж участь покинутых королев: или в монастырь иди, или молча прозябай в своем замке, заливаясь слезами и молитвами. Но даже в слезах и молитвах не дали спокойно пожить Катерине. Генриху VIII приспичило с ней развод взять, а брак объявить недействительным, поскольку он уже умирает от любви к другой женщине и ее готов сделать королевой. Посланцы пришли к Катерине Арагонской подобру, по-хорошему, с конкретным предложением: добровольно отречься от брака с Генрихом VIII, а то хуже будет. «Извольте признать, ваше величество, что ваш брак был недействителен, и вам тогда, как инвалиду военному, дадут хорошую пенсию, какое-то там почетное звание герцогини присвоят, особняк подарят, и живите себе спокойно, сколько душа и господь бог пожелают. Ну естественно, звание королевы у вас отберут. Королевой вы уже быть не можете». Катерина ни в какую. Как это брак признать недействительным? А что тогда с Марией будет? Ведь она тогда станет внебрачным ребенком и никогда, как своих ушей, не видать ей английского трона? И она заявляет: «Хоть жгите меня, хоть тысячу раз убейте, я от своего звания королевы, законной жены Генриха VIII, не откажусь никогда».

Рассвирепел Генрих VIII от такой неуступчивости жены.

Тут король страстью любовной истекает, по ночам от любви спать не может, а эта вредная баба, вдовушка подстарелая, ничуть в его положение войти не желает и его намерениям жениться на другой препятствует. И пошла, дорогой читатель, страшная волынка бракоразводного процесса, на долгие годы было вынесено альковное грязное белье на публичное обозрение всей Европы. Римского папу в это дело вмешали. Король с пеной у рта доказывает, что брак следует признать недействительным, поскольку… А собственно, какие аргументы у короля для расторжения брака и признания его недействительным? Причин как будто нет. Мужу своему Катерина Арагонская не изменяла, любовников не имела, прелюбодеяние не больно-то можно ей пришить! Детей исправно рожала, и не ее вина ведь, что они или умирали, или были выкидыши! Но не мог ведь король сказать во всеуслышанье подобно тому неумному волку, признавшемуся перед ягненком: «Уж виноват ты тем, что хочется мне кушать». «Уж виновата ты в том, что я хочу жениться на Анне Болейн». И он придумывает такую вот «вескую причину». Брак следует признать недействительным, поскольку здесь произошло кровосмешение (а к этой статье Римский костел очень строгим был). Король женился на вдове своего родного брата. Эдак, опомнился Генрих VIII! Что, раньше не знал этого? Но если Катерина Арагонская докажет, что она не спала с Артуром, то есть что физической связи не было, то никакого кровосмешения не произошло. И Катерина, забыв всякий женский стыд, перед судебными высшими органами королевства и под присягой доказывает, что первый муж ее «не брал». Что она осталась нетронутой. Брак был «неиспробованным». Значит, второй брак законен. Давайте, господа, своих свидетелей! Приходят свидетели: короля и королевы. Первые утверждают, что король Артур такого хилого был сложения, что, конечно, совладать физически с супругой не мог. Прачки подтверждают, что простыни ни разу не были… Ну, сами понимаете, почему они относительно чистые! Другие вспоминают слова Артура, вышедшего из спальни Катерины: «О, я так опьянен, будто пива напился».

Судьи спорный вопрос решить не могут: опьянен, опьянен! Ну, может, он испанского вина малость хватанул; и не об опьяняющих прелестях жены тут речь. И пока эта волынка со стиркой алькова шла, папа окончательное решение принял: «Брак признать действительным. Никаких веских аргументов против его незаконности у Генриха VIII нет».

«Ах, так! — рассвирепел Генрих VIII. — Ну, я вам покажу! Римские папы, терзающие королей своими епитимьями на протяжении столетий, для меня не указка, у меня в Англии народ от них страдать не будет». И Генрих VIII отделяется от Римско-католического костела и становится главой англиканской церкви.

Чувствуете, дорогой читатель, что за сила, что за хватка у этого короля и что за великая его любовь, ради которой даже религию изменить можно. Ведь примерно с этого момента протестантская религия стала главной религией в Англии, и народ охотно пошел за королем. Но что это за женщина такая, сумевшая внушить королю такую неземную любовь? Она, дорогой читатель, откроет плеяду «Альковов отрубленных голов».

Людовик XVI. Король французский.

Королева Мария-Антуанетта, жена Людовика XVI.

Альковы отрубленных голов

ороли, королевы, их любовники, любовницы, забрызганные кровью, замаранные преступлениями, сложившие головы на плахах, в вихре всеиспепеляющих неистовых страстей, неподвластных никакому разуму, рассудку, забывшие о долге, чести, человечности, наконец, таков этот альков, внешне вполне благопристойный с полагающимися ему роскошным балдахином и пологом, вышитыми лучшими мастерицами страны золотым шитьем и уютно приютившими монаршью пару. Но не спится в роскошной мягкой постели ни Марии Стюарт, ни Генриху VIII, ни Марии Антуанетте, ни Людовику XVI, ни Изабелле Французской, и на безмятежном шелковом розовом покрывале, опушенном горностаем, уже видны пятна крови.

Анна Болейн

Сколько же, дорогой читатель, о ней написано! Многообразие литературного жанра поражает: поэмы, исторические романы, повести, научные трактаты. На сколько экранов мира перенесен этот образ, раздражающий нас, волнующий нас, восхищающий нас, не дающий нам покоя и никого не оставляющий равнодушным!

Вот уже свыше триста лет интригует нас эта загадочная личность. И самое интересное — ее мало кто любит. Чаще ненавидят. Какую-то редкую антипатию, а нередко и ненависть вызывает эта одиозная личность, а в сущности, бедная королева, несправедливо обвиненная, несправедливо казненная и вообще-то достойная жалости и нашего сострадания. Но даже у нас, сердобольных женщин, никогда ее не видевших, не знающих, она вызывает не сострадание, а мстительное чувство: так ей и надо. Почему? Существуют, дорогой читатель, такие вот одиозные личности, которые какими-то непонятными, эманирующими из них биотоками, что ли, вызывают нашу неприязнь. Вспомните, как почти поголовно все женщины почему-то невзлюбили обаятельную умную жену одного современного правителя, хотя ничего плохого она никому не сделала. Но непомерная гордость, высокомерие, властность, плохо скрываемое презрение к «маленьким» людям — вот те черты характера, которые народ не прощает людям, стоящим на социальной лестнице выше их. По силе антипатии, какую до сих пор внушает Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII, английского короля, с ней может сравниться только Мессалина, жена римского императора Клавдия Тиберия, любовница французского короля, а потом и его тайная жена Ментенон при Людовике XIV, да наша последняя русская царица Александра Федоровна, чью надменность некоторые историки фальшиво принимали за застенчивость. И полились на бедную, больную, вконец истерзанную царицу потоки ненависти: «Во всем виновата немка».

«Во всем виновата эта черная галка», — говорил народ про Анну Болейн. Собственно, что нас так раздражает в этой женщине? Что незнатная, из фрейлин дама, с шестью пальцами на одной руке, подозрительной бородавкой на шее, с каким-то намечающимся зобом, с зубиком, двухэтажно растущим над верхним «законным», сумела так очаровать короля, что он света белого кроме нее не захотел видеть, вконец из-за нее рассорился с римским папой, самостоятельно, вопреки воле папы, объявил свой первый брак недействительным и омотан сейчас одной мыслью, одной страстью: жениться на ней и сделать ее законной королевой? Да, это нас раздражает. И историки, которым самим господом богом и этикой предписано быть объективными, не могли удержаться от эмоций. К. Биркин, например, негодует так: «С кем вздумала соперничать и кого благодаря своему лукавству и коварству победила Анна Болейн? С дочерью короля, с законной женой своего государя. Она победила честную и прекрасную женщину. Она, будучи демоном, убила этого ангела»[31].

Анна Болейн, жена Генриха VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

Высокомерие Анны Болейн ни с чем несравнимо, а ее иронический смех, ее сарказм, ее желание отравить и первую жену короля, и его дочь от этой жены, так влияющей на короля, что он их жизнь сделал просто невыносимой. А также где-то в глубине души мы просто по-женски завидуем королеве, сумевшей своими относительными прелестями завоевать страстную любовь короля. Сам Генрих VIII это потом будет объяснять «наваждением» и утверждать, что тут не обошлось без мистических сил. «Ведьма, ведьма», «это ведьма», — кричал Генрих VIII, и это эхом раздавалось по королевскому дворцу, проносилось по площадям, и это дружное эхо не мог заглушить вид топора, безжалостно нависшего над распростертым женским телом.

Но давайте по порядку. Генрих VIII, положительно остыв в любовном порыве к своей жене Катерине Арагонской и имеющий сколько-то там незначительных любовниц, вдруг увидел в свите своей жены фрейлину Анну Болейн. И ошалел от восторга. Все здесь не так, как принято, как быть полагается. Женщине того времени полагалось быть блондинкой, с ярко накрашенными щечками, покрытым белилами личиком, голубыми глазками и слегка подсурмленными бровками. А тут — какая-то черная галка! Лицо смуглое, как у арабки, волосы черные, цвета вороньего крыла, а глаза! О, эти дьявольские глаза, даже не карие, а самые что ни на есть иссиня-черные, испускающие… огонь! От этих глаз молодежь торопела и приходила в непонятный трепет и дрожала, как в лихорадке. Таково было влияние магических глаз Анны Болейн.

О глазах необыкновенных людей написано немало, ибо они — зеркало души. Много расписывалось о цвете глаз Екатерины Великой, и никто не мог окончательно решить, какого они цвета: «серые» — утверждали одни, «голубые» — другие, третьи шли на компромисс: «глаза у царицы серые, но с голубой поволокой». До сих пор никто не знает, какого цвета глаза были у Григория Распутина: «серые», «голубые», «сероватые», «глаза у Распутина белесые, но с такими глубокими глазницами, что самих глаз-то и не видно». Объяснить это явление просто: глаза принимают разные оттенки в зависимости от психического состояния его обитателя. Глаза Анны Болейн излучали огонь с опасным током, который разил. Они, глаза, парализовали или, наоборот, возбуждали. А как оживлялось ее лицо, когда кончалась скучная служба фрейлины и начинались балы! Какой-то романист заметил, что на балах, несмотря на сквозняки, женщины не простуживаются! Почему? Эта атмосфера праздничности, желание нравиться, радость, восторг, идущие изнутри прекрасных дам, вырабатывают в их организме какие-то гормоны, ну примерно такие же, как у влюбленных, надежно их защищающие от инфекций. Это не наш вымысел, дорогой читатель! Это подтверждают ученые! Под влиянием какой-то внутренней силы, нервного напряжения, что ли, лицо Анны Болейн так оживлялось, что она становилась неотразимой красавицей, перед которой никто не мог устоять. Добавьте к этому смех, звонкий и одновременно хрипловатый, а вместе загадочный и манящий, добавьте к этому ее меткие остроты, ее умение вести разговор, ее чарующую походку, ее движения, полные грации, и станет ясно, почему Генрих VIII, могущественный король, как гимназист, в нее влюбился. Да, Анна Болейн на пресном дворе Катерины Арагонской блистала, как жемчужина, только что вынутая из раковины. Знаете, дорогой читатель, есть такие вот интеллектуальные лица (почему-то они почти не встречаются у крестьянок) глубоко чувствующих натур. Вроде бы так, ничего себе особенного, даже некрасивы, но под влиянием какого-то внутреннего огня лицо вдруг озаряется, светится, становится неотразимым. Таким лицом обладала Наташа Ростова, жаль только, что актриса, игравшая в России эту роль, не сумела передать всю гамму «говорящих глаз и лица», значительно успешнее это сделала иностранная актриса, играющая ту же роль, Одри Хепбэрн. Такие глаза были у замечательной английской актрисы Вивьен Ли, обессмертившей свое имя в «Кануло с ветром», но истинный талант обнаружившей в «Мост Ватерлоо». На протяжении всего фильма мы ничего понять не можем: Вивьен Ли то неотразимой красавицей, да такой, что дух захватывает, предстает, то совершенной дурнушкой — все в зависимости от ее психического состояния.

Ну, у Анны Болейн в это время состояние духа было жизнерадостное и веселое. Еще бы! Служить вечно другим, быть приживалкой, чуть ли не бедной родственницей у королев, и вдруг почувствовать восторг и обожание могущественного короля! Наконец-то она почувствовала твердую почву под ногами! Только бы теперь эту птичку, этого капризного сокола короля из своих рук не выпустить! Хватит! Помыкалась по чужим дворам! Сначала с сестрой Генриха VIII во Францию фрейлиной поехала, когда та выходила замуж за подстарелого Людовика XII, потом, когда королева Мария оставила ее, пришлось перекинуться к королеве Клод, жене французского Франциска I и у той фрейлиной служить, а когда она умерла, пришлось, переехав на английский двор, у Катерины Арагонской фрейлиной маяться. Время уходит, а у нее никакой личной жизни. Вечно пологи чужих королев открывай и закрывай. А свой? Но наконец-то она влюбилась и с взаимностью в некоего Генриха Перси, а его родители в ужас от их любви пришли и категорически против женитьбы сына на такой неподходящей партии. «Да ее по положению не только в жены нашему сыну, но и на порог-то дома пускать нельзя», — решили и женили сына на другой. Пришлось Анне Болейн молча проглотить этот кусок разочарования, затаив злобу и ненависть на весь свет. Но никаких заманчивых реальных перспектив на будущее у этой бедной девушки нет. Ну кто же порядочный захочет на бесприданнице и низкого рода девице жениться? И вдруг сам король на нее свое благосклонное внимание обратил. Анна Болейн не дура, она-то знает, как подогреть быстрее все разрастающееся чувство короля. Очень просто. Не позволить ему наскучить своей особой. Вечно его провоцировать, держать в неуверенности и ни в коем случае, ну хотя бы первое время, не позволять сексуальную связь. О, Анна Болейн хорошо усвоила ошибки двух ее предшественниц: родной сестры Марии и Елизаветы Блаунт, родившей королю сына. Обеих, как только они наскучили королю, выдали замуж за провинциальных дворянинов и вон выслали из дворца. Ни в коем случае не стать временной наложницей — такая цель стала сейчас главной в мотивах поведения Анны Болейн. И начинается тонкое кокетство по всем правилам любовного искусства.

Тут вам и любовные записочки с демонстрацией своей «чистоты», и скромно опущенный взор, и нежное пожатие руки. Король, который ненавидел писать письма, вдруг садится за письменный стол и поздними ночами пишет ей одно за другим слезные письма, в которых уверяет Болейн в своей любви и как милостыню выпрашивает у нее ласку, нечто больше той, которую она ему в состоянии дать: поцелуи украдкой в темных коридорах королевского дворца.

Вот фрагменты писем Генриха VIII к Анне Болейн, когда она умышленно выехала в деревню: «Небольшое это удовлетворение за ту великую любовь, которую я к тебе чувствую, быть вдали от тебя, единственной особы во всем свете, которая мне так дорога». «Умоляю, сообщи мне о своих планах относительно нашей любви. Вот уже год как я жестоко ранен жалом любви и все еще не уверен — не проиграю ли, или найду место в твоем сердце. Но если ты захочешь быть моей возлюбленной, я сделаю тебя моей единственной госпожой, отбрасывая прочь всех, которые могли бы соперничать с тобой, и буду служить только тебе»[32].

Гордый, надменный король брошен на колени! Этого добивалась Анна Болейн, и триумф ее близок. Король безумствует от любви, задета его гордость мужчины, которому никогда и ни в чем не отказывали женщины.

Анна Болейн ни за что не соглашается на большее. Как? Она — честная девушка! Да и притом король женат, а она не намерена ломать семейную жизнь. О боже, да в чем дело? Жену можно… А тут еще его друг, французский король Франциск I, масла в огонь подливает, и такие его слова, сказанные вслух, Генриху VIII передают: «У моего доброго английского друга от того нет сына, что, будучи молод и красив, жену он держит старую и безобразную»[33].

Это, конечно, дополнило мерку. Генрих VIII решается на несколько более решительные шаги, чем до сих пор. И хотя по части конкретных любовных успехов он добился пока от Анны мало, в действиях своих — он решителен и конкретен.

Он в мае 1527 года призывает к себе кардинала Волсея и объявляет ему свою волю: расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской, он женится на Анне Болейн. Напрасно кардинал бросился перед королем на колени и со слезами на глазах умолял не делать этого. Король ответствовал холодно и кратко: «Дискуссии не будет».

Такому решительному шагу короля предшествовали следующие события. Разогрев до нужной ей температуры чувство короля, то есть когда он уже безумствовал от любви, Анна продолжает свою игру. После долгой переписки она якобы уже готова уступить чувству короля и в знак своей покорности и полная доверия к королю посылает ему маленький кораблик, ювелирную безделушку, символизирующую вручение ею своей судьбы Генриху VIII, как кораблик сдается на милость бушующей стихии волн. Затем в конце письма, отбросив всякую уже ненужную ей романтику, с трезвым практицизмом ставит свои четыре условия: 1) удаление всех прежних любовниц короля из дворца; 2) полная сепарация с супругой; 3) старания о разводе с Екатериной; 4) обещание супружества с Анной. Король на все согласен и пишет ей такие вот благодарственные слова за ласку и милость, какие Анна ему оказала: «Благодарю тебя за подарок так ценный, что ценнее быть не может. И не только за маленький кораблик, который несет одинокую девушку, но и за прекрасную интерпретацию этого дара и за покорность, за доброту. Мне, конечно, очень трудно будет заслужить такой дар, если не поможешь мне своей человечностью и добротой. Желаю этого, желал и всегда буду желать, служа тебе изо всех сил. И это мое твердое решение и надежда, согласно моему девизу: „Здесь или нигде“[34].

Анну забирают от Катерины Арагонской как фрейлину, и из вечных фрейлин она попадает в любимые фаворитки. Король ей дарит роскошный особняк с лакеями, прислугой, и вообще она теперь сама себе хозяйка. Анне Болейн шлются огромные драгоценности, снятые с шеи Катерины Арагонской. Курьер пришел к ней и без обиняков сказал: „Сударыня, то есть еще ваше величество, король требует возвращения драгоценностей, которые он имел неосторожность когда-то вам подарить“. Ну она по примеру Шатобриан, экс-любовницы французского короля Франциска I, перетапливать в комок их не стала, как сделала та, когда к ней с такой же просьбой обратились, она гордо встала, открыла шкатулку и молча отдала все драгоценности. Может, даже последнее ожерелье с шеи стянула. Носи, Анна Болейн, недолго тебе их носить! Скоро ты не только драгоценностей, а и самой шейки-то лишишься. Конечно, это наступит позже. Этот король вообще имел тенденцию богатые дарить подарки, потом, когда его любовная страсть проходила, жалеть о них и каким-то образом исправлять свои действия. Так, влюбившись в Марию Болейн, когда еще не знал ее сестры, он называет ее именем свой корабль. Но, перевлюбившись, заставляет закрасить первоначальное имя и написать на этом месте „Анна“. Благо фамилии закрашивать надобности не было — та же.

Семь лет, дорогой читатель, длилась дикая влюбленность короля, семь лет он как тигр боролся за права объявления брака с Катериной Арагонской недействительным, чтобы жениться на Анне Болейн. И вот, когда римский папа отказался признать его притязания, Генрих VIII в 1533 году официально женится на Анне и делает ее королевой. О, эта свадьба влюбленного и сохнувшего от любви короля! В историю мало вошло описаний такой пышной церемонии. Ну разве „Ледяной дом“ нашей русской царицы Анны Иоанновны, хотя там женили всего лишь шутиху Буженину с шутом Голицыным. А вообще-то шику на брачных королевских церемониях было мало. Ну выставят народу две бочки дармового вина, или в фонтан вина нальют, как это сделал Петр I при бракосочетании с Екатериной I, ну там пару волов зажарят, леденцы какие, с мелкими монетами смешанные, люду из окошек дворца кинут, ну пару преступников из тюрьмы выпустят, ну там смертную казнь какому разбойнику отменят, но чтобы с таким размахом, с такой пышностью, с такими тратами „галку“ королевой делать?

Генрих VIII на приветствие Анны-королевы соорудил кортеж из пятидесяти кораблей, где даже палубные балки были позолотой покрыты. Во главе кортежа неслась черная, с золотым ладья с механическим драконом, изрыгающим пламя, и разукрашенными, как новогодняя елка, огромными дикарями, изрыгающими какие-то вопли, должно быть, приветствие на дикарском языке. На другой ладье было золотое дерево, на ветвях которого сидел белый сокол — эмблема Анны Болейн. Сокол — гордая птица, с трудом дрессировке поддается, и эта непокорность характера пернатого как нельзя больше отвечала натуре Анны. В самой пышной по убранству ладье стояла Анна во весь рост в пурпурном бархатном платье, а за нею следовала ладья Генриха VIII.

Народу дали четыре дня на гулянье и пиршества, для коих целей выставили зажаренных волов и море бочек вина. Приблизившись к берегу, Генрих VIII торжественно берет Анну за руку и вводит по ступенькам лестницы в Гринвич. Отныне это ее законный королевский дворец. Семь лет она этого мгновения дожидалась. Скромная „приживалочка“, на которой простому дворянину жениться было зазорно, поймала в свои сети могущественного короля! Такое и в сказке не снилось! И началась счастливая жизнь, хотелось бы нам написать, но не напишем, потому как неправда это, а то счастье, когда король почти не выходил из королевского алькова, не длилось долго. Скоро начнутся дикие семейные сцены, мало чем отличающиеся от повседневной жизни мещан. Только здесь столкнулись два гордых, независимых характера и ни один не желает уступать другому даже в мелочах, без которой-то уступки семейная жизнь немыслима даже у монархов. И очень часто придворные были свидетелями диких воплей с ломкой ваз, раздающихся из королевского алькова, с блаженными стонами смешанными. Это Анна Болейн после очередной ссоры мирилась с супругом в жарких объятиях. Кроме того, стала обнаруживаться в характере Анны черта, которая ранее была укрыта под маской светской любезности и сознания своего бедного зависимого положения, — ее истеричность и надменность. Почти всех придворных сумела вооружить против себя королева, и если раньше Катерину Арагонскую называли „доброй“ королевой, то Анна стала „злой“ королевой.

А с Катериной Арагонской — плохо! Плохо и в физическом, и психическом смысле. Анна доходит в своей истерии даже до того, что почти открыто призывает короля отравить Катерину, а Марию обещает выдать замуж за… лакея. Страдания физические и психические так смешались, что свели Катерину в могилу. Перед своей смертью она пишет письмо Генриху VIII, и мнения насчет его реакции разные: одни историки, во главе с К. Биркиным, утверждают, что король с большим чувством раскаяния прочел это письмо, другие, наоборот, приводят сказанные Генрихом VIII слова после смерти Катерины: „Наконец-то сдохла старая карга!“

Верить беспрекословно тем и другим мы не будем. Конечно, король скорее обрадовался, чем огорчился смертью Катерины, навсегда освободившей его от „греховного брака“, ведь по Библии, если мужчина женится на вдове своего брата, их брак будет бездетным и „нечистым“. Растущая дочь Мария — не в счет. Генриху VIII нужен наследник, и все свои надежды он возлагает теперь только на вторую жену, молодую Анну Болейн. Этот брак, заключенный с такими трудностями, с такими неимоверными усилиями и такой неземной любовью, уж, наверное, угоден господу богу! Ошибся Генрих VIII! И пока он у себя в кабинете прочитывает предсмертное письмо Катерины Арагонской, Анна Болейн проводит „чистку“ своего дворца!

Вот письмо Катерины Арагонской Генриху VIII:

„Дражайший король, государь и любезный супруг! Я нахожусь теперь в таких обстоятельствах, что готовлюсь предать свою душу в руки создателя и так скоро освободиться от того тела, которому причинили Вы великие болезни и горести. Но как бы они велики ни были, однакоже никогда не в состоянии не только что погасить, но даже охладить ту любовь, которую я к вам всегда питала и буду питать по смерть свою. Сия — то любовь, соединенная с супружеским долгом, обязывает меня теперь писать Вам. Я прощаю Вас. Прежде, нежели испущу я последнее свое дыхание, прошу не отказать в милости — имейте попечение над принцессой Марией, Вашей и моей дочерью. Будьте хорошим для нее отцом. Оканчивая сие, уверяю, что люблю Вас сердечно и желаю только того, дабы по стольких горестях свет сей оставить, с некоторым удовольствием увидеть Вас и умереть в объятиях Ваших“[35].

Через два дня, в 1536 году она умирает в возрасте пятидесяти лет.

По народу поползли слухи, что король отравил Катерину. Не обошлось, конечно, без помощи „галки“. Но это он, народ, напрасно. Отрава — не оружие Генриха VIII. Это вам не Екатерина Медичи. У английского короля основное оружие — топор, меч и громкое судебное дело. Исподтишка он убивать не умеет, это противно его человеческой натуре. Но конечно, сплетни сделали свое дело. Анну Болейн начинают искренне ненавидеть. Она в это время свои порядки во дворце наводит: шутов, обезьянок и попугаев вон из дворца, их место заняли маленькие собачки! Маленьким собачкам почет и уважение! И как это она осмелилась уничтожить институцию шутов и карлов? Ведь они — шуты и карлы — необходимый ассортимент королевского дворца, возросли до ранга государственной институции и, перефразируя старую истину, что проститутки были, есть и будут ровно столько, сколько существует человечество, скажем, шуты были, есть и будут, ибо их задача смешить, а смех, по определению Горэя, — потребность человека. Так что Анна Болейн истинную революцию во дворцовой жизни произвела, прогнав карлов и шутов. До нее никогда уважающая себя аристократка без свиты с арапами, карлами и шутами из своего особняка не выйдет. И соревновались друг с дружкой наперебой. То у одной дамы замест лакея на подножках кареты карлик стоит, то у другой он и обезьянка роли камеристок выполняют и чулки на даму натягивают, то у третьей, а конкретно, у королевы Марго, карлик почтальоном служит: носит любовные записки от герцога Гиза королеве Марго и обратно. С незапамятных времен карлы и шуты служили при дворах, и это была трудная, но хорошо оплачиваемая должность. Это вам не те шуты и карлики, которые при нашей русской царице Анне Иоанновне совершенно деградировали: только и знали, что бутузить друг друга да за волосья таскать. Ну иногда еще, встав на корточки, прокудахтают еще курицами и ручками помашут, будто крыльями. Но большее от них Анна Иоанновна не требовала. Ее интеллект вполне удовлетворялся этими грубыми шутками. Но как же сложна и многообразна должность карликов и шутов у других монархов! Александр Македонский, военный человек и вечно в завоевательских походах, всегда возил с собой карлов и шутов, и именно они своими остроумными шутками вместо грузинского тамады развлекали гостей во время его бракосочетания с персиянкой Статирою, и будьте уверены, от их шуток требовался фейерверк остроумия, быстрого парирования и метких замечаний. Никакими тасканиями за волосья они бы не отделались.

Особым остроумием славился шут Хикот при дворе Генриха III Французского, который потом и к Генриху IV перешел и стал его любимым шутом. Александр Дюма с юмором описывает сценку, разыгравшуюся между этим шутом и Генрихом III: „Королевский дворец, Лувр. Хикот возвращается откуда-то, входит в покои короля, разговаривающего со своим фаворитом Квелусом, и без слова начинает есть сладости из серебряной вазы. „Вот и ты, Хикот, — закричал гневно король, — бродяга и ленивец“. — „Что ты говоришь, сынок? — спрашивает Хикот, кладя забрызганные грязью сапоги на королевское кресло. — Ты, наверное, уже забыл возвращение из Польши, когда мы убегали, как олени, а польская шляхта, как собаки, гналась за нами. Гав. Гав! И что же ты сделал в мое отсутствие? Повесил ли хоть одного из твоих подлизывающихся молодчиков? Ой, извините, господин Квелус, я вас и не заметил“. — „Что ты делал все это время? — спрашивает король. — Я тебя везде искал“. — „И наверное, ты начал поиски с Лувра?“ — как ни в чем не бывало спрашивает Хикот“[36].

Такие свободные разговоры мог вести с королем только, конечно, шут. Считалось добрым тоном не реагировать на критику шута. А если король наказывал своего шута за его злой язычок, значит, он был негоден звания монарха. Вспомним, что даже у самого грозного царя, грознее некуда, нашего Ивана Грозного, шут мог сказать: „Поешь, государь, мясца в постный день. Тебе ведь не привыкать. Ты и так каждый день мясо бояр пробуешь“. Но бывали короли, которые за дерзость жестоко наказывали шутов. Павел I, сын Екатерины Великой, выслал своего шута в Сибирь за то, что тот осмелился сказать, что из-под пера царя выходят бестолковые указы, а Фридрих Вильгельм I насмерть замучил своего шута Якова Гудлинга за то, что он осмелился критиковать императора. Придумал ему пытки не меньшие, чем для государственных изменников. Сначала, когда тот был в „ласках“, именовал шута бароном и даже президентом академии наук, а затем, разгневавшись, одел его в цирковую одежду, напялил на голову козий парик, приказал целовать точно так же одетую обезьяну, наконец, прижег ему ягодицы докрасна разогретыми сковородами. Когда от мучений Гудлинг умер, приказал вложить тело в бочку с вином и так похоронить.

Герцог Анжуйский. Художник Жан Декур.

Нередко шуты, приговоренные королем к смертной казни, избегали ее благодаря своей находчивости. Шута-карла короля Ломбардии Бертольда с трудом отыскали на египетском ли, персидском ли рынке по продаже шутов и привезли во дворец в тот самый момент, когда король кушал обед с придворными дамами. Дамы ужаснулись этому маленькому горбатому уроду с мордой Квазимодо и начали бросать в него куски мяса, кости, корки хлеба. Шут обиделся и уходя сказал: „Я думал, что король мудрее, а он мало чем от меня отличается“. Услышав это, король приказал Бертольда повесить, но, будучи королем справедливым, разрешил карлу изложить свое последнее желание. Карл попросил, чтобы ему самому разрешили выбрать дерево для своего повешения. Король согласился. Но исполнить приговор не смогли: карл выбрал хиленькую сосенку в 60 см, так что она была даже меньше его роста. Король, любивший находчивость, простил шута и сделал его своим надворным шутом. Но отношения его с дамами никак не улучшались, и те раз захотели жестоко избить карла за его злой язычок. Когда они его связали и хотели бить палками, он закричал: „Смелее! Первой будет дама, которую я сегодня ночью в ложе с королем видел“. Ни одна дама не посмела быть „первой“, и Бертольд благополучно избежал ударов палками. Не забыл он и плохого отношения к нему королевы и, когда умирал, наделяя своих друзей подарками, закричал, что королеве он завещает… свою венерическую болезнь.

Также находчивостью спас свою жизнь от смерти и один шут, который, приговоренный к смертной казни, с разрешения короля сам, в знак особого милосердия, выбрал себе смерть, не колеблясь, он ответил, что выбирает смерть от старости.

Карлы и шуты должны быть умными и смешными. Прямо великое и смешное в одном. Нелегкая задача, даже для философов, не то что для карлов, не правда ли? И у них одно с другим часто смешивалось, и, не утруждая себя излишним умом, многие карлы и шуты ограничивались самыми вульгарными, грубыми шутками. Шут Генриха II Строззи прославился тем, что ловко мазал салом бархатные камзолы придворных кавалеров. „У тебя вся спина белая“, — говорила Эллочка Людоедка. Карл Строззи мог сказать: „У тебя вся спина сальная“.

На мирном феррарском дворе Лукреции Борджиа карлица-шутиха просто сидела на столе и рассказывала сказки, а вот у Людовика XIV было шумно. Там не столько карлы и шуты над придворными издевались, сколько наоборот. И вот что выделывал с карлицей дофин, то есть наследник короля, как нам Сен-Симон сообщает: „Была во дворце шутиха Пагнаш. Старая, брюзгливая, почти слепая. Для забавы ее зовут к королевскому ужину. Все дразнят шутиху, а она грубо ругается. Это возбуждает смех. Принцы и принцессы суют ей в карман, почти слепой, кушанья, льют соусы, которые текут у нее по платью. Была одна породистая шутиха Шаррот, грубая и грязная, которая дралась со своей прислугой. Что с ней проделал один раз дофин: положил под нее петарду и хотел выстрелить. Его с трудом уговорили не зажигать. В другой раз забрались ночью в спальню и забросали ее снежками, так что она дословно плавала в своей постели“[37]. Ничего удивительного, что такие забавы с карлами и шутами могли ударить в дворцовый этикет и Людовик XIV во имя сохранения чопорного этикета ликвидировал должность карла в Версале. После таких шуток над несчастными карлами и шутами ничего удивительного, что были они нередко злыми и мстительными. И особенно прославился своей мстительностью карл Бебе при опальном польском короле Лещинском. Этот Бебе выбросил из окна любимую его собачку только потому, что приревновал: ему показалось, что хозяин больше уделяет внимания собачке, а не ему. Ну и умер от своей неукротимой злости в возрасте двадцати трех лет глубоким стариком, как вскрытие показало.

При Петре I шуты и карлы должны были хорошо ориентироваться в политической ситуации России, клеймить все старое и прославлять все нововведения запада. Шут и карлик обязан был быть знаком с народным фольклором: при разговоре употреблять не только мудрые иносказания, но и сыпать пословицами, поговорками, прибаутками. Каждая его шутка должна быть остроумна. А если нет — быть ему поротым ремнем. Одевали их в яркие одежды. На западе в жакетки, вырезанные остроконечными углами желтого и красного цвета. Допускался и зеленый цвет. Вспомним, что фаворит Анны Иоанновны Бирон любил именно эти „попугаевы“ цвета и не только сам щеголял в желтых с зеленым и синим камзолах, но и своих подданных заставлял носить эти цвета. Шестая жена Генриха VIII Катерина Парр несколько разнообразила одежду карлов и шутов, самолично сшив карлицам красные юбочки. На жакетку карла надевалась деревянная позолоченная шпага, на спине он носил свиной пузырь с вложенным туда сухим горохом. И вот одетый таким образом в цвета, символизирующие бесчестность, презрение и низость, шут и карлик должен был умным философом вступать в беседы, давать королям советы, ба — критиковать монархов разрешалось только шуту и карлику и в каждом звоне своих бубенчиков на остроконечной шапке демонстрировать лояльность и любовь к монарху.

Должность шута и карла хорошо оплачивалась, ибо это была государственная должность и служба далеко не легкая. Во Франции шуты появились только в четырнадцатом веке, в России и других странах — значительно раньше. Чем безобразнее карлик, а это своеобразный вид шута, тем лучше. За их безобразием дико охотились и дорого платили. И те родители, которые заточали своих трехлетних детей в фарфоровые вазы без дна и в таком виде, ночью, кладя вазу на бок, „растили“ несколько лет, пока не формировался уродик, готовый для потребности рынка, о которых-то уродах нам описывает Виктор Гюго в своем знаменитом „Человек, который смеется“, — отнюдь не единичное явление. Многие шуты и карлы вошли в историю не безымянными лицами — они составили себе имя. Чем безобразнее и меньше карлик ростом — тем лучше. Вот английская королева Виктория „навосхищаться“ не может: ей только что прислали из Америки карла Чарльза Статтона, и подумайте только, он имеет всего шестьдесят сантиметров роста. Ну что за редкостная диковинка между говорящими попугайчиками и маленькими собачонками! Ведь его — хоть в муфточке носи! Вот радуется Екатерина Медичи: она получила от польского короля двух карлов, а один из них Полякрон — это же истинное произведение искусства: роста в семьдесят сантиметров, умеет танцевать, играть на скрипке и говорит по-французски и по-немецки. Вот великая австрийская Мария-Тереза — мать шестнадцати детей в восторге берет на руки карлу Жужу, сажает его к себе на колени и спрашивает, что он считает в Вене особенным. „Видел на свете много удивительных вещей, — отвечает карл, — но самое удивительное, что я такой малый человечек сижу на коленях „большой“ государыни“.

Начинкою в пирогах быть — это уже для карлов традиционно. Это стало само собой разумеющимся, и никого этим не удивишь. И если во время пира вносят огромный пирог, знайте, что через минуту его осторожно разрежут, из него выскочит карлица или карл, а иногда и парочка совместно и начнут на столе среди грязных тарелок грациозно танцевать менуэт. Каково карлу сидеть начинкой пирога, никто не удосужился ни описать, ни понять. А его мучает разноречивое чувство: его могут подогревать в печь поставить, могут на пол уронить, могут, наконец, так нефортунно разрезать корку, что его тело на два куска разделится. И именно в насмешку над этой практикой сажания карлов в пироги карл французского короля Франциска I свою шутку преподнес. Брюска, так карла звали, пригласил гостей, обещая им роскошный пир. А когда гости явились, голодные, конечно, и истекая слюной, перед каждым из них поставили по одному соблазнительному пирогу. А когда гости в нетерпении свои пироги разрезали, желая быстрее насладиться трапезой, то у одного вместо начинки оказалась уздечка от коня, у другого копыта, а у третьего и вовсе что-то несуразное: какие-то рога неизвестного животного. Понимай как хочешь этот своеобразный намек!

Да, карлы были хорошим и дорогим товаром. Их привозил из Египта, где ими торговали, как зерном. Посылали за ними в монаршьи дворы во все стороны света: в Индию, в Россию, потом их собирали в Каире, где подготавливали для продажи: учили придворным манерам и другим искусствам.

Но мало кто знает, что самая главная служба карлов — это удовлетворять сексуальные развращенные вкусы своих господ. Одна дама покупала карлов, потому что любила им давать пососать свою грудь, и такой страстью отличалась одна из придворных дам Екатерины Медичи. Она даже на балу, отойдя в сторону, брала своего карла и прикладывала как младенца к своей груди. Другие карлы залезали дамам под юбки и щекотали их там. Но бывали и такие феномены — карлы, которые, несмотря на свой маленький рост, обладали весьма непомерным фаллосом. Они служили элементарными любовниками. У Карла V, французского короля, было всего три карла, но один исключительный: „маленький, да удаленький“, — можно было бы про него сказать. Все дамы мечтали хотя одну ночь провести с Сен-Лежье, так звали карла. Слухи о ночах, проведенных с ним дамами, передавались друг дружке на ушко, и они хором утверждали, что нечто бесподобное, „еще никогда такого не испытывали“. Но на этом поприще — сексуального удовлетворения дам — не справился малый карлик Екатерины Медичи.

Писатель Робин так об этом описывает: „И дамы в течение всей ночи соревновались друг с другом, чтобы меня в любовный экстаз ввести, но это не удалось ни одной. Я не мог их удовлетворить, хотя, бог мне свидетель, старался как мог. Дамы начали меня осыпать всевозможными ласками, но я, идя на них охотно, срамотное потерпел поражение“[38].

И вот такую могущественную институцию Анна Болейн разрушила. В ее дворце ни карлам, ни шутам места нет! Собственно — она деструктивная сила! Ну что она ввела на английский двор? Ничего, ровным счетом. Черные платья, которые она носила и которые были ей к лицу, не принялись. Многие королевы вводили различную моду иногда случайно, иногда сознательно, но она на целые столетия прививалась при дворах и даже „путешествовала“ за границу. От Анны Болейн не перенялось ничего. Правда, она царствовала недолго: всего три с лишним года. И все эти годы она, бедняжка, с большим или меньшим успехом старалась быть хорошей женой и даже беременела часто, но сына, так необходимого королю, так и не смогла ему родить. А он был абсолютно уверен в этой своей возможности: ведь у него от фрейлины своей первой жены Катерины Арагонской растет сын. И совсем обезумев от восторга, король не только дает малютке звание герцога Ричмонда, но делает первым пэром Англии и даже награждает… чем бы вы думали? Ни больше ни меньше, только высочайшим английским орденом Подвязки. И это был единственный в мире малютка-орденоносец, который, еще сосав соску и мочившийся в пеленки, носил орден.

То-то с огромной радостью и нетерпением король ожидает рождения Анной наследника. В 1533 году — разочарование полное. Анна рожает девочку Елизавету. А это значит, что на английском дворе растут у Генриха VIII две дочери: Мария от Катерины Арагонской и Елизавета от Анны, и ни одного наследника. Король был так разочарован, что, не стесняясь ни придворных, ни не оправившейся еще после тяжелых родов Анны, кричал: „Боже мой, как ты могла мне, мне родить не сына! Лучше бы сына, слепого, глухонемого, калеку, но сына! Идиота, но сына!“[39]

В самом деле, слепой или идиот сын королевством вполне мог править, чего история давно стала доводом, но вот женщины тогда еще редко правили, и нужны были специальные обстоятельства, чтобы им было разрешено на королевский трон сесть. Эту препону разрушит сам же Генрих VIII, разрешивший вступать на английский трон дочерям королей, если наследников мужского пола нет, и Мария, дочь от Катерины Арагонской, и Елизавета, дочь от Анны Болейн, с рождением которой он сейчас не может примириться, со временем станут английскими королевами. Но много с тех пор времени утечет, когда появится закон, дающий права на королевский трон женщинам. Вообще-то рождение дочерей королями почиталось как величайшее зло, и они даже соболезнования письменные друг другу по этому поводу выражали. Можно только пожалеть этих бедных королевен, остающихся старыми девами, уходящими в монастыри или, на худой конец, становящихся политическим товаром, когда шестилетних девочек обручали с пятидесятилетними заморскими принцами или королями. А и такое в истории мира встречалось!

Но, как умный человек, Генрих VIII решил, что нечего „ломать копья“ из-за рождения Анной дочери: жена молодая, еще появится наследник. Не появился. Через год у Анны произошел выкидыш, еще через год второй, потом вообще случилось то, что возмутило Генриха VIII до глубины души и положило начало их концу: у Анны трехмесячный выкидыш и, представьте себе, мужского пола! О, этого король уже стерпеть не мог! С этого момента его любовь к Анне, несколько уже надтреснутая ее скандалами, истерикой и чрезвычайной надменностью, испарилась, как камфара. Он уже не только не любит Анну, но он ее ненавидит. И пусть была бы она невинна, как ангел, ее участь уже предрешена. Ей отрубят голову не за какие-то там правдивые или мнимые вины, но именно за то, что она не родила королю сына. И кроме того, так надсмеяться над королем, охваченным прямо какой-то навязчивой идеей фикс с рождением наследника, что умудрится потерять трехмесячный плод мужского пола. Анна в слезы и оправдывается тем, что новое увлечение короля Джейн Сеймур, которая была фрейлиной у Катерины Арагонской (вот где место — расположилась фабрика фавориток, что ни фрейлина Арагонской, то любовница короля!), особенно когда король держал ее на коленях, довело Анну до отчаяния и способствовало выкидышу.

Да, король сейчас увлечен Джейн Сеймур и скрывать это не собирается. Анна больше его не интересует, особенно если учесть, что она полная ее противоположность: и внешне и по характеру. Блондинка с медовыми волосами, голубыми глазами и молочно-белой кожей! И к тому же тиха, покорна, с опущенным взором, а когда с поднятым, то в нем прочитывается обожание короля. Как тут не влюбиться, если сердце короля так истомилось и устало от постоянных капризов и истерик Анны. У этого короля вечная потребность соединять невозможное: неземную страсть с платоническим обожанием и неплатоническим вожделением! Он пишет Джейн Сеймур любовные письма и предлагает ей стать его любовницей. Но на страже стоят ее братья. Им надо во что бы то ни стало через сестру „вскарабкаться“ несколько выше по социальной лестнице, и они, изучив досконально характер короля, решают точка в точку повторить сценарий Анны Болейн в любовном флирте. Вот: „Ни в коем случае, ни за какие коврижки не иди в постель с королем“, — улещивают ее с двух сторон братья Эдвард и Том Сеймуры. Кокетничать можно, кокетничать с королем братья сестре позволяют и даже поощряют, ну там губки для невинного поцелуя подставить, на колени к королю сесть, грудь слегка расстегнутую дать подержать, это, конечно, само собой разумеется, но не больше. „Ниже пояса — нельзя“, — строго наказывают братья, и Джейн Сеймур, которая ни за что сама бы не додумалась до такого тонкого кокетства, строго следует предписаниям братьев. Короля надо разогреть до красного или даже белого железа, чтобы ему от его страсти белый свет не мил показался, а потом… „Потом, сестричка, и королевой стать можешь“, — уверяют они Джейн Сеймур, уже почувствовавшие первую ласточку охлаждения в отношениях Генриха VIII и Анны Болейн. Впоследствии за способствование королю встречам с Джейн Сеймур оба брата получат высокие звания при дворе, а Эдвард даже станет королевским постельничьим, что было очень тогда почетной и высокой должностью, но сейчас им надо еще выиграть битву в неравной борьбе в сердце короля между Джейн и Анной. Джейн строго следует предписаниям братьев. Она письма короля не читает, отдает их ему обратно нетронутыми, но со слезами в голосе говорит ему о единственном своем богатстве, „женской чести“, и просит его величество не покушаться на нее, ибо она готова тысячу раз своей жизни за короля лишиться, но не своей невинности. Видите, как хорошо дама защищает свое единственное богатство. Король не насильник, он сам прекрасно знает, как для девушки того времени необходима девственность. Он и пятую-то свою жену на плаху пошлет из-за отсутствия девственности. Конечно, сделает это он по всем законным правилам. Он там не будет как варвар Иван Грозный разгонять кибитку с царской невестой и толкать ее в прорубь из-за отсутствия у той девственности. Без всякого суда там и разбирательства утопил, и все. О нет, у Генриха VIII будет долгое и тщательное следствие с выслушиванием многочисленных свидетелей, с прокурорами и защитниками, как цивилизованному государству пристало. Итак, оказывается, девственность у королев играла большую роль в их дальнейшем семейном королевском алькове, что мы, рискуя навлечь недовольство читателя, несколько задержимся на этом вопросе. И пока Анна Болейн ревностью дико мучается, а Джейн Сеймур на коленях короля невинно посиживает, а братья Сеймур свои козни в любовном флирте „строчат“, заглянем в другие страны, где и девственницам и недевственницам, но только молодым девочкам ох как трудно на свете жить было.

Абсолютными девственницами полагалось быть римским весталкам — хранительницам божьего огня. В весталки посвящались девушки из самых знатных римских семей, ибо это была почетная должность, дающая огромные права. Например, если едущий на смертную казнь осужденный по дороге встречал весталку, казнь отменялась и осужденный получал свободу. Но и требовалось от весталки нечеловеческого: абсолютное целомудрие в течение тридцати лет, столько она богам должна была служить. И если какая красивая весталка, не сумевшая со своим любовным чувством справиться, нарушала свою девственность, она, во-первых, сама должна была в этом добровольно признаться и, во-вторых, принять мученическую смерть — быть заживо закопанной в землю. Весталку, роскошно одетую, сажали на носилки, выносили через форум, потом подходили к подземелью, где боги обитали, приставляли лестницу, и она спускалась глубоко вниз. В маленькой келье ей оставляли немного лампадного масла для светильника, ставили на стол кружку с водой и кусок хлеба, и здесь, на железной узкой кровати, она должна была медленно умирать от голода, холода и отсутствия воздуха, поскольку отверстие в подземелье засыпали землей.

В Риме существовал обычай, что казнить смертью можно было только „неверную“ весталку, но ни за какое преступление нельзя было казнить девственницу. И очень часто, когда надо было истребить императору какую неугодную семейку патриция, включая его девственную дочь, палачам предписывалось перед казнью таких девиц быстро сексуально „обрабатывать“, превращая в недевственниц. Эротический писатель шестнадцатого века Брантом пишет: „Тиберий любил смотреть такие казни и наслаждался, наблюдая, как осужденных по его приказу красивых девственниц прилюдно оскверняли насилием, а затем лишали жизни“[40].

Но варварство римских законов известно. А вот Франция так жестока не была, и там девственницу кощунственными законами не оматывали, а чтили вполне реально. Если девственница по дороге на казнь встречала осужденного и из акта милосердия соглашалась выйти за него замуж, тому даровалась жизнь. И сцена из знаменитого романа Виктора Гюго, когда Эсмеральда, повстречав бродячего поэта, которого вели на казнь, спасла ему жизнь своим согласием выйти за него замуж, не вымысел великого писателя, а реальная правда. Чистота должна быть почитаема — как бы гласил закон, много почерпнувший из древней мифологии, по которой редкий мифический зверь единорог, белый, причем, нотабене, из рога такого зверя у Ивана Грозного был сделан посох, охраняющий его от болезней, но не могущий в результате царя охранить, потому как русский жестокий царь заживо гнил, стоял, как вкопанный, перед девицей. Даже ученые умудрились в этом пристальном взгляде единорога найти какое-то сходство со взглядом смертельно влюбленного юноши. Ни за что и никому, по преданиям, не удалось поймать единорога. Поймать его можно было только в тот момент, когда он влюбленными глазками „глазел“ на девицу.

Африканцы тоже ценили девицу, и с немалой пользой для своего племени. Когда у них высыхал ручеек, они выбирали наиболее красивую девственницу и устраивали паломничество. Девица входила в высохший источник, умоляла своего божка во имя ее чистоты послать дождь, дождь посылался почти мгновенно, и ручеек снова наполнялся водой.

Эти языческие народы так ценили девственность, что нередко какую девушку замуж выдавали только за божество. И таким божеством мог быть обыкновенный камень, по форме напоминающий человека. Тогда со всеми ритуальными обрядами девушка становилась женой этого камня. И так, одиннадцатилетняя девушка из Перу после трехдневных брачных увеселений стала женой камня, превратилась в божество, и с тех пор только через нее передавались жертвы божеству. Так что, если какая неудовлетворенная „каменным“ отношением к своей особе мужа жена и скажет в горячке: „За камень, не за человека, замуж вышла“, — принимайте, мужья, как высшую похвалу, вас возвели в ранг бога.

Многие африканские, новозеландские и австралийские племена такое огромное внимание уделяют девственности, что этот аргумент становится единственной гарантирующей возможностью девушки выйти замуж. Девочки, родители которых гарантируют ее девственность, должны подвергнуться особой татуировке, ходить голыми, у них обрезают клитор, который засушивается, завязывается в тряпицу, и эту „ладанку“ она должна носить на шее до тех пор, пока не выйдет замуж. Жених и его родители знают: такая обрезанная девочка с ладанкой — стопроцентная девственница. Обрезание клитора практикуется повсеместно у многих африканских и австралийских племен до сих пор и часто происходит в страшных условиях отсутствия элементарной гигиены и обезболивающих средств. То есть „наживо“ режут девочку семи-восьми лет или „наживо“ зашивают ее половую щель. Такой девочке с раннего возраста прививается сознание, что ее роль — это служить прихоти мужчин. Причем мужчина, который брал ее в жены, должен быть абсолютно уверен в ее девственности. Доказательством этого служит инфибуляция, или проще — вырезание клитора и зашивание половой щели. Да, варварскому обычаю показалось мало только вырезать клитор. Нужны более явственные доказательства „нетронутости“. И вот на маленькой девочке производится страшнейшая, гнуснейшая дикая и болезненная операция, часто без наркоза: зашивание мочеиспускательного отверстия. В ее половом органе оставляют только маленькую щель для испускания мочи тонкой струйкой. Ни один мужской орган в нее поместиться не может. Несколько дней прооперированная девочка лежит неподвижно со связанными ногами, пока на раневой поверхности не образуется рубец. Все! Теперь до выхода замуж ей надо ходить с таким рубцом, а когда придет время полового созревания и ее станут выдавать замуж, будущий супруг и его семья во главе со свахой должны убедиться в наличии рубца. Теперь его можно разрезать острым ножичком, и девушка для дефлорации, то есть для нарушения девственности, приготовлена. Вы, дорогой читатель, будете введены в заблуждение, если вас будут уверять, что так было в древнейшие времена. Так есть до сих пор, и никакие гуманные организации, красные кресты и прочие не в силах искоренить этот варварский обычай. И даже право дефлорирования невесты вождем племени до сих пор сохранилось в африканских племенах. И так рекламируемые Канарские острова, побывать на которых — голубая мечта туристов и где „земной рай налицо“, сохранили этот скверный обычай.

Девственность высоко ценится и в супружеском ложе, и в борделе. За девственницу клиенты хорошо платят. Неизменный Дон Жуан-Казанова охотно покупал девственниц у их отцов, чтобы потом отправить их несколько дальше — чаще на королевский двор, и научился не хуже осторожного гинеколога проверять ее наличие у девушек: „Купив у одного крестьянина его дочь за 100 франков, он приказал ей раздвинуть ноги и проверил — не нарушена ли девственная плева, после чего письменно подтвердил это за подписью отца девушки и его, господина, купившего ее“, — о чем он сам цинично повествует нам в своих воспоминаниях. „Горе тебе, невеста, если ты не девственница“, — говорят в Персии. И в таком случае жена может быть изгнана после первой брачной ночи на основании простого заявления супруга. В Болгарии несколько либеральнее подошли к этому обычаю. Если жених громко оповещает о позоре невесты, родители попросту обязаны увеличить ее приданое. И на этом дело кончается. В России — вы знаете, дорогой читатель, как было в России! Когда перестали простыни публично после брачной ночи показывать? Совсем недавно, кажется! В западных странах до девятнадцатого века тоже с этим строго было. И первая брачная ночь английской королевы Анны Нервиль со своим супругом Эдуардом Уэльским — отнюдь не исключение. „Анна помнила разочарование, какое постигло Эдуарда в их первую брачную ночь. Он откинулся на подушки и долго не сводил взгляда с ночника под пологом. Потом вдруг проговорил с необычайной суровостью: „Никогда не думал, что мне придется взять в жены шлюху“. Анна заплакала. Эдуард не глядел на нее, затем встал и, вынув из ножен маленький кинжал, сделал надрез на предплечье. На простыне появились пятна крови, и он, по-прежнему не глядя на новобрачную, сказал: „Честь принцессы Уэльской не должна быть запятнана подозрениями“[41].

Такие мистификации совершались очень даже часто. Ибо раз многим надо, чтобы девицы были девственницами, — они ими будут. И начал развиваться промысел по превращению недевственниц в девственниц. Так что мы с полным правом можем сказать словами Бокаччо: „Девка употребленная, что луна новорожденная. Та, что ни месяц, родится, а эта, глядишь, — все девица“[42].

Способов было много. Тут и специальные травы и мази, уменьшающие влагалищные отверстия, и механические операции по зашиванию половой щели и искусственной девственной плевы. И как бы иногда юмористически не были эти примеры представлены писателями — это дикий страшный метод не лучше практикуемых в африканских племенах. Ги Бретон информирует со свойственным ему юмором, как при дворе Наполеона III один из его придворных, решивший провести ночь с девственницей и дорого за нее заплативший, вполне удовлетворенный услугой, случайно подошел к зеркальному столику в комнате девицы и, увидев на нем жирную мазь, решил смазать ею свои запекшиеся губы. Каково же было его удивление, когда губы слиплись до такой степени, что весь рот представлял собой лишь маленькое отверстие, что туда не пролезал даже палец“[43].

В древности использовали кору дерева мудьи, имеющую тенденцию сжимать предметы. Существуют народные способы определения девственности. Еще Овидий указал на то, что если девица лишена невинности, то ее шея становится толще. Тогда надо надеть нитку через голову, измеряя толщину шеи между затылком и губами. Если ее нельзя снять через голову — это доказательство, что девушка сохранила девственность[44].

У деревенских кумушек западных стран определение невинности проще пареной репы. Надо просто поставить горшок на печи. И когда вода в нем закипит, быстро снять. Если вода продолжает кипеть, девушка — девственница, если моментально перестала — нет. И тогда замуж ее парень не очень-то возьмет.

Но это все невинные затеи по сравнению с той процедурой, которую проделывала тетка со своей племянницей, несколько раз продававшая ее как девственницу богатым клиентам. Об этом нам повествует Сервантес в рассказе „Мнимая тетка“. Девушка говорит своей тетке: „Нет, какие бы вы выгоды мне ни сулили, я не позволю вам больше мучить меня. Три раза вы делали из меня девственницу. Три раза я подвергалась нестерпимым мучениям. Что ж, разве я железная? Или тело мое не чувствует боли? Вы ничего лучше не можете придумать, как чинить меня при помощи иголки, точно я разорванное платье“. Старуха отвечает: „Иголка — самое верное средство. Сумах и растертое стекло помогают мало, еще меньше помогают пиявки. Мирра совсем никуда не годится, а голубиный зоб и подавно. Так что да здравствует мой наперсток и моя игла“[45].

Вернемся, однако, к нашему основному рассказу. Девственница Джейн Сеймур под строгим надзором братьев, значит, вовсю старается ее сохранить, усиливая страсть короля невинным кокетством, но на этом поприще здорово уступает его жене Анне Болейн, обольщение короля которой граничило с гениальностью. Но король настолько уже устал и измучился с совершенно неуправляемой и непредсказуемой Анной, что мечтает теперь только об одном: как бы от нее отделаться, и выжидает удобного момента. Этот момент не замедлил наступить. Толчком послужил турнир, какие-то турниры часто устраивались развлекательными празднествами при дворе. Здесь рыцари, одетые в железные доспехи, на конях тузили друг друга длинными копьями и старались вышибить друг друга из седла. И вот, когда победивший в турнире рыцарь Норрис с улыбкой встал перед королевой, сидящей вместе с королем в ложе, к нему полетел платок Анны. Одна из писательниц будет красочно описывать, как красный, алый как кровь лоскуток плавно падал к ногам рыцаря. Он его поднял и вытер им свое вспотевшее лицо[46]. Это оскорбило короля, он нахмурился, прервал турнир и молча удалился… Другие, в числе их и Кондратий Биркин, будут утверждать, что ни лицо свое платком не утирал, не целовал его на глазах короля, он только попросту поднял его на конец копья и с улыбкой подал королеве. Не знаем, дорогой читатель, как было на самом деле с этими деталями. Знаем только, что, как и в трагедии Шекспира, платок и здесь сыграл свою фундаментальную трагическую роль. Повод для расставания с Анной и обвинения ее в прелюбодеянии был найден. Мы отдаем себе отчет, как трудно происходил разговор короля со своими министрами. Вы нам позволите, дорогой читатель, немного поимпровизировать? Король в бешенстве ходит большими шагами по комнате, лицо его красно от волнения и разбирающей его ярости, перед ним по струнке выстроились министры, во главе с Кромвелем: „Значит, так, — назначьте следствие, специальную комиссию и с обвинением в прелюбодеянии. Вы меня поняли?“ Министры молчат, сконфуженно топчутся, наконец Кромвель робко спрашивает: „Да, ваше величество! Но где доказательства?“ — „Что? — вскипает гневом Генрих VIII. — Доказательства вам подавай. А вы для чего? Вы за что жалованье получаете?“ Министры стыдливо опускают глаза. В самом деле, жалованье они вроде неплохое получают, значит, надо постараться найти все доводы неоспоримой вины королевы, раз так желает его величество. И начинается грязное судебное дело по обвинению Анны Болейн в прелюбодеянии. В Европе смеются и такие вот закулисные разговоры ведут: „О боже, никто с такой охотой не выставляет свои рога напоказ, как это делает Генрих VIII“. Конечно, правильно! Ему надо всем доказать, что вина Анны бесспорна и он просто вынужден ей шейку отрубить, чтобы на прекрасной и не истеричной Джейн Сеймур жениться. Король ну прямо изнывает без ее общества в своем одиноком алькове, да и с наследником торопиться надо.

Двадцать шесть судей нашли компрометирующие Анну свидетельства и обвинили в наличии… аж пяти любовников. С кем, оказывается, ни якшалась эта гордая королева! Тут и Норрис, и Уэтстон, и Бреретон — придворные из ее окружения. Ба, она даже, оказывается, три раза проспала со своим музыкантом Марком Смиттоном и сколько-то там раз со своим родным братцем Джорджем. Вот тебе и скромница. Ну, конечно, всех в тюрьму, в Тауэр, Анну тоже туда же. Всех, конечно, под пытки и после признания (кто бы не признался!) на отрубление головы. Впрочем, нет, исключение было сделано для Марка Смиттона. Ему, поскольку не дворянин он, головы резать не стали, его просто повесили, а это, конечно, согласитесь, дорогой читатель, куда более позорная смерть. Тут перед вами на колени палач в маске не станет и не попросит у вас прощения за то, что он через секунду „снимет“ вам голову. Потом эти срубленные головы выставят на городских воротах для публичного обозрения. „Аллея отрубленных голов“, — сколькими километрами вымощена эта дороженька историческая, где „головы срубали как капусту“? „Мода“ на отрубление голов выводится из далекой древности. И человечество привыкло к этой форме наказания виновного гораздо быстрее, чем русский человек привыкал к употреблению заморского овоща — картофеля. Уже, почитай, с царя Ирода все началось, когда жена его брата, в день его рождения танцуя перед ним, так его очаровала, что он в награду обещал исполнить любое ее желание. Жена Ирода потребовала преподнести ей на золотом блюде голову Иоанна Крестителя. И — „пошло-поехало“. Отрубление голов стало самым распространенным наказанием. Древний Рим, так же как не мог жить без своих олимпиад и боев гладиаторов, не мог жить и без „отрубленных голов“. Драгоценным подарком преподносились любимым или монархам отрубленные головы. Вот преподнесли Антонию отрубленную голову Цицерона. Голова „надтреснутая“, поскольку палач, не сумев справиться со своим делом, три раза мучил свою жертву „осечкой“. С садистским наслаждением Антоний приказывает прибить эту голову вместе с отрубленной рукой Цицерона на свою кафедру, с которой он произносил в Римском сенате свои речи, и, конечно, отнюдь не для того, чтобы поучиться красноречию Цицерона, а чтобы покрасочней даже над мертвым над ним поиздеваться, дескать, это ожидает каждого, кто способен не подчиняться монархам. Монархам доставляло большое наслаждение глумиться над мертвыми головами. Вот Поппея, жена Нерона, приказывает принести ей голову первой жены императора Октавии. Она положила как малого ребенка ласково так ее к себе на колени и давай тыкать иголкой ей глаза с силой, для этой цели открыв ей веки. По другой версии даже не иголкой колола глаза Поппея Октавии, а своими золотыми шпильками, которые она вынула из своих волос.

Вот Агриппина, четвертая и последняя жена Клавдия Тиберия, убив Лолию, первую жену императора, приказала принести ей голову, взяла ее за волосы и, подойдя к окну, с невозмутимым спокойствием открыла силой ей рот и, показывая собравшимся, произнесла: „Да, это она! Вот ее золотые зубы, которые вставила она у александрийского дантиста“.

Бедным головам, даже мертвым, покою не давали: и спиртовали их, как это сделал наш Петр I, поставив перед Екатериной I заспиртованную голову ее любовника Монса, и трупы выкапывали, чтобы только, отрубив ему, трупу, голову, унизить изощренным способом. Председателя суда, приговорившего в 1649 году Карла I к смертной казни, выкопали из земли — дословно. То есть когда он умер и был похоронен на кладбище, сторонники монарха после реставрации Стюартов вырыли его из могилы, полусгнивший труп торжественно поставили на помосте и отрубили ему голову, похоронив наново останки под виселицей. Этим человеком был Брэдиго Джон.

А вот кровавая французская революция, для которой знаменитая гильотина стала одним из повседневных орудий лишений голов, проявила видимую законность. Там знаменитый парижский палач Сансон был отстранен от должности за то, что, отрубив голову Шарлотте Кордэ, убившей Марата, достал ее из корзины и наградил пощечиной. Французский закон времен кровавой революции в этом вопросе был однозначен: срубать головы — да, подвергать их унижению — нет. Это не по-человечески.

Но также не по-человечески многие монархи имели садистское желание срезать тоненькие шейки, и не Генрих VIII в этом деле единственный. Многим монархам эти тоненькие женские шейки ну прямо покоя не давали: так и хотелось их срубить. Калигула, целуя женщину в шейку, что очень любил делать, мог со смехом сказать: „Ох, какая хорошенькая тоненькая шейка, так и хочется ее срубить“. Елизавета Петровна, увидев на балу придворную даму с необыкновенно длинной шеей, что тогда считалось верхом моды, сказала: „Кто эта дама с такой длинной шеей? Так и хочется ее срезать“. Людовик XV, шутя со своей любовницей, мог ей заявить: „Вы угрюмы и не добры. Вам надо отрубить шею“.

Длинношеие дамы раздражали монархов. Им приходило тогда на ум, как одну из изощренных ласк, применить отрубление ее головки. Но изощреннее всех в своем садистском удовольствии, связанном с отрублением головы, проявил себя французский король Людовик II, которого некоторые историки упорно не желают не только признавать садистом, но вообще в проявлении какой-нибудь жестокости. И послушать такого исторического писателя, как П. Кендаля, то этот король — сам Карл Великий или „Святой“ Людовик IX, так у него все чинно и благородно происходит.

А он приказал отрубить голову герцогу Немурскому, велел поставить его малолетних детей возле самого эшафота так, чтобы на них упали брызги отцовской крови. Потом престарелая мать будет держать на коленях голову своего сына.

Ну ладно, раз уж так монархам приспичило срубать головы осужденным, то и делать надо это профессионально, а не устраивать кошмар на эшафоте. То есть подучить малость этих самых палачей, взятых часто из мясной будки или еще там откуда. И тогда исторические компрометирующие историю казусы не происходили бы. А то до чего, до какого абсурда в своем легкомыслии дошли: редко какая голова с одного маху топора отлетала. Чаще ее „рубили“ несколько раз, а потом еще, как недорезанную курицу, пилили тупым ножом. И об этом случае, шевелящем от ужаса волосы на голове, нам поведал Виктор Гюго. Непрофессионал-палач несколько раз пробовал отрубить голову осужденному, но за каждым разом топор, сделав надсечку, отлетал, а голова нет. И тогда, испугавшись, палач спрятался за барьером эшафота, а человек стоял на эшафоте, одной рукой придерживая спадающую окровавленную голову и умоляя прикончить его. Голова висела, как на ниточке, на недорезанной шее. Народ стал бросать в палача камни. Тогда подмастерье схватил нож и этим тупым орудием, как пилой, начал допиливать недорезанного человека. Это страшно, дорогой читатель. К ужасной смерти человеку еще пришили унизительную процедуру ее осуществления. Осужденный на смерть, каким бы преступником он ни был, всегда у народа вызывал долю уважения. Это не то что стать даже невиновному у позорного столба. Там уважения не было. И вот торжественную процедуру лишения человека головы превратили в плохую трагикомедию с никуда негодными исполнителями. А как вы знаете, дорогой читатель, именно так обстояло с Марией Стюарт, которую не удосужились убить с одного маха топора. Ничего, конечно, нет удивительного, что осужденные на смерть через отрубление головы не столько смерти боялись, сколько мук и унижений, связанных с непрофессионализмом палача. И такие вот разговоры между жертвой и палачом были нередки в то время. Кассий, который зверски убил Калигулу сам, идя под топор, спрашивал палача: „Есть ли у тебя навык в этом деле?“ Палач ответил: „Не совсем. Я был раньше мясником“. Кассий попросил: „Тогда у меня к тебе просьба. Отруби мне голову моим собственным мечом, он хорошо отточен, и им я убил Калигулу“. Неуверенный в себе палач с одного маха отрубил ему голову»[47].

Франция здорово наловчилась в рублении голов. Особенно когда изобретатель — инженер Гильотин — такую полезную машинку, как гильотину, изобрел. Тут особого искусства не требовалось. За палача машина работала. А ты, палач, только смажь хорошо механизм и нажми. И нажимали. Смазывали и нажимали. Нажимали без устали. И вот уже Людовику XVI голову срубили, сейчас очередь до Марии Антуанетты дойдет, потом дойдет очередь до сестры Людовика XVI Елизаветы, и все обошлось без исторических там казусов каких. Головы отрубались с одного маху, пардон, одним нажатием.

Еле успевали исторические художники такой момент, как отрубление королевских голов, ухватить. Пристроится, скажем, такой вот знаменитый Давид, за эскизы которого сейчас коллекционеры безумные деньги платят, где-то на удобном окошке, мимо которого Марию Антуанетту везти будут, с альбомчиком и карандашом в руках, и раз-два, в то мгновение, когда она проезжать в своем возке мимо него будет, с завязанными сзади руками — раз-два, в течение нескольких секунд — мировой шедевр готов. И что вы думаете, дорогой читатель? В этом скупом, поспешном, точном рисунке такая сила экспрессии и жестокого реализма, что впечатляет гораздо больше, чем сотни расписных картин. Коротенькие лохмы волос из-под уродливого чепчика, выпяченная нижняя губа — известный признак всех Габсбургов, презрительная полуулыбка, тяжело опущенные веки, — ничего особенного, всего несколько сильных мазков карандашом. А в сумме? В этом «униженном» облике королевы верно схвачено состояние в ее последние минуты: гордость, презрение к смерти и к тем, кто эту бессмысленную смерть допустил. Как все просто! У гениев всегда все просто, казалось, бери карандаш и… но ни голубя мира Пикассо у вас не получится, ни фресок Леонардо да Винчи, ни мазков Давида. Чтобы в простоте передать так много — надо этими гениями быть. Но не удалось Давиду продолжить свой «бизнес» на других головах. Только он пристроился у своего окошка, осветить исторический момент — поездку Дантона на казнь, как тот, проезжая мимо, оглушил художника презрительным: «Лакей». Всю обедню, то бишь бизнес, художнику испортил, и увековечить для потомков поездку на казнь Дантона Давиду не удалось, зато голос самого Дантона прогремел на века: когда проезжали мимо окон Робеспьера, Дантон крикнул: «Смотри, Робеспьер! Тебя ожидает такая же участь, я волоку тебя за собой». Вождь революции французской не ошибся: вскоре чуть ли не последней от гильотины пала голова Робеспьера. О нет, он был не последний, а предпоследний, последним был палач, которому теперь срубает голову Робеспьер, можете убедиться на прилагаемом рисунке. Такие карикатуры «гуляли» тогда по Парижу.

Почти во всех биографиях мы прочтем, как гордо восходила Анна Болейн на эшафот. Как смеялась своим хрипловатым смехом над всеми: народом, палачом, королем. Как она была «выше» своей страшной казни. Правда во всем этом только та, что она очень тщательно приготавливалась к своей казни. И как каждый человек, боялась. Так боялась, что попросила короля привезти ей из Франции специального палача — специалиста, который не мучил бы ее своим непрофессионализмом. Такой палач был привезен, и отрубили Анне голову не топором, а остро отточенным мечом и с первого разу.

«Принарядите меня, я хочу выглядеть очень красивой, — приказала Анна. Они надели на Анну ее платье из черной ткани, которое расходилось посередине, обнажая ярко-малиновую юбку. Со всей тщательностью причесали ее длинные темные волосы, как будто предстояло участвовать в маскараде или восседать на троне. Страдания смягчили надменные черты. Никогда еще Анна не выглядела такой красивой, с гордо поднятой головой: нервное напряжение подрумянило ее щеки, а большие темные глаза блестели»[48].

Толпа, смотрящая на казнь Анны, молчала. Среди глазеющих был и внебрачный сын короля герцог Гарри Ричмонд. В его чахлости и скорой смерти потом будут обвинять Анну Болейн, что она, дескать, пустила на него «порчу». В колдовстве Анну будет обвинять и сам король, не понимающий сейчас, как он мог так по-школьному влюбиться в эту женщину, пожертвовать для нее так многим. Анне дали перед смертью сказать какую-то речь, и она сообщила собравшейся толпе, что подчиняется воле суда и короля. Призналась ли она в вине? Признаваться не в чем было — вины не было. Девятнадцатого февраля 1536 года голова Анны покатилась по грязным доскам эшафота.

Король Генрих VIII и Анна Болейн. Сцена из жизни. Музей восковых фигур мадам Тюссо.

Погибшие и уцелевшие в алькове Генриха VIII

целевшей будет только одна женщина — шестая жена Генриха VIII, Катерина Парр. «Своими» смертями умрут две жены: третья Джейн и четвертая Анна Клевская.

Ровно через двенадцать дней после казни Анны Болейн Генрих VIII женится на Джейн Сеймур.

Эдаким ангелом, добрым Духом короля, ну прямо Анастасия у Ивана Грозного, предстает Джейн Сеймур в глазах биографов и писателей. Кроткая, покорная, нежная, выбравшая согласно своему характеру и соответствующий девиз: «Обязана служить и покоряться». А не боялась выходить замуж за короля, только что обезглавившего свою вторую жену? Не страшишься за свое будущее, если, не приведи господь, тебе не удастся родить королю наследника? Такие мысли должны были приходить в голову каждой нормально думающей женщине. Не правда ли? Но не Джейн Сеймур. Она — хорошо отлаженный, не думающий механизм. Братья за нее думают. Она механически «тикает» без участия мозга и сердца. Надо полюбить короля? О, она его полюбит и даже будет его сильные боли в ноге успокаивать своей нежной ручкой. Король свалился с лошади, и теперь у него проблема: гниет нога и сильные боли часто не дают ему спать. Надо родить наследника? О, она постарается исполнить желание мужа. Она кротка и, кажется, самая спокойная из всех среди этого неспокойного, лихорадочного улья, каким стал дворец Гринвич. Все с ожиданием и надеждой смотрят на живот королевы, и у всех написано одно и то же: «Ну когда же?» Когда же наконец округлится у тебя, Джейн Сеймур, животик, извещая миру о радостной новости? Все чаще и чаще морщится чело Генриха VIII, одолеваемого сомнениями: «Почему у нее такие маленькие груди и такие узкие бедра? Да способна ли она вообще к деторождению?» Все во дворце охвачены этой лихорадкой и каждое утро стараются угадать — нет ли приятной новости под платьем Джейн? Братья в нетерпении. Их с женами поместили жить во дворце, у них прекрасные должности, их ожидает светлое будущее, но если…

Что станет с ними, если их сестра не оправдает возложенные на нее надежды? Словом, все в Англии неспокойны. Спокойна, кажется, только сама героиня этого беспокойства. Она спокойно ухаживает за больной ногой супруга, спокойно настояла на возвращении во дворец старшей дочери короля Марии, спокойно подружилась с ней, подарила ей дорогое бриллиантовое кольцо и, кажется, даже не догадывается, чем чревато ее безмятежное спокойствие, не подтвержденное беременностью. Мы не знаем, какие знахарские средства употреблял Генрих VIII, идя с супругой в постель. Но, по-видимому, употреблял различные снадобья, почерпнутые из древних лечебников, ибо его желание иметь сына превратилось в какую-то болезненную манию и особенно когда лишился своего внебрачного сына Гарри Ричмонда, умершего от «порчи Анны Болейн».

Ну что же, средств для достойного зачатия ребенка много. Выбирай любой: механический, психический и химический. Если химический — то ассортимент разнообразный, от мушек шпанских, для возбуждения потенции, до «пастилы Сераля» и «порошков Скарабеи», а также разные травочки, собранные специальными бабушками и в определенные дни года и накануне полнолуния. Механический метод заключался в обольщении женщиной своего супруга по примеру проституток. Даже духовники таких жен наставляли: «Дитя, даже самая почтенная жена должна немного походить на женщину полусвета»[49].

Психический метод заключался в том, что надлежало следовать предписанию Корана и иметь с супругой половые сношения не чаще одного раза в неделю.

Ох, Коран, Коран! Странная эта мусульманская религия! Вина там пить нельзя, а вот секс и даже всякая разнузданность в нем не только не запрещалась, а даже поощрялась. Если русский мужик «наваливался» на бабу, позволяя себе любовные бесчинства в полузатуманенных парах алкоголя, то у мусульманина все натрезво, культурно и… дико развратно. «Женское тело должно служить наслаждению мужчины», — такая ортодоксальная догма впитывалась мальчиком чуть ли не с молоком матери. Женское тело возбуждало. В мечети, где все поголовно босые на своих маленьких ковриках били аллаху земные поклоны, выставив зады, женщинам не разрешалось молиться впереди мужчин. Только в задних рядах, дабы выпяченными попками не настраивать мужчин на далеко не религиозный дух.

«Эротические удовольствия находятся в согласии с учением Пророка», — читаем мы в Коране. Пророк Невзаи прямо сказал: «Хвала творцу, который создал так, что мужчины находят наивысшее для себя наслаждение в половых органах женщины»[50].

Приятность, то есть сексуальное наслаждение, можно множить различными способами, прежде всего разнообразием приемов любви. С незапамятных времен, задолго до нашей сексуальной революции, уничтожившей всякие табу на любовные сношения, мусульмане в научных религиозных книгах могли прочесть, как разнообразить секс и «приноравливаться парам с несовместимым половым строением». Невзаи подробно описывает 29 неклассических позиций тела, используй какую хочешь для своей потребности. И знаете, что нас особенно удивило, дорогой читатель, что в этих точных лаконичных и реалистических описаниях и намека нет на дешевую порнографию: все по-научному и со знанием дела: «Помести женщину рядом с невысокой кушеткой, подопри ее руками. Входя под нее, подними ее ноги на высоту твоего пупка, и пусть она сожмет тебя ногами»[51]. Автор подробно советует, как надо поступать, если партнер и партнерша разного роста, иного телосложения или имеют несоответствие его пениса с ее гениталиями. Все сексуальные позиции строго классифицированы и носят свои названия. Итак: индийская позиция. Мужчина сидит с вытянутыми ногами, женщина садится на него и скрещивает ноги за его плечами, обнимает его шею, а он обнимает ее в талии и может, раскачиваясь, приподнимать и опускать ее, как толкушка в ступке.

Арабская позиция происходит в лежачем положении пар и напоминает вытягивание ведром воды из колодца.

В заключение Невзаи резюмирует: «Сперма — вода жизни. Если будешь с ней бережно обращаться, всегда будешь получать любовные наслаждения. Не пускай ее в расход всякий раз, как почувствуешь на то охоту. Не будешь знать меры — будут болезни»[52].

Не только мусульмане, но и многие христиане считали, что здоровый ребенок может родиться только при редком посещении спальни супруги. Ну и казуистика, дорогой читатель! Часто с мужем не спи, зато, когда он будет у тебя в спальне, веди себя там с ним как проститутка и применяй все «двенадцать вывертов». А это название произошло от брошюры одной из французских куртизанок, которая описала в ней двенадцать положений тела для обольщения мужчин. Мы не знаем там, сколько «вывертов» применила Джейн Сеймур, но только — гремите фанфары и бейте барабаны — она — ЗА-БЕ-РЕ-МЕ-НЕ-ЛА!

Теперь ее будут как хрупкую драгоценную амфору, извлеченную из рудников тысячелетий, тщательно оберегать. От всего: от хождения по лестницам, не дай бог упадет и случится выкидыш, от сквознячка из неплотно закрытой двери, от долгого хождения по парку, устанет и о камень споткнется.

Лучше всего ей недвижимо лежать в постели куколкой бабочки и вынашивать в благой тиши свою гусеницу. Каждое желание Джейн беспрекословно и незамедлительно исполняется. Захотелось ей марципанов — армия поваров со всех ног мчится стряпать ей марципаны. Захотелось щеночка, придворные кидаются на его поиски, и вот уже десять их штук лежат перед ней. Захоти она жар-птицу или колечка со дна моря, Генрих VIII незамедлительно бы выслал за ними своего дурачка Иванушку. Это всеобщее угодничество, желание исполнять с готовностью любой ее каприз испугали и насторожили Джейн. Наконец-то в ее безмятежной головке что-то зашевелилось вроде беспокойства и испуга. Она начинает понимать всю ответственность возложенной на нее задачи. «О боже, а если родится девочка», — плачет она перед Марией, которая стала почти ее подружкой, а по возрасту они почти ровесницы. «О господи, пошли мне сына», — истово молится она по ночам, стоя на коленях в своей молельне. Неподалеку в своей спальне Генрих VIII словно повторяет ее слова: «О господи, пошли мне сына!» Всякое хождение в спальню супруги он прекратил. Какие тут могут быть собственные альковные удовольствия, если зарождается продолжатель династии? «Сына, сына, даешь сына!» — кричали кирпичные стены, ветер за окном, трескающие поленья во дворцовых каминах. И вот перед родами Джейн разрыдалась в дикой истерике: она боится родить девочку. Но родился сын! Бог услышал ее молитвы! Сын рождался очень трудно, долго, мучительно! Здоровье матери и ребенка были в опасности. На вопрос врачей, кого спасать, мать или ребенка, Генрих VIII без колебаний выразил желание спасать ребенка. Врачи спасли обоих. Но что значит спасли, если через несколько дней Джейн Сеймур умирает. Но не по вине врачей! Обрадованный Генрих, от радости чуть с ума не сошедший, объявляет великий праздник в своем государстве, великие крестины, на которых не присутствовать Джейн просто невозможно. Да и вообще, жена не должна портить великие торжества своим недомоганием. Подумаешь, какие-то там женские кровотечения и температура. Пройдет! Полумертвую Джейн на лектике[53] везут в костел присутствовать на крещении своего сына. У нее уже нет сил даже сидеть, но она крепится, слабо улыбается, старается скрыть свою смертельную болезнь, и только мертвенная бледность да черные пятна под глазами пророчат самое худшее. Через несколько дней она умирает, и случалось это двадцать четвертого октября 1537 года.

Плачет потихоньку в своей спальне несчастливый Генрих VIII. За что ему такие несчастья? Почему ему так не везет с женами? Какое проклятье бога над ним тяготеет? Эти мысли переплетались у него с приступами ярости, жестокости, когда сотнями вешались, сжигались и винные и невинные, когда решительные действия в управлении государством сменялись жалобными стонами от все больше и больше беспокоящей ноги, заглушаемой непомерными количествами алкоголя. Если в двух словах дать характеристику Генриху VIII того периода, то можно сказать: жрет, страдает и толстеет. Что вы сделали, Генрих VIII, со своей красотой и своим телом, которыми любезно наградил вас господь бог? Тело расплылось, щеки налились и обвислыми красными мешочками свисают, нос посинел, все лицо обрюзгло, а весь его облик все больше напоминает кожаный бурдюк с вином.

И вот в таком «прекрасном» виде он решает жениться в четвертый раз. Но где найти невесту, которая не побоялась бы ни топора, ни скорой смерти от чего-то там? Таких, оказывается, нет. Ни одна невеста Европы не желает быть женой английского короля Генриха VIII. Обратился за помощью к своему другу французскому королю Франциску I и со свойственным себе цинизмом и бесцеремонностью просит того прислать на смотрины трех дам: дочерей герцога де Гиза, благо они все на выданье. Но потом малость подумал и приписал, чтобы заодно французский король «прихватил» и свою дочь. Авось из четырех-то кандидаток он сумеет выбрать достойную на английский трон.

Французский король ответил: «Наших дам не следует путать с лошадьми, они не умеют выступать на отборочных состязаниях»[54].

Кинулся к Марии де Гиз — предложение не принято. Она предпочла убогого короля Шотландии, чем его богатого английского дядю. Другая княжна Милана Кристина без обиняков сказала, что у нее только одна голова на плечах и она ей дорога.

Генрих VIII искренне возмущен. Парадокс, конечно, дорогой читатель, такой могущественный король, а невесты от него как от чумного бегут. Министрам был дан приказ: ехать на запад и искать невесту, да чтобы «была молодая и красивая», — напутствует Генрих VIII. Ну, конечно, нашли такую: молодую и красивую, и портрет ее перед Генрихом выставляют. Он, как глянул на портрет, обомлел от восторга: ну что за красавица! Он потом этому самому Кромвелю за недостойную мистификацию портрета голову оттяпает, ибо невеста оказалась «фламандской кобылой», и мы, дорогой читатель, не виноваты в сием эпитете — это Генрих VIII так назвал, не сдержавшись от возмущения и вслух при всех придворных о невесте так вот выразившийся: «Что это вы мне за фламандскую кобылу прислали?» Ну, конечно, с такой кобылой спать ему не больно охота, и напрасно министры каждое утро осведомляются, было ли испробовано супружество. «Нет», — лаконично отвечает Генрих VIII, ибо плоская грудь Анны Клевской, ее рост гренадера, большие руки, толстый нос, да и вообще не вызывают у него никакого желания к любовным утехам. И вот по прошествии очень короткого времени к Анне Клевской приходят министры и сообщают ей «пренеприятное известие» — король решил с ней развестись. Она в обморок, ибо такой коварности от супруга никак не ожидала. Она почему-то посчитала, что все «о’кей» и в «неиспробованном» супружестве можно сохранить звание королевы. Ну ей, конечно, суть дела объяснили: добровольно отказаться от брака с королем, а за это она получит очень хорошую пенсию, Ричмондский дворец, где еще недавно внебрачный сыночек короля обитал, полную прислугу и хороший стол. Она подумала, подумала и согласилась: ну чего ей там в свою бедную Фландрию возвращаться, в зависимое положение от братца попадать, если во Франции у нее полное раздолье и пансион хороший. Словом, без лишнего шума и огорчения она удалилась в свой дворец.

А писцы Генриха VIII уже строчат бумагу, на основании которой брак с Анной Клевской был бы аннулирован. Причина, конечно, одна и неоспоримая — брак был, как говорится, non consumatum, то есть — «супружество неиспробовано», и мы, дорогой читатель, в соответствующей главе еще расскажем вам об этом беспрецедентном явлении в жизни западных монархов. А вообще-то, если рассматривать с перспективы времени, то из всех шести жен Генриха VIII счастливее всех оказалась именно «фламандская кобыла». Умрет она только через десять лет после смерти Генриха VIII в 1557 году, а все эти годы будет жить-поживать в свое удовольствие, имея свободу, богатство, почет и любовников — «люби не хочу». За ней сохранилось звание «сестры короля», и придворные обязаны ее величать Ваше величество, у нее баснословная рента до конца жизни, у нее прекрасный дворец, да еще и семейка ее получила обратно свое приданое, на нее выданное. И король, который зла и ненависти к ней не имел, нередко будет посещать ее дворец и там при камине чай с ней пить и даже в карты играть.

Но конечно, королю нужна новая жена. Он хоть уже внешне неаппетитный, прямо-таки омерзительная туша с застарелым сифилисом, водянкой и язвой ног, ну прямо отвратителен, рассчитывает, что с молодой и красивой женой он еще способен сплодить наследника. И жена, конечно, тоже из фрейлин (хватит искать заморских кобыл), вполне пригодна для роли королевы и деторождения. Ей 22 года, и она далекая родственница Анны Болейн: у них один и тот же дядя Норфолк. И вот эта женщина, в которую теперь Генрих VIII безумно влюблен (он не умеет иначе!), Катерина Говард. И этой женщине отрубит голову кровожадный Генрих, только о ней историки и биографы меньше распространяться будут и в литературные душещипательные романы она не войдет. Так, упомянут едино, что, дескать, на той же плахе, что Анна Болейн головку свою сложила, и Катерина Говард сложит и даже попросит в тюремной камере, чтобы ей эту самую плаху принесли — прорепетировать, как лучше на нее грациозно голову положить. И будто бы вымытую и отскобленную от крови Анны Болейн, сложившей шесть лет назад на этой колоде свою голову, втащили в камеру Катерины Говард. И она там, в промежутках между слезами и молитвами, репетировала, как сподручнее голову положить. Если это правда, то нас просто удивляет, дорогой читатель, почему это великое мужество двадцатидвухлетней «маленькой развратницы» не отразилось в литературных произведениях? Что же может быть более героическое, чем репетировать свою смерть, чтобы излишними конвульсиями ни народ, ни палача не пугать!

А мы ведь знаем, какое большое внимание уделялось многими гражданами того времени изящной позе после смерти. С древности это еще началось. Помните, как великий Плутарх в своем сочинении «О душе» описывает болезненные явления состояния человека. Все девушки в Милете вдруг были охвачены какой-то манией самоубийства. Когда такие случаи стали массовыми, жители Милета издали закон: те девушки, которые повесятся, будут похоронены голыми и со шнурком на шее. И что же вы думаете, дорогой читатель? Самоубийства моментально прекратились: стыд девушек, что их голыми публично увидит народ, превысил манию самоубийства.

Умирая, зарезанная Поликсена очень заботилась о том, чтобы упасть прилично и ненароком не показать того, что принято скрывать от взоров мужчин. О том, как они будут выглядеть после смерти, тревожились и Мария Стюарт, и Анна Болейн и в мыслях подолгу репетировали свою сцену «восхождения на эшафот».

А вот сцена, разыгравшаяся между герцогом де Конде и его палачом: «Позовите палача: я хочу переговорить с ним». Палач явился. «Друг мой, — сказал герцог, — потрудитесь показать мне, как надобно встать на колени и класть голову на плаху?» — «Вот так, ваша светлость, — отвечал палач. — Колени раздвинуть, шею вытянуть». Герцог повторил и, встав на колени, спросил: «Хорошо?» — «Вы становитесь слишком близко к краю, — заметил палач. — Голова упадет с эшафота на мостовую». — «О боже, как же я неловок». Когда его привязывали к чурбану, приложенному к плахе, он просил вязать осторожнее, чтобы не повредить не заживших еще ран. Потом обратился к палачу: «Бей смелее»[55].

Словом, о Катерине Горвард в истории «тихо». Не интересовала она историков, как вторая жена Генриха VIII. Не было в ней ничего сатанинского, и не смеялась она демонским загадочным смехом в самые неподходящие для этого моменты, хотя проявила много достоинства при «восхождении на эшафот». Вместе с ней отрубили голову и ее подружке Жанне Рокфорд, той самой жене брата Анны Болейн Джорджа, которого жена обвинила в кровосмесительной связи со своей сестрой. Ну и, обезглавив мужа, долго Жанна Рокфорд «погуляла» на воле? В самом деле, история нам все время подсовывает известную русскую пословицу: «Не рой яму другому…»

Была Катерина Говард слишком проста и прозаична и всем понятна, а интригует воображение и писателей и историков, согласитесь, дорогой читатель, только все непонятное и загадочное. Ну никакого в ней, пятой жене Генриха VIII, «Бермудского треугольника» не было. И можно было бы сразу понять, что за бесстыдная бестия скрывается за этим невинным личиком с вечно полуоткрытым алым ротиком с ровными зубками! Какую разнузданность таит этот весело затуманенный взгляд больших голубых глаз, притягивающий, как магнит, мужские сердца. Пятидесятидвухлетний Генрих VIII ничего этого не видит. Он видит невинную розу, способную скрасить его одинокое существование в настоящем, надвигающейся старости в будущем и вообще спасти династию Тюдоров рождением сына. «Роза» внесла в его жизнь новую струю молодости, жизни и вечной влюбленности! Ожиревшим петухом, с красным опухшим лицом скачет он около своей курочки, вечно готовый схватить ее за «гребешок». Дети в таких случаях говорят: «Мама, смотри, петух опять курочку щиплет». Охота «щипать курочку» у Генриха VIII разгорается с новой силой, точно к нему силы молодости вернулись. А он и впрямь помолодел. Морщины разгладились на его лице, голубые глаза уже не так часто загораются бешенством, в них «гостит» веселье. Он — счастлив, дорогой читатель, и благодарит бога, что наконец-то, наконец-то всевышний послал ему достойную жену! Смотрите, как без всякого отвращения она моет в ванночке с теплой водичкой его язвенные ноги, как ласково перевязывает их, а потом с неимоверной, о нет, не покорностью Джейн Сеймур, а с великой охотой дарит изысканные сексуальные наслаждения, достойные великих куртизанок. О, теперь-то можно отдохнуть этому могущественному королю, но одновременно неспокойной, одинокой и страждущей душе, вечно ищущей личного счастья! Но в альковных делах у Генриха VIII того… осечка! Почему-то тело не подчиняется его желаниям, и врачи «на ушко» шепчут ему страшное: о прогрессирующей импотенции. Но Катрин помогает и старается, как может. Всегда тихая и покорная на людях, способная только на междометия «да, сир», «нет, сир», в постели проявляет чудеса разврата! Ему бы, опытному, мудрому королю, задуматься, откуда у невинной девочки такие большие знания в любовном искусстве, но он пока даже не задумывается над этим, он после упоительных ночей, в которых превалировали обонятельно-осязательные чувствования над естественными, возит свою красавицу-жену по городам и весям Англии с явным намерением похвастаться новой королевой, а вечерами в экстазе молится: «Господи, спасибо, что ты мне дал любимую жену».

Но враг не дремлет, дорогой читатель! Враг настороже и плетет свою паутину козней. На дворе Сеймуры с Говардами воюют. Что, даром, что ли, братцы Сеймуры с таким упорным трудом свое положение отвоевывали, чтобы теперь вот так за здорово живешь Говардам все уступить, только потому что недальнозоркий король в невинную девочку влюбился? А действительно ли она уж так невинна? А ну, пороемся в ее прошлом! Порылись, и результат превзошел самые смелые их ожидания. Девочка далеко не невинна и даже не девица, когда с королем обручалась. Она там, при дворе своей подслеповатой бабки герцогини Норфолкской, такое вытворяла, такое вытворяла, что бумага краснеет, когда сеймуровская братва села донос королю писать.

Словом, министр, а также епископ Кранмер во «имя правды на земле» набрался смелости и решил это послание, компрометирующее Катрин, королю на стол положить! И вот он, смотря от стыда в землю, вручает счастливому королю бумагу, от которой счастье того сразу померкло, а белый свет не мил показался. После прочтения этой бумаги заперся король в своем кабинете и рыдал, как малый ребенок, проклиная свою горькую судьбу. Конечно, у него был выход: поступить так, как поступил Юлий Цезарь со своей вероломной женой, заявив, что «жена Цезаря выше подозрений», и заткнул рты всем сплетникам, готовым опорочить монарха перед всем миром. Цезарь потом, когда слухи утихли, жену удалил. Так проступают умные люди и политики. Но Генрих VIII — не Юлий Цезарь. Он слишком честен перед народом и отечеством. Он не будет черное называть белым, и, если изменила ему жена, она будет отвечать по всей строгости закона. И вот Катерину Говард бросают в тюрьму, а Европа посмеивается: «Какие новости? Да у Генриха VIII выросли новые рога».

Снарядили комиссию следственную, и выяснилось следующее. Катерина Говард росла в доме своей бабки, которая держала вроде пансиона для молодых людей и особенно за времяпровождением своей внучки не следила — некогда было. Ну а когда в доме кругом жизнерадостные юнцы и красивая молодая девушка, лишенная присмотра, сами знаете, дорогой читатель, что из этого получается! Словом, эта самая Катерина Говард спала и с Фрэнсисом Дерехэмом, и с музыкантом Мэноксом, и с Томасом Куипетром, и еще с парочкой незначительных юнцов при пансионе бабки. Ну как ее винить: молодая, неопытная, к тому же очень уж соблазнительная для мужского ока.

Простить бы мудрому королю ошибки своей жены, сейчас ведь не изменяет, ноги мужу покорно моет, все его не совсем естественные сексуальные прихоти удовлетворяет — жить можно! И такие мысли приходили в голову короля, дорогой читатель! И все бы благополучно кончилось, если бы не дотошный характер короля: ему надо непременно правду узнать — а не изменяла ли Катерина ему теперь, когда уже королевой стала? Она в слезы и господом богом клянется, что нет. Раньше да, раньше Фрэнсис Дерехэм при всех ее женой называл, но после замужества она уже никаких вольностей с ним не позволяла. «Не позволяла вольностей? А почему тайно его у себя в спальне принимала, когда король с министрами занят был?» — спрашивает дотошная комиссия.

Король жене не поверил, а больше поверил своим логическим выводам и показаниям свидетелей. Катерина взяла себе в секретари Фрэнсиса Дерехэма, часто обменивалась с ним любовными взглядами, которые несколько раз случайно поймал король, но не придал этому значения. Нередко бывший любовник часто пребывал в комнате Катерины один с нею на один, а леди Рокшфор (она была женой родного брата Анны Болейн) стояла на страже. Зачем, собственно, стоять на страже, если секретарь с королевой государственные дела обсуждают? На страже надо стоять тогда, когда «государственные дела» на любовное свидание смахивают. Логично? Потом талисманы какие-то нашлись, которыми любовники обменялись. Зачем секретарю с королевой обмениваться талисманами, если их ничего, кроме государственных дел, не связывает? Логично? Словом, дорогой читатель, из суммы этой «логики» король правильный для себя вывод сделал: трахалась его жена с Дерехэмом и до своего замужества, и после него. Но не выставлять же на смех Европе вторично свеженькие рога напоказ? Пусть лучше они несколько потускнев будут, так сказать, иконной патиной покрыты, все меньше стыда. И Европе было объявлено: Катерина Говард за введение короля в заблуждение относительно своей невинности лишается головы путем ее отсечения топором. Всех ее бывших и настоящих любовников по традиционной уже дороженьке, расчищенной Анной Болейн, сначала в Тауэр, в тюрьму, потом под пытки, конечно, а потом на плаху. Музыканту Куппетру плаха не полагается, еще чего, много чести — не дворянин, а как мы уже знаем по примеру музыканта Анны Болейн — полагается ему виселица. И его благополучно повесили. Перед тем, как дворянам головы отрубить, их надо на власянице поволочь, а это значит, что их привяжут на какой-то доске к коню и потащат через весь город, немного охраняя от ударов камней разъяренной толпы. Ну а если какой камень там и попадет в лоб или глаз — не беда, одной раной больше, одной меньше. Их сейчас и так четвертовать будут, а это, сами знаете, сколько ран! И вот когда им руки и ноги отрубят, тогда только очередь до головы придет. Потом отрубленные головы положат на Лондонском мосту на всеобщее обозрение и в назидание будущим прелюбодеям — не блудите!

Джейн Сеймур, жена Генриха VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

Ну поплакал там какое-то время Генрих VIII, попечалился над своей еще более чем раньше печальной участью, да что делать: жить-то надо. И жениться тоже надо. Правда, ни о каком наследнике он уже не думает. У него хиленький Эдуард, хоть с трудом, но растет, он будущим королем станет. Но вот в личной жизни ему женщина нужна, да не временная и дорогая любовница, а постоянная и не очень дорогая жена. Ну там заморских красавиц он уже искать не стал — это хлопотное и бесполезное занятие. Как говорится, «за морем телушка — полушка, да рубль перевоз». Он по своему королевству разгляделся. И решил взять в жены дважды вдову и не молодую, уже тридцатиоднолетнюю Катерину Парр. Она не была непосредственно «из фрейлин», это ее мать была фрейлиной Катерины Арагонской. Жизни этой королевы нельзя позавидовать. День и ночь опекай больного короля, компрессы к его больной ноге прикладывай (с ногами все хуже и хуже), круглый его, как бочонок, животик ласково поглаживай, заботься о его детях, как о своих собственных, ну а большее… Ну что может дать молодой женщине преждевременно одряхлевший король? Но ревнует и следит за нею строго. И когда ему донесли, что его супруга уж больно ласково поглядывает на Томаса Сеймура, брата его умершей жены Джейн Сеймур, король рассердился, а Катерина очень испугалась: «Боже, как бы и ее под топор не положили». Но она женщина очень умная и хитрая, она вывернулась, конечно, от фальшивого обвинения. Фальшивого, да не совсем. Ведь после смерти Генриха VIII Катерина Парр выходит в четвертый раз замуж именно за Томаса Сеймура. Значит, «нет дыма без огня». Но Генрих VIII уже не пожелал сквозь едкий дым какую-то там правду разглядывать, это была бы уже клоунада в глазах Европы, если бы и эту жену пришлось на плаху положить. Но признаки такие намечались. Катерина Парр, которая все больше и больше начала влиять на короля, вздумала его в правильную религию обратить. А он, хотя и своего сына учил в духе протестантской религии, сам был католиком, и настойчивость жены в этой области не понравилась Генриху VIII, но умная жена быстро все поняла, свою ошибку исправила, и с этого момента их жизнь текла относительно спокойно, но что это за жизнь? Король уже не ходит самостоятельно, его возят, боли одолевают такие, что крика сдержать не может. Жена превратилась в бесплатную сиделку, сестру милосердия, и никакого у нее просвета, кроме случайно украденных встреч с Томасом Сеймуром. Но, к ее счастью, да, может быть, уже и к счастью народа, ибо король уже совсем ожесточел, прямо нашим Иваном Грозным стал, он умирает в 1547 году в возрасте пятидесяти шести лет.

Мария Стюарт. Художник Жан Декур.

Королева Елизавета I.

Кровавый альков Марии Стюарт

ольшинство королей никогда не смешивало личной и государственной жизни. «Делу время, а потехе час». «Мы должны так организовать наши отношения, чтобы наша любовь не влияла на государственные дела», — говорил Людовик XIV своей любовнице Ла Вальер. Наполеон Бонапарт, как его ни провоцировали разными соблазнительными метрессами, никогда не позволял им даже в малейшей степени вмешиваться в государственные дела. О Людовике XI и говорить нечего: этот мужлан с женщинами вообще не считался — услаждай его тело и пошла вон! Елизавета Английская не только из-за своего пристрастия к государственному правлению никогда замуж не вышла, но и водила за нос всех кандидатов в женихи, и если и поддавалась любовному чувству, то всегда оно отступало перед государственным долгом.

А вот ее кузина Мария Стюарт — совершенно другой человек. Ей подавай неземную любовь, и ради удовлетворения своей страсти она на любое преступление готова и даже корону может к ногам любимого мужчины кинуть. Такова уж эта необузданная, страстная натура со своей всеиспепеляющей страстью. Но из Франции после смерти своего юного супруга Франциска II она уезжает «покорной курочкой». Удрученной, разочарованной и не думающей еще ни о любви, ни о страсти. И когда ее свекровь Екатерина Медичи спросила, Думает ли она возвратиться во Францию, она ответила: «Нет. Я уже никогда сюда не приеду». Не приехала никогда. Французский трон для нее окончательно утрачен, но можно претендовать на трон английский. Кто, собственно, там правит? Бастард, внебрачная дочь Анны Болейн — Елизавета.

Мария Стюарт никак не может считать ее законной королевой, поскольку Генрих VIII свой брак с Анной Болейн объявил несуществующим. И все же она просит Елизавету разрешить ей вернуться в Шотландию через Англию. Елизавета отказала, конечно, и какими-то там другими дорогами Мария Стюарт прибывает в свою Шотландию. Но Шотландия не «своя». Все здесь чуждо Марии Стюарт, а понурые шотландские пейзажи с дикими лесами, мрачными озерами, в которых водятся монстры и какие-то сказочные чудовища, вызывают у нее истинное отвращение. Но вскоре она почувствовала себя несколько уютнее в Шотландии: прилив любовного чувства скрашивает негативные впечатления. А она безумно сейчас влюблена в лорда Дарнлея. Как же он очарователен в танце и на коне! Как изумительно сидит на нем мундир и праздничный костюм. И вот уже Мария Стюарт и лорд Дарнлей — муж и жена, но он что червивое яблоко: сверху румяное и здоровое, внутри все гнилое. Он капризный, изнеженный, нерешительный юноша с типично женским характером и больше своим нарциссизмом занят, чем молодой супругой. Не такой супруг нужен Марии Стюарт, одинаково нуждающейся и в прянике, и в биче. А тут даже не сладкое блюдо ей преподносят, а какой-то сладенький сиропчик, пресный до отвращения. И вскоре Мария Стюарт вынуждена была признать, что ее второй брак — тоже ошибка молодости.

Ну что же, бывает, не она первая, не она последняя. Но она почему-то так возненавидела своего супруга, что постоянно начала унижать его. Как к своему слуге относится, а на государственные советы его даже не допускает, а он ведь приготовился, подобно князю Альберту при королеве Виктории, достойно у бока супруги править государством Шотландией. А его чуть ли не за кухонным столом держат и власти никакой не дают, и даже из законного королевского алькова выгоняют. Стучится, стучится бедный Дарнлей в запертую спальню супруги — не отворяют. А когда двери откроют, то в постель не пускают: у королевы мигрень. Сегодня мигрень, завтра мигрень, а послезавтра кое-что и похуже мигрени. А для секретаря Марии Стюарт Давида Риччо, который еще и внештатную должность имел — придворного музыканта, — мигрени нет. Он почитай каждый вечер со своими бумагами или без оных в будуаре королевы располагается, как в своем собственном. И так каждый вечер. То поют вместе, то государственные письма строчат, а то и ложе делят. Так что Дарнлей начал даже подозревать, что беременность его жены не его рук, пардон, не рук, конечно, дело. А что самое для Дарнлея обидное, так это внешний вид этого самого Риччо. Ну прямо «ни кожи ни рожи». Большую уродину во всем Шотландском королевстве не найти: маленький, горбатенький, с кривыми ножками и огромной головой. И это по сравнению с писаным красавцем Дарнлеем. Конечно, тут каждого супруга ненависть возьмет и злость возникнет. А насчет отцовства Дарнлея, то этот вопрос до сих пор историками не выяснен. Одни убеждены, что все-таки Дарнлей был отцом сына Марии Стюарт, будущего короля Шотландии и Англии Якова I, другие смеются: «Конечно же, отцом является Риччо. Разве может от красивой матери и красивого отца родиться уродливое дитя?» Мы в сомнении. Вообще-то, конечно, может. Аномалии разные в природе бывают, да уж больно смело этот самый Риччо вхож в апартаменты королевы. Определеннее всех в этом вопросе выразился французский король Генрих IV, узнав о рождении Якова: «Правильнее бы ему называться Соломоном, ведь он тоже Давидов сын»[56].

Дарнлей понять не может, откуда у супруги такая ненависть к нему, так великолепно танцующему, так увлекающемуся музыкой, знающему латынь! «О, все это каждая баба может», — сказала бы Мария Стюарт, ибо нужно ей все не это, а элементарная мужская сила, воля, человек, способный защитить ее от всех бед, развлечь, проявить, наконец, характер. А что может ей дать этот красавчик-неженка, вечно смотрящий в восхищении на себя в зеркало?

«Внешнее безобразие исчезает, если оно наделено внутренним содержанием», — говорят психологи, анализируя явления увлечения красивых женщин уродливыми мужчинами. «Циклоп» Потемкин был огромен и внешне безобразен. Это не помешало Екатерине Великой горячо полюбить его. Герцогиня Беррийская, дочь Филиппа Орлеанского, влюбилась в прыщавого коротышку, старше ее на много лет. Да в конце концов и из мифологии известно, что жена Мидаса влюбилась даже в быка, и родился полубычок-полумужчина — Минотавр.

Так что «любовь зла, полюбишь и козла!». Словом, Давид Риччо, по-видимому, дал королеве Марии Стюарт то, чего не мог дать красавец Дарнлей. И это было как раз то, что надо было истомившемуся по любви сердцу Марии Стюарт. Мудрый муж, конечно, выждал бы какое-то время, проявил терпение, а даже снисходительность к причудам жены, и, может быть, время бы его вознаградило по заслугам и он бы завоевал любовь супруги. Но это не для эгоиста Дарнлея. Он ведет себя как истеричная баба. Хлопает дверью, громко ругается, фыркает, грозится и чуть ли не матерится (тогда тоже матерились, как это ни странно). Мария Стюарт — дама во всех отношениях — отвечает мужу холодным презрением. Он еще больше шалеет, бьет себя в грудь и жестокую месть жене обещает. Ох, совсем невесело в Шотландском королевстве, а ведь Мария Стюарт на последних месяцах беременности — ей спокойствие нужно, а тут каждый день ад! О, знаем мы эти ады в современных семьях двух ненавидящих супругов, вынужденных жить в одной квартире и даже спать на одной постели!

Давид Риччо все больше и больше забирает власть в свои руки, и вот уже королева без его советов, а без него самого и подавно, обойтись не может, и он когда угодно может беспрепятственно заходить и в кабинет, и в спальню королевы, без всякой опаски сплетен и дворцовых интриг. А интриги уже тут как тут. Только и ждут недруги Марии, зато друзья Дарнлея, когда у того ярость прольется такой лавой, что кровопролитием разольется. И настало такое время.

Однажды вечером, когда в пух и в прах разодетый как павлин Давид Риччо уютно расположился на своем высоком кресле рядом с королевой, предвкушая вкусный ужин и не менее приятное дальнейшее времяпровождение, слушая тихие звуки музыки и в приятной беседе, как вдруг открылась дверь и вошел Дарнлей. Все встали, конечно, хоть и марионеточный, но король вошел. Он поспешно и как-то нервно целует жену в щеку, а сам другой щекой дает сигнал в сторону двери. И врываются вооруженные дротиками и шпагами люди, бесцеремонно хватают Риччо и волокут его к двери.

Дарнлей живот жены обхватил и крепко ее в своих объятиях держит, не позволяет ей за Риччо заступиться и стражу позвать. И Риччо, поняв, конечно, где раки зимуют и что его волокут к двери не для приятной беседы, что есть мочи вопит и хватается за ножку стола. Ну, это для вооруженных людей не препятствие. Они быстро его убрали: чах ножом, и кисть руки Риччо отлетела в сторону, а его, истекающего кровью, поволокли в соседнюю комнату. Мария Стюарт в ужасе (удивительно, как выкидыш не произошел), даже в обморок от шока упасть не в состоянии. Омертвела. Так нередко бывает с королевами, когда картина уж больно из рук вон выходящая. Дальнейшие события нам изложит великий Стефан Цвейг: «Там они, озверев, наваливаются на него. Пролитая кровь ударила им в голову. Не помня себя от ярости, они и друг другу наносят раны. Весь пол в крови. Пятьдесят с лишним ран нанесли на тело Риччо. Истерзанной грудой мяса выбросили из окна во двор труп Давида Риччо»’[57].

Ужасающее, злодейское убийство любовника на глазах любовницы! К тому же этой любовницей была королева и на последних месяцах беременности! Интересно, какие чувства овладевают человеком, когда на его глазах происходят подобные ужасы? Психологи, наверное, рассматривали это явление состояния человека после такого потрясения. Мы в академические дебри вникать не будем, история нам дает достаточно примеров, чтобы можно было проанализировать состояние личности в такие минуты.

Когда на глазах матери убивает себя Мессалина (воин помог воткнуть ей меч в свою грудь), она не пожелала жить. Ничего не оставалось делать Цезонии, четвертой жене Калигулы, как только желать смерти, когда на ее глазах дочь разбили о каменные стены. Цезония просила воина, занесшего над ней меч: «Вбивай глубже». Изабелла, жена английского короля Джона Безземельного, когда над своей кроватью увидела труп повешенного любовника, возненавидела мужа Дикой ненавистью. Примерно то же самое случилось и с Анной Нервиль, женой английского короля Ричарда III, когда из кожаного мешка высыпалась голова ее любовника.

Екатерина I, после того как узрела на ночном столике заспиртованную голову своего любовника Монса, перестала изменять (во всяком случае при его жизни) царю. Мария Стюарт после совершения жестокого насилия над ее любовником поступила совершенно нетипично: она, с одной стороны, замкнулась в себе, затаив месть мужу до лучших времен, с другой стороны, стала по отношению к нему приветливой и внимательной. Конечно, чтобы усыпить подозрения. Теперь-то Мария Стюарт научится играть принятую на себя роль и глубоко скрывать свои истинные чувства. «Куколка»-муж, оказывается, может быть жестоким, и с ним необходимо считаться — таков был ее вывод. И вот она, после рождения сына, надевает на себя маску покорности и даже делает вид, что она в чем-то раскаивается. И хотя по-прежнему не пускает лорда Дарнлея в свою спальню, который безотрадно каждый вечер вышагивает туда заявлять о своих законных правах, внешне относится к нему вполне по-человечески. Как мужчина он ей стал настолько противен и отвратителен, что никакой физической связи с ним она не допускает и идет даже на то, что предлагает мужу взять себе любовницу. Оскорбленный Дарнлей с негодованием отвергает это недостойное предложение. Ему другое женское тело не нужно, он кипит страстью только к ее телу. Здорово, бедный, страдал от сексуальной холодности жены, тем более что после рождения ребенка она расцвела, как роза или как женщина, которой материнство очень идет.

Сексуальное безразличие Марии Стюарт к первому и второму мужьям, абсолютная бесстрастность, когда послали на эшафот невинного юношу, из-за своей страсти к королеве спрятавшегося в ее спальне, — да полноценная ли женщина Мария Стюарт и не наделена ли она всеми признаками фригидности? Оказывается, нет. Она способна на дикую, прямо какую-то демонскую страсть к совершенно ничтожному человеку, авантюристу Босуэлу. Потом она сделает его диктатором Шотландии, потом будет жалко делить его с его женой, вымаливать чуть ли на коленях минуту свидания с ним, из-за него пойдет на преступление: согласится убить мужа Дарнлея, потом заставит его развестись с женой и сама выйдет за него замуж! С этого момента начнутся все злоключения Марии Стюарт, приведшие ее на эшафот. Босуэл — это злой дух, и трагическая личность несла за собой преступления и смерть.

До сих пор говорят, что Наполеон Бонапарт стал подвергаться злоключениям и неудачам, после того как легкомысленно подарил одной австрийской даме свою ладанку, охраняющую его от всех бед и несчастий, которая когда-то была извлечена из гробницы египетского фараона. Все несчастья Марии Стюарт начались с того самого момента, когда она встретила этого отчаянного человека, безрассудного авантюриста, из-за которого возник мятеж лордов, приведший к свержению Марии Стюарт. Она сейчас ничего ни знать, ни слышать плохого о Босуэле не желает, а все ее безрассудные действия, связанные с испепеляющей страстью к этому человеку, не поддаются ни логике, ни рассудку. Как тут не процитировать слова сексопатолога Шарля Летурна: «Весьма часто страсть приводит человека к безумию»[58].

Вот теперь-то горячий альков королевы наполнился любовным содержанием! Теплые, холодные, никакие королевские альковы! Но были и такие альковы, где кипели неземные страсти. И сейчас это альков Марии Стюарт. И эта бушующая стихия все сметает на своем пути, не поддаваясь никаким законам. И если «красота — это страшная сила», то еще большей «силой» является страсть! Это какое-то безумие, какая-то дикость, какой-то монстр, неизвестно из какого ада вышедший! Джинн, выпущенный из бутылки, ибо ничего и никто уже не в силах остановить королеву, приближающуюся к своему падению. Античная трагедия начинает разыгрываться с неимоверной силой. Да, зачастую такие страсти оканчивались трагедией, и редко когда эта разрушительная стихия вдруг превращалась в оживительный прохладный дождик, освежающий и сердце и душу. Чаще она просто разрушала личность. Так было всегда, так… будет ли?.. Наш слишком меркантильно-технократический век с его доступным сексом и попранной моралью не способен уже на такие яркие всплески страсти, но, конечно, случаются проявления этого чувства у какой-нибудь психопатической личности, ибо по каким-то неведомым законам человечества теперь считается, что чем спокойнее жизнь — тем лучше и не для нас эти самые «страсти», которые неведомо с какой стороны «едят». Измельчал человечек! Он уже не способен ради любимой или любимого оставить корону, двор, отдать жизнь за одно мгновение любви! А это было, было, дорогой читатель! Было время, когда великие королевы лишались своих красивых головок, ибо были обуяны дикой бестией — страстью! И именно по этой причине гордая королева Мария Стюарт покорной служанкой вымаливает минуту ласки у своего любовника Босуэла, который женат и, по всему видно, больше свою жену любит, чем свою монархиню. Она два часа скачет на коне, чтобы только побыть у изголовья своего любовника, тяжело раненного контрабандистами. Она готова принести ему в жертву свой трон, благополучие страны, чего же больше? Жизнь? Она готова отдать жизнь за своего любимого. Но ему ее жизнь не нужна. Ему нужна жизнь ее супруга Дарнлея. Ведь Босуэл лелеет тщеславные планы править страной наравне с Марией Стюарт. Конечно, ему не хочется разводиться с супругой, но если надо, почему нет? В конце концов, он может с ней встречаться и будучи мужем Марии Стюарт. Кто из них, Мария или Босуэл, первый предложил план убийства Дарнлея — неизвестно. Но план был хорошо продуман и с необыкновенным хладнокровием осуществлен. Супруг, чувствующий себя по-человечески несчастливым, — каждый рогач интуитивно чувствует этот невидимый нарост на своей голове, заболевает какой-то заразной болезнью. По всей вероятности, оспой. Мария, не боясь заразы, как заботливая супруга проводит дни и ночи у его изголовья, ухаживая за ним. Действие происходит в каком-то небольшом домике недалеко от Эдинбурга в 1567 году:

«Она сидит ночью одна, в полутемной комнате, пустой и холодной. Свечи проливают прозрачный свет, а кругом немая тишина, что слышно бормотание самых сокровенных ее мыслей. Нет ей ни сна, ни покоя. Приласкала Дарнлея, усыпила его подозрения. Домик невзрачный, затерянный среди пустырей, из четырех комнат. Внизу помещается импровизированная спальня королевы, вторая комната ее служанки, комната короля, еще одна челяди»[59].

В эту ночь она уйдет спать в свой дворец, а в два часа ночи раздастся сильный взрыв, и домик и его обитатели взлетели в воздух. Преступление шито грубыми нитками, и с самого начала известно, кто его виновник. От Марии требуют начать официальное следствие по убийству ее мужа. А она оттягивает. Она сама себе роет могилу. Если и раньше ее действия не подчинялись ни логике, ни рассудку, то сейчас и подавно. Страсть буквально ослепила ее. Кажется, этот предмет, начиная от античных трагедий и до наших дней, хорошо изучен. А между тем он продолжает быть необъяснимой загадкой, и разгадать ее, по-видимому, никогда не удастся. Поэтому перестанем обнимать необъятное. Любая страсть неизменно сопровождается чувственностью, хотя чувственность нередко бывает бесстрастной. Сдерживать эти две силы — бесполезное занятие. И об этом довольно верно сказала наша Екатерина Великая, чувственность которой принимала нимфатические формы. В своем дневнике она записала: «Хотя в голове запечатлены самые лучшие правила нравственности, но как скоро примешивается и является чувственность, то непременно очутишься неизмеримо дальше, чем думаешь. Человек не властен в своем сердце: он не может по произволу сжимать его в кулак и потом опять давать свободу».

Стефан Цвейг сказал: «Страсти, как и болезни, нельзя осуждать или оправдывать. Можно лишь описывать их со все новым изумлением, содрогаясь перед извечной мощью стихии. Страсти этого высшего напряжения неподвластны воле человека; подходить с моральной меркой к человеку, съедаемому страстью, так же нелепо, как привлекать к ответу вулкан за пролитую лаву и нанесенные ущербы»[60].

Но чтобы все же как-то уж если «не призвать к ответу вулкан», то как-то осветить его, ученые придумали объяснение — сексуальная зависимость, и все нелогичные действия объятой страстью личности стали на свои места. Только сексуальной зависимостью можно объяснить, почему грозный тиран — самодур Калигула вдруг горячо влюбляется в немолодую и уже изрядно потрепанную вдову пекаря и делает ее своей любимой четвертой женой, почему польский король Зигмунт Август вдруг «неземной» любовью влюбляется во вдову литовского воеводы, половая неразборчивость которой заразила ее сифилисом, от чего был заражен и король, и когда она с гниющими внутренностями, издающими невыносимую вонь, умирала, заставив убежать всех слуг, у ее изголовья оставался один только король! Почему Изабелла Ангулемская, вторая жена английского короля Джона Безземельного, оставив своего жениха, чтобы выйти замуж за короля, вдруг после его смерти забирает этого жениха у своей дочери, выходит за него замуж, а Хьюго, так жениха звали, до конца жизни был у нее покорной собачкой, переносивший все ее немыслимые капризы и не перенесший только ее смерть: сознательно пошел под меч неприятеля.

Почему! Все эти почему находят один ответ, пусть грубый, пусть вульгарный — но это сексуальная зависимость. Вот та сила, которая ничему и никому не подвластна. А действия Марии Стюарт происходят в дурмане чувств и даже как бы против ее воли. Шотландская королева хорошо знает и осознает, что все друзья от нее отказались, вся Европа ее осуждает, Елизавета Английская шлет ей письма, в которых открыто выражает свое возмущение, люди ее презирают, но она не в силах остановить в себе безумную страсть к проходимцу Босуэлу, убийце ее мужа. Сейчас она беременна, носит в чреве ребенка Босуэла. И вот заново разгорается ее страсть. Она уже открыто встречается со своим любовником в домах своих магнатов. Никто уже не может уважать королеву. Ее слово, оказывается, ничего не значит. Ведь это она издала указ, по которому нарушение супружеской верности карается смертью. По этому указу Босуэл должен бы быть казнен еще при жизни Дарнлея, а сейчас убийце ее мужа предлагают ни больше ни меньше, а только королевский трон. На меньшее он и не согласен. Он совершенно, как мужчина, равнодушен к Марии Стюарт, ему больше отвечает его покорная жена. Он способен с таким же равнодушием, с каким принимает ее ласки, оставить ее в любой момент. И когда ему случается проявить эти признаки равнодушия, испуганная королева, гордая королева, бросается на колени и умоляет не покидать ее. Она готова быть для него служанкой, рабой, но только не лишаться этой милостыни, его жалкой любви!

Ради любви к Босуэлу она перешагнула через труп своего мужа! По шотландскому королю не «бьют колокола», его тело не выставляется для общего плача. Его стыдливо и почти тайно хоронят. Королева упорно не желает принимать настойчивые просьбы министров начать следствие по нахождению убийцы ее мужа, хотя даже ребенку ясно, что убийца покоится сейчас в объятьях королевы.

Тогда лорд Леннокс открыто обвинил Босуэла в убийстве Дарнлея. И пришел с письменной жалобой к королеве, а она мимоходом ему заявила, что, вот когда весной соберется парламент, его жалоба будет рассмотрена. И дарит Босуэлу богатый гардероб своего мужа, а тот цинично показывается в нем на глазах придворных. Ба! Она идет еще дальше в своей слепой страсти. Она через три месяца после убийства мужа выходит за Босуэла замуж! Все, капля общественного негодования была переполнена. В стране начинается восстание. Королеву сажают в замок-тюрьму Лохливен. И когда ее везут по улицам Эдинбурга, народ плюет в нее и раздаются крики: «В костер шлюху!» Пагубная страсть довела Марию до изгнания, а потом и до смерти. Вопреки воле духовенства, народа она избрала себе в мужья недостойного человека, к тому же еще и убийцу ее второго мужа: Редко какой монарх попадает в такой конфликт со своим народом, народ не хочет, чтобы она была его королевой. А когда не хочет народ? Это только кажется, что это покорная бессловесная масса. О нет, это грозная сила, и недаром ее кузина, мудрая и великая Елизавета I Английская, всегда заигрывала с народом, который ее обожал.

Трагической участи и заслуженного наказания не избежал и Босуэл. Ему, правда, удалось бежать из Шотландии, но, очутившись в Дании, он был посажен в тюрьму. И по некоторым сведениям, его там мучили: приковали цепями к столбу, который был наполовину меньше его тела, и в таком вечно согнутом состоянии он понемногу сходил с ума. В таком положении, сумасшедшим, умер в датской тюрьме.

Здесь, в Лохливене, происходят два знаменательных события: первое — Мария Стюарт подписывает свое отречение от трона, второе — она рожает. По одной версии двоих — две девочки, по другой — только девочку. Но один или два ребенка от Босуэла, но рождаются они мертвыми. Несколько оправившись от родов, «усмиренная и укрощенная» королева, Уже «экс», должна бы несколько задуматься над своим не только печальным, но даже трагическим положением. Подумать о том, каких бед она натворила своей необузданной натурой. Но нет, это не в характере Марии Стюарт. Она и в тюрьме не оставляет своего врожденного кокетства и принимается соблазнять кого придется, прежде всего начальника тюрьмы Джорджа Дугласа, супруга которого леди Дуглас была когда-то любовницей ее отца Якова V и даже родила ему шестерых детей. С мужем она тоже имеет семерых детей, но это не помешало уже немолодому почтенному Джорджу Дугласу влюбиться в обольстительную пленницу. А она обольщает по всем правилам этого искусства. Вплетает жемчуга в свои прекрасные волосы, и эту моду, которой начали следовать женщины, ввела именно Мария Стюарт. Через десять лет ее волосы выпадут, и на короткий седой отроет она вынуждена будет надевать парик. Но сейчас ей облысение еще не грозит. Одевает свои лучшие платья, играет прелестно на лютне и может со своим тюремщиком разговаривать на любом языке, ибо Мария знает в совершенстве латынь, в тринадцатилетнем возрасте уже декламировала стишки на этом языке, а кроме того греческий, испанский, английский, итальянский. О, ее матушка, регентша при ней, Мария Лотарингская де Гиз, хорошо позаботилась об образовании дочери.

Но сейчас ей больше всего нужна наука обольщения. И это ей благополучно удалось. Неизвестно, с помощью ли Дугласа или своих других немногочисленных сторонников, но ей из тюрьмы удалось бежать, она обращается за помощью и приютом к своей кузине Елизавете I Английской, и та держит ее в течение восемнадцати лет в замке на полутюремном комфортабельном положении. У королевы Марии Стюарт своя свита, слуги, ей дают содержание, но ей нельзя покидать стены замка, и за этим следит граф Шрусбери, отношения которого с Марией совсем не такие, как в тюрьме Шотландии. Здесь за ней неотступно следят, каждый ее шаг контролируется, переписка проверяется, и к Елизавете летят и сплетни, и правдивые донесения, что Мария организует заговор с целью свержения законной английской королевы. Кого-то нашли, кого-то поймали, кого-то отдали под пытки, кому-то отрубили голову — ясно одно — Мария Стюарт не успокаивается и даже здесь, в Англии, имеет своих сторонников, лояльность которых оплачивает даже ценой своего тела.

Королева Елизавета I Тюдор.

Лорд Эссекс.

Английский парламент осудил Марию Стюарт на смерть. Елизавета якобы не подписывала официально смертный приговор, якобы это сделали без ее участия. Потом, уже постфактум, она будет истерично кричать: «Я не хотела ее смерти!» Но никого не обманет это лицемерие. Никогда без официального или неофициального ли согласия Елизаветы не обрек бы парламент Марию Стюарт на эшафот.

И вот ее последний день жизни. Ни одна женщина, наверное, не одевалась так тщательно на бал, как Мария Стюарт на свою смертную казнь. Все методично и спокойно, все тщательно продумано и все напоказ — точно не смерть ее ожидает, а великолепное празднество. Два часа с шести и до восьми ее причесывают прислужницы (потом окажется, что причесывали ее парик). Теперь платье. Его выбор тщательно продумывался: «Платье за платьем перебирала она в поисках достойного. Великолепный праздничный наряд выбирает она для своего посмертного выхода из темно-коричневого бархата, отделанного куньим мехом, со стоячим белым воротником и пышно ниспадающими рукавами. Черный шелковый плащ обрамляет это гордое великолепие. Тяжелый шлейф очень длинен. На шею надеваются драгоценные четки. На ноги надеваются белые сафьяновые башмаки. Из ларя достается носовой платок, для завязывания ей глаз — облако тончайшего батиста, длинные, по локоть, огненного цвета перчатки, чтобы кровь, брызгающая из-под топора, не так резко выделялась на ее платье. Поддерживаемая справа и слева слугами, она старается идти гордой поступью. Пораженные ревматизмом ноги не особенно ее слушаются, и нужно огромное внутреннее усилие, чтобы побороть их немощь. В своих когда-то ослепительно прекрасных руках она держит распятие из слоновой кости. Перед вхождением на эшафот обнимает одного из своих придворных и говорит: „Передай моему сыну, что я не сделала ничего, что могло бы повредить ему, никогда ни в чем не поступилась нашими державными правами“».

Колода обита черным крепом, возле нее поставлена маленькая скамеечка с черной атласной подушечкой. Преклонив колени, Мария Стюарт положила голову на плаху, после того как уже выслушала слово «прости» от своего палача! Она его простила, но история никогда этого ему не простит. Великолепный спектакль, так долго репетируемый в стенах своей тюрьмы, наполненный одним содержанием — доказать миру, с каким королевским достоинством и хладнокровием, граничащим с величием, шотландская королева приняла ужасную смерть, — пошел прахом из-за элементарного непрофессионализма этого палача. Смертельный удар с одного маху оказался тяжелым ударом по затылку, от которого Мария Стюарт даже не потеряла сознание, но дико завопила. Второй удар — глубоко рассек шею, брызнула кровь, но не разрубил голову. Только с третьего удара голова отделилась от туловища. Но когда вконец скомпрометированный палач схватил за волосы голову, чтобы показать ее нарду, то в руке у него оказался парик, а истерзанная голова с остатками седых волос покатилась по доскам грязного эшафота. Конечно, никакому режиссеру, ставившему фильм о Марии Стюарт, не пришло в голову показать эту «неромантическую» явь, эту насмешку над смертью, поэтому всегда в фильмах Мария Стюарт гордо восходит на эшафот.

Какую-то видимость величия все же позволили создать Марии Стюарт. Даже удосужились обить колоду черной материей, даже позволили самой выбрать наряд, даже не лишили ее драгоценностей. Но как все дико прозаично, буднично, грязно и убого будет со смертью Марии Антуанетты! У нее даже ниток нет, чтобы заштопать себе платье. Франция — не Англия. Франция научена исторически легко лишать людей своих голов! А чем, собственно, королева отличается от обыкновенных граждан? Она стала гражданкой, с того момента, как ее кинули в темницу, ее муж — французский король Людовик XVI стал гражданином. Демократия полная!

Гражданам, да еще таким, которые были тиранами, никаких привилегий не полагается. И «бедный тиран», как называли Людовика XVI, и его супруга, и сестра Людовика XVI Елизавета умирали на эшафоте жалко, недостойно, нищенски и Убого. Не всем им хватило мужества, чтобы с достоинством и самоотверженностью принять смерть на глазах беснующейся толпы.

Альков великой Елизаветы I

Ее называют Великой! И это очень почетно, дорогой читатель! Особенно если учесть, что не так уж много Великих в истории. Ими были: наш Петр I и Екатерина II, французские Карл и Людовик XIV, Александр Македонский, римский Юлий Цезарь, Фридрих Прусский — вот, пожалуй, и весь список. Елизавета I, подобно нашей Екатерине II, это звание заслужила, если, конечно, во внимание принимать только исключительно ее государственные деяния по укреплению мощи и могущества своей страны. При Елизавете I Англия стала сильной, великой державой. Но в смысле личной жизни и наша Екатерина II, и Елизавета I Английская мало чем отличались от обыкновенных женщин, обуянных страстями. Здесь те же женские муки ревности, та же мелочность, нежелание видеть конкурирующую сторону, месть конкуренткам (только Екатерина не мстила!), те же измены и прочая мещанская чепуха, чем напичкана личная жизнь простых женщин. В эти низменные страсти никогда не «опускались» правители холодные, расчетливые, жестокие, как говорится, «без чести и совести», типа Людовика II Французского или Ричарда III Английского. Женщины же, в основном проявляющие несгибаемый ум, мужскую расчетливость и решительность, а про Елизавету говорили: «Она единственный мужчина в Англии» или по отношению к последующему за ней правлению Якова I: «Раньше королем была Елизавета, сейчас королевой Яков», как только дело касалось их личной жизни — ну прямо слабые мещаночки. То Екатерина дико страдает от смерти своего любовника и государством целых три месяца править не желает, то Елизавета по своему дворцу яростно бегает, как шальная, и в тюрьму бросает любовников, осмелившихся жениться без ее на то согласия и желания. Ревность одной и второй монархинь к своим любовникам поразительна. Но если наша матушка Екатерина, взяв свое сердце, как говорится, в кулак, не только соперницу физически не уничтожала, но даже приданое ей давала, чтобы та могла достойно выйти замуж за изменившего царице любовника, то у Елизаветы навсегда, на всю жизнь такая женщина становилась ее врагом.

К любовникам же, изменившим ей, у Елизаветы было разное отношение. Чаще она, погорячившись и даже в тюрьму неверного фаворита на какое-то время бросив, скоро приходила в себя и опять продолжала одаривать его своим расположением. Судьбы некоторых фаворитов и нашей царицы и Елизаветы I были очень схожи: они, перестав быть физическими любовниками, становились приятелями и доверенными лицами королев. Наш Потемкин, могущественный фаворит Екатерины II, потеряв ее расположение как любовник, навсегда стал ее самым близким другом и даже поставщиком ее дальнейших любовников, у Елизаветы лорд Лейчестер, с которым она вместе росла, после долголетней с ним связи стал самым близким ее советником и другом. Но если Екатерина II позволяла своим фаворитам хоть немножечко, но поуправлять государством Российским, особенно в этом отношении известен ее Платон Зубов, последний фаворит, двадцатидвухлетний, против ее свыше шестидесяти лет, то Елизавета шестидесятивосьмилетняя не позволяла своему тридцатилетнему последнему фавориту Эссексу даже чуть-чуть править государством, а когда его амбициозные планы настолько выросли, что он сам решил быть полновластным правителем, она физически его уничтожила. Но давайте по порядку. Очень нелегка молодая жизнь этой королевы: ей было всего два года и восемь месяцев, когда под мечом палача, по приказанию ее отца Генриха VIII, погибла ее мать Анна Болейн, восемь с половиной, когда по приказу отца сложила на плахе голову третья ее мачеха, шестнадцать, когда под топором палача погиб ее первый любимый мужчина, двадцать один год, когда по приказу сестры Марии Тюдор она была заточена в тюрьму и ожидала подобной участи «снятия головы», и двадцать пять, когда она стала королевой Англии, тридцать семь, когда она приказала отрубить голову английскому князю, своему кузену и другу, пятьдесят четыре, когда подписала приказ о снятии головы Марии Стюарт, своей кузине, и шестьдесят восемь, когда отрубила топором голову своего последнего, сложного, ну неуправляемого и очень любимого ею последнего своего любовника. В семьдесят лет она умрет в мрачной меланхолии, почти невменяемой и очень несчастливой женщиной, яростно протестуя против смерти, даже тем, что не желает лечиться, даже тем, что не желает ложиться, и один раз все пятнадцать часов простояла на ногах, боясь лечь в постель. Отвергая смерть и старость, ненавидя свое старое тело, седые букли волос, изможденное морщинами лицо, маскируя гнусную физическую действительность, чем только может: длинными воротниками, прикрывающими старческую шею, сантиметровыми слоями румян, пудры и крема, рыжим париком, немного напоминающим ее свои, когда-то золотистые волосы, кроваво-красной помадой на тонких злых губах и тонкой черной сурьмой на совершенно исчезнувших бровях и ресницах. Жалкое подобие молодости, жалкая маска клоуна величайшей из мировых правительниц. «Старость, — как говорит пословица, — конечно, далеко не радость», — и никого не украшает. Но поразительно, как некрасиво, отвратительно, гнусно старели монархини. Все! Возьмите хоть нашу Екатерину Великую, не могущую уже в возрасте шестидесяти лет передвигаться самостоятельно по лестницам на опухших, как бревна, ногах и приказавшую построить для этой цели специальные наклонные платформы не только в своих дворцах, но и в домах своих придворных. Французскую Анну Австрийскую, в пожилом возрасте превратившуюся в «старую жабу» с выпученными глазами, толстым картофельным носом и бочкообразной фигурой. Разница между молодостью и старостью так разительна! Только куртизанки (да и то не все!) умели стареть красиво. Диана Пуатье в свои шестьдесят четыре года по утверждению современников, близко ее знавших, выглядела тридцатилетней красавицей. Монархини в свои шестьдесят четыре года выглядели на свой возраст, но плюс еще совершенно деформированная фигура, скрюченные от подагры и ревматизма конечности и совершенно «глубоко пропаханное» морщинами лицо. Писатели не щадят старых монархинь. Описание их внешнего вида ужасает. Вот Екатерина Медичи: «Она ковыляла, согнувшись над своей клюкой, и ее тяжелые, отвислые щеки мотались»[61].

Вот знаменитая красавица — королева Марго, первая жена Генриха IV Французского: «Королева Марго стала толстой, она и раньше имела склонность к полноте, так что ее брат Карл IX называл ее „толстухой“, а сейчас облысела совершенно, держала лакеев исключительно из блондинов, чтобы из их волос делать себе парики».

Недаром златовласая Поппея, жена Нерона, купающаяся регулярно в молоке ослиц и употребляющая для свежести тела и лица специальные кремы, говорила: «Я хотела бы умереть раньше, чем завяну». К ее счастью, умерла раньше, получив пинок в свой беременный живот от пьяного Нерона.

Вот портреты Елизаветы I в молодости и пожилом возрасте: «Толпы видят молодую девушку двадцати пяти лет, в платье из золотого броката, в плаще, подбитом горностаем. Кожа у нее белая, прямо светится своей „беловатостью“, волосы больше чем золотые — огненно-рыжие. Близорукость является причиной, что ее зеницы глаз всегда расширены, а над ними тонко зарисованы высокие дуги бровей, придающие лицу необыкновенно чарующее выражение волшебницы. Нос орлиный, тонкий, лоб большой и высокий, лицо овально удлиненное»[62].

«Выражение лица хитрое, язвительное, злое. Поджатые губы, заостренный нос. Незамужняя женщина, кричащая о своей добродетели. Ее манера играть своей золотой цепочкой прекрасно передана (портрет фламандской школы. — Э. В.). Мне бы очень хотелось, чтобы этот портрет действительно походил на оригинал»[63].

Никогда не вышла замуж и гордо называла себя королевой-«девственницей». Не вышла, вопреки воле парламента и министров, вопреки воле своих подданных и народа, которому всегда декларировала любовь и сумела ее у них заслужить. Немногие знали, почему эта монархиня, играя то веером, то топором, напропалую кокетничая с многочисленными женихами, ни одному из них не предложила свою руку, хотя часто делала вид, что предлагает сердце. Не хотела делить правление королевством? Да, и это входило в расчет. Но главная причина интимного характера, о которой до сих пор историки если и говорят, то только шепотом, как-то там между строк, полуфразами или совершенно закамуфлированными фразами, что понять ничего невозможно. Яснее всех выразилась ее кузина, Мария Стюарт: «Она физически не такая, как все женщины». Писатель Стефан Цвейг сказал об этом загадочно: «Какое-то физическое или душевное торможение нарушало ее интимную женскую жизнь»[64].

Современный писатель Жорж Бидвел сказал более определенно: «Ходят слухи, что королева бесплодна. У нее очень редки менструации. Прачки шепчутся, что именно поэтому она заставляет часто пускать себе кровь»[65].

Дворцовые прачки, тщательно стирающие простыни и ночные сорочки королевы, тоже, конечно, не прочь принять деятельное участие в «стирке грязного белья» — сплетнях об интимной жизни королевы. Поэтому так много распространилось этих закулисных сплетен, домыслов. Ясно одно, как женщина Елизавета I неполноценна, и пусть нас не смущают донесения медицинской комиссии, исследованиям якобы которой подверглась сорокапятилетняя королева, когда намеревалась выйти замуж за младшего сына Екатерины Медичи Франциска, годившегося ей в сыновья (не путать с другим Франциском, старшим сыном и первым мужем Марии Стюарт), что врачи согласно вынесли вердикт: «королева полноценная женщина и сможет дать потомство». Не смогла бы; в сорок пять лет вообще трудно в первый раз рожать, и не потому что бесплодна, а потому, что имеет от рождения недоразвитые половые органы.

В сущности, имея многочисленных любовников, она ни одному из них не подарила счастья обладания ею и сама получить его не могла. В этом тайная трагедия королевы, которой тщеславие и гордость не позволяют в этом признаться, но которая под самыми разными предлогами будет отклонять все притязания женихов. Не потому ли так часто флирты, кокетство, любовная сложная игра, которые всегда имели место у нее с любовниками, никогда не переходили в нечто более конкретное? Эта прелюдия к физическому наслаждению стала у нее единственным, чем она могла одарить своего любовника. И не потому ли все ее любовники втайне от нее иногда даже дважды женились, рискуя навлечь на себя ее гнев (и навлекали), и имели многочисленных любовниц, часто из дам придворной свиты Елизаветы. Как женщина, обладая всеми атрибутами женского характера, с такими чертами, как ревность, безудержное кокетство, желание нравиться, умение соблазнять и вести любовную игру, Елизавета, безусловно, дико страдала, не в состоянии одарить ни самое себя, ни своих любовников полновесным чувством физического обладания.

Матушка-«ведьма» — шестипалая Анна Болейн наградила свою единственную дочь физической аномалией, самой худшей из всех ее видов — женской половой неполноценностью.

Елизавета истеричка. Это знает каждый. Режиссеры кино даже несколько «перебарщивали», представляя нам несущуюся как вихрь Елизавету, так что рыжие волосенки от ветра юбок развеваются, по комнатам своего дворца в дикой фурии или бьющей министров по щекам или чем попало в них бросающей — чаще золотой табакеркой или тяжелой пепельницей. Но и реальность немногим уступала фильмовым образам. Частые смены настроений — от черной Меланхолии до неудержимого веселья — стали одной из черт характера Елизаветы. Вы не увидите здесь, в английском дворе, всегда ровную, всегда приветливую и улыбающуюся нашу Екатерину Великую, которая взяла себе хорошее правило никогда не выходить «к народу» с постной миной или плохим настроением. «Свое плохое настроение я оставляю в стенах своего маленького кабинета», — говорила она. Елизавету сегодня можно было увидеть радостную и приветливую, с упоением танцующую на балах, кокетничающую до такой степени, что приказывала себе разрезать юбки у платья от низу до самого «пупка» и в таком виде выставлять ножку перед очередным посланником или дипломатом. А на другой день мы видим ее молчаливую, злую, насупленную, как сыч, сверкающую глазками в глубоких, как у нашего Распутина, глазницах змеиными колючками и яростно рвущую тончайший батистовый платок. Очень уж не умела эта королева свое внутреннее состояние сдерживать или маскировать. Если злилась, то со всем своим горячим темпераментом, если радовалась, то почти до экстаза. Однако при таком совершенно непредсказуемом характере умела быть справедливой. Не была мелочной, а одному придворному, распустившему о ней гнусные сплетни, сказала: «О, я слишком велика, чтобы на жала маленького червячка обращать внимание». Вспомним, что наша Екатерина в подобной ситуации сказала придворному: «Во Франции за это хлестали и сажали в Бастилию. Я слыву доброй царицей и не хочу из-за такой мелкой особы, как вы, портить себе характеристику. Вы попросту сделайте для себя вывод». Придворный, конечно, вывод сделал правильный, больше на тему императрицы не сплетничал, а еще восхвалял ее доброту и справедливость. Елизавета мнение народа о ее справедливости заслуживала тем, что в последнюю минуту отменяла приговоры на смертную казнь. Так однажды, когда она каталась в лодке, раздался выстрел, и пуля ранила гребца. Оказалось, что какой-то неуклюжий гренадер случайно нажал на спуск. Парламент приговорил его к смертной казни. Елизавета отменила приговор и отпустила на вольность несчастного гренадера. Не отменит она смертного приговора только по отношению к своему последнему любовнику, когда ей стукнет почти семьдесят лет.

При очень глубоком аналитическом уме, будучи превосходным политиком, как женщина была пуста и легкомысленна. Ей все время хотелось нравиться, да не потому, что королева, а именно как женщина. Благодаря этому возомнила себя неотразимой красавицей. А была скорее уродлива, особенно в пожилом возрасте, чем красива. Никакой конкуренции возле себя не терпела. Вспомним, как наша Елизавета Петровна считала себя первой красавицей Москвы и Петербурга и не позволяла дамам прикалывать в волосы розу, если таковая находилась в ее волосах. А когда некая Лопухина осмелилась пришпилить белую розу в свои волосы, императрица схватила ножницы и оттесала негодной пук волос вместе с кусочками кожи. Наслышавшись о красоте Марии Стюарт, которую так никогда в жизни ей не удалось увидеть, Елизавета во всем старается ее перещеголять и прямо спросила шотландского посланника: «Кто красивее, я или Мария Стюарт?» Ну, посланник, как посланник, хорошо дипломатическому языку обученный, ответил: «В своем государстве Мария Стюарт самая красивая женщина. В Англии я вижу пред собой Елизавету I как самую неотразимую женщину». Не удовлетворившись этим ответом, Елизавета заставила посла признать, что Мария Стюарт слишком высока ростом, и не успокоилась, пока шотландский посланник Менвиль с нею не согласился. Придворные, конечно, у которых лесть раньше их самих родилась, не преминули бесконечно осыпать Елизавету комплиментами: и кожа-то у нее такая белая, что подобной в мире нет, а у Клеопатры и подавно не было, что танцует она лучше всех в Европе, а платья ее по изысканности и моде не уступают даже самым модным аристократкам Парижа. Нахально хвалить ее красоту и молодость не решались: лесть уж слишком была бы шита грубыми нитками и скорее на обман, чем на лесть, бы смахивала. Елизавета, как самый оздоровительный бальзам, принимала, однако, любую лесть, так ей хотелось услышать о своей неотразимости.

Король Карл VIII.

Горе было тому, кто о красоте Елизаветы позволил себе неуважительно отозваться. Эссекс, ее последний любовник, имел неосторожность назвать ее старухой и уродиной. Ей донесли. Иначе, быть может, ему удалось бы сохранить свою жизнь. До конца жизни, то есть когда уже внешне стала просто отвратительной, хотела Елизавета слышать только комплименты: пойте гимн моей красоте, даже если фальшивые нотки все чаще и чаще звучали в этих гимнах. Ну и придворные наперебой превращали Елизавету в ту красавицу, «в мизинце которой больше красоты, чем во всех дамах французского двора». Верхом-то она ездит, как Александр Македонский, охотится, как Диана, ходит, как Венера, поет, как ангел, играет, как Орфей. Словом, все греческие боги, полководцы и французские красавицы собрались в одной особе — королеве Елизавете. Умная женщина, хороший стратег, — замечательный политик и дипломат начисто исчезал, когда на первый план выступала Елизавета-женщина — пустая, мстительная кокетка.

Особенно любила, когда молодые ее любовники любили ее не как монархиню, а как неотразимо обаятельную женщину. И чем смелее был любовник в бесцеремонном обращении с королевой, тем лучше. Вот они и наперебой соревновались друг с другом в перещеголянии делания из королевы простой женщины. Молодой Христофор Хаттон, не смущаясь, такие вот любовные послания посылал королеве: «Люблю, тоскую, не могу жить без тебя. Вытерпи мое присутствие, дорогая, сладкая. Моя страсть к тебе парализует меня. Люби меня, ибо я обожаю тебя».

Видите, какое непритязательное письмо мужчины к женщине, а не подданного к королеве. Слог даже не нужно из любовной книжки переписывать, чем он ближе к жизни и натуральной любви, тем лучше. Елизавете очень нравилось быть просто женщиной, а что может быть лучше, к тому же быть женщиной обожаемой. Всю жизнь к этому чувству стремилась наша Екатерина Великая, но ее любовники часто искали свои предметы любви на стороне, и Екатерина оставалась, как говорится, с носом. Она, конечно, проблемы из этого, во всяком случае внешне, не делала. Меняла фаворитов, как перчатки, и все. Елизавета Английская жаждала любви во имя ее самой, а когда так не было, а кроме одного случая, никогда не было, то она видимое выдавала за действительное, и всем было хорошо. В самом деле, что может быть приятнее, когда двадцатилетний пасынок ее старого любовника Лейчестера обращался с нею, как с молодой любовницей. Весь арсенал любовного кокетства пущен в ход. Тут и вечные капризы, и смены плохого настроения, и шутливые потягивания за ухо «гадкого мальчика», и невинные пожатия ручками, и невинные поцелуи в щечку. И только после всех этих долгих и умасливающих душу и сердце предварительных «увертюр» наступала ночная пора игры в карты. Тут уже только вдвоем, только тет-а-тет, она, почти шестидесятилетняя могущественная королева, и двадцатилетний Эссекс. Играли долго, всю ночь, в упоении и… и… Елизавета очень старалась, чтобы во время этих ночей не свалился ее рыжий, хорошо сделанный парик и не обнажил бы ее седые волосы. Мальчик, подобно нашему Платону Зубову, ставшему в возрасте двадцати двух лет самым могущественным любовником шестидесятичетырехлетней Екатерины Великой, хорошо усвоил одно правило: «Лей как можно больше елея, воды, то бишь глагола „люблю“ во всех его синонимах, и успех тебе обеспечен. Королева все примет за чистую монету». Она и прощает ему все. Даже то, что «мальчик» без ее на то согласия и разрешения вдруг тайно женится на вдове, причем, богатой вдове, леди Сидней. Сначала, конечно, ярость Елизаветы приобрела грозные формы, и неизвестно, сколько своих носовых платков она искусала, но, наверное, много. Потом решила сослать куда подальше своего неверного любовника, а потом трезвый умысел и мышление взяло свое, особенно, когда Эссекс стал уверять Елизавету, что его супружество — это так, пустяк, «малое пиво», как говорят поляки, и разве может сравниться его глубокое и всепоглощающее и всепожирающее чувство любовника к ней, неотразимой Елизавете! Елизавета поверила, согласитесь, без веры жить трудно, а ей очень хотелось верить и не ошибиться в своем «последнем капризе», как придворные называли Эссекса. До сих пор она любила по-настоящему, серьезно только одного человека — Роберта Лейчестера. Их чувство зародилось, когда оба, она семнадцатилетней девочкой, а он в таком же возрасте юношей, сидели в тюрьме Тауэр и ждали или ласки судьбы, или грозного наказания — лишения голов. Они очень сдружились и сблизились друг с другом. До конца жизни, когда уже угаснут их чувства любовников, Лейчестер, как наш Потемкин у Екатерины Великой, останется лучшим ее другом. Подобно нашей Екатерине, она тоже будет с великим прискорбием оплакивать его смерть. Подобные до конца верные и преданные друзья встречаются редко на земном шаре. Королева это знала, и для нее Лейчестер был всегда первым лицом, хотя только конюшим, в государстве и в ее сердце.

Почему-то почти все любовники Елизаветы тайно от нее женились на своих избранницах. О причинах, конечно, можно догадаться, не всех же может устроить «неполный» сексуальный контакт с женщиной из-за ее дефекта врожденного. Лейчестер женился даже дважды, а правильнее, трижды, но второй брак был специально так неформально устроен, что его ни в коем случае нельзя было признать за брак. В первый раз Лейчестер женился молодым юношей, сгорая от горячей любви к семнадцатилетней Ами Робсарт. Но потом вдруг, когда по-настоящему разгорелось чувство Лейчестера к Елизавете и когда он лелеял невозможные планы стать ее мужем и вместе Англией управлять, леди Ами вдруг чувствует необыкновенную холодность супруга. Словно это совсем другой человек. От тоски, печали, ущемленного самолюбия, одиночества в ней развивается психическая болезнь, что какой-то писатель, кажется, Вальтер Скотт, так нам романтично описал, особенно ее муки, а отсюда и рак груди. Ами обречена на смерть. И вдруг она падает на лестнице и ломает себе голову и умирает. Придворные шепчутся: «Это муж ее отравил по приказу королевы». Ну как после таких сплетен Елизавете выходить замуж за Лейчестера? Она покорно уступает сию кандидатуру Марии Стюарт, но Лейчестер от сей чести уклонился, конечно. В это время его вторая любовница беременеет и вскоре рожает сына Роберта, будущего знаменитого моряка и путешественника. Тогда Лейчестер делает вид, что женится на любовнице леди Шеффильд, но вместо аббата был переодетый актер. Третья любовница Лейчестера с ним беременна, а у нее уже почти взрослый сын — наш знаменитый Эссекс. И вот, чтобы спасти честь вдовы Эссекс, а попросту Летиции, он в 1578 году тайно на ней женится. Елизавета, конечно, не знала об этом, а то она бы значительно раньше удалила свою бывшую закадычную подругу со двора. И надо же, такой афронт королеве нанести: выйти замуж за ее любимого любовника! Ох, и пожалеет леди Эссекс, что поддалась соблазну неотразимого, красивого, веселого голубоглазого Лейчестера: Елизавета больше ее ко двору не примет, и напрасно сынок Эссекс в своей ладони дорогой матушкин перстенек, предназначенный для королевы, мнет.

Ну, ладно, ее любовники женятся один за другим, а она-то что? Рыжая? Рыжая, конечно, но не в этом дело. Палата лордов явно выразилась: королева должна выйти замуж, иметь наследника и обеспечить будущее английскому королевству. Представляете положение Елизаветы? Ведь если она выйдет замуж, то вся Европа, ба, Азия, ба, весь мир, включая африканские страны, узнают о ее таинственном недуге. Уж лучше ей до конца жизни оставаться девицей.

«Ваше величество, вам нужны дети», — шепчут ей министры. Она беспечно отвечает: «Вы, все мои подданные, — мои дети. А я ваша матушка. Больше мне детей не нужно». Но дурить парламент и палату лордов долго шутками нельзя. Умная Елизавета решает тянуть волынку, сколько удастся, и делает вид, что она не прочь выйти замуж. Боже, что тут началось! Сколько, оказывается, женихов у Елизаветы Великой! Это вам не героиня Гоголя, которой нос бы Ивана Петровича, а подбородок Яичницы. Тут самые могущественные, самые изысканные женихи. Во-первых, шестнадцатилетний Ян Казимир (Елизавете сорок лет) — палатин рейнский, во-вторых, наследник шведского короля Эрик. Эрик, конечно, более подходящий кандидат, ему уже хорошо писанный портрет Елизаветы выслан, он уже в Англию на очную ставку с невестой собирается, но тут умирает его отец и он становится Шведским королем Эриком XIV. И теперь у него другие матримониальные планы, и высохшая вобла, обвешанная блестящими безделушками и с кровавыми губами — Елизавета Английская, — ему уже не нужна. Филипп II Испанский, у которого уже третья жена скончалась, а вторая была сестра Елизаветы, Мария Тюдор, голос свой поднимает и вполне законно хочет согласие мира Испании с Англией путем женитьбы получить. Но лорды дико испугались уж даже самого имени Филиппа II: никто так не был в Англии непопулярен, как этот король. Ну, тогда он решил из Англии и королевы Елизаветы своего врага сделать. «Вот ведь как Филипп II меня любит, — шутила потом Елизавета, — пятнадцать раз меня жизни пытался лишить, свою „Армаду“ высылая».

Но наконец-то появился вполне конкретный кандидат, чуть свыше двадцатилетний младший сын Екатерины Медичи Геркулес Франциск: черный, как араб, с лицом, оспой изрытым, с горящими глазами, веселый, небольшого роста, но крепкого сложения. Он вдвое моложе Елизаветы, но он готов ее полюбить и стать хорошим мужем. Матушка Екатерина Медичи мелким бисером рассыпается, какие это блага для обоих могущественных держав из такого марьяжа. Да и личная сторона? Ну чем Франциск не муж? Елизавете избранник понравился: веселый, добродушный мальчик, к тому же не такой капризный, как ее Эссекс. «Жабка» (Елизавета любила давать прозвища своим избранникам) всегда ровный, приветливый, юмор так и сыпется из его уст. И вот они уже бриллиантовыми кольцами обменялись как кольцами обручения. Екатерина Медичи в восторге руки потирает: «Ну, проклятая Испания. Мы теперь-то тебе вместе с Англией покажем, где раки зимуют». Лейчестер и Эссекс невеселы ходят, а Елизавета шепчет на ушко своим подданным: «Не бойтесь. Я не дам миру возможности посмеяться над старой женщиной в белом свадебном платье, опирающейся о руку ребенка»[66].

Ну и тянула волынку, как могла, пока не вынуждена была признаться Жабке в милой шуточке со своим замужеством. Он с треском стянул в себя перстень и бросил возле английского трона королевы. Все! Больше он в Англию к коварной королеве не «ездок».

Последняя любовь королевы разгорается по принципу «чем старше тело, тем моложе душа» со всеми перипетиями любовного романа. Непокорный, непослушный Эссекс так долго играл свою роль, что действительно у него вошло в привычку вести себя с Елизаветой не как с королевой, а как с неуступчивой любовницей. То она его в присутствии чуть ли не всей свиты по щекам бьет, то он вытягивает шпагу, ибо «унижение никому не позволит». То он у себя во дворце под арестом сидит, но Елизавета его прощает, и вот он уже с нею на балу танцует и к трону, поддерживая под локоть, ведет. То у них упоительные ночи, то она, бешеная от ревности, объединяется с его женой против его любовниц и с одной из них, леди Говард, стаскивает черное бархатное платье, поскольку та особенно в нем хороша, и бросает в огонь. О боже, каких только страстей тут нет! Ревность, злость обиженной женщины, страсть любовницы — все, словом, перемешалось в этом старом королевском сердце!

Стендаль в своем знаменитом трактате «О любви» различает два вида ссорящихся любовников: когда они любят друг друга и когда не любят. В первом случае ссоры — это спасительный бальзам, не позволяющий им скучать друг с другом и уничтожающий чувство однообразия; во втором это острый нож ненависти.

У Эссекса и Елизаветы их отношения никакой «кристаллизации» (по определению Стендаля) не поддаются. И трудно их сложное, глубокое, нетипичное чувство вместить в узкий мешок строгой классификации. Проще, конечно, было бы думать (и так думают многие историки), что Эссекс, хитрый и тщеславный, просто играл в свое чувство, «изображая любовь, которой не было». Если это так, то он очень плохо играл. Ну что ему стоило притвориться покорным и влюбленным, что, собственно, от него и требовала Елизавета? Так сделал наш Платон Зубов, двадцатидвухлетним притворившись влюбленным в шестидесятичетырехлетнюю Екатерину II. Но все поступки Эссекса никакой логике не поддаются: назвать королеву уродиной и старухой? Нет, в его поступках — неуправляемая стихия страсти, ибо только смертельно раненный в своей гордости влюбленный может так рисковать своей головой. Могла ли безразличная королева, славящаяся своей справедливостью, так дико унижать любовника своим притворным безразличием, сарказмом, отбирая у него свои же подарки? И все это, чтобы назавтра, пылая только одним — страстью, неудержимо кинуться в объятья друг друга и, словно омытые родниковой водой, веселыми и радостными, чуть ли не держась за руки, появляться на балах, в упоении танцуя друг с другом? Нет, такие полярности в настроении, такие взлеты и упадки, такие ссоры, наконец, могут возникать только у влюбленных существ.

Возникает вопрос: мог ли тридцатилетний прекрасный мужчина влюбиться в семидесятилетнюю уродину? Ответим: мог. Ибо, как сказал Стендаль: они уничтожили чувство скуки. Эссексу импонировала Елизавета своей образованностью, остроумием, живым умом, она умела ценить красоту, молодость и живую фантазию. И чтобы убедить вас, дорогой читатель, какие несоответствия бывают у влюбленных пар, приведем вам пример, взятый у того же Стендаля: «Мелкие ссоры счастливой любви долго питают иллюзиями сердце, которое еще любит. Тоскуя по своей любовнице, лорд Мортимер больше всего думал о подсвечниках, которые она бросала ему в голову. После многих увлечений герцогиня Беррийская (дочь Филиппа Орлеанского, регента Людовика XV. — Э. В.) влюбилась, не более не менее, как в Риома, тучного коротышку, одутловатого и бледного молодого человека, лицо которого, усеянное множеством прыщей, изрядно походило на нарыв. Он часто доводил ее до слез. Приучил ее не делать ничего без его разрешения, даже в своих нарядах она не пользовалась ни малейшей свободой. Он развлекался тем, что заставлял ее причесываться заново или менять платье, когда она бывала уже совсем одета. Он приучил ее с вечера получать от него распоряжение относительно туалетов и распорядка дня, а утром отменял все, и принцесса обливалась слезами. Она посылала слуг с приказаниями спросить его, какие ленты ей выбрать, а также какое надеть платье и украшения, и он почти всегда заставлял ее носить то, чего ей вовсе не хотелось надевать. Если иногда она осмеливалась предпринять что-либо без его разрешения, он обращался с ней как со служанкой, и слезы лились несколько дней. Эта столь надменная принцесса, так любившая выказывать и проявлять самую непомерную гордость, унижалась до тайных пирушек с ним. Риом был для герцогини всемогущественным лекарством — от СКУКИ»[67].

Но как всегда бывает, чем яростнее ссоры любовников, тем слаще примирение, и всем ясно одно: Елизавета дарит Эссекса самым настоящим чувством женщины. Юноша становится известным воином. Его посылают во Францию выступать против Филиппа II, в Нидерланды, в Ирландию. Везде большая личная отвага, никаких данных полководца и огромные физические потери. Последний его поход был особенно жалким: он потерял двенадцать тысяч войска и триста тысяч дукатов. Елизавета, всегда заботящаяся о своем королевстве и его богатстве, осыпает горе-рыцаря язвительными упреками. Эссекс дуется, замыкается в своем дворце. Потом снова примирение и снова поход в Ирландию, окончившийся полным фиаско, когда, оставив войско на произвол судьбы, он вдруг вскакивает на корабль и, грязный, в пыльном костюме, в забрызганных грязью сапогах, вдруг, отталкивая все и всех, врывается в спальню королевы и застает ее… О боже, этого женщины никогда не прощают своим любовникам! Мужчины, никогда не заставайте их врасплох.

Могущественная, обольстительная королева, искусство косметики которой делало ее моложавой и желанной, на самом деле это старая, высохшая старушка без парика, с седыми волосами, сморщенным, как печеное яблоко, лицом, с иссохшей желтой кожей на шее, со свисающими отвратительными грудями, сидит перед туалетным столом и даже слой белил и пудры еще не успела на себя наложить. Он бросился к ее ногам, а Елизавета дико испугалась. Королева сконфузилась. Она могла простить поражение, измену, но никогда не простит любовнику своего вида семидесятилетней старухи.

С этого момента падение Эссекса идет с оглушительной быстротой. Он валится в пропасть. У него забираются привилегии на монополию сладкими винами, с которых он имел немалые доходы, требуют возврата ранее одолженных денег. Он злится и наносит самый последний свой удар Елизавете как женщине: «Способ королевы кривой и горбатый, как и ее скелет». Придворные доносят, какими эпитетами он клеймит ее, еще вдобавок ко всему вместе с шотландским королем, сыном Марии Стюарт, Яковом. Эссекса арестовывают и бросают в тюрьму. Проучить негодника, унизить его любой ценой — Елизавета аж истекает пеной бешенства от оскорбленного женского самолюбия. Проучить и вернуть? Такие планы были у Елизаветы? Наверное, так. Никогда она не хотела смерти своего последнего любовника. Но Эссекс уже давно роет себе могилу. Он осмелился убежать из-под ареста, соорудил даже какой-то малочисленный отряд и бросился ко дворцу, якобы освобождать королеву от изменников. Все! С этого момента его песенка спета. Палата лордов приговаривает его к смертной казни. Королева и пальцем не шевельнула, чтобы отменить смертный приговор. Она играет на клавесине. Эссекса ведут на казнь. В конце февраля 1601 года он появляется на площади Тауэр. На этом месте сложила голову мать Елизаветы Анна Болейн. Он в черном плаще и в черной шляпе. На эшафоте, тщательно и осторожно сняв кафтан, он сложил его рядом с плахой и, оставшись в ярко-красной, как кровь, жилетке, покорно положил голову под топор. Умер с именем Елизаветы на устах. Клавесин немного дрогнул, наступила короткая пауза — это Елизавете сообщили о казни Эссекса. Через минуту снова поплыли печальные звуки.

Романтическая история, и чтобы так грубо, прозаически кончилась? Да ни за что на свете, народ ли сказал, историческая ли достоверность, теперь уже до правды добраться трудно, но существует из столетия в столетие передаваемая легенда, которой верит тот, кто хочет верить. Будто бы Елизавета во время горячей любви их с Эссексом дала ему свой перстень, который бы подобно магическому заклинанию «сезам, сезам, откройся» открывал бы перед ним любые двери тюрьмы, отменяя любые приказания Елизаветы, стоило только показать этот перстень. Как же должна быть оскорблена в своих чувствах Елизавета, если Эссекс предпочел умереть, но не передал ей этот перстень, чтобы получить свое прощение? А она, может, только и надеялась на то, что Эссекс в последний момент таким путем купит себе прощение. Но, оказывается, он передал перстень, а придворные интриганы сознательно утаили это от королевы, и вот теперь ее умирающая фрейлина на ложе смерти сознается в этом грехе и просит простить ее. Елизавета не простила. Но не простила она и себя, со времени смерти Эссекса совершенно впав в черную меланхолию. Целыми днями, молчаливая, понурая и, кажется, ничего не понимающая, сидела в кресле, погружаясь в свои невеселые думы. Оплакивала смерть самого дорогого и любимого человека, которого ни любить, ни простить не смогла никогда?

Кровавый альков Клавдия Тиберия

Это случилось, конечно, в Риме. Только там было много и Тибериев, и Неронов, и Цезарей, и Октавианов, так что перепутать их совсем нетрудно. Мы расскажем о внешне отвратительном Клавдии Тиберии, жестоком, но хорошо образованном и очень даже немолодом, когда он на императорский римский трон уселся после убийства своего племянника, знаменитого деспота и самодура Калигулы. А кровавый альков касается его жены Мессалины.

Вы, конечно, знаете, что ее имя давно уже стало в устах народа нарицательным именем, как символ неудержимого распутства и нимфомании. И иной какой не слишком осведомленный в истории и литературе супруг вполне правдоподобно может и сейчас брякнуть своей жене: «Вырядилась Мессалиной», не вполне понимая, что это означает, имея в виду платье с большим декольте, поскольку Мессалина чаще вообще без туники ходила.

Но вернемся к ее мужу Клавдию Тиберию. Он и жестокая, и одновременно жалкая личность. Его, заикающегося, неуклюжего, хромоногого, с отталкивающей внешностью, вечно слюнявым ртом, никто, даже собственная матушка, серьезно не воспринимал, и все над ним, кому не лень, надсмехались. А Калигула, грозный самодур римский император, которому Клавдий Тиберий дядей приходился, так прямо издевался над ним. Чего только с ним не вытворял! То в гневе с моста в ледяную воду бросит, то заставит из своего кармана свои карточные долги платить, то последнее платье с себя снять и ему, Калигуле, подарить, а того ничего не брало. Из любой воды, как говорится, сухим выходил. И не только, он даже умудрялся еще и польстить императору, так сказать, расположение того снискать. И нередко подшучивал над самим собой и своей находчивостью жизнь себе спасал, которую у необузданного Калигулы раз-два плюнуть лишиться было. Головы он, как луковки, по меткому замечанию одного из историков, срывал без всякой видимой причины, а тут причина была. Клавдий Тиберий осмелился предстать перед лысеющим Калигулой во всем блеске своих великолепных рыжих волос. «Как ты смеешь являться ко мне во дворец с такой чуприной? — в гневе закричал император и тут же приказал слугам: — Снять ему голову!» Те опешили и не знают, что делать, на всякий пожарный случай уже за мечи схватились, но Клавдий Тиберий еще пуще закричал: «Чего уставились, олухи? Не слышите, император приказывает снять мне волосы». Словом, своей находчивостью жизнь себе спас.

Анна Клевская, жена Генриха VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

И такие изуверства этот жестокий император творил, что, конечно, тирана убили, его жену тоже, а дочь головенкой о мраморные стены дворца, «аж мозги брызнули», как один хроникер описывал.

Клавдия Тиберия тоже убить хотели, он за портьерой прятался в это время. Но по странному стечению обстоятельств, когда его местонахождение открыли, один из легионеров закричал, может, от испуга: «Да здравствует император!», другие подхватили, и так вот пятидесятилетний Клавдий Тиберий совершенно случайно стал римским императором. Конечно, ему для начала было предложено свои личные дела в порядок привести. А то больно уж не все с его женами понятно. Правда, в Древнем Риме, где поголовно кровосмешение происходило, женились и на сестрах, и на племянницах, и на собственных тетушках, трудно было порядок требовать. Но все же…

Два его предыдущие супружества с римлянкой Ургуланиллой и Элией, от которых родился сын и дочь Антония, были признаны недействительными. Клавдий Тиберий получил развод, поскольку утверждал, что его заставили жениться, сам он никаких чувств ни к первой, ни ко второй жене не имел. А вот третью жену, красавицу Мессалину, он безумно любит — глубоко и сильно. И даже его отцовские чувства, которых абсолютно не чувствовал ни к умершему одиннадцатилетнему сыну от первой жены, ни к дочери Антонии от второй жены, вдруг обнаружились во всей своей полноте. Насмотреться и налюбоваться не может на сыночка Британика и Дочь Октавию, которых ему Мессалина родила. И все уговаривает жену самолично детей грудью кормить, но Мессалина категорически отказалась: она там не будет свою красивую грудь женским молоком портить. Словом, мамки деток выкармливали. А так во всем остальном жена, каких днем с огнем не отыщешь. И умная, и раскрасавица, и скромная, и добродетельная. Днями и ночами Клавдий Тиберий своим римским богам молился, что ему такое счастье, наконец, послали после двух неудачных супружеств. Мессалина, действительно, очень умная и хитрая была. Чтобы вполне свободно свои развратные наклонности проявлять, ей большая свобода нужна была. А как ее получить, если внешне отвратительный, хромой, заикающийся и даже иногда мочившийся по ночам Клавдий Тиберий так плотской страстью к жене горит, что ни одной ночи в ее спальне не пропускает! Она на хитрость пустилась! «Дескать, любимый мой муженек, моя страсть к тебе, некогда раздиравшая меня, как огнедышащий дракон, несколько начинает затухать, того и гляди совсем заглохнет. А все потому, что наше ложе стало таким повседневным и даже скучным. Чтобы мою страсть к тебе разогреть, нужна нам разлука небольшая. Ну, скажем, несколько недель отдельно поспать. Разлука в таком случае очень даже благожелательно на секс влияет, а посему разреши мне свой дворец построить и там себе спальню устроить, где я денно и нощно буду о тебе думать и свою страсть к тебе развивать».

Ну, наивный Клавдий Тиберий про которого родная матушка сказала: «Сшитый природой на скорую нитку», поморщился, конечно, от печальной перспективы будущего сексуального поста, но спорить с Мессалиной не стал: и впрямь нужна разлука, чтобы любовь ее с новой страстью к нему разгорелась. А она уже прекрасно знает, что будет в том дворце делать и какие замечательные оргии устраивать. Но чтобы пресечь ненужные разговоры, которые могут дойти до ушей Клавдия Тиберия, мужа предупреждает: «Ах, дорогой Клавдий, мои враги будут шептать тебе, что я веду двойную жизнь, как распутница живу с гладиаторами, актерами там разными. Так вот, во имя нашей горячей любви ты не верь этим сплетням, хорошо?» А сама как танк на Клавдия Тиберия своей красивой грудью наступает и целует его, и ласкает. Ну как тут не дать торжественное обещание? Не только обещал Мессалине сплетням не верить, но еще и с некоторых подданных слово взял, что будут они ее слушаться беспрекословно абсолютно во всем. Один актер довольно знаменитый (он трагиков хорошо исполнял) по фамилии Мнестер переспросил для верности: «Во всем слушаться?» — «Абсолютно во всем», — подтвердил Клавдий Тиберий. Ну, Мнестер успокоился несколько: Мессалина с некоторого времени его совращала, а он боялся гнева Клавдия Тиберия. Но раз муж требует приказов жены слушать…

И вот, дорогой читатель, в отдаленном дворце начинаются такие дикие оргии, что даже видавший виды Рим вздрогнул. Мы, конечно, знаем, что с моральностью в Риме испокон веков плохо было. Там, как сказал историк И. Шерр, «деморализация шла попутно с его цивилизацией»[68]. В этом чудном лесе из храмов, дворцов, форумов, театров, цирков, портиков, триумфальных арок, как в котле, кипел разврат, разврат, сопровождаемый жестокостью. И Мессалина в этом отношении — лучшая его представительница. Никто не мог отказаться от ее сексуальных притязаний. Если кто противился, того ожидала смерть. В ход шло все: отрава, меч из-за угла, меч от руки палача, когда Мессалина жаловалась мужу и Клавдий Тиберий приказывал неугодного вассала его жены прикончить. До такого дикого разврата дошло сладострастие Мессалины, что однажды, охладев к молоденьким и хорошеньким мальчикам, она вдруг почувствовала сексуальное влечение к своему отчиму, старше ее мужа на пять лет. Мать Лепида, находящаяся под полным влиянием Мессалины, не возражала против такого полового кровосмешения, но Силан (так отчима звали) ни в какую. Ему нравственность его, видите ли, не позволяет после жены с ее дочерью в постель улечься.

Мессалина, рассвирепев от такого отказа, сложную интригу провела, и Клавдий Тиберий приговорил Силана к смертной казне. Но тот был настолько «нравственен», что Даже под угрозой отрубления головы не признался в сексуальных домогательствах Мессалины. Ему неловко огорчать великого императора. Так и голову свою невинную сложил. А вместе с ним еще три вассала, лучшие помощники Клавдия Тиберия, — они тоже отказались стать любовниками Мессалины и тоже не признались в ее домогательствах. Такое, значит, своеобразное в Риме было понятие чести: уж лучше я невинный умру, чем подвергну императора сомнениям в добродетельности его супруги. «Жена Цезаря должна быть выше подозрений». Да? Ну и чувствовала себя Мессалина целых девять лет абсолютно безнаказанной. Ее оргии стали приобретать дикую патологическую форму. Но те мужчины, кто без лишних слов соглашался стать ее любовником, могли надеяться на благосклонность императора, который, правда, никогда не догадывался, почему Мессалина так настаивает на благосклонности к тому или иному вассалу. Придумала награду своим верным сексуальным слугам: орден туфельки. Слышали вы об ордене Подвязки, самом высшем ордене в Англии? Так вот, Мессалина для своих любовников учредила орден туфельки. У нее однажды слетела на мраморных ступеньках дворца с ноги туфелька. Один из придворных поднял ее, поцеловал и вручил Мессалине. Она засмеялась: «С этого момента я утверждаю орден туфельки». Клавдий Тиберий был горд, что большинство его подданных то и дело вынимают из карманов туфельки Мессалины и целуют их, как драгоценную реликвию. Он, глупый и наивный, считал, что этим его подданные из-за любви к нему высказывают почтение к его супруге. Наивность Клавдия Тиберия, во всем верящего своей жене, нас просто ошеломляет и еще раз подчеркивает известную истину, что влюбленный муж что глупый баран — никаких пороков в жене не видит и всегда последний узнает об измене. Мессалина, видя свою безнаказанность и слепоту мужа, начинает удовлетворять свою натуру сочетанием сладострастного вожделения с изощренной жестокостью, которую проповедовал Маркиз де Сад. Молодого актера, который раньше был любовником Калигулы, подвергает жестокому бичеванию и сама этого же просит. Ничем и никем неограниченное распутство Мессалины достигло своей наивысшей фазы тогда, когда, неудовлетворенная, она начинает ходить в публичные дома и предлагать себя, как дорогая и совершенно неподражаемая в сексуальных услугах проститутка. Даже имя себе придумала: Лициска. Поздно вечерком, когда Клавдий или крепко спал в своем одиноком дворце, грезя о своей жене, или был в походах, она, закутавшись в длинный черный плащ, в сопровождении одного только слуги, выскальзывала из своего дворца в дом терпимости. Там заставляла богатых римлян очень дорого платить за свои услуги, а если у кого не было такой колоссальной суммы, ничего, Мессалина прощала отсрочку: она заставляла клиента написать расписку и потом, как заботливый барин в своем поместье, непременно этот «оброк» с процентами взимет с клиента. Нередко устраивала состязания в любовных услугах с другими проститутками. Самая сильная и развращенная из них, приняв за ночь двадцать пять клиентов, чуть ноги или кое-что посущественнее не вытянула. Мессалине хоть бы хны: она еще после этого могла танцевать как победительница в этом необыкновенном конкурсе.

Вечная жажда сладострастия и вечная ненасытность — такова трагедия этой нимфонической женщины. Психопатологи к таким личностям относятся вполне гуманно: это просто для них больные, патологические пациенты. Народ и мы вместе с ним на это смотрим несколько иначе: наш разум не желает принимать такое неподвластное ни воле, ни рассудку вожделение, всецело направленное только на одно — удовлетворение своего полового желания. Для Мессалины не существовало никаких препятствий для достижения своей цели. Если какой римлянин, на котором она остановила свой выбор, не желал подчиняться ее часто кратковременному или даже единичному желанию, она брала его силой, шантажом, угрозой, обрекала на смерть. В ее сладострастие примешалась кровь, смерть. С одинаковым безразличием убивала она и своих любовников, и своих неприятелей. Ее рукой была убита племянница Юлия, несколько любовников, других она заставила убить своего мужа Клавдия Тиберия под разными предлогами, часто достаточно было только одного слова Мессалины без всякого предлога. Никто не осмелился открыть правду Тиберию — все боялись его гнева и его непредсказуемой реакции. А он, жалкий тиран, совсем изнемог без физического общения с Мессалиной, которая всегда находила миллионы поводов, чтобы не иметь физической связи с мужем. Он, безумно влюбленный в Мессалину, вынужден был взять себе Двух любовниц: Кальпурию и Клеопатру — обе дорогие проститутки.

Свой дворец, в котором Клавдий Тиберий не имел права пребывать, Мессалина превратила в притон разврата: голые сливающиеся тела, наполовину пьяные, под звуки музыки и в окружении невообразимой роскоши стали там постоянным явлением.

Но как всегда бывает с излишне темпераментными личностями, не придающими сексуальным связям никакой ценности и трактующими предмет своей любви как инструмент наслаждения, пришла пора и на Мессалину, как говорится, влюбиться глубоко и сильно. А предметом ее страсти стал молодой римлянин Кай Силий. И вот они уже вдвоем и еще с какими-то сообщниками начинают подумывать, как бы убить идиота Клавдия Тиберия, а самим Римом править. И настолько смелый план выдвинули, что он просто казался нереальным. Сторонники испугались и отошли от Мессалины, а вместе с ними знаменитый секретарь Клавдия Тиберия Нарцисс. И вот, когда ничего не подозревающий Клавдий Тиберий где-то там расположился со своим лагерем у врат неприятеля, Нарцисс ему сообщает жестокую правду о Мессалине. Заика Тиберий от такой новости совсем дар речи потерял. Весь трясется, слезы у него градом льются, и по всему видно, что переживает он великие муки. А Нарцисс совсем его последним аргументом добил: «Ты, император, думаешь, что в это время твоя Мессалина проделывает в Риме? Она накладывает венок императора своему мужу Силию. Его, разведя с законной женой Юнонией, теперь считает своим законным мужем и императором». Клавдий Тиберий от такой ошеломляющей новости только и смог пролепетать одну идиотскую фразу: «А я?» — «Тебя они уже не считают императором, если мы сейчас же не начнем действовать». Словом, с этой минуты Нарцисс, окончательно перешедший на сторону Тиберия и решивший, что с мессалинизмом надо бороться кровавыми методами, взял все дела и руководство в свои руки. Он приказывает от имени императора войска повернуть к Риму и наголову разбить мятежников. А в это время в Риме праздник виноделия и коронация Кая Силия разгорелись вовсю. В огромных чанах, из которых стекает кровавое вино, полуголые, полупьяные женщины весело пляшут, топча кисти винограда и обвиваясь ими как лианами. Рыжая Мессалина с распущенными буйными волосами и почти нагая, едва прикрытая шкурой пантеры, бешено пляшет. Рядом Силий с таким же венком из лавра и тоже едва одетый, сильный и мускулистый, как гладиатор, скользкий от пота и ароматных масел. Их тела вот-вот публично сольются в одно целое, и запах пота, масел, порока, звуков музыки, вид плясок и красный виноградный сок, как кровь, льющийся повсюду, увенчает эту дикую вакханалию. Но вдруг на площади стало тихо, и люди в страхе разбежались. Это прибыл со своим войском Клавдий Тиберий, чтобы восстановить наконец порядок в Римской империи и навсегда покончить с мессалинизмом. Мессалина в ужасе бежит в свой дворец в Лукулловых садах и там вдвоем с матерью ждет дальнейшего развития событий. Но постепенно приходит в себя, успокаивается и решает дурачить Клавдия Тиберия, как дурачила и раньше. И вот она шлет ему слезные послания, в которых умоляет простить ее, ибо, в сущности, она всегда любила и любит одного только мужа Клавдия Тиберия, а все, что было, мишура мишурой и грех попутал. Клавдий Тиберий, не успев оправиться от удара и очень мучившийся и по-прежнему любящий Мессалину, готов согласиться, готов ей все простить, готов поверить, но на страже теперь твердо стоит Нарцисс. Мессалина должна быть уничтожена — таков его вердикт. Слишком это опасное явление для Римской империи и никогда в будущем не должно повториться. И он совершенно изолирует Клавдия Тиберия и не допускает до встречи Мессалины с мужем. Он опаивает Клавдия Тиберия вином с сильно действующим усыпляющим средством, и, пока Клавдий Тиберий спит, от его имени в Риме происходит подавление мятежа. Прежде всего, надо покончить в Мессалиной, и, как жене императора, ей уготована почетная смерть — самой пронзить себя кинжалом. Так всегда делали по отношению к знатным аристократам. Они по приказанию императора должны были сами убить себя. Философу Сенеке ведь тоже предложили эту почетную смерть. И даже жестокий самодур и тиран Калигула позволял аристократам самостоятельно лишить себя жизни. Но вот когда пришли к мальчику, двенадцатилетнему Тиберию Гемелюсу, и объявили волю императора, ребенок растерялся, побледнел, покраснел и прошептал, что он не знает, как это делается: он никогда воочию не видел, как убивают, Да и сам никогда не убивал, так нельзя ли попросить какого из воинов показать ему, как это делается, чтобы он достойно из жизни ушел. Ну, воины гуманные были. Они показали мальчику, как надо это сделать и где сердце находится, и Даже принесли какую-то куклу и позволили ребенку прорепетировать. Ребенок несколько раз прорепетировал, затем вонзил меч в свою грудь и угодил прямо в сердце.

Словом, пришли воины к Мессалине и объявили волю императора: покончить с собой посредством меча.

Мессалина в плач: ей страшно. А рядом мать стоит, у которой Мессалина мужа увести хотела и смерти его предала, и уговаривает дочь: «Доченька, ты не бойся. Это ведь совсем не больно. Ты только вонзи меч поглубже». А Мессалина не может поглубже. Она приставила меч к груди, а проткнуть глубже боится. Ну, воин не выдержал, подошел и, взяв руку Мессалины, помог ей проткнуть свою грудь, и так глубоко, что смерть наступила тотчас.

Когда Клавдий Тиберий очнулся, наконец, то с ужасом узнал, что Мессалины уже нет в живых. Он заплакал, бедный, судьбу свою проклиная, да делать нечего, надо начатое заканчивать. Нарцисс рядом стоит и императора увещевает: «Начал дело, кончай смело». Теперь Клавдий Тиберий сможет наконец проявить свою жестокость. Всех зачинщиков бунта быстро под суд и к смертной казни. Виселицы там некогда сооружать, слишком много было бунтовщиков. Одних прямо привязывали к двум близ растущим деревцам и разрывали наполовину, для других был приготовлен длинный шнур, привязанный к двум деревьям, и их вешали между этими деревьями, заставив подогнуть ноги, ибо под тяжестью тел шнур провис и совсем низко над землей находился. А для знатных аристократов и смерть была знатная: Клавдий Тиберий обычаи предков уважал. Он им обещал, что мечи будут остро наточены и ни одного из них палач не будет мучить неточным взмахом меча. «Обещаю вам, ваши головы упадут с первого разу», — говорил он им. Это свое обещание он выполнил. А другое? Ведь это он во всеуслышанье сказал своим воинам, узнав об изменах Мессалины: «Если я после смерти Мессалины женюсь еще раз, можете рассечь меня на кусочки, а моей головой играть как мячом». И что же? Не прошло и года, как женился в четвертый раз, да на такой женщине, которая сама мужа отравила.

Король Зигмунт Август.

Королева Бона.

Альковы — монастырские кельи

уртизанка, иди в монастырь! А куда же, голубушка, тебе остается идти? Ведь ты уже не молода, изрядно «породившая», ты уже или толста, или худа, у тебя уже морщинистая кожа и отвислый бюст! Нет, такая ты королю уже не нужна! Правда, и его время коснулось, и он уже далек от романтического голубоглазого стройного юноши, и у него свои подагры, боли в пояснице, водянка, неиспускание мочи, он уже обрюзг, ходит с трудом, ноги опухли, но он КОРОЛЬ! А что можно королю — нельзя куртизанке. Ему стареть можно, ей нельзя! Другие, молоденькие красавицы во дворце появились, тебе, матушка, надо на покой. Но выбор, конечно, у тебя есть! Тебе, как инвалиду военному, дадут хорошую пенсию, дворец оставят, звание герцогини не заберут. Кушать ты будешь хорошо, одеваться тоже, живи себе в свое удовольствие, бедным помогай, грехи свои замаливай. А если на старости уж больно сильно тебя раскаяние одолевает и тебе непременно надо еще пуще свои грехи замаливать, тогда, конечно, тогда иди в монастырь. И куртизанки, отслужившие свое в постели короля и ставшие ему уже ненужными, шли в монастырь. А если в монастырской келье официально не запирались и монашенками не становились, все равно их жизнь со времени отставки — монастырская келья. И вот о таких альковах-кельях мы вам расскажем, героинями которых будут:

Ла Вальер, Монтеспан, Ментенон

Ла Вальер. Эта горячая любовница Людовика XIV времен его молодости. Она молодая, но красивая ли? Жена Людовика XIV Мария Тереза Испанская причитала: «Ну чем эта чахоточная, мерзкая девчонка могла привлечь короля?» А и правда — нечем. Плоская, как доска, без намека на грудь, бледная, как хорошо отстиранное полотно, немного хромая, так что даже подпрыгивает, как резвая уточка, и еще с каким-то неровным передним зубом. Но, как говорится, повторим еще раз эту пословицу, «не по хорошу мил, а по милу хорош». Влюбился король, да и все! И на упреки своей жены, которая еще не привыкла к институту метресс (скоро привыкнет), король так отвечал: «Какие, сударыня, вы претензии имеете? Разве я не хожу каждую ночь в вашу спальню?» Мария Тереза язык прикусила. Ибо, согласно дворцовому этикету, король каждую ночь, не позднее одиннадцати часов вечера, в сопровождении небольшой армии слуг направлялся в королевский альков. Немного, конечно, измотанный от обилия любви на стороне, так что на долю жены доставался лишь поцелуй в щечку, но так далеко в королевский альков прислуга не заглядывает. Внешне все в этом королевском алькове благополучно, понемногу дети рождаются, правда, все какие-то хилые — умирают, растет только один, тоже не совсем здоровый дофин, но не требовать же Марии Терезе неземной любви от своего мужа, если их брак был заключен исключительно по политическим соображениям. А также, чтобы быстрее оторвать короля от своей первой романтической любви к племяннице первого министра королевства Марии Манчини. Наполеон Бонапарт как-то сказал, что о монархе судят не только по отношению к своим подданным, но также и по тому, как он относится к своей семье: детям и жене. Эти «золотые мысли» императора его первый придворный лакей Констант записал в своих воспоминаниях[69]. Так вот Людовика XIV нельзя было упрекнуть в плохом отношении к своей недалекой, некрасивой и с отвратительными черными зубами от вечного жевания шоколада Марии Терезе. Всегда неизменное уважение, учтивость, почтение. Того же требовал от подданных и осуждал и делал замечание своей фаворитке Монтеспан, когда она было думала злословить и иронизировать по поводу внешнего вида и манер королевы. Хорошо воспитанный король знал: жене почет и уважение, любовь — на стороне. А бацилла романтической любви была у него уже в самих генах заложена, достаточно обратиться к годам его юношества и первым годам брака. «Все могут короли, все могут короли, жениться по любви не может ни один король». И это почти полная правда. Почему почти? Ну, один, два, от силы — три-четыре короля в мировой истории найдутся, которые женились исключительно по любви. Но в большинстве своем они, конечно, очень несчастливы были со своими насильно, по политическим соображениям им «спихнутыми» женами. И обычно в таком алькове ох серо, ох пусто, ох никак, и тревожно королям с женами. Людовик XIV абсолютно таким примером супруга является. Будучи романтическим юношей, с тонкой душой и фиалковыми глазами, он влюбился в третью племянницу (у него их пропасть как много было) кардинала Мазарини Марию. Манчини. Она, конечно, далеко не красавица, у короля и потом редко любовницы красавицами были, но и обезьяной ее называть, как называли ее придворные, — это несправедливое преувеличение. А они ее так называли: «мартышка» да «мартышка» — дескать, черна, толстогуба и вертлява. Но Людовик XIV, не обращая внимания на внешний вид (по-видимому, он в душе больше нуждался), сильно в эту девицу влюбился. То есть сначала он влюбился в ее сестру Олимпию, но когда ближе познакомился с ее сестрой Марией, то живо перевлюбился. Мария отвечала королю взаимностью (еще бы!). И вот молодые люди по Лувру вместе прохаживаются, в укромной беседке Луврского парка за ручки держатся, из-за кустов бонна зорко за ними следит, не дай бог до поцелуя дело дойдет, в балете они разные фигуры совместно представляют, а король изумительно в балете танцевал, не хуже профессионала — словом, платоническая их любовь в полном разгаре! Дошло это до ушей его матушки Анны Австрийской! Она поначалу внимания не обратила — перешумит! Молодо-зелено! Мало ли с какими придворными дамами сын флирты начинал! Однажды его, двенадцатилетнего, застали в постели с одной придворной замужней дамой, которая давала ему первые уроки эротической азбуки, в другой раз полевая пастушка, дочь садовника, по грядкам с ним, задравши юбку, бегала. Да мало ли ребяческих утех! Но понемногу Людовик XIV все больше и больше Марией Манчини увлекается и все чаще и чаще уединения с нею ищет. А бонна, подслеповатая вредная старушка, не позволяет молодым влюбленным уединяться, так и ходит следом и все колючими своими глазками покалывает, предупреждая каждую возможную вольность с их стороны! Замучила совсем бедных влюбленных своей слежкой!

Людовик XIV сильно на старушку-бонну рассердился и шлет ей в подарок огромную бонбоньерку, лентами перевязанную. Бонна радостно ленточки развязала, а оттуда выскочило с десяток мышей, к вящему ужасу бонны и к радости влюбленных! Но что там детская месть, если все поголовно, включая самого дядюшку кардинала Мазарини, против этого увлечения. И матушка Анна Австрийская не на шутку встревожилась, особенно когда сын начал что-то там робко намекать о своей женитьбе на Марии Манчини. О боже, вот наивный! Где это видано, чтобы могущественные французские короли не на принцессах королевских кровей женились? Взбредет же такое в голову юному Людовику XIV? Тут мир надо с Испанией укреплять, испанская принцесса Мария Тереза в невестин возраст вошла — какие могут быть Марии Манчини? И конечно, как говорят теперь, «без разницы», что эта самая. Мария Тереза приходится родной дочерью родного братца Анны Австрийской. Раньше на такие пустяки внимания не обращали. Это потом уже спохватились, дескать — кровосмешение, дети хилые, гемофилия и прочее.

А исследуя династию Габсбургов, особенно ее испанскую ветвь, историки прямо за голову схватились: что ни Габсбург, то или рано умирал, или сумасшедший, или эпилептик там какой. Ковырнулись поглубже, а там — батюшки сватушки, кузин на кузине женат, дядюшки на племянницах, и нередко свекровь была и матушкой и бабушкой в одном лице. Вы послушайте только: Филипп II Испанский, будучи четырежды вдовцом, два раза был женат на близких родственницах: первая его жена была кузиной, четвертая — родной племянницей. Людовик I Французский выдал замуж дочь за своего племянника Франциска I. Обручали беспардонно даже малолетних детей. Первой невесте испанского короля Карла V было два года, когда ее обручили с годовалым женихом. Матушка его, Иоанна Безумная, вместе с соской самолично положила в люльку младенца обручальный перстенек.

Ба, обручали даже не родившихся еще детей! Да, да, дорогой читатель, до такого абсурда дошло, когда Людовик XII обручил своего еще не рожденного сына с несуществующей дочерью Филиппа Светловолосого, так сказать, в интересах обеих империй, Франции и Испании. Поднапрягитесь, мол, женушки, и родите к назначенному сроку строго: одна сына, вторая дочь, а мы, пока вы будете стараться этот исторический долг исполнить, уже соответствующий документ оформим.

Прямо по сказке: «И для батюшки-царя я рожу богатыря». Анна Бретанская, вторая жена Людовика XII, никогда ему сына не родила, и с болью в сердце обручение пришлось аннулировать, а документ в архивах сохранился.

А Максимилиан Австрийский, три раза женатый, умудрился жениться в четвертый раз, так сказать, от имени своих внуков — Карла и Фердинанда. Но поскольку не уверен был, какому внуку придется Испанией управлять, какому Австрией, решил на всякий пожарный случай женить обоих на одной и той же невесте Анне Венгерской. Обручение дедушки с невестой обоих внуков было несколько затруднительно для аббата, официально производившего эту церемонию. Его речь напутственная несколько странно выглядела, по нашему представлению. Стоит «жених» престарелый уже изрядно, Максимилиан Австрийский, рядом малолетняя невеста Анна. «Обручаю тебя, императора Максимилиана, — начинает аббат и тут же поправляется: — Собственно, не тебя, а твоего внука Карла, — и тут же поправляется: — Собственно, не обязательно Карла, может, и Фердинанда, словом, или Карла, или Фердинанда (какой выживет) на принцессе Анне Венгерской. Поцелуйтесь, молодые». «Молодые» — престарелый дедушка и малолетняя, годившаяся во внучки Анна, целуются. Все. Обручение состоялось по всем правилам. Любвеобильный дед устроил счастье одному из внуков. Какому? О, на этот вопрос в данный момент ответа нет, и получится ответ через много лет, когда Карл V станет испанским королем, а Фердинанд получит наконец в жены Анну Венгерскую. Словом, дорогой читатель, возвращаясь к нашему Людовику XIV, женился он на своей кузине, поскольку ее отец приходится родным братцем матери Людовика XIV Анне Австрийской.

Итак, романтичных влюбленных решено было разлучить и немедленно женить Людовика XIV на Марии Терезе. Ох и нелегко же было королю со своей возлюбленной расставаться! Слезы так и льются у него из глаз (нотабене, дорогой читатель, у этого короля, несмотря на свое могущество, глаза постоянно на мокром месте: он по любому поводу плакал. Психиатры и психологи говорят, что это хорошая сторона характера человека). Ну, сейчас, конечно, повод был важный: его разлучают с любимой девушкой. Сидят они в последний раз, в последний вечер на скамеечке в парке, удрученные и опечаленные. Он горькие слезы льет, она ему их кружевным платочком утирает и сама чуть не плачет. И утешает, как может, прямо словами Шекспира из Ричарда III: «Ты — король, вот плачешь, а я должна уехать». И обещают они друг дружке любовь вечную, и даже расстояние не в силах эту любовь погасить. Он дарит ей черненькую маленькую собачку, потом вынимает из кармана безумной цены алмазное ожерелье, надевает на шею Марии и говорит: «Мазарини заплатит». Такова, значит, цена их разлуки в переводе на счет ювелира. А это было для Мазарини страшной жертвой, ибо он скуп, почище «Скупого рыцаря» пера Александра Сергеевича Пушкина. О скупости Мазарини анекдоты ходили. Впрочем, наравне с его остроумием! Когда он обложил народ непомерными налогами, вышла брошюра, сильно его критикующая. Он, конечно, немедленно специальным указом запретил ее распространение. Но когда узнал, что после запрета ее цена вдесятеро увеличилась, немедленно распорядился об увеличении тиража, забирая себе гонорар.

Когда ему пришло время умирать, собственно, не время, а болезнь его доконала, он мучился оттого, что оставляет непомерное богатство и драгоценности тоже цены неимоверной. Но чтобы Людовик XIV не забрал эти драгоценности в казну, пошел на хитрость: отослал их королю, якобы в подарок, надеясь, что тот в своем великодушии подарок не примет и драгоценности останутся в «фамилии». И, лежа на смертном одре, все счеты с окончанием жизни откладывает: ну когда же король вернет ему драгоценности? И мучается: а вдруг не вернет? Духовник к нему приходит последнее отпущение грехов дать, а Мазарини от мирской жизни отойти не может: драгоценности еще не принесли, и духовнику говорит: «Ах, подождите, ваше преосвященство. Я еще не могу умирать. Мне надо драгоценности вернуть». Тот, конечно, удивляется мирским хлопотам кардинала, когда о душе пора подумать. А он свое твердит и с горечью восклицает: «О боже, неужели я умру, не получив своих драгоценностей? И какой дьявол искусил меня их королю послать?» Успокоился только, когда через несколько дней пришел посланец с ответом короля: «Драгоценности оставить при Мазарини». «Ох, теперь и умереть не грех», — заявляет Мазарини и приказывает привести искусного гримера, намалевать себе щеки, просурмить брови и вообще превратить мертвенно бледное лицо в лицо, цветущее жизнью, и вынести его в таком виде в Версальский парк «солнышко посмотреть». Придворные чуду дивятся: кардинал из полумертвых воскрес, а один придворный, внимательно посмотрев на Мазарини, такую вот фразу изрек: «Плутом при жизни был, плутом умирает».

Но, возвращаясь в нашему рассказу о Марии Манчини и Людовике XIV, скажем только, что Мазарини, конечно, вздыхая тяжко, за колье заплатил и племянницу его, возлюбленную короля, отправили в отдаленный замок своего будущего супруга, избранного дядюшкой, дожидаться свадьбы и навеки с королем разлучив.

А вот дочь испанского короля Филиппа IV, которая приходилась Людовику XIV довольно близкой родственницей, становится его женой. Встретились жених и невеста где-то на полдороге из Испании во Францию. Ее родной отец, Филипп IV, сопровождал. Худой, лысый, одетый в серый, опушенный серебром фрак, черный берет с огромным бриллиантом и с болтающейся на золотой цепочке огромной жемчужиной, был полной противоположностью изящного красавца своего шурина. По дороге приказал Людовик XIV немного свернуть с пути и приехать в замок Брож, где когда-то Мария Манчини жила. И вместо того, чтобы на невесту смотреть и комплиментами ее осыпать, балюстраду террасы гладит, о нее ведь ручки его возлюбленной когда-то опирались. Вместо того, чтобы с невестой за застолье садиться и радостно бокал с шампанским поднимать, по комнатам бродит мрачный и злой. А потом ушел в пустую комнату, заперся там и заплакал по-настоящему. Плакал долго в доме той, которой уже с ним не было и никогда уже не будет и которую вынужден был оставить во имя политического супружества. Так нелюбимой женой та и умрет, хотя с неизменным подчеркнутым к ней почтением мужа-короля! Пробовал, конечно, влюбиться в свою супругу, но это ему не удалось. Больно уж объект не соответствующий: разжиревшая глупая гусыня с черными испорченными зубами, слабым умишком и никаким вкусом. И к счастью, что в 1683 году эта нелюбимая жена умирает от какой-то глупенькой болезни в возрасте сорока пяти лет. Вообще-то она заразилась оспой, ухаживая за своей невесткой, но придворные врачи, признав ее опухоль руки за иную болезнь, лечили своим известным методом: пусканием крови, ну и уморили голубушку насмерть.

Ведь тогда как было? Отворение крови — панацея от всех болезней. И если врачи никак ничего не могут с болезнью поделать, ни правильный диагноз поставить, все свое лечение сводили к пуску крови. И сколько великих мира сего они «обескровили»?! Уму непостижимо. Вот лежит умирающая маркиза Помпадур и, как «Дама с камелиями», в свой кружевной платочек кровью харкает. И кровушки у нее, бедной, высохшей, как вобла, почти что не осталось, а врачи, почитай, каждый день по три-четыре раза ей кровь пускали. Обескровили до смерти великую куртизанку, претендующую на государственный ум. Недаром Наполеон Бонапарт, не доверяя этому варварскому методу, все допытывался у врачей: «Да знают ли они предел пуску крови? Сколько крови можно выпустить из человека, чтобы он не умер?» Не знали, конечно.

И эта серенькая птичка ничем в истории не выделилась, и совершенно прав был один из хроникеров того времени, который писал: «Ее измятое лицо напоминало лицо старого ребенка. После двадцати лет о дворе и о народе она знала не больше, чем когда во Францию прибыла. Свои увлечения ограничивала приготовлением шоколада, выращиванием маленьких обезьянок и устройством браков своих карлов».

Чувствуете, дорогой читатель, какой неинтересный альков с нелюбимыми женами? И он почти везде одинаков, как дома в хрущевскую эпоху, такие же серые, невзрачные и неудобные. Альков такой ни холодный, ни горячий, едва тепленький и вообще-то никакой. Так что неудивительно, что короли старались заполнить эту гнетущую скуку и пустоту законного алькова незаконными связями. Так было испокон веков, и ничего удивительного в этом нет. Удивительное в том, что Людовик XIV вознес институцию метресс до ранга государственного учреждения. Это была вполне легальная и очень даже хорошо оплачиваемая должность. В эпоху его абсолютизма, когда король — это бог и царь и все его действия никакой ни критике, ни анализу не подвергаются, он с величайшим цинизмом и смелостью популярно называемый разврат вознес до ранга добродетельной институции. Тут даже разговора быть не могло о каких-то там законспирированных связях с фаворитками, законспирированными были только «не главные» фаворитки, так называемые временные любовницы, которые на короткое время занимали место в его ложе, когда официальные метрессы или рожали, или беременными ходили. Официально у короля было три семьи: своя, законная, королевская; семьи его фавориток Ла Вальер, имеющей от него четверых детей (двое умерли в раннем возрасте), и Монтеспан, родившей королю семерых детей, что с ее двумя, родившимися от законного супруга, составляло уже девять человек детей. Так будет на протяжении долгих лет, хотя с Ла Вальер он жил только шесть лет. Эта совершенно бесцветная, скромная, кроткая личность, может быть, даже своей именно обыденностью, будничностью, ничегонезначенностью будет возбуждать пристальную заинтересованность позднейших поколений. При дворе Наполеона Бонапарта каждая дама наряду с неотъемлемой Библией на своем ночном столике, как постоянное «чтиво», держала жизнеописание Ла Вальер и ее собственный труд о милосердии божьем. Она интриговала умы именно своей незначительностью, как другая какая мировая куртизанка своей гениальностью. В самом деле, никакими ни внешними, ни внутренними признаками Ла Вальер не обладала, чтобы возбудить у короля искреннее, глубокой, доселе им не изведанное даже с Марией Манчини, чувство любви. В какие лабиринты ее души заглянул Людовик XIV, чтобы эту антикрасавицу с попорченным оспой лицом (кстати, лицо Людовика XIV тоже слегка носило следы оспы, которой он болел в раннем возрасте), непомерно большим ртом, хроменькую и плоскогрудую сделать королевой Версальского дворца! Ба! Именно для нее построен этот дворец, и правы те историки, которые говорят: «Не было бы Ла Вальер, не было бы Версаля».

В какую бездну ее глубоких голубых глаз заглянул король, чтобы загореться таким глубоким чувством! Не знаем, ибо не изведаны пути любви! Скромная фрейлина при дворе жены его брата Генриетты Английской, дочери казненного короля Карла I и сестры ныне действующего Карла II, по логике и должна была оставаться вечной фрейлиной, играя роль «ширмы», какую-то роль ей первоначально предназначил Людовик XIV.

Когда при его дворе появилась обольстительная жена его брата Филиппа Орлеанского, он и не думал о Ла Вальер. Он сейчас увлечен Генриеттой, но, конечно, пока еще их отношения не перешли рамок «дозволенного». Так, Просто вместе проводят дни за приятной беседой, вместе купаются в Сене, иногда блеснет то в его, то в ее глазах огонек понимания, и это пока все. Но ревнивый муж, хотя и омотан бисексуальными склонностями, короля ревнует к жене, жалуется матери Анне Австрийской, она делает старшему сыну выговор, и вот, чтобы закамуфлировать свой невинный флирт, решено было выбрать Ла Вальер, на которую понарошку, как в детской игре, переносится внимание короля. Но случилось неожиданное и непредвиденное: король первый раз в жизни по-настоящему полюбил. И эта горячая любовь со всеми атрибутами рыцарского романа: с похищением любимой из монастыря, с борьбой соперниц, с преодолением препятствий на своем пути, вроде едких замечаний матери короля Анны Австрийской, негодующей по поводу нового увлечения короля. Людовик XIV парировал: «Упрекая меня в моем увлечении Ла Вальер, не мешало бы вам, матушка, самою себя вспомнить в мои годы». Между влюбленными нет никаких недомолвок; они очарованы друг другом, а тот печальный инцидент, когда Ла Вальер в припадке отчаяния ринулась в монастырь кармелиток, чтобы стать монахиней, канул в прошлое. Ссора произошла из-за придворной дамы Монтам, склонной к интригам, которая считалась подругой Ла Вальер. «Король рассердился, что она вечерами встречается с Монтам, и не пришел к Луизе (Ла Вальер. — Э. В.). Луиза сочла себя погибшей, потеряла рассудок и поехала в кармелитский монастырь в Шайо. Король узнал, что Ла Вальер скрылась, и никто не знал, куда. Монтам сказала королю, что видела утром Ла Вальер бежавшей по коридору с сумасшедшим видом и кричавшей: „Я погибла! Погибла из-за вас!“ Наконец, королю сказали, в какой монастырь она бежала, и в сопровождении одного пажа он пустился верхом отыскивать беглянку. Он нашел ее в приемной зале, распростертой на полу, лицом вниз и почти без чувств. Примирение состоялось. Он вынудил Генриетту взять Ла Вальер обратно. Он подвел Ла Вальер к Генриетте и сказал: „Любезная сестрица! Прошу вас впредь смотреть на эту особу, как на самую для меня дорогую на свете“[70].

Любовь разгорелась с новой силой! Для Ла Вальер устраиваются блестящие празднества, ей предлагается быть королевой всех балов, ее возят рядом с королем в королевской карете. Она стесняется такого внимания и поклонения. Ей блеска и пышности не надо. Ей бы тихонько сидеть где-нибудь в своем скромном домике и любить короля, ожидая его вечерами (к своим метрессам король хаживал начиная с трех часов пополудни). Как же прекрасно работает у короля фантазия! Король возомнил свою Ла Вальер новой Розамундой, и все для предмета его любви. Ослепительные празднества, турниры, балы, маскарады, подарки, бриллианты, особняк, лакеи, кареты, роскошные платья — все для новой Розамунды! Она стесняется, она особа несмелая и скромная. Она ведь, заметьте, из вечных фрейлин. Про нее ведь писательница госпожа Севиньи, будучи тогда придворной дамой, сказала: „Это — хилая фиалка, укрытая в траве, — стыдно ей быть любовницей, матерью, герцогиней“[71].

Да, вы не ослышались, дорогой читатель: она уже имеет высокое звание герцогини. Потом злоязычная вторая фаворитка короля на эту тему скажет так: „Король дал ей звание герцогини, чтобы мои служанки имели достойные меня звания“.

Ла Вальер рожает королю детей. Он сидит у ее изголовья, держа за руку и своими слезами выражая сочувствие ее мукам. Королева обижена: при ее родах король не сидел у изголовья и за руку ее не держал. Король хочет усыновить своих внебрачных детей. Зачем? Не лучше ли им вечно мучиться грехами матери? Ла Вальер грешила со стыдом краски на лице и прося у бога прощения. Ей вечно в любовных ласках хотелось умилостивить господа бога: „Да не виновна я! Это король меня так безумно хочет, и я исполняю его желание!“ Ну, конечно, сначала королю это нравилось: вечно „добывать наново“ свою любовницу. Но сколько можно быть невинной в постели?

Ну прямо „Зеленый портфель Галки Галкиной“ из „Юности“ в эпоху развитого социализма: „До каких частей тела можно целовать комсомолку?“

Сколько же можно наслаждение считать грехом? Она засыпает короля слезливыми письмами, в которых выражает сомнение в безгрешности их связи. Она просит своего духовника указать ей рамки дозволенного в порочной связи. Как великая мученица, принимает она страсть короля и его физическую к ней одержимость. Она твердо уверовала во всепрощение божье ее грехов, веря в свою святую миссию, для короля ведь бедная овечка старается. Но постепенно пресность и скованность Луизы в любовных утехах начала приедаться королю. Великие куртизанки мира всегда советовали женам искушать своих мужей их способами раскованности и вседозволенности в постели.

Вспомним слова Нана из одноименного романа Э. Золя: „Если бы вы, мужчины, не были так глупы, вы должны были бы вести себя с вашими женами, как с нами, а если бы ваши жены не были такими тщеславными, они бы старались приковать вас к себе, как стараемся мы привлечь вас“. — „Не говорите так о порядочных женщинах“, — с возмущением возражает партнер»[72].

Император Сейанус так говорил своей супруге Доминиции: «Смирись, возлюбленная супруга, что я удовлетворяю похоть мою с другими, ибо звание жены сообразно с достоинством и честью, но не с постыдным любострастием и развратом»[73].

Вот именно: жене достоинство, разврат любовнице. Но когда любовница желает сохранит достоинство, словно жена? Это как совместить?

Словом, король уже «прохладнее» к Ла Вальер относится, она, бедная, безумно страдает, но во дворце водворилась новая фаворитка, совершенно от Луизы отличающаяся — блестящая, красивая, остроумная и очень уверенная в себе Франсуаза Монтеспан.

Ее сладостный ад обещал королю нечто большее, чем однообразный рай с Ла Вальер. Король влюбился в замужнюю даму маркизу Монтеспан, и она готовится стать новой фавориткой при дворе и первой дамой во французском королевстве! Что прикажете Ла Вальер делать? «Офелия, иди в монастырь», — советовал Гамлет. Она подумывала, конечно, над этим вопросом и за три года до пострижения в монастырь репетировала свой уход. Под платьем начала носить власяницу и такое вот письмо своему духовнику пишет: «Ох, мой отец, не ругай меня за то, что я ношу власяницу. Благодаря ей я наказываю не только свое тело, но и душу, еще больше в грехе погруженную. Это не власяница убивает меня, не она сон у меня отнимает, покоя не дает, но угрызения совести. Разве я их, своих грехов, не вижу ежедневно? Разве я не сажусь рядом около моей соперницы, когда он при ней, но вдали от меня? Не знаю, чем есть ад, однако не могу его вообразить страшнее того, в какое терпение погрузилось мое сердце»[74].

Но она еще не отступает, она еще робко протестует, но однажды, не сдержавшись, открыто выразила свой бунт и непослушание. Король собрался в военный поход — Нормандию завоевывать. По обычаю того времени он брал с собой жену и куртизанку. Но — кого выбрать: Луизу Ла Вальер или Франсуазу Монтеспан, а поскольку любовь его к первой уже потухала, а ко второй только разгоралась, решил взять вторую. Луизе Ла Вальер приказал дома, то есть в Версальском дворце, сидеть и молитвами и вышиваньем заниматься, тем более что она на последних месяцах беременности. Монтеспан, правда, тоже беременна и тоже на последних месяцах тягости, и Ла Вальер, конечно, в слезы, почему такая несправедливость? Одну беременную фаворитку в поход берут, другую дома оставляют. Но король на слезы Ла Вальер внимания обращать не стал, это раньше они его волновали, а теперь он уже привык к постоянно плачущей физиономии Луизы. Двух фавориток, конечно, ему в поход не резон брать, войско видом двух вздутых животов деморализовать. Один — еще там как ни шло, сойдет! И Монтеспан гордо садится в карету рядом с королевой Марией Терезой, и вместе с войском все дружно пускаются в путь. Как вы знаете, дорогой читатель, раньше очень даже было принято в походы жен забирать. Это только Наполеон Бонапарт этот хороший обычай оставил и Жозефину в походы не брал, а Марию Луизу, вторую жену, и подавно. Но когда он из походов возвращался, всегда его неприятные новости ждали. Вернувшись из Египта, он жену дома не застал, она с любовником прохлаждалась, вернувшись из Москвы несолоно хлебавши, Марию Луизу дома не застал, она на водах с любовником прохлаждалась.

Но вообще-то Наполеон Бонапарт снисходительно смотрел на присутствие женщин в армии. Вот идет войско Наполеона, а сзади двигаются маркитантки. Закаленные в походах, черные от загара, пропитанные запахом и солдатским духом, они как бы органически влились в армейскую жизнь. Маркитантки делились на три касты. Первая — богатая каста, это те маркитантки, которые имели собственные возки, покрытые клеенкой, а сами сидели на козлах как заправские ямщики, с бичом в руке, а на голове имели чепцы с неслыханно большими бантами. Вторая каста — маркитантки победнее. Они сидели на конях, по-мужски и даже в шпорах и узких панталонах. Чтобы их за мужиков не приняли, они носили на голове дамские шляпки. А третья группа — бедные маркитантки. Эти вышагивали пешочком, а за спиной котомки, и никакого личного скарба больше они не имели. Но солдатам эти маркитантки особенно нравились: не барыни и сексуально очень хорошо солдат обслуживали, почти денег не требуя, да еще и бельишко починят. Все «полковые дамы» были очень привязаны к своему полку и никогда не дезертировали в другой полк, а к своему имени присоединяли название полка. Ну, скажем, Мариэтта гвардейского полка его величества.

Марши и походы для этих женщин — сущая безделица: смелые, отважные, ничего не боялись и под пулей неприятеля часто проявляли чудеса храбрости. Даже имена себе приобретали не столько из-за своих сексуальных услуг, сколько из-за отваги. И особенно прославилась в войске Наполеона Бонапарта некая Баська-удалая. Счастливо побывав с армией-победительницей в Испании и Германии, она двинулась вместе с армией в Россию и, не побоявшись окаянных русских морозов, которые угробили французскую армию, а Наполеона заставили свою знаменитую треуголку сменить чуть ли не на дамский капор из чернобурки, родила ребеночка и вот сейчас, верная своему патриотизму, возвращается во Францию. Но перед ней препятствие: река около Березина. Что тут делать? Она, недолго думая, распрягла коня, возок с нехитрым скарбом бросила, а сыночка прижала к груди и, сев на коня, поплыла через реку. И почти это ей удалось, да конь сильно измученный, не вынес и утонул. А вместе с ним и Баськин сынок. Она, вышедши на берег, мокрая от воды и слез, помчалась пешочком догонять свое войско, и солдаты горячо разделяли ее горе.

Наш Петр I, когда еще его жена Екатерина I была простой экс-пленницей и шлюхой разных там вельмож, всегда брал ее с собой в походы, ибо знал, что ничто так не услаждает натруженные после битвы тело и душу, как хорошая маркитантка в походной постели. Для этой своей постоянной цели Екатерина I даже свои роскошные косы наголо обрила, чтобы в них насекомые и пот не заводились. Карл VIII, идя в походы, Италию завоевывать, жену, правда, не брал, но всегда рядом с ним ехала коляска с куртизанками, и под каждым удобным папоротником он останавливал кортеж и углублялся с дамой «из коляски» в близлежащие кусты. За Карлом VIII в походе всегда следовало четыреста верховых и восемьсот пеших блудниц, которые рядом с привилегированными блудницами на конях, за уздечки держа их коней, мелкой рысью бежали. А Кар Афинский еще дальше это нововведение «продвинул»: он не только тело, но и дух в походах услаждал.

У него там в войске не только проститутки дружно шагали, но и арфистки и флейтистки. Собралась было исполнить свой гражданский и половой, пардон — полковой, долг и Мария Лещинская, жена французского короля Людовика XV, выразив готовность следовать за королем в поход, но он ее здорово осадил, сказав: «Место королевы во дворце» — и взял в поход свою любовницу герцогиню де Шатору. Но герцогиня де Шатору не была для войска «добрым ангелом». Она почему-то всех раздражала, а когда король в походе заболел, ее в этом обвинили. Но совершенно напрасно. В болезни короля де Шатору виновата не была, и она с преданностью маркитантки ухаживала за королем. Но короля замучили угрызения совести, и он решил «злого гения» де Шатору из военного лагеря удалить, а призвал родную супругу. Так что начатое фавориткой ухаживание за больным королем уже законная супруга довершила.

Мать Марии Антуанетты Мария Тереза говорила: «Если бы я не была беременной, я непременно бы принимала участие в походах». Не считала для себя зазорным лично участвовать в походах и даже воевать Изабелла Кастильская. Мы уже не говорим о «бабушке пол-Европы» Элеоноре Аквитанской, для которой поход, конь и доспехи стали обыкновенной одеждой и занятием.

Словом, дорогой читатель, мудрые короли, забирая дамский пол на войну, знали, что они делают, что такое войско без женской ласки — это самоубийство, это то же самое, что забить гол в собственные ворота. Кругом дым, огонь, пушечные ядра вместе с головами разрываются, а солдатам после победы никакой услады, кроме гречневой каши, не полагается, так, что ли? Словом, король Людовик XIV берет в поход жену и куртизанку Монтеспан. А эта Ла Вальер, несмотря на запрет короля, приказывает запрягать в шесть лошадей карету и едет вслед за королевой. Где там вслед! Она «по долинам и по взгорьям», то есть, не разбирая дороги, по проселкам, по полям напрямую мчится к кролю. Ее трясет, конечно, на ухабах, того и гляди ее тягость растрясет и рожать в полевых условиях придется. Но это ей не помеха. Родила же негритянка из Сомали во время наводнения ребеночка на дереве. А сзади бежит карета королевы Марии Терезы, рядом с которой сидит маркиза Монтеспан, брюхо которой тоже трясет, того и гляди рожать придется в полевых условиях, и они кричат, высунувшись из окошка: «Остановитесь, куда вы? Король вам велел дома оставаться». Но в Ла Вальер вдруг боевой дух вступил. Всегда скромная, тихая, молчаливая и покорная, она вдруг превратилась в адскую фурию и мчится вперед, как железный танк на неприятеля. И первой примчалась к королю. Он вышел ей навстречу, совершенно ошеломленный такой неожиданной прытью своей любовницы, к которой уже малость охладел, и не знает, что сказать: то ли ругать ее за легкомысленный своевольный шаг, то ли целовать, то ли врача призвать нормальное протекание после такой скачки беременности исследовать. Пока он раздумывал, королева с Монтеспан, запыхавшись, подъехали. И король тоже голову потирает: поди уживись с такой многочисленной семейкой и их сложными отношениями. Сен-Симон, выросший на королевском дворе и досконально знавший жизнь Людовика XIV, так сказал: «У короля было три семьи: своя собственная, семья Монтеспан и семья Ла Вальер. Улаживать между ними отношения было делом сложным»[75].

И то правда. Но каким образом очутился король в таком, мягко говоря, двояком положении, когда две любовницы чуть ли не дерутся между собой, а жена не знает, к какой враждующей партии примкнуть, и пока не в состоянии определить, на чьей стороне сила. Но интуитивно ей кажется, что сила на стороне Монтеспан, и она просит королевскую любовницу помочь ей уладить с королем ее личную проблему: король всех ее испанских придворных дам решает, как ненужных дармоедок, обратно в Испанию отправить. «Хоть одну-две помогите мне, чтобы король согласился оставить», — просит она Монтеспан.

Придворным тоже становится ясно: король больше теперь любит Монтеспан, Ла Вальер пора угасает, и ей скоро придется идти в отставку. И они, как хороший барометр в плохую погоду, все переметнулись к Монтеспан. Ей теперь подхалимно в глаза заглядывают, каждое ее желание предупреждая, а Мольер, бросив в ящик письменного стола свою пьеску, где он восхвалял прелести Ла Вальер, уселся писать панегирик новой фаворитке.

Редко, дорогой читатель, кому так не служит материнство, как Ла Вальер. Некоторые женщины, а даже большинство, расцветают, как розы, после родов (вспомним Марию Стюарт), а Ла Вальер дурнеет хуже некуда. Кожа у нее желтая и тонкая, как у столетних старушек, а кривые ножки, кажется, еще больше искривились. Ну и король кривится, конечно, сравнивая свою некогда обожаемую им Луизу с Франсуазой, для которой роды и материнство — слаще меда и сахара, так она расцветает. И Ла Вальер пускается в свой обычный плач и, заливаясь слезами, измазывая пятнами, послание королю строчит, в котором угадывает свою дальнейшую судьбу, ибо ее беременности ничего хорошего ей не несут: «Что же станется с кровью королевской, которая от пяти месяцев плывет в моих внутренностях? (Лексикон Ла Вальер оставляем без поправки. — Э. В.) Причинится, конечно, к неизбежному раскаянию. Мои сны усиливают мое терпение. Кошмары, какие им сопутствуют, для меня ужасны. Слышу свой приговор, замыкающий меня в монастырь»[76].

Людовик XIV, великий эгоист своего времени, абсолютно перестал считаться с чувствами и гордостью своей любовницы. Надоела она ему своими жалобными письмами, ноет и ноет, причитает, как Ярославна у кремлевской стены, или как Евдокия — монашка, экс-жена Петра I — в любовных посланиях майору Глебову. Это надоедает, конечно, не только монархам, но и простым смертным. Хотите, дорогой читатель, чтобы любовник бежал от вас «быстрее лани»? Пишите ему слезные письма и упрекайте его в остывшей страсти. Непременно он от вас убежит! Ибо стенания и упреки плохие подспорья в любви. И, отложив слезные послания Ла Вальер, король устремляется навстречу балам и веселью, где в ослепительном ореоле своего великолепия царствует веселая, жизнерадостная, остроумная, красивая Монтеспан. И откуда она, эта жемчужина земная, взялась в Версальском дворе? Родословная ее такова. Дама знатная, из хорошего знатного рода вышла замуж за богатого и всеми почитаемого маркиза Монтеспан. Родила ему двоих детей. И жили бы они мирно, дружно в кругу своего семейства, да тщеславие супругу Монтеспан распирает. Ей необходимо блистать во дворце. Муж, ни в чем жене не отказывающий, дословно «на голову» встает, все свои светские связи мобилизует, чтобы супруга стала статс-дамой королевы. Стала. А потом втерлась в дружбу известной фаворитки короля Ла Вальер. А потом…

Писательница, госпожа де Севиньи, которая была придворной дамой при дворе Людовика XIV, так о Монтеспан сказала: «О боже, как она прекрасна! Это торжествующая красота, которую можно показывать для того, чтобы ослеплять иностранных послов. Прекрасные руки, нежный взгляд голубых глаз, чудесные блестящие зубы, вьющиеся натуральные волосы, много обаяния и остроумия»[77].

Словом, если поставить рядом Ла Вальер и Монтеспан — контраст будет разительный. Ла Вальер, плоская как палка, по Версалю ходит и платья с открытым декольте одевать боится: груди-то нет совсем! А Монтеспан свою пышную грудь, ничуть не пострадавшую от двух родов, на всеобщее, а особенно короля, обозрение выставляет. У Ла Вальер зубы не особенно в порядке, Монтеспан жемчужно-белоснежной улыбкой сверкает. Ла Вальер ходит с опущенным взглядом, ее шокируют великие, празднества, в ее честь устраиваемые, поклонение самого Мольера, уместившего в свою героиню пьесы «Принцесса Элидская» все несуществующие добродетели Ла Вальер; Монтеспан и поклонения и ухаживания принимает как принадлежащие ей по праву. А главное, фиалка сохнет, роза расцветает. Словом, прекрасная маркиза одолела свою соперницу и получила полную победу. Король все чаще пребывает в обществе остроумной гордой красавицы Монтеспан, реже с печальной и вечно мучимой сознанием своего греховного поведения Луизой.

И напрасно король, как провинившийся школьник, оправдывается перед Луизой, почему он посещает так часто Монтеспан: «Я люблю слушать ее сплетни, она умеет смешить меня, но далее этого отношения к ней не простираются»[78].

Отношения, однако, «простерлись» уже очень далеко. О, она знает, как соблазнить короля по всем правилам любовного искусства, утонченного, требующего ума и хитрости, тонкого кокетства. Прежде всего, не обращать на короля никакого внимания. Будто и не для него надеваются эти ослепительные наряды с открытой шеей и изобилием драгоценностей на ней, эти огненные взгляды и остроумные шутки, бросаемые — не королю, конечно! Это интригует. И король, который до этого не очень заглядывался и обращал внимание на статс-даму своей супруги, начинает вдруг и обращать внимание, и заглядываться. Особенно, когда выступила она в «Балете муз» в роли пастушки. Была так неотразима, что король решил: вот кто должен быть его постоянной метрессой.

Все пренебрежительнее отношение короля к Луизе Ла Вальер, особенно этому способствовал злой и острый язычок Монтеспан. Окончательно стряхнув с себя все узы прежней дружбы с Ла Вальер, как уже ненужный балласт, Монтеспан начинает умно, язвительно, так, между одной шуткой и другой, критиковать Луизу. Король не дерево, меткие замечания Монтеспан попадали в цель и хотя и не ранили его сердца, но насаждали недовольство и досаду на Луизу. Она бороться с Монтеспан не умела. Не для нее придворные интриги. Она попросту терпела. Терпела, когда начали ее дико унижать. Вдруг ни с того ни с сего король поместил обеих любовниц в одних апартаментах, так, что, идя в комнаты Монтеспан, надо было миновать комнаты Ла Вальер. И, направляясь к своей Франсуазе, король проходил мимо Ла Вальер и, бросая ей на колени щенка, говорил: «Этого общества вам должно хватить». Ни одну свою наложницу в гареме не унижал так турецкий падишах. Для каждой был назначен день его ночного к ней визита. Все гаремные жены дружили друг с другом, а все споры между ними разрешала главная жена — султанша. Жены гарема обожали своего падишаха и никогда не имели к нему недобрых чувств. В душе Ла Вальер рождается чувство несправедливости поступков всегда такого справедливого Короля-Солнца. Потом, когда она уйдет в самый ортодоксальный из всех монастырей — кармелиток, где монахинь держали в большей строгости, чем государственных преступников, она скажет: «Когда мне там станет очень тяжело, я вспомню, что они здесь вытворяли со мной. По сравнению с этим монастырские порядки мне раем покажутся».

Не более трех часов наслаждалась Ла Вальер каждым из четырех рожденных ею с королем ребенком. Потом его забирали и отвозили на воспитание в деревню. Видеть их матери не полагалось. Дети Монтеспан растут все вместе со специальной бонной, слугами, нянюшками в специально для этой цели построенном дворце, и своим материнством, к которому Монтеспан ни призвания, ни желания не имела, ей позволено «наслаждаться» сколько душе угодно. Еще одно невыносимое унижение ждет Ла Вальер, в связи с родами Монтеспан. Она рожает ребенка короля в апартаментах Ла Вальер, куда ее король неизвестно по причине какого коварства поместил. Говорят, по причине хитрости. Чтобы скрыть факт рождения ребенка замужней Монтеспан и все взвалить на Ла Вальер. Для бедной Луизы — это трагедия.

Новорожденный младенец был назван Луи Августом Бурбоном герцогом Мэнским. Родился он 31.3.1670 года. Еще шестерых детей родит Монтеспан королю и изменится внешне, конечно, растолстеет, с такой располневшей талией, что никакие корсеты уже не были в состоянии скрыть фигуры много (девять раз!) рожавшей матроны. А ляжка у нее, как скажет один придворный, случайно подсмотревший, как она, подняв платье, садилась в карету, «что тебе широкая спина мужика». Но все это будет несколько позже. Сейчас король в восторге от своей новой любовницы, и Луиза Ла Вальер серьезно задумывается над своим печальным положением. «Куртизанка, иди в монастырь!» Самое благое для тебя намерение. Испокон веков все неугодные куртизанки находили туда дорогу. Куда же еще им оставалось идти? Правда, три дороги перед ними были, как у молодца на распутье: влево пойдешь — бога найдешь, вправо пойдешь — в особняке жить будешь, прямо пойдешь — в болото распутства попадешь. Но по прямой дороженьке редко какая королевская куртизанка шла: из королевской метрессы да в объятья простого буржуа? Нет, так низко она не могла опуститься. Вот потому-то, дорогой читатель, она чаще всего уходила в монастырь. Это был очень даже простой и элегантный способ выйти из щекотливого положения, когда ты уже не нужна королю и тебя, как инвалида военного, высылают на пенсию. Ла Вальер долго не решалась на этот шаг. Уж слишком памятна ей была горячая любовь короля. Она еще колеблется, хотя приготовления для этого шага делает. Приказывает внести в ее апартаменты матрац из рогожи, днем его в трубочку свертывает подальше от любопытных глаз, а что под платьем у нее уже давно власяница, так об этом никто, даже король, не догадывается, поскольку совсем забросил ее ложе, следовательно, под ее платье не заглядывает. И вот, наконец, набравшись мужества, Ла Вальер официально объявляет о своем намерении пойти в монашки. А сама исподволь подсматривает: а как король? Не остановит ли? Нет, не останавливает. Он равнодушно между одной балетной фигурой и другой, танцуя с прелестной Монтеспан, небрежно бросает: «О, это вполне разумное решение!»

Тогда Ла Вальер, чувствуя, что все мосты за ней уже сожжены, направляется в спальню королевы Марии Терезы и бросается перед ней с покаянием к ногам. И кается в том, что любила короля, что жена-королева должна была терпеть, страдать муками простой женщины и вообще за все то зло, которое она причинила французскому королевству. Мария Тереза, добрая душа, под влиянием вечного шоколада, нервы успокаивающего, Ла Вальер простила, обняла, поцеловала, перекрестила и на новую дорогу жизни благословила. Луиза написала: «Оставляю этот свет без сожаления».

Заглянем, дорогой читатель, в дневник госпожи де Севинье: «Париж 3 июня 1675 года. Госпожа Ла Вальер вчера постриглась в монахини. Она постригалась у кармелиток. Уже более трех лет она выносила от своей соперницы обиды и грубость от короля. Она оставалась там, говорила она, только в наказание. „Когда у меня будут огорчения у кармелиток, я буду думать о том, сколько я выстрадала от этих людей“. Народу было очень много. Ла Вальер совершила свое пострижение, как все другие поступки своей жизни, благородно и прекрасно. Она красивая и смелая женщина»[79].

И вот в возрасте тридцати лет Ла Вальер стала монахиней-кармелиткой и проживет еще целых тридцать шесть лет! В монастыре напишет свой литературно-философский труд «Размышления о милосердии божьем». Мы этот уникальный труд не читали, дорогой читатель. Просто потому, что он недоступен в наших библиотеках и архивах. Сожалеем, конечно. Может, из него мы бы узнали, что милосердие божье далеко превосходит милосердие великих королей, которые, утратив любовь к горячо обожаемым когда-то ими женщинам, никогда позже к ним, даже в мыслях, не возвращались.

Ну, царствование Франсуазы Монтеспан теперь полное!

Вот теперь-то у нее полное раздолье во всем! Сколько там «пощипала» Ла Вальер королевскую казну? Фи, на какие-то там несчастные сотни тысяч франков. Сейчас миллионами бросаться будут в угоду Монтеспан. Чего только у нее нет! А ну подвиньтесь, Мария Тереза! Вам в Версале достаточно и одиннадцати комнат на первом этаже, на втором, более престижном, расположатся двадцать две комнаты Монтеспан. О, этот великолепный Версаль! Нет никого, кто бы не знал этот дворец. Этот великан полон зал, галерей, лестниц, тайных проходов, прекрасных салонов и темных уголков. Строился он для Ла Вальер, теперь достраивается для Монтеспан, окончательно достроится для Ментенон. Но если второй любовнице великолепнейшие зеркальные залы, для третьей будут… молельни… Две прекрасно и богато оборудованные молельни построили для Ментенон, ибо эта ханжа каждое великолепие превращала в келью. Сейчас пристраивается к Версалю огромная пристройка, носящая название Эрмитаж. Не от него ли произошел петербургский Эрмитаж при Екатерине Великой? Пристройка занимает целое крыло королевского дворца и состоит из картинной галереи, двух небольших комнат для карточной игры и еще одной, где ужинают на двух столах «по-семейному», а рядом с этими комнатами находится зимний сад, крытый и хорошо освещенный. Там гуляют среди деревьев и многочисленных горшков с цветами. Там летают и поют разные птицы, главным образом канарейки. Нагревается сад подземными печами. Здесь гуляют и отдыхают. Монтеспан решила превзойти оранжерею Версаля и, когда Людовик XIV подарил ей великолепный дворец Кланьи, она пожала плечами и сказала пренебрежительно: «Ох, это годится для какой-нибудь оперной певички, не для меня». Приказала дворец разрушить и на его месте построить свой, собственный, по своему вкусу и желанию и без всякого ограничения в расходах. Король уступил желанию своей новой любовницы, и вот возникло такое чудо. Опишем только один из его залов: «Посередине возвышались две огромные скалы, из которых ароматная смесь вод лилась в обширные бассейны, каждый день сменяемые туберозы и жасмины как бы росли между скалами, откуда брызгал высокий, на десять метров фонтан. Десятки птичек из позолоченного дерева пели на посеребренных ветках, начиненные соломой, дикие звери каждый час выходили из щелей и скальных гротов и издавали согласно своей натуре звук.

Над всем этим монументом доминировал Орфей с лирой, который теребил струны, исполняя какую-то мелодию. Размещенные вокруг помещения зеркала отражали бесконечную ширь и глубь».

Знаете такую сказочку, дорогой читатель, когда принцесса, не оценив пение живого соловья, восхитилась пением искусственной золотой птички. Вот примерно так же решила Монтеспан: живые соловьи, вон их сколько во дворцах наплодилось! В России у господина Потемкина они даже в его Таврическом дворце не только поют, но и гнезда вьют, и птенцов выводят, что уж совсем соловьям не свойственно, непривычным рожать в неволе. У каждого, почитай, вельможи полным полно всяких диковинок во дворцах, начиная с белого грача и кончая полуметровым карликом. Эка диковинка! А вы, господа хорошие, попробуйте сделать, чтобы у вас позолоченные птички по саду порхали и искусственные зверюги натуральные вопли издавали. Это какое же мастерство требуется! Ошеломить! «Всегда и во всем ошеломлять!» — так охарактеризовала эту черту характера Монтеспан третья любовница короля Ментенон. У нее мыши белые по белоснежным ручкам бегают, а надоест по ручкам, пусть по столу бегают, запряженные в маленькие кареты, искусным столяром сделанные. У нас Петр III для своих мышек самолично маленькие виселицы стругал и вешал их без пардону, а тут чужими руками ведь «чудо» сделано. «Всегда она должна всех удивлять, — скажем мы словами писателя Хандернагора, вложенными в уста Ментенон, — не делать того, что все делают, и вводить людей в неописуемый восторг и удивление! Медведи во дворцовых апартаментах, скальные гроты в комнатах, платье все в бриллиантах, багаж, перевозимый на верблюжьих горбах, три миллиона, поставленные едва на три карты, кареты, запряженные мышами, и собственные дети, леченные ядом змей»[80].

Ну, насчет медведей в апартаментах Монтеспан историк немного слукавил, дорогой читатель. Насчет медведей мы ничего не знаем и не уверены, но что она коз и свиней в Версальских покоях держала — это нам точно известно. Помещения для зверюшек были, правда, без версальской мебели, и спали они на обыкновенной соломе, но потолки у них были, конечно, лепные и с позолотой. Ничего в этом нет удивительного. Выводила же маркиза Помпадур курочек в Версале и каждое утро свеженькое яичко королю Людовику XV заносила. Версаль хорошо, но еще несколько дворцов для Монтеспан лучше. И вот она получает фарфоровый, то есть построенный в китайском духе, Трианон. Его потом очень полюбит Мария Антуанетта и начнет там свои фермы на лугах строить и парным молочком из золотых кубков своих гостей поить.

Маркиза Помпадур.

Какие-то хроникеры подсчитали с бухгалтерской точностью, сколько королевской казне стоила Монтеспан и ее безумные затеи. Мы в эти цифровые дебри не вдаемся, скажем коротко: много. По количеству истраченных на нее денег из королевской казны она только с метрессой Людовика XV маркизой Помпадур может сравняться. Но король так очарован своей любовницей, что все безумные траты ей прощал, а даже огромные ее карточные долги из своего кармана покрывал. Маркиза была азартным игроком, играла на большие суммы и проигрывать маленькие суммы считала ниже своего достоинства. Ну и радоваться бы своему, так негаданно выпавшему ей счастью, да бес ее попутал, собственно, не бес, а злой, капризный и невыносимый характер. Да, Монтеспан зла и капризна. Если куртизанка хочет надолго удержать в своих руках монарха, ей не следовало бы обладать этими чертами или, в крайнем случае, постараться их скрыть. Где там! Никому проходу нет от злого язычка Монтеспан. Раньше было очень модно остроумие, и, бывало, дамы соревновались друг с другом в разных каламбурах. Остроумие, но не злословие. У Монтеспан остроумие переросло в сарказм. Придворные говорили: «Пройти под ее окнами — это все равно что пройти сквозь строй». Совершенно испортились ее отношения с королевой. Если раньше, когда Монтеспан еще не имела такой абсолютной власти над королем, она считалась с Марией Терезой и не позволяла себе ядовитые замечания, то сейчас, войдя в силу, совсем распустилась. Марии Терезе беспрестанно докладывают, как осмеивает ее в глазах придворных Монтеспан, и даже король однажды не выдержал и заявил своей фаворитке по поводу неуместной шутки, причем далеко не лестной в адрес его жены: «Сударыня, не забывайте, что вы говорите о вашей королеве». Напрасно! Яд в крови Монтеспан. Она подсмеивается даже над самим королем. Издевается над его беззубым ртом. Откровенно заявляет, что у него плохо пахнет изо рта. У короля, действительно, были проблемы с зубами. «Вырывая его верхние коренные зубы, дантисты вырвали добрую часть его нёба»[81]. Постоянно происходило нагноение рта, но чтобы вот так во всеуслышание, при придворных заявить королю: «Сир, у вас дурно пахнет изо рта».

Ментенон полное отсутствие зубов у Людовика XIV принимала за белозубую улыбку и правильно делала, унижать королей не следует. Правда, мы согласны, что ничего приятного нет, если у любовника нехороший запах изо рта, и даже ортодоксальный Коран, не очень одобряющий разводы, в этом отношении делал уступку: «Если у супруга плохо изо рта пахнет, можешь, жена, брать с ним развод».

Польская писательница М. Вислоцкая, книги которой, переведенные на русский язык, с большим успехом читаются нашими современными дамами, поскольку эротические прописные истины тут преподнесены в демократической форме вседозволенности, об «аромате» из уст выразилась беспощадно[82]. Но не все же обладали необыкновенным свойством Александра Македонского и Наполеона Бонапарта, которые, в силу каких-то положительных испарений тела, имели очень свежее дыхание. В основном на эти вещи надо проще смотреть и копья не ломать. Конечно, контраст не в пользу короля, когда он в эдаком роскошном аксамитном костюме, усыпанном бриллиантами и драгоценностями, выступает, а изо рта несет, извините нас, хуже бочки ассенизационной. Это любви не прибавляет. Король пускается в поиски новой, какой-нибудь хорошенькой, но глупенькой дамы, которая не терроризировала бы его своими остротами и злословием. И нашел такое милое создание, про которую говорили: «Хороша, как ангел, глупа, как башмак». Она вошла в историю не тем, что стала кратковременной любовницей короля, а тем, что случайно совершенно ввела в моду новые прически, совершенно изменившие ранее существующие. И эта мода прокатилась по всей Европе, докатилась до России и надолго там прижилась. Однажды, во время верховой езды, ветер все время трепал ее волосы. Она взяла и перевязала их низко подо лбом шелковой ленточкой. Это так понравилось королю, что он попросил свою Фонтанж, так даму звали, быть в такой прическе во время бала. И все, «пошла писать губерния»: с этих пор все дамы начали носить такие прически. Случайность моды, дорогой читатель, нас ошеломляет. Редко бывало, когда какой академический дизайнер, усевшись за письменным столом, выдумывает что-то в моде новое. Часто новой моду делала чистая случайность. И мы вам представим весьма внушительные доказательства нашего тезиса. Та же Монтеспан, ненавидящая свою беременность и родившая королю, как мы уже говорили, семерых детей, придумала свой вечно округленный животик скрывать за широкими кофтами в складках. Конечно, эффект был совершенно обратным намеренному. Когда дамы видели Монтеспан в такой кофте, они говорили: «О, Франсуаза опять в тягости». Но поскольку все ее боялись, волей-неволей пришлось дамам напяливать эти широченные кофты. Так сказать, даже не жертвы моды, а жертвы тирании. Что поделаешь, такими жертвенницами были придворные дамы нашей русской царицы Елизаветы Петровны, которая когда-то издала указ, чтобы все они носили страшнейшие парики, которые она приказала в своей мастерской изготовить. И не потому, что Людовика XIV хотела перещеголять, а по причине собственного несчастья: она стала красить волосы, а краска оказалась плохой, и все волосы у нее вылезли. Пришлось надевать парик. А поскольку она считала себя неотразимой и первой красавицей, а парикмахерское париковое искусство в России было на очень низком уровне, пришлось довольствоваться не ахти каким париком, а чтобы дамы еще хуже ее выглядели, им и совсем никуда негодные парики на головки напялили. Плакали, конечно, одевая эти страшилища, но против воли царицы не больно-то попрешь! А вот Октавиан Август такому дикому унижению свою дочь Юлию, которая еще и его любовницей была, не подвергал. Он как только увидел, что слуги у нее из головки седые волоски выдергивают и вот-вот ее лысой сделают, приказал из снятого живого женского скальпа изумительный парик сделать. Человеческая кожа натягивалась на головку Юлии, и невозможно было определить, что это не ее волосы.

Словом, мода, дорогой читатель, возникает по случайности или по причинам превратности судьбы. Лукреция Борджиа, дочь римского папы Александра VI, запретила дамам своего королевства Феррары белила и румяна: «Лицо должно быть натуральной белизны», — так прокомментировала. Дамы, конечно, последовали ее приказу. Но совершенно случайно она ввела моду на пажеские штанишки. Если нашей Фонтанж мешали волосы при конной езде и она перевязала их ленточкой, то Лукреции платье мешало, все время выставляя белые панталоны под ним напоказ. И вот для удобства она надела под платье пажеские коротенькие штанишки. Дамам так это понравилось, что они начали не только во время конной езды в них щеголять, но и постоянно: вместо дезабилье они у них стали. Правительство испугалось: эдак заберут бабы у мужиков штаны. И вот во избежание узурпации мужского самолюбия был издан приказ — пажеские штанишки дамам не носить, и для этой Цели были приставлены сторожа, которые должны ощупывать дам, удаляющихся на охоту. Но чтобы искушение «щупать» несколько ограничить, к указу было дано приложение: если ощупанная дама окажется без штанишек, стражнику грозит отрубление ладони. Словом, стражник, если уж тебе невтерпеж дамочку какую «пощупать» — готовься ходить безруким. Иногда возникшая мода была так неудобна и негигиенична, что врачи прямо ее запрещали. Не действовало: на моду логика и рассудок не действуют. И в результате мы читаем, например, из дневника придворной дамы Монтадью такие вот чудеса моды: «Мода сегодняшнего дня ужасна и находится в совершенном противоречии здравому рассудку. На голову надеваются высоченные, целые трехэтажные или четырехэтажные строения из газа, и все это укрепляется огромным количеством тяжелых лент. Фундаментом этого строения служит предмет, который называется „Вульст“, выглядевший как валки, на которых английские молочницы ставят свои ведра, но вчетверо толще. Эту махину прикрепляют своими с большой дозой (фальшивых волос, поскольку сейчас считается красивым иметь такие широкие головы, которые заполнили бы большую бочку. Волосы обильно пудрят и прикрепляют их тремя или четырьмя рядами толстых шпилек, выступающих из волос, концы которых украшают жемчугом, бриллиантами, рубинами и прочими драгоценными камнями»[83].

Так, дорогой читатель, ходили дамы в Вене в 1740 году.

А вот в Париже дамам больше нравились прически «пуфы», и ввела эту моду Мария Антуанетта, у которой был красивый лоб, значит, следовало его обнажать, высоко подняв волосы. «Мода на пуфы была огромна. Пуф представляет собой настоящее архитектурное сооружение, на котором помещаются самые различные предметы: цветы, фрукты, овощи, птички и самые разнообразные безделушки. Нередко дамы устраивали у себя на голове настоящие театральные сценки».

Полина, сестра Наполеона Бонапарта, которая была необыкновенной красавицей, но имела один недостаток: очень некрасивые, плоские, извините, но без извилин, как у осла, уши, прикрывала их специальной прической, уши закрывающей. Многим дамам понравилась эта прическа, и они начали следовать ей.

Удивительное явление мы в моде наблюдаем. Чем она глупее, тем больше ей следуют. Ввел, скажем, Эдуард IV Английский башмаки с узкими носками, чтобы замаскировать свои стройные, но короткие ступни, и что же? Придворные в своем рвении и лести до такого абсурда дошли, что стали носить башмаки со столь длинными носками, что надо было их над коленом придерживать специальной золотой цепочкой. Римский папа, возмущенный таким чудачеством в моде, для всех католиков, живущих в английском королевстве, такую вот буллу написал: «Каждому сапожнику, кто сделает носки башмаков больше, чем в две стопы, грозит штраф и тюремное заключение». Как у нас Петр I за ношение бороды, в английском королевстве надо было платить большую пошлину за возможность носить башмаки длиннее установленного размера. Возникновение моды для скрытия изъянов тела было повседневным. Маркиза Помпадур, которая была худа, как щепка, ввела платья с удлиненным лифом, очень тонкой талией и очень пышной юбкой. В таком наряде худоба не слишком заметна. Вскочет, скажем, у барышни на подбородке прыщ, а ей на бал ехать. С таким безобразием не появишься. Она схватит кусочек черной тафты, вырежет из нее маленький кружочек и приклеит, дабы прыщик прикрыть. Глядь, возникает мода на мушки. И даже в России ни одна уважающая себя барышня без мушки на балу не явится. Мешают, скажем, господину в движениях полы его сюртука, он ножницы схватит, перед до пупка обрежет, глядь, вся Европа гуляет во фраках, и он становится самой изысканной одеждой не только того времени, но и нашего тоже. Правда, в связи с фраком мы склонны скорее Загоскину поверить, который не очень лестно об этом предмете мужской одежды выразился: «А что такое фрак? Тот же самый сюртук, с той только разницей, что у него вырезан весь перед. Ну, может ли быть что-нибудь смешнее и безобразнее этого? Попытайтесь в воображении вашем нарядить какого-нибудь из древних, хоть Сократа, в какой угодно фрак, попробуйте это сделать и скажите мне по чистой совести, на кого будет походить тогда бедный философ: на мудреца или на шута?»[84]

Ну мы и скажем господину Загоскину «по чистой совести», что если рассуждать таким манером, то есть таким логичным и эстетичным способом, то мода никогда бы не возникала и ее парадоксы канули бы в прошлое. А зачастую она на этих самых парадоксах и держится. Как, вы думаете, возник в Англии орден Подвязки? От конфуза. Да, да, от конфуза. При всем честном народе на балу у английского короля Эдуарда III леди Солсбери сконфузилась: у нее с ноги слетела подвязка и на самой середине зала. Ну тогда музыка смолкла, пары прекратили танцевать, дамы от стыда во главе с леди Солсбери в обморок падают, подвязка змейкой на середке залы лежит срамотно. Не растерялся только один король. Он спокойно подходит, поднимает с полу подвязку, берет ее в руки, надевает себе ниже колена и говорит: «Позор тому, кто плохо подумает об этом». Ну и что вы думаете? Не только честь своей любовницы спас, но и орден Подвязки ввел. И стал он самым высоким и почетным орденом в Англии и вручается в торжественной обстановке и только самым выдающимся личностям. Иоанн Безземельный решил в пику ордену Подвязки свой орден придумать — орден Звезды, так вот он такого значения не имел и никак не мог сравниться с орденом Подвязки, который со временем начали украшать такими дорогими каменьями и вышитым золотым шитьем, что он целому состоянию равнялся. Дамы позавидовали мужчинам, которые этот дамский интимный предмет своего туалета в такой высокий ранг возвели, и давай придумывать свои подвязки, всевозможных размеров, материалов и украшений. И все, конечно, для того, чтобы мужчин соблазнять. Когда еще ей официально орден Подвязки вручат, а скорее никогда, так надо свою инициативу проявлять. Ну, скажем, садится дама в карету, а платье нарочно так высоко поднимает, чтобы под ним роскошная подвязка видна была. Артистки и танцовщицы под конец своего выступления забавляли публику тем, что снимали с ног свои подвязки и бросали в зал. Маргарита де Сассенаж, придворная дама в эпоху короля Людовика II Французского, на которую король не обращал никакого внимания, решила соблазнить короля… своей подвязкой. Она подкараулила его в коридоре королевского дворца, подняла ногу и показала королю подвязку. И король тут же призвал даму к себе в кабинет, после чего целых два года она была его любовницей.

Королева Марго, первая жена французского короля Генриха IV, использовала свою подвязку весьма оригинально. Когда она ехала со своим очередным любовником в Булонский лес, на подножку ее кареты вскочил восемнадцатилетний юноша, прежний ее любовник, и в припадке дикой ревности вонзил кинжал прямо в сердце второго любовника. Марго в ужасе, конечно, но не растерялась, быстро юбку свою задрала, подвязку с ноги стянула и, подавая ее лакеям, приказала: «Повесьте его!» Чтобы, значит, на подвязке ревнивца вздернуть. Ну, придворные не решились на такой кощунственный шаг, чтобы не дай бог новый способ использования подвязок приживется, — молодцу традиционно голову отрубили — топором. А согласись они на это, быть может, какие широкие возможности для дамской подвязки открывались: сегодня тебе ее как почетному гражданину ниже колена орденом прицепляют, завтра тебя на ней вешают.

Дамская подвязка времен абсолютизма стала эротическим, возбуждающим предметом. Женщины, полулежа на своих кушетках в неглиже (разрешалось!), позволяли мужчинам с особым любострастием натягивать на свои чулки подвязки. Натянул подвязку, конечно, уже в виде ордена Подвязки своему сколько-то там месячному внебрачному сыну Гарри Ричмонду английский король Генрих VIII, обалдевший от радости рождения любовницей сынка. И это был единственный в мире малютка, который сосал соску и мочился в пеленки «орденоносцем».

Герцог Альфред де Орсэй имел счастливую способность вводить в обиход новую моду на одежду. Все его фантазии, самые сумасбродные, мгновенно превращались в моду. Однажды, играя в карты в каком-то кабачке, он до того проигрался, что остался в одном сюртуке, а поскольку на улице шел проливной дождь, он купил у моряка на последние деньги его толстое суконное пальто и в этом одеянии шагал пешком домой, укрываясь от любопытных взглядов парижан. А наутро к нему пришли купцы с просьбой помочь в деле продажи толстого сукна, которое километрами лежало на складах. Обещали, конечно, солидный куш в вознаграждение. Герцог приказывает сшить себе из этого сукна костюм и стал в таком виде появляться в салонах. Моментально все молодые люди стали шить себе костюмы из этого толстого матросского сукна. Дела купцов пошли в гору, не остался в накладе и герцог де Орсэй.

В России мода прививается хуже. И сколько бы там Зайцевы и Юдашкины ни корпели над каждым шовчиком на платьице, дабы массам понравиться и от кутюрье (высокая мода) не отстать, — ничего не получается. С высокой модой дело лучше обстоит, с массами хуже. Массы не признают всех этих новшеств — золушек в их худшие времена в чепчиках и сабо, в которых некоторые эстрадные артистки выступают. Массам подавай новшества Рижского рынка, шедевры доморощенного нелегала или легальные шедевры из стран восточного содружества. Им «до лампочки» эти дивы в ослеплении рамп, в подростковых платьицах, да еще снятых с плеча младшей сестренки. Массы консервативны, они считают, что, раз ты на сцене, тебе полагается длинное бархатное платье и стеклянные жемчуга на шее. Коротенькое мини-платьице пятидесятилетней красавицы, подделывающейся под «тростиночку» Твигги, у масс, мягко говоря, восторга не вызывает.

Раньше дамы так привередливы и критичны не были. Они там не анализировали, «что такое хорошо, а что такое плохо», и раз Генриетта Английская, жена Филиппа Орлеанского, а брата Людовика XIV, надевает в волосы надушенные подушечки — все поголовно стали шить себе такие подушки и поливать их литрами лаванды.

Так что, дорогой читатель, наш вывод, что мода — это или случайное явление, или целеустремленное, для прикрытия изъянов, остается в силе, подтверждением чего служит такая вот цитата эротического писателя шестнадцатого века Брантома: «Среди многих женских недостатков можно назвать костлявый хребет и тощий зад, какие бывают разве что у старых мулов. Дабы скрыть сей изъян, дамы имеют обыкновение пускать в ход маленькие мягкие подушечки, подкладывая их в нужные места. Другие носят пышные атласные панталоны, так умело скроенные, что неопытный мужчина, потискав даму, твердо уверится в природной ее округленности. А штука вся в том, что под панталонами этими надеты еще одни со множеством складок и оборок»[85].

Возвращаясь к нашей Фонтанж, скажем, что мода на ее прическу привилась на долгие годы. Дамочка так возгордилась, что повсюду давай свою спесь демонстрировать. Королеве Марии Терезе не кланяется, проходит мимо с таким видом, что словно она, а не та — королева. Чувствует свою силу: сам король ведь теперь в нее влюблен. Сбылся ее вещий сон. «Вот волк, который меня не съест», — говорил вначале король и не особенно на нее внимание обращал. Ему не нравилось однообразие ее тонов. Сама бледная как мел, да еще со слишком светлыми волосами и в белом платье, сливалась в одно белое пятно. Но Фонтанж твердо верила в свое предназначение и высокую миссию. Ей, правда, подобно маркизе Помпадур, гадалка ничего такого великого не предсказывала, но вещий сон ее мигом расшифровала. Фонтанж снилось, что взошла она на высокую гору и была ослеплена светом, идущим сверху. Но потом блеск солнца вдруг рассеялся, и все погрузилось в темноту. «Плохо дело, — сказала гадалка. — Сначала вы на немыслимые высоты подниметесь, а видимый вами свет это не что иное, как любовь самого Короля-Солнца, но потом упадете вы с этой высоты в мрак, может быть, даже в смерть». Но Фонтанж не испугалась такого печального финала своего сна, в конце концов, все когда-то умирают, она вот только не думала, что это так скоро наступит. А пока давай очаровывать короля всеми возможными способам, так сказать, помочь собственными силами в исполнении вещего сна. Платья теперь уже белые не носит, в одно светлое пятно не сливается, а все больше контрастные — ну там алые или голубые. И король стал заглядываться на нее, поскольку, как мы уже вам говорили, дорогой читатель, больно он устал от язвительных шуточек Монтеспан, и ему понадобилась любовница помоложе и поглупей. И вот Фонтанж уже поместили в роскошных апартаментах, приделали лакеев в ливреях и прислугу, и она уже чуть ли не официальной метрессой короля считается. Нос кверху задирает и самою Монтеспан потеснить хочет. Глупая была, не понимала, что со всесильными королевскими метрессами надо считаться, почтение им оказывать и ни ревности у них не вызывать, ни презрения им не оказывать. Помните, как у нашей Екатерины Великой некто Ермолов, очередной ее фаворит, захотел место Потемкина занять и начал пренебрежительно к нему относиться и разные кляузы на «Светлейшего» писать. И чем это все окончилось? Отставкой Ермолова и еще большим возвышением Потемкина.

Ну, конечно, гордая Монтеспан дикой местью загорелась с желанием стереть с лица земли свою соперницу. Прямых доказательств у нас, дорогой читатель, нет, но очень многие историки и хроникеры того времени утверждают, что Монтеспан регулярно начала травить Фонтанж ядами, для коих целей подкупила за большие деньги лакея, и тот в молочко Фонтанж вливал по капелькам какую-то странную жидкость, от которой сразу не умирают, но начинают сохнуть. Лицо и тело приобретают желтый оттенок, внутренности высыхают, словом, из аппетитной здоровой барышни Фонтанж превратилась в живой скелет. Вид ее был так страшен, что даже король испугался, когда ее в монастыре увидел (ее в монастырь болеть положили). Тут ему надо бы свою радость высказать, поскольку сына ему Фонтанж родила, а он слез удержать не может, видя то, что от прежней любовницы осталось. Она, конечно, догадывалась, что ее отравили, и прекрасно знала, что умирает, и просила в последний раз прийти к ней попрощаться короля. А он не может, его вид высохшей Фонтанж на грустные чувства настраивает и настроение портит. Но Ментенон (тогда уже она фавориткой во дворе была) настаивает: надо по-христиански с прежней любовницей проститься, нехорошо ее последнее «прости» не принять. И король поехал в монастырь по настоянию своей любовницы Ментенон и министра Фейяда и там, увидев умирающую Фонтанж, еще пуще прежнего расплакался: он не любил печальных зрелищ. А она, гладя последним усилием исхудавшей рукой волосы короля, утешала: «Не плачьте, ваше величество! Теперь я могу умереть почти счастливой, поскольку увидела короля, оплакивающего мою кончину». И в 1681 году она умирает в монастыре в возрасте двадцати лет.

Ну, распрями, Монтеспан, свои уже слишком широкие от постоянных родов плечи! Все соперницы удалены, то бишь некоторые отравлены! Путь свободен. Путь-то свободен, да не сердце короля. Оно уже занято другой женщиной и надолго, то есть уже навсегда. И она станет его тайной женой, и с ней он обвенчается в костеле, и как муж король будет до своего семидесятилетнего возраста делить ложе со своей на пять лет старше его супругой и требовать от нее постоянных сексуальных сношений, поскольку метресс король уже не хотел и решил на старость замолить свои давние грехи упорядоченной сексуальной жизнью и отсутствием любовниц в своем ложе. Но все это наступит несколько позже, дорогой читатель. Сейчас все еще властвует гордая капризная Монтеспан и никому не желает уступать своего места. И может быть, не удалось бы королю так легко от нее отделаться, если бы не афера с отравлениями. Да, разгорелся, дорогой читатель, скандал на весь мир во французском королевстве, в котором самое близкое, непосредственное участие принимала маркиза Монтеспан. Раньше отравить человека, что тебе раз плюнуть — так популярен был это метод лишения жизни в королевствах. Но что-то слишком уж много отравлений во французском государстве. Не так давно на этом дворе Людовика XIV умерла при весьма загадочных обстоятельствах жена брата короля Филиппа Орлеанского — Генриетта Английская. Ее родной брат, ныне английский король Карл II, прямо подозревал отравление. Во дворе Людовика XIV все чаще и открыто стали говорить, что отравил ее ревнивый фаворит Филиппа (у того были бисексуальные наклонности) Лорран.

Спасаясь от подозрений и следствия, Лорран бежит в Италию и тут влюбляет в себя Марию Манчини. Ту самую? Да, да, дорогой читатель, ту самую Марию, в которую когда-то Людовик XIV был безумно влюблен и, как ему тогда казалось, не в силах будет разлуку с ней вынести. Вынес, однако, без особых трудностей. А сейчас Мария Манчини жена знатного господина Колонны, и у нее уже довольно много детей. И супруги ничего себе, довольно хорошо друг с другом жили, пока мужа Колонну итальянская ревность не обуяла. Он подозревает свою жену в интимной связи с Лорраном. А так или иначе, но, скажите на милость, зачем ей голой в Тибре с ним в купаться? И он решает отравить свою супругу, поскольку его ревностные муки сильнее желания ее живой, неверной супругой видеть. Но или яд был слабый (как у нас с Распутиным, которого ни за какие коврижки отравить не смогли, поскольку яд, называемый цианистым калием, был сильно выветренным мышьяком), или организм у Марии сильный, но яд ее не взял, но сильные колики, конечно, были. Мучается она своими дикими коликами, вопит от боли, придворные ей разные антидотумы от отравы суют, а муженек рядом храпит, как ни в чем не бывало, и даже ее стоны его храп не нарушают. И вообще никакого сочувствия мукам жены. Ну, конечно, тут и ребенку ясно: муж решил ее отравить. И она, переодевшись в мужское платье, бежит от мужа во французское королевство икать помощи и сочувствия у короля Людовика XIV. Авось вспомнит их прежнюю любовь. Где там! Король ее как ушатом холодной воды окатил! Еле разговаривает и какой-то там плохонький дворец для жизни во французском королевстве ей выделил, «а на большее ты не рассчитывай». Вот что, значит, время и назойливость кардинальских племянниц с чувством короля сделали. Семь штук племянниц и несколько племянников в свое время перетащил кардинал Мазарини во французский двор. Нахлебниками при Анне Австрийской росли: образование бесплатное хорошее получали, манерам их учили, наукам разным. Кардинал их непомерным своим богатством оделил, замуж хорошо повыдавал, словом, заботился уж больно очень о своих родственниках. А когда умер, и делишки семейные у племянниц не очень хорошо пошли, они, как сибирский гнус, давай королю надоедать своими просьбами в улаживании их семейных неурядиц. Как будто королю делать больше нечего, как только выяснять, правильно или нет кулаком ударил свою жену Гортензию ее муж Мазарин Арманд. Как что не так, бегут к королю или слезные письма ему пишут: рассуди, король-батюшка! От мужей своих законных поубегали и теперь пенсию на жизнь от короля требуют. То Гортензия, младшая сестра, от мужа убежав, к королю за помощью бежит, то Олимпия, хотя и от мужа не убежав, но спасаться от обвинений в дворцовых интригах к королю за помощью бежит, а теперь вот и еще Мария к королю за помощью из Италии прибежала. Ну выдал король Гортензии 80 000 франков пенсии ежегодной из королевской казны, хотя ее муж все богатство Мазарини себе заграбастал и даже его ценнейшую коллекцию картин и скульптур разрушил. Картины черной краской закрасил, скульптурам носы поотбивал, якобы в защиту моральности, от наготы беспутной. Теперь Мария клянчит: и ей пенсию назначь. А что государственная казна — это прорва без дна, что ли? Совсем «затрепали» короля племянницы кардинала Мазарини, и мы просто удивляемся терпению Людовика XIV. Ни разу ни голоса не повысил, ни кулаком от возмущения по столу не треснул: «А пошли вы, такие-сякие! Всю казну ваш дядюшка разворовал в свое время для своего семейства, в то время как я по его милости на дырявых простынях спал и в потертом халатике щеголял». И вот теперь за королевскую казну принялись. Ничего такого король не говорил, он внимательно просьбы всех назойливых родственников Мазарини выслушивал и по мере возможности удовлетворял, но сколько же можно? Гортензия Манчини до такого нахальства дошла, что после каждой пощечины супруга за справедливостью беспардонно к королю бегает и все время плачется перед ним. Король и так и сяк, дескать, живите с мужем дружно, я с ним поговорю, не будет он вас в свои разъезды брать, а если уж больно вам с ним неприятно ложе супружеское делить, то я прикажу ему в вашу спальню не хаживать и физических отношений с вами не требовать. Только живите себе спокойно, не эпатируйте скандалами Европу. Где там! Гортензия переодевается в мужское платье и, оставив мужу что-то около пяти ребятишек, в лучшие времена прижитых, бежит в Англию. Авось там любвеобильный английский король Карл II по достоинству ее красоту оценит (самая красивая женщина Европы — таково мнение многих о Гортензии Манчини). Ну, король Карл II там артачиться не стал, быстро ее своей то ли десятой, то ли одиннадцатой любовницей сделал, но только второстепенной, первосортные у него другие были. И Гортензия, распрямив от неволи и ревности свои крылышки, начинает блистать на английском дворе. У нее писатели, поэты и философы ужин кушают, хорошими разговорами и умными беседами время коротая, а любовники, что ни один, то красавец писаный, и даже молодой князь Монако в нее влюбился. Живи — не умирай. Но она умерла, однако, в 1699 году.

Другая племянница Мазарини Олимпия убежала в Испанию от преследований судебных органов. Ее обвинили в участии в «Афере с отравами» на королевском дворе. Ну, она, испугавшись следствия, и «махнула» нелегально, наверное, тоже в мужской костюм переодевшись (племянницы Мазарини в этом костюме навык имели), в Испанию и там тоже стала блистать при испанском дворе. Но тут умирает испанская королева, по-видимому, отравленная, и, боясь преследования, Олимпия бежит в Англию, потом в Брюссель и живет себе там уже тихо, спокойно и умирает в 1708 году.

Но батюшки, сватушки! Еще одна племянница Мазарини Анна-Мария в колдовстве и в «Афере с отравами» обвиненная! Ну прямо, дорогой читатель, сами авантюристки эти все племянницы кардинала, хоть бросай писать эту книжку и новую начинай: «Великие авантюристки мира». Но продолжим, однако. Анну-Марию назвала как участницу своих черных месс ведьма Ла Вуазьен. Она, конечно, из положения достойно вышла, хоть стоять перед комиссией и отвечать на глупые вопросы — удовольствие ниже среднего. Вот стоит перед комиссией герцогиня Буйонская, худая, как щепка, ходившая к отравительнице Вуазьен за средством против худобы, и судья ее спрашивает: «Сударыня, видели ли вы черта? Если вы его видели, то скажите мне, каков он на вид?» Герцогиня отвечает: «Нет, сударь, я его не видела, но вижу теперь. Он противен, безобразен и нарядился в платье государственного советника»[86].

Выяснилось, что несколько раз приходила к колдунье Олимпия Манчини и требовала разные средства: любовный напиток, чтобы добыть себе любовь короля (король действительно какое-то короткое время был влюблен в Олимпию), и средство против скупости дядюшки, чтобы он свое громадное наследство племянницам оставил. В первый раз Олимпия принесла ведьме все, что ей удалось собрать «королевского»: его обрезанные ногти, две рубашки, галстук, чулки и пучок волос, неизвестно каким путем добытый, потому что король всегда носил небольшой паричок и без него нигде, даже в интимном ложе, не показывался. Самое страшное: комиссия выяснила, что самой главной клиенткой ведьмы Вуазьен и участницей «черной мессы» была всесильная фаворитка короля маркиза Франсуаза Монтеспан. Но прежде чем нам перейти к изложению практик маркизы по «завоевыванию себе чувств короля путем любовных напитков и устранению его других фавориток путем антилюбовных напитков», посмотрим, что там в истории творится с этими самыми «любовными коктейлями» — да не фикция ли все это! В семнадцатом веке, как-никак, живем мы с королем Людовиком XIV, это вам не средневековье, а между тем…

С тех пор, как существует человечество, то есть с тех пор, как взаимность в ответном любовном чувстве отсутствовала, существовали средства колдунов, так называемые «любовные напитки», способные искусственным путем вызвать эту взаимность. Это было во все времена и у всех народов. Начиная с древних римлян и кончая сегодняшним днем. Такой известный исследователь-ученый конца восемнадцатого — начала девятнадцатого веков, как Плосс, утверждает, что многочисленные примеры, которые он исследовал, заставили его принять такую версию, что «раньше сильно боялись любовных напитков, от которых, по мнению древних врачей, можно было даже лишиться рассудка»[87].

Что ж, примеры этому были. Поэт Лукреций лишил себя жизни в припадке сумасшествия от изобилия выпитого любовного напитка. Мы знаем, что австрийский император Леопольд, хорошо знавший и занимавшийся химией, «переборщил» в своей колдовской кухне от любовного напитка, увеличивающего силу мужской потенции, и умер.

Да мало ли можно найти примеров в древней и новейшей истории, когда совершенно необъяснимые браки, например, с красавцем королем и уродиной женой, объясняли влиянием любовного напитка. Кричал же во весь голос Генрих VIII, что его необыкновенная любовь к Анне Болейн была вызвана влиянием любовного напитка, которым она его опоила. Или Екатерина Медичи, допрашивавшая свою даму де Сов о причине внезапной любви к ней Генриха IV: «А ты не давала ему любовного напитка?» Английский Ричард III, убивший своих племянников, детей его умершего брата английского короля Эдуарда IV, чтобы им не достался законный трон, свою совесть успокаивает тем, что брак короля с Элизабет Вудвиль был не настоящий, по любви, а под влиянием любовного напитка. Словом, нам ясно, дорогой читатель, что любовным напиткам верили. Их магическое действие для многих, даже просвещенных умов, было авторитетом. Любовные напитки бывают разные. Если это действительно напитки, то основной их составляющей частью является человеческая кровь: чаще новорожденного младенца.

Многочисленные процессы с пятнадцатого по семнадцатый век свидетельствуют, что для «черной мессы» кровь новорожденного младенца была так же необходима, как скальпель для хирурга. Если кого слишком шокировало такое любовное зелье, можно было с не меньшим успехом обходиться без всякого питья, единственно стряпая фигурки из совсем уж невинных материалов — восковых свечек. Цыганами, для которых восковые свечки были дорогим недоступным сырьем, допускались фигурки, вылепленные из теста. Девушке-цыганке надо было самолично замесить тесто, вылепить фигурку, ну хоть немного напоминающую возлюбленного Бодуила, прикрепить к ней его волосы, отрезки ногтей и прочую дрянь, взятую с тела возлюбленного. Затем во время новолуния закопать в землю на перекрестке двух дорог и произнести такие вот магические слова: «Петр, Петр, или там, Бодуил, Бодуил, я люблю тебя. Когда же твое изображение сгниет, ты должен бегать за мной, ако кобель за сукой». И конечно, после этого Бодуил, оставив все дела и иных возлюбленных, начнет бегать за этой девушкой, как кобель за дворовой сукой.

Поскольку чаще все-таки восковые куколки делались для умерщвления людей, то мало кто верил, что они не для этих целей вылеплены. И так на этой почве погиб возлюбленный королевы Марго, который хотел единственно ее любви, а несправедливые судьи-инквизиторы не пожелали этому верить, и де Моль лишился своей головы, якобы за то, что, проткнув сердце восковой фигурки, таким способом хотел короля Генриха III умертвить.

У русских никаких фигурок лепить не надо было. Здесь все проще, и продукты для колдовства самые натуральные и невинные: ну там яблочко, паучок какой, слюна, и даже крови не требовалось. Ну, если какая дотошная бабенка принесет колдуну в пузырьке немного своей менструальной крови, он от нее не отказывался — употреблял. Но чтобы детишек невинных жизней лишать и их кровь в кубках испивать — упаси боже, до таких ужасов в Русском царстве не доходило. Здесь колдуны своих жертв жизней не лишали, так, попугают только. Ну там лихорадку какую пошлют, язвы на тело и на лицо, присушат иногда упорного паренька к какой девушке, и все! На этом их «черная месса» кончалась. И вот еще одна функция русского деревенского колдуна, о которой мы в некоей книжке прочитали: «Недалеко от Сабурова, в Малоархангельском уезде живет колдун, который может сделать какую угодно невстаниху. (Слово-то какое, чувствуете, дорогой читатель!) И может это сделать на какое угодно время: на год, на два или даже больше. Он берет нитку из покрывала мертвеца, вовлекает ее в иглу, которую затем вдевает в подол рубашки известной женщины. Пока эта игла из ее юбки не вынута, ничего муж не может с соперницей жены сделать, как ни старается»[88].

Вот ведь каким манером раньше ревнивые жены со своими мужьями боролись, хоть к другим бабам выгоняли: дескать, не держу я тебя, иди! А он в кровать ляжет с возлюбленной, а сделать ничего не может, импотентом становится — у него «невстаниха» появилась.

А на западе разве все так невинно происходило? Разве там колдуны и ведьмы только лихорадкой и «невстанихой» довольствовались? У, кровожадные ведьмы, сколько вы невинных младенцев загубили! Ведьмы в Риме даже мертвыми трупиками детишек не брезговали: «все, дескать, в колдовском хозяйстве пригодится. Все в расход пойдет». Сердце ребенка варили в эссенции мирта, и это было действенное любовное привораживающее средство, только оставленной женщине надо было еще сваренное сердце из отвара мирты достать и, иголочкой покалывая, так вот заклинать: «Прежде, чем огонь погаснет на этой жаровне, вернись, мой любый, ко мне». Ручка ребенка, закопченная в дыме дерева, взятого с виселицы, гарантировала безопасность домов. Тут никогда не совершится кража. А тот, кто хочет, чтобы его бизнес удался, должен носить в мешочке засушенную печень ребенка. А если носишь с собой кусок детского ребра — никогда ранен в битве не будешь. А засушенные гениталии — очень дорогое и действенное средство для мужчин: ни одна женщина ему в своих ласках не откажет. Словом, торговля детскими частями тела процветала вовсю. Мы вот только не знаем, зачем итальянка, хотя королева французская, Екатерина Медичи носила у пояса засушенную кожу ребенка. Ну, дочь ее, королева Марго, которая носила на пояске засушенные сердечки своих любовников, — понятно, она их для памяти носила. Так сказать, чтобы оплакивать их любовь. А кожа? Кожу мы не знаем, зачем Екатерина Медичи носила, но даже ночью этот особливый талисман с себя не снимала.

Резюмировать здесь можно словами известного ученого-писателя Шульца: «Все из трупика младенца сгодится, надо только соответствующим образом мессу приготовить, с точным следованием всем магическим предписаниям и по рецептам черной магии в новолуние и когда дьявольская мощь наиболее сильнее обнаруживается и в полном блеске месяца»[89].

А что в своей колдовской кухне поделывает знаменитая египетская царица Клеопатра? У нее была прекрасная химическая лаборатория, и она годами исследовала свойства различных ядов. Особенно она искала яд, который убивал бы мгновенно и безболезненно. Объектами, над которыми она экспериментировала, были узники из тюрем. Впрочем, не всегда. Иногда это были ее мужья — братья. Ведь именно такая сплетня по истории ходит: чтобы добиться власти, она умертвила своих двух братьев, бывших одновременно ее мужьями. Но Клеопатре удалось найти только яды, которые если действовали быстро, то очень болезненно, поэтому-то она для своей смерти применила традиционный укус змеи, которую принесли во дворец в корзине с фигами, или инжиром, по-нашему. Вот, дорогой читатель, ее разговор с Марком Антонием в интерпретации писателя Брантома: «Марк Антоний захотел вина, а Клеопатра, занимая его пленительной речью, обрывала со своего венка лепестки, заранее пропитанные смертоносным ядом, и бросала их в чашу Марка Антония, когда же она замолчала и он поднес чашу к губам, собираясь выпить, она, Клеопатра, удержала его руку и крикнула, чтобы привели ей раба или какого преступника. Его приводят, и царица, взяв чашу из рук Марка Антония, дает выпить вино несчастному. Тот подчиняется и умирает на месте. И тогда, оборотясь к Марку Антонию, она говорит: „Если бы я не любила так, как люблю, то сейчас бы избавилась от тебя без всякого труда, но я знаю, что без тебя я не смогла бы жить на свете“. Поступок сей убедил Марка Антония в ее любви, и страсть к ней еще больше возросла»[90].

Ну, как нам кажется, страсть Марка Антония к Клеопатре разгорелась не потому, что она так «шутила» с ядами. У этой египетской царицы, вознесшей эротические наслаждения на высоты божества, были в запасе и более пикантные штучки для сексуального наслаждения. Чего только стоят ее знаменитые бичи, которыми она хлестала возлюбленного, сковывая его руки и ноги. Оказывается, флагелляция была известна еще в 69 году до нашей эры.

Копошится в своей колдовской кухне знаменитая Локуста — отравительница всех неугодных императору Нерону. И так повседневно было отравление, что их разговор напоминает беседу госпожи со своей кухаркой по поводу меню завтрашнего обеда. «Дали яд Британику (брат Нерона. — Э. В.). „Лекарство ты ему дала, не яд“. Она защищалась: „Дала малую дозу, чтобы убийство не так очевидно было“.

Нерон в своем присутствии заставил приготовить яд посильнее. Дал ягненку. Мучился пять часов, прежде чем скончался. Приказал — еще сильнее. Испробовал на свинье — она тотчас же околела. Во время пира Британика отравили».

Мать Нерона, а жена Клавдия Тиберия отравляет его сильной отравой, всыпанной в его любимое кушанье — грибы. Яду было настолько много, что организм отторгнул его рвотой. Тогда подкупленный врач смазывает перо сильно действующим ядом и якобы для того, чтобы вызвать еще более сильную рвоту, смазывает им горло Клавдия Тиберия. Император умирает, на престоле Нерон.

Калигула, племянник Клавдия Тиберия, имел специальную коробочку со сладостями. Они были насыщены сильно действующим ядом. Время от времени он открывал ее и угощал кого-нибудь из римских граждан, записывая в своем дневнике, как он обожает смотреть на муки умирающих от мышьяка.

Жена Августа Ливия, умная женщина, придумала затейливый способ для отравления своего супруга: она смазала ядом инжир прямо на дереве, не срывая его. Август, который любил этот фрукт и часто им лакомился, срывая с дерева, отравился, конечно.

Политические расчеты, удаление неугодных противников при помощи яда — стали чуть ли не главными аргументами в правлении римского папы Александра VI. Кубок, наполненный ядом, которым папа угощал какого-нибудь кардинала, стал повседневным явлением лишения того жизни. Но, как говорится, «не рой яму другому, сам в нее попадешь», на одном пиру Александр VI и его сын Цезарь выпили яд по ошибке, перепутав кубки. Цезарь, принявший моментально сильные антиотравляющие вещества и искупавшийся в бычьей крови, выздоровел, а его отец, римский папа Александр VI, в муках умер.

Но то, что можно было делать великим мира сего, ни в коем случае не разрешалось «рыбкам маленьким». Отравительниц-ведьм судили, подвергали жесточайшим пыткам и живьем сжигали на кострах. И так была сожжена знаменитая жена маршала д’Анкр, любимая подруженька Марии Медичи, матери Людовика XIII и жены Генриха IV. Эта умная, маленькая женщина, которую писатель Генрих Манн почему-то называет зловещей карлицей, запутавшейся в юбках у Марии Медичи во время брачной ночи ее с Генрихом IV и не желавшей выходить из их спальни[91], увлекалась астрологией, магией и колдовством. Поставленная под суд с обвинением в приворожении французской королевы Марии Медичи любовным зельем, она проявила чудеса мужества и хладнокровия. С обезоруживающим спокойствием отвечала на все глупые вопросы судей, выдержала пытки, с усмешкой и презрением приняла свою смерть: сожжение на костре. Это настолько интересная и сильная личность, и умом, и талантом, и образованием намного превышающая недалекую королеву, что стоит немного подробнее на ней остановиться. Леонора Галигаи, так звали маршальшу д’Анкр, стоит перед судьями и выслушивает показания свидетелей о том, что она после обедни приносила в жертву черного петуха. Другая свидетельница показала, что она убивала голубей и пила их кровь. Третья говорит о том, что видела ее входящей к чернокнижнику Лоренцо. А Лоренцо придумал какой-то необыкновенный яд — с позитивом и негативом.

То есть каждый состав сам по себе безвреден. Но если, скажем, давать по три капли позитива в чашку с чаем в течение семи дней, а потом смазать розу, например, негативом, то достаточно ее понюхать, чтобы человек умер. Причем признаки отравления совершенно неявственны, будто это какая-то кожная болезнь. Сначала на лбу или на щеке выскочит крохотный прыщик. Через несколько дней этими язвочками покроется все лицо. Начнут выпадать волосы, ресницы, зубы. На десятый день человек умирает от неизвестной якобы болезни. Все обвинения судей Леонора «смахнула легкой рученькой». Пила голубиную кровь? А что, запрещается ее пить? От анемии очень даже хорошо помогает. Клала на жертвенник петуха? А что? Разве богу неугодно, чтобы не только цветы под его алтарь класть, но, по примеру древних римлян, нечто посущественнее? Но прокурор не унимался и последнюю козырную карту из рукава вытянул: «Занимались вы гаданием?». Галигаи спокойно отвечала: «Да, занималась, точно так же, как занимались им королева и все придворные».

Словом, дутый процесс о колдовстве Леоноры Галигаи с треском провалился. Но не будем наивны, дорогой читатель! История нам преподносит со времен своего деяния и до нашего времени сюрпризы в виде охот за ведьмами и процессами с «врагами народа». Всякое отсутствие состава преступления еще не означает оправдания. Леонору Галигаи осудили, конечно, за приворожение королевы и смягчились до такой степени, что не живую ее в костер бросят, а прежде отрубят голову, а уж потом тело бросят в костер и пепел по городу Парижу рассеют. И ничего не осталось от маленькой мужественной женщины, «зловещей карлицы», запутавшейся в юбках французской королевы в ее первую брачную ночь. Казнь, как всегда в Париже, происходила на Гревской площади. Любопытными были унизаны кровли домов и колокольни церквей. Приговоренная выслушала приговор с удивительным мужеством, не унизив себя мольбами о пощаде. Народ боялся, как бы она при помощи своих чар не превратилась в ворону и не улетела бы от достойного наказания.

Но вороной или совой она не упорхнула от несправедливого наказания и даже не «летает» по страницам книг. Писатели не заинтересовались этой исключительно интересной личностью, могущей дать пищу и их фантазиям, и размышлениям психологов.

Теперь, уже возвращаясь в нашу эпоху Людовика XIV и маркизы Монтеспан, будут другую ведьму пытать каленым железом и сжигать живую на костре.

Это, конечно, уже знакомая вам Вуазьен. Каким-то неизвестным образом пролезла во дворцовые задворки и вот уже самою королеву, недалекую Марию Терезу, подговаривает вливать в питье мужу ею приготовленный любовный напиток, от которого король всех своих метресс оставит, а будет спать только со своей женой. Мария Тереза любезно отклонила предложение: она не будет подвергать риску здоровье короля недозволенными практиками и лучше будет и дальше терпеть его метресс, чем хоть каплю любовного напитка ему в питье выльет. А вот маркиза Монтеспан так не церемонилась с королем. Она за несколько лет своих чернокнижных практик литры всевозможной дряни, называемой «любовным напитком», в короля вылила. И если верить писателю Гуи Бретону, вот что она королю в суп подсыпала: «Изжаренные кости жабы, зубы крота, пепел мертвеца, шпанские мушки, кровь летучей мыши, сушеные сливы и опилки жемчуга»[92].

Тут ничего не говорится о крови новорожденных младенцев. А между тем во время обыска у Вуазьен нашли в саду большое количество закопанных трупиков новорожденных, и та же Вуазьен показала, что маркиза Монтеспан была участницей «черной мессы», когда надо было голой лежать на расстеленном полотне и пить из кубка детскую кровь. Совершенно было доказано, что маркиза Монтеспан часто обращалась за помощью к Вуазьен: сначала, чтобы извести Ла Вальер, чтобы король почувствовал к ней отвращение, в другой раз приворожить короля к своей особе. И то и другое ей замечательно удалось, только вот не знаем, при помощи ли Вуазьен, или само собой, без вмешательства потусторонних сил. Королю ежедневно докладывали о ходе следствия и о показаниях свидетелей.

Испуганный той ролью, которую играла его любовница в этом процессе, он приказал все протокольные записи, где будет фигурировать маркиза Монтеспан, записывать не в общей тетради, а на отдельных листочках, которые велел приносить ему лично. Он их внимательно читал, аккуратно складывал в шкатулку и приходил в ужас: его горячо любимая многолетняя любовница, мать его семерых детей, участвовала в отвратительных процессиях черной магии, поила его на протяжении многих лет отвратительным пойлом, именуемым «любовным напитком». Да, удар, как ни говори, слишком сильный для короля. И конечно, ничего Монтеспан за ее порочные практики не было. Она в судебном процессе официально не фигурировала, а Вуазьен приготавливают к сожжению. Как всегда, Александр Дюма довольно красочно описывает последние минуты жизни Вуазьен: «Подвергнутая ужасной пытке, она, колдунья, не сказала ничего! (Это неправда, Вуазьен выдала всех участников „черной мессы“. — Э. В.) Она перетерпела обыкновенную и чрезвычайную пытку и даже обедала с аппетитом и проспала восемь часов и на костер шла бодрая и отдохнувшая. Связали ее и одели в белое платье с факелом в руке. Такое, особенного кроя платье надевалось на тех, кого предавали сожжению на костре. Скованную по рукам и ногам железом, ее посадили на костер. В то время, как вокруг нее клали солому, она разразилась руганью и проклятьями. Ее прах рассеялся по воздуху»[93].

Ну, конечно, после того как король узнал, какими лакомствами кормила его Монтеспан, и вообще обо всех ее делишках, любовь у него к Франсуазе испарилась мгновенно и он бы рад уже от нее избавиться. Но еще целых одиннадцать лет будет она прозябать на королевском дворе, уже не имея той силы и мощи, что дотоле. Но пришла пора и ей — в монастырь не в монастырь, но только из дворца удалиться. Думала она, думала, как бы это половчей сделать, поскольку король очень деликатным был и ему неловко самолично об этом любовнице сообщать, и решили с Ментенон (она уже на горизонте появилась), что печальное известие об отставке должен сообщить ее сын, прижитый с королем, — герцог Мэнский. Он пришел к матери и сказал: «Матушка, мой отец-король не желает вас больше иметь ни как свою любовницу, ни как приживалку в Версале, и лучше вам добровольно из дворца удалиться». — «Как это удалиться? Как это так не желает?» — в ярости вскричала Монтеспан, ибо за свое долгое пребывание в Версале первой метрессой и с семерыми рожденными ею от короля детишками полагала, что власть ее на королевском дворе будет вечной, хорошо укрепленной и обжалованию не подлежащей, даже если временами король и засматривался на какую-нибудь романтичную придворную даму. А тут вдруг ее ни за что ни про что, как выжатый лимон, на помойку выбрасывают. Ну, собственно, не совсем «на помойку». На помойку ее внутренности по ошибке пьяного возчика через пару десятков лет выбросят, а сейчас ей предлагают довольно хорошую пенсию: за нею сохраняется титул маркизы, богатое поместье, все дарованные королем драгоценности, ну и, конечно, какая-то сумма денег чистоганом. Но конечно, Версаль роскошный, балы и маскарады, а также постель короля уже будут для нее недоступны. Вытуривают, словом, некогда могучую куртизанку, как надоевшую мебель из новой квартиры. Теперь в Версале Ментенон, нянюшка ее деток, будет владычествовать. Да, удар, конечно, мягко говоря, слишком болезненный для тщеславной и гордой Монтеспан. Она в ярости и слезах дверью хлопнула, дворец свой причудливый для сына герцога Мэнского освободила и уехала… В монастырь? О нет, так безоговорочно служить господу богу, как Ла Вальер, умершая монахиней-фанатичкой за пять лет до смерти короля, она не будет. Но немножко, конечно, ему, то есть господу богу, послужит. На добровольных началах. Ну там какую-то толику денег для постоянной милостыни нищим выделит, костелу какую-то сумму на новые рясы для епископов пожертвует, а вообще-то, терзаемая сложным чувством, в котором даже смирение место нашло, то в религиозный фанатизм ударяется, то планы мести в своей душе лелеет, что господу богу вовсе не желательно. Сидит и мечтает: «Вот умрет эта змея подколодная, эта Ментенон, благо на пять лет старше короля, а тому уже на седьмой десяток перевалило, король вспомнит о ней, своей бывшей любовнице, во дворец на прежнее место вернет, ведь дети уже взрослые растут, и король их очень любит. Но король не только Монтеспан не вернул, но даже, когда узнал о ее смерти, совершенно безразличным тоном так выразился: „А для меня она давно уже умерла“».

Но это позднее будет, а пока Монтеспан еще живет, еще, как говорится, «пыжится». Захочет она, скажем, своих прежних придворных на чай к себе в особняк пригласить, те придут, бывшее ее могущество помня, а она их, эта подстаревшая, рано поседевшая низложенная матрона, сидя, как на троне, принимает и, как королева, ручку для поцелуя даже дамам протягивает. Ничего из прежнего высокомерия не исчезло в ней. Где уж тут божеское смирение Ла Вальер!

Но когда одиночество и ярость слишком эту гордую и непокорную душу одолели, она к мужу переметнулась и стала какие-то попытки для сближения делать. Муж, который немало страдал из-за измены жены, хотя и получил от короля огромную денежную мзду и губернаторство, категорически против примирения, тем паче совместной жизни с бывшей супругой. Он, муж маркиз Монтеспан, даже двери ей в свой замок не открыл, а велел передать через лакея, что видеть ее даже на минутку у него нет ни малейшего желания и вообще он забыл о существовании такого человека, как маркиза Монтеспан, и наново вспоминать не хочет. Монтеспан кинулась к детям! Авось у них утешение найдет, авось пожалеют брошенную матушку. Но так как у нее не было к ним никакого материнского чувства раньше, так и у них нет этого чувства к ней теперь. Откуда? Если они были воспитаны милой тетушкой Ментенон и она им «мать родная». А та, змея подколодная, сделала все, чтобы дети Монтеспан полюбили не родную мать, а свою воспитательницу. Они жалеть родную мать не хотят, они хорошо в королевском дворе окопались, прочно обосновались, титулы и звания получили, поместья тоже, узаконились, стали официальными детьми короля, и зачем им «непотребная» матушка? Ну, тогда Монтеспан на религию переметнулась. Надо же ей хоть кого-нибудь полюбить! Без этого нельзя, без этого душа черствеет, сохнет, и решила она полюбить господа бога и нищих. Практики свои по отравлению людей и «черные мессы» забросила, на задворках раздает вшивым нищим свое состояние. И как всегда бывает у гордых и непокорных людей, все делает демонстративно. И в служении богу — ошеломляет!

И вот она поселилась в общине святого Иосифа и начала совершать паломничества по святым местам. А вечерами берет толстую иголку и, искалывая когда-то свои белые восхитительные ручки, шьет для бедных грубую одежду. А на ее стол глянешь, а там, батюшки, один картофель в шелухе и головка лука. И конечно, как религиозным фанатикам пристало, тоже начала свою плоть истязать! Отлились ей сейчас слезки Ла Вальер, над которой она когда-то так жестоко издевалась. Почти полностью ее биографию сейчас повторяет. Тоже спит на простынях из грубой желтой ткани и такую же рубашку на себя напяливает. Ну, чем не власяница Ла Вальер? И чтобы ту в истязании плоти даже перещеголять (она во всем должна быть первая), надевает на руки железные наручники и утыкает подвязки гвоздями и так вот теперь живет и терпит, бросая в своей невообразимой экзальтации вызов миру, а королю в особенности! А вот вам, до какого ужаса в раскаянии я дошла! Чувствуете, дорогой читатель, какой дикий экстремализм из нее вылазит? Всю жизнь во всем всех желала ошеломить и даже сейчас от этого чувства ошеломления не отказалась, только уже не богатым чудачеством, а бренным истязанием плоти и духа! Сама себя за свои прошлые грехи стала наказывать, да только без божеского смирения и покаяния, а назло и напоказ. Гордо, тщеславно, демонстративно. Такая вот была эта необыкновенная женщина, маркиза Монтеспан, которой история гораздо меньше внимания уделила, чем другим королевским фавориткам! А напрасно! Это школа и для психологов, и для сексопатологов, и для философов!

Конец ее бесславен был, дорогой читатель. Поселившись в конце жизни в своем уже скромном особнячке, с тремя простыми бабами, была объята диким чувством страха, что само по себе уже предзнаменует психическую болезнь. Боялась, как огня, смерти, поэтому-то никогда огонь в своем особняке не гасила. Днем и ночью должны были гореть свечи, ибо ее больному воображению представлялось, что смерть в темноте к человеку приходит. Так при огнях и умерла в возрасте шестидесяти шести лет в 1707 году.

Как же трудно «раскусить» эту загадочную натуру. Посмотришь — агнец божий. Скромная, трудолюбивая, обязательная, заботливая, добрая, с тихим ласковым голосочком, всех утешает, всем помогает, ну что тебе Лука из пьесы Горького «На дне». Да только хорошо ли всем от этого утешения, да только искренне ли оно?

Как можно от неприязни, даже ненависти к ней короля, пройти такую эволюцию: стать самой необходимой ему женщиной, забыть обо всех своих прежних метрессах, не иметь в настоящем, даже жениться на ней тайно. Да, Ментенон тайная, законная супруга французского короля. А как он ее терпеть раньше не мог! «Эта назойливая вдовушка вечно надоедает мне своими прошениями о помощи», — жаловался король своим министрам, когда вдова язвительного поэта-калеки Скаррона в черном платочке монашки и с опущенным взором приходила к королю просить пособие «на скромную вдовью жизнь».

Родилась где-то в тюрьме, отец фальшивомонетчик, мать тоже подозрительная личность, молодой пятнадцатилетней девочкой вышла замуж за вечно больного, старого калеку поэта Скаррона, который своей язвительностью удовлетворял все свои сексуальные желания. Оставил Франсуазу девственницей, поскольку давно уже был немощным импотентом. Умер с саркастической улыбкой на устах. А она пошла по Версалям просить пособие у добрых монархов. Увидела ее маркиза Монтеспан. Восхитилась покорностью, жалким видом Ментенон и пригласила эту «служаночку» к себе во дворец воспитательницей королевских, то есть прижитых с королем, детей. Ментенон хорошо исполняла свою обязанность. Ни в чем не перечила, покорно часами стояла у задних дверей Версальского дворца, пока маркиза Монтеспан рожала очередного королевского малютку. Потом забирала малютку, закутывала в свою шаль и, надев маску, удалялась на извозчике, поджидающем ее у задних ворот дворца. Очередной ребенок на воспитании Ментенон. Сначала король не соглашался, чтобы эту хитрую ханжу признали как воспитательницу его детей (в ее искренность и кисленькую улыбочку король не больно-то верил). Поэтому-то и не очень соглашался с решением своей любовницы. Но Монтеспан настояла. Эта староватая Франсуаза со своим опущенным в землю взором, чуть ли не передничек теребящая, казалось, никакой опасности для нее лично представлять не может. Да это просто уму непостижимо! Блестящая, гордая красавица и, извините, какая-то серенькая букашечка, с черного ходу забирающая в свой подол очередного ребенка короля. Ей стать соперницей? Приснится же кому глупому такая нелепость! И очень уверенная в том, что Ментенон никогда и ни за что в жизни не может быть соперницей, не переносящего эту вечно клянчившую подачки, ее короля. Но как же, дорогой читатель, «тихая водичка долбит камень». Франсуаза Скаррон умела держать язык за зубами, а королевских детей воспитывала очень даже хорошо. Настолько хорошо, что они начали не родную матушку любить, а свою воспитательницу. Уже тогда бы гордой красавице Монтеспан обратить внимание на таящуюся опасность и удалить Ментенон навсегда. Долго, очень долго маркиза Монтеспан не видела, какую змею пригрела на своей груди. Собственно, «пригревала» она ее редко, чаще жалила. И злой, ядовитый язычок Монтеспан испускал свой яд и на мадам Скаррон. При всем честном, как говорится, обществе, в присутствии самого короля, Монтеспан отпускала злые шутки в адрес супружеской жизни Ментенон с калекой Скарроном. «И что? Ему так и не удалось из вас женщину сделать?» — спрашивала она нахально при всех придворных дамах воспитательницу своих детей. Та месть оставляла до лучших времен, а сейчас неизменно опущенный в землю взгляд (сама покорность!), и спокойным тихим голосом достойный ответ: «Это бедный человек! Его пожалеть бы надо, надсмеиваться над ним не очень хорошо!» Король слушал, король запоминал. Маркиза Монтеспан могла совершенно не беспокоиться о своих детях. Все на плечах Ментенон. Пятнадцать лет она будет верой и правдой служить маркизе, смертельно ее ненавидя, но ни в чем не переча и исподволь внушая детям ненависть к своей матери. Их простуды, режущиеся зубки, боли желудков несет на своих плечах Ментенон. Не спит по ночам, когда маркиза беспечно резвится на балах, ослепляя всех своим великолепием. Ментенон заботится об их одежде, образовании, распорядке дня, еде. Никогда телесно, что тогда было общепринято (нередко воспитатель юного короля без плетки или розги на прогулку с ним не выходил), детей не наказывала, но всегда старалась даже самую скучную латинскую зубрежку превратить в развлечение, создав для этой цели свою воспитательную программу, которой позавидовали бы сегодняшние педагоги. Развивать в детях их естественные склонности к наукам, не принуждать никогда их силой, не превращая урок в психологические пытки, конечно, такой метод дает поразительные результаты. Неприязнь короля сначала сменилась удивлением: как толково и умно дети рассуждают. Потом признанием, потом симпатией к этой скромной труженице, вечно стоящей в тени, не выпячивающей себя и очень хорошо знающей свое скромное место, но вместе с тем с каким-то гордым и скромным достоинством носящей его. И король не только механически подписывает счета, он начинает говорить с Ментенон. И поражается ее знаниям детских характеров, привычек и даже ее собственными знаниями. Ее интеллектуальный калека муж, ничего не могущий поделать с ее девственностью, напичкал ее хорошими знаниями литературы и философии. Как же отличалась Ментенон от шумной, крикливой, язвительной и капризной Монтеспан. Дошло до того, что он уже говорит с Ментенон о своей Франсуазе: о ее невозможном характере, о своей любви к ней. Ни разу Ментенон не обнаружила свою дикую неприязнь к маркизе. Она соглашается абсолютно во всем с королем и инстинктивно чувствует, какие слова надо находить, чтобы успокоить его. Разговоры становятся дольше и интимнее. Маркиза Монтеспан с иронией спрашивает Ментенон: «О чем это вы, милочка, так долго толкуете с королем? О геометрии или об астрономии?» А они «толкуют» о жизни, и король просто поражается трезвости суждений Ментенон. А она умела рассуждать: спокойно, трезво, глубоко, без малейшей лести, но с огромным почтением. «Сир, от вас дурно пахнет», — могла бесцеремонно заявить королю Монтеспан. Франсуаза Ментенон никогда не замечала этого.

Король понял, что все в нем восхищает воспитательницу его детей. А ему, стареющему могущественному королю, уже очень хочется спокойствия и тепла. Ему начинают надоедать шумные балы, маскарады, игра в карты, охота, он все чаще и чаще хочет пребывать в обществе умной, спокойной, трезвой женщины. А то, что она старше короля на целых пять лет, ему не мешает. Она еще очень даже хороша как женщина. Тридцать восемь лет было Ментенон, когда она познакомилась с королем. Тридцать три года она будет царствовать полновластно в Версальском дворе. Она станет первой советницей короля, перед которой по стойке смирно стояли министры, ловя каждое ее слово. Дело дошло до того, что перед тем, как идти к королю с бумагами, они чуть ли не в очередь выстраивались перед Ментенон: она должна была просмотреть их первой, и только после ее одобрения они несли их королю. Долго, очень долго, годами, прокрадывалась эта незаметная вдовушка к сердцу и ложу короля, как бы все время говоря себе: только бы заманить его в ловушку, а там-то я уж смогу удержать его при себе. Замечательно смогла.

Король Филипп Красивый и его жена Хуана Кастильская Безумная.

Король Генрих VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

Королева Англии Елизавета I.

Мария Стюарт. Королева Шотландии.

Король Франции Генрих IV.

Французский король Людовик XIV.

Фридрих II. Король Прусский.

Король Франц-Иосиф и его супруга Елизавета (Сиси).

Но сейчас до победы над Монтеспан еще далеко, хотя король все чаще и чаще сравнивает в мыслях этих двух женщин, и далеко не в пользу своей фаворитки. И вот, когда однажды во время одного из Версальских вечеров, когда король играл в карты, а маркиза Монтеспан забавляла общество своим ядовитым остроумием, под острие ее язычка опять попала Ментенон. Король ничего не сказал, кажется, даже не слушал, но когда, как всегда спокойная, Ментенон, то есть еще пока мадам Скаррон, хотела уходить и прощалась со всеми, король поднял глаза от карт и сказал: «Спокойной ночи, маркиза Ментенон!» А знаете, дорогой читатель, что это означает? Что бедная вдова Скаррона получает в подарок от короля богатое поместье Ментенон и становится отныне госпожой маркизой. Ну, теперь-то Ментенон может не церемониться с Монтеспан. «Отлились кошке мышкины слезки». Теперь она на каждый сарказм Монтеспан парирует с еще большим хладнокровием, на который даже находчивая Монтеспан не могла сразу найти ответа. Отношения между ними настолько обостряются, что быть вместе они уже не могут. Ментенон решает оставить свою должность у Монтеспан и уйти совсем. Но ей уже заготовлено место: в спальне короля. Она сейчас займет уже навсегда место первой фаворитки короля. Могущественной и так отличающейся от всех предыдущих. Место балов заступили молитвы. Две прекрасные молельни построил король для своей любовницы, где они рядом часто стояли перед иконами, погружась в молитвы. Затих Версаль. Нет уже там веселых забав, балов, маскарадов, балетов. Вместо этого умные и нудные разговоры с писателями, поэтами, философами, учеными. По-прежнему тихая, спокойная, хоть не всегда в черных, но всегда в каких-то приглушенных тонах одежды, ласковой кошкой, а на самом деле хищным зверем, ходит Ментенон по своему Версалю. Она уже законная жена короля, поскольку не гоже ей жить даже с королем в греховном союзе. Он тайно венчается с ней, и, того гляди, она скоро официально будет объявлена французской королевой. До этого, конечно, не дошло, но такие планы лелеяла Ментенон, прекрасно овладев сложным искусством обуздывания монархов. «Не думайте, что легко служить царям», — сказала на суде Временного российского правительства подруженька царицы Александры Федоровны недалекая Анна Вырубова. Эта глупая женщина еще много выскажет очень точных сентенций. Да, королям служить трудно. Сама по себе наука обольщения мужчин — сложная наука, тем паче королей. Надо отказаться от своего «я» и всецело служить своему божеству — монарху. Маркиза Монтеспан поплатилась жестоко, что не пожелала отрешенно служить королю, попробовала стать над ним, и что? Полетела в пропасть. Ментенон учла ее ошибку. Прежде всего, она изучает вкусы и повадки короля и смело им следует. Ага, король не любит запаха духов. Его мать, Анна Австрийская, сильно душилась, и на всю жизнь королю стал ненавистен этот запах. Ментенон следит за тем, чтобы приезжающие в Версаль дамы не были надушены. Ага, король любит свежий воздух. А его «свежий воздух» — это элементарные сквозняки. В карете, даже зимой, настежь открывались окна, что для Ментенон, выросшей в сырах и холодных стенах тюремной камеры и вечно мерзнувшей, — нож острый, но она терпит. Терпит, хотя простуживается, заболевает, кашляет, кутается в теплые шали. В комнатах короля всегда настежь открыты окна, она начинает открывать их и в своих апартаментах, хотя это истинное убийство для нее. Чтобы как-то закамуфлировать этот вечный сквозняк, приказала построить шкаф без дверей, обитый внутри пикованным атласом, и в эту «маленькую» комнатку всунула столик, кресла и софу и так спасалась от сквозняков. Этот шкаф, приносимый из комнаты в комнату, стали называть «улочками», и так появились знаменитые маленькие будуары, в которых-то улочках, все более и более увеличивающихся размеров, дамы в дезабилье принимали утренних гостей, а маркиза Помпадур в нем беседовала с Вольтером. И если на каких литографиях вам попадется когда картина, представляющая полуголую маркизу Помпадур в обществе великого философа, знайте, дорогой читатель, — это «улочки» знаменитой Ментенон. Король любит хорошо поесть. Ментенон заботится о хорошей кухне и никогда не забывает поставить на его ночной столик груду свежих слоеных пирожков и графин вина, ибо часто король имел желание и ночью покушать. Отдохнул король душой и телом при своей новой метрессе. Он ее называл «Ваша солидность», наверное, потому, что она с такой поразительной скрупулезностью относилась к своим обязанностям. Солидность перешла и на королевский альков. Достойно, как благовоспитанный муж, хаживает теперь король в спальню к Ментенон. Она смущена: как-никак ей уже за седьмой десяток перевалило, да и король к седьмому десятку приближается, вроде неудобно плотским делом со старым телом заниматься. Она к аббату: «Господин аббат, не совершаю ли я греха и как мне поступить: король все еще хочет меня как женщину». — «Терпи, милая», — строго сказал ей аббат-исповедник. Овечка божия должна знать, какое огромное значение для государства имеет психическое состояние короля. Даже ребенку сегодня ясно, что секс успокаивает нервную систему. «Делайте сколько угодно, когда угодно и до любого возраста», — гласит сегодняшняя формулировка. Ну а раньше не очень знали, до какого возраста «можно». И добродетельные христиане типа маркизы Ментенон здорово угрызениями совести мучились: вроде старое тело, а делают с ним то, что молодому только положено. Она, конечно, подобно маркизе Монтеспан, шпанских мушек королю не давала, наоборот, всеми способами старалась отвлечь короля от греховных мыслей. Конечно, он мог бы найти «утешительниц» с молодым и красивым телом, но, во-первых, короля одолела набожность, и ему вроде стало неловко господа бога нелегальным распутством обманывать, раз законная жена есть, во-вторых, он устал от «молодых и красивых».

Словом, дорогой читатель, из всего следует, что король чуть ли не до самой своей последней минуты, жестокого заболевания, гангрены ног, которая его в могилу свела, к Ментенон в спальню хаживал, и не всегда чтобы там какой государственный трактат ей прочитать. Впрочем, трактаты читались чаще, конечно, чем совершались половые сношения. Он перенес свой стол в кабинет Ментенон и там начал принимать министров и вершить государственные дела.

До самой последней минуты будет она с королем. «Свою смерть он принял на ее коленях», — можно бы так романтично резюмировать. Но смерть короля была страшна, хотя принял он ее с величайшим мужеством, преодолевая дикую боль, одуряющий запах гниющих до костей ног, принимая последний ласковый взгляд своей верной тайной жены. После его смерти она удалилась в свое поместье. Король назначил ей очень даже приличную пожизненную пенсию, и регент Филипп Орлеанский строго соблюдал своевременную ее выплату вдове короля. В своем доме она вела ту же размеренную, спокойную жизнь. В определенные часы вставания, прогулки, молитвы, принятие пищи — все по установленному раз и навсегда распорядку. Ее маленькое поместье, конечно, ничем не напоминало монастырскую келью, ну разве тем, что его обитательница поистине вела совершенно замкнутую монастырскую жизнь, и ее однообразное течение никогда и ничем не нарушалось. Ну разве тем, что однажды ей сообщили, что на пороге дожидается ее русский царь — Петр I, который очень желает познакомиться с женщиной, сумевшей завоевать такие глубокие чувства могущественного французского короля. Ментенон тогда уже лежала больная, накануне своей смерти, но разрешила русскому царю войти к ней. Петр I сел на стул и долго молчал, внимательно ее разглядывая. Худая старуха с морщинистым лицом и седыми лохмотьями волос! Эта ведьма «трясла» Францией? Царь посмотрел, посмотрел, горько улыбнулся и тихо, без слова и прощания, вышел. Он, наверно, думал, как же дико может шутить жизнь и время!

Умерла Ментенон в 1719 году в возрасте семидесяти восьми лет. Спокойно жила, хотя и в неспокойном блеске Версаля, но останкам ее не дали лежать спокойно в земле. В 1793 году кому-то понадобилось выкопать ее гроб, разрушить и раскидать кости по земле.

Портрет Герцога Бэкингема с семьей. Художник Г. Виллерс.

Альковы отвращения и насилия

Мария Медичи

алки и достойны сожаления, дорогой читатель, те королевские альковы, в которых любовь, так сказать, в одностороннем порядке процветает. Ну, допустим, некрасивая, а даже внешне отвратительная королева безумно любит красивого короля, а он ее, кроме, мягко говоря, холодного почтения, никаким другим чувством наградить не может. Такие королевы дико страдают, дико ревнуют и на почве этих диких мучений дико изуверствуют над своим народом, ибо от алькова до государственных деяний расстояние самое крохотное, как бы мы ни думали и ни хотели иначе. И показателен в этом отношении пример английской королевы, первой дочери Генриха VIII Марии Тюдор. Ее, эту королеву, за лютость прозвали «Кровавой Мэри», а коктейли ее имени — помидорный сок наполовину с водкой смешанный, до сих пор «гуляют» по ночным кабакам всей Европы.

Эта кровавая королева несчетное количество протестантов на костре сожгла, в угоду своему красавцу-супругу испанскому королю Филиппу II. Такой, значит, она ревностной католичкой стала.

Долго эту уродину никто замуж не брал. Генрих VIII прямо измучился с нахождением ей европейских женихов. Ни один захудалый монарх не польстился на его дочь, хотя быть мужем королевы Англии это, извините, очень даже престижно. А Марию не хотят. Поскольку уродлива больно. Ну, Уродство в жениховском деле не помеха, это мы уже на исторической практике давно убедились. Так ведь она ну прямо отвратительна и зла. Такой невестой и прослыла в Европе. Ну, Генрих VIII, измотавшись в поисках женихов для своей дочери, вознамерился ее выдать замуж за своего внебрачного сына, герцога Гарри Ричмонда, но тот туберкулезный малый, после страшного вида казни своей мачехи Анны Болейн совсем захирел и скоро умер. Марии Тюдор уже четвертый десяток на пятки наступает, а мужа нет. Но вот, наконец, писаный красавец, почти на одиннадцать лет моложе ее нашелся! И кто вы думаете? Сам могущественный испанский король Филипп II. У него как раз к этому времени первая жена Мария Португальская умерла, и он не прочь был «подружиться» с Англией, чтобы против Франции потом выступить. Словом, внешний вид невесты не помеха для Филиппа II в матримониальных планах. «Нам с лица не воду пить» — не правда ли? И вот, снарядив своих пятьсот воинов конных и взяв парочку любовниц, он направляется к английскому королевству. И где-то на полпути к Лондону они встретились. И вид жениха прямо ошеломил Марию Тюдор. Такого красавца она еще не видела вообще, а тут он еще и ее женихом называется.

На прекрасном белом иноходце, в гриву которого вплетены драгоценности, сам в белом костюме из тончайшей кожи, утыканном во множестве драгоценными камнями, шляпа с белым пушистым пером. А вот она, невеста — полная противоположность жениху, на одиннадцать лет старше его, уродина уродиной, да еще вся в черном, что ей очень не шло. Невесте уже почти сорок лет, а выглядит на все пятьдесят, личико сморщенное, как яблочко без влаги.

Том Сеймур, брат одной из жен Генриха VIII, так о ней выразился: «Господи, что за карга! Она выглядит на добрых десять лет старше, с напряженным лицом и морщинками, залегшими вокруг глаз и рта. Волосы у нее были некрасиво зачесаны назад»[94].

Что поделаешь! Филипп II очень хорошо воспитан, он свое разочарование быстро «в карман спрятал», хороший монарх не будет там раздумывать о красоте невесты, когда Испании срочно надо с Англией в мир войти, чтобы против Франции выступить, где уж тут над видом невесты слезы лить, хотя, конечно, Мария Тюдор могла бы немного попригляднее одеться, тем более черное ей очень даже не к лицу. А она не знает, что ей к лицу, что не к лицу, на ней все аляповато и косо сидит и висит. Черное вообще редко кому идет. Это только Диана Пуатье и Анна Болейн знали, что им очень идет черный цвет. А так! Попробуй-ка дама в сорок лет напялить на себя черную каракулевую шубу, точно на шестидесятилетнюю бабушку будет выглядеть.

Катарина Говард, жена Генриха VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

Словом, жених невесте очень даже понравился, она тут же с места в карьер безумно в него влюбилось, а невеста жениху не очень, но он унывать не стал, у него в свите две любовницы с собой из Испании привезены. Поэтому он вежливо целует руку невесты и вручает ей подарок — дорогой алмазный перстень.

И потом, когда долгие ночи в одиночестве лежать в своем алькове будет, поскольку Филипп частенько ее оставлял и пребывал в своей Испании, и когда тяжко умирать будет, все будет рассматривать этот перстень с огромным бриллиантом и не менее огромной жемчужиной. Самое неприятное для Филиппа — это идти в альков королевский с супругой. Поскольку он английского не знал, изъяснялись они по-испански, а это, наверное, не очень красноречивый язык в любовных излияниях, поскольку Мария Тюдор была очень даже разочарована своей первой брачной ночью, на которой она сорокалетней девственницей предстала. Ей, наивной, наверное, думалось, что «принц из сказки» осыплет ее сказочными наслаждениями, а тут все пресно, деловито и без особого пыла. Филипп, конечно, для храбрости «хватил» нечто более посущественнее, чем водка. Ну, проглотил там пару шпанских мушек, чтобы не так уж противно было со своей подстарелой, как кошка в него влюбленной женой свое супружеское дело исполнить. Ничего страшного! Страшное для Марии Тюдор начнется потом, когда супруг заведомо не случайно отлынивать от дальнейшего исполнения этой обязанности начнет. Мария Тюдор, ревность которой, обостренная до неимоверной степени, стала особо зоркой, без труда обнаружила виновницу холодности супруга в королевском алькове — герцогиню Лоррен, привезенную Филиппом из Испании. Мария Тюдор, горя сложным чувством немедленной мести, включая лишение соперницы жизни через сожжение (не привыкать, вон у нее как костры горящих еретиков пылают), и своим королевским достоинством, которое не допускает таких низменных чувств, как женская страсть к мужчине, пишет герцогине лаконичное письмо с категорическим требованием немедленного удаления из английского двора. Обиженная герцогиня, даже не попрощавшись с любовником, который не сумел инкогнито сохранить ее честь, на унижение не выставляя, гордо покидает английский двор. Филипп, собравшись было свои амурные делишки с герцогиней продолжить, поскольку страшные ночи с супругой вызывали у него единственное желание — бежать из этой постели в другую, вдруг узнает, что по приказу его жены, английской королевы Марии Тюдор, герцогиня Лоррен удалена со двора. Он и виду не подал, что возмущен и шокирован таким самоуправством своей супруги, он только стал еще более по отношению к ней вежливым и холодным.

А Мария Тюдор рвет и мечет, не икру, конечно, только свое желание немедленно забеременеть от Филиппа и родить ему наследника. И что вы думаете? Она забеременела, свершилось чудо, бог услышал ее яростные молитвы! Живот у нее растет не по дням, а по часам! Уже платья специальные армия швеек шьет, уже проект люльки заказывается у хорошего мастера. Мария Тюдор каждый вечер мужа заставляет свой живот обмерять — так он в размерах увеличивается — и заставляет его радость по этому поводу выражать! Ну, хоть улыбнуться, что ли. А то он, имея очень красивое лицо с прекрасными, как небо, голубыми глазами, почему то внешне совершенно непроницаем. Не лицо, а маска! Если надо напялить на лицо улыбку, он, конечно, сделает это, но она больше будет похожа на гримасу, чем на улыбку. Таинственный, замкнутый в себе человек, не способный на выражение никаких эмоций. Совершенно невозмутим во всем! С невозмутимым видом возьмет у польской королевы Боны огромное количество денег на свои войны, с невозмутимым видом никогда их не отдаст (даже проценты), с невозмутимым видом женился на внешне отвратительной (внутренне не лучше) Марии Тюдор, дочери Генриха VIII, с таким же невозмутимым видом предложит руку второй его дочери, Елизавете, когда та королевой станет. Но при таком «чуде», как беременность, его уже немолодой жены, он удивился, конечно, и восхитился, наверное! Пусть теперь, после рождения наследника, все эти чопорные английские лорды попробуют его английской короны лишить. Чуете, дорогой читатель, как могущественна Испания станет, если к ней еще английское королевство присоединить, вместе войной на Францию пойти да оттяпать у той половину богатых провинций? Перспективы радужные, да реальность серенькая. И вот, когда Марии Тюдор пришло время рожать и она уже почувствовала родовые потуги, придворный акушер настоял, чтобы произвести, наконец, исследование королеве, которая до этого времени никакие осмотры ее тела не позволяла. Ну и… историческим конфузом эта мнимая беременность закончилась, дорогой читатель! Оказалось, что беременности у королевы нет и никогда не было, а есть элементарная, но грозная водянка и рак живота. Он-то и способствовал неумеренному росту живота!

Ну как же история любит повторяться! Ведь через много-много лет точно такое же случится с нашей последней русской царицей Александрой Федоровной. Она в своем нервном психозе — желании родить, наконец, после рождения четырех дочерей наследника — так увлеклась этой идеей, что забеременела. Живот у нее, как и у Марии Тюдор, рос не по дням, а по часам, но, когда пришло время рожать, придворный акушер исследовал ее, и оказалось, что никакой беременности вообще нет и не было — все это плод больного воображения царицы, который дал реальные факты увеличения живота и наполнения грудей молоком. Вот ведь какие феномены при больном психическом воображении наблюдаются. Но русское правительство, в отличие от английского, так плохо и невразумительно объяснило отсутствие беременности у царицы (народ в это время ждал сигнала — пальбу пушек с Петропавловской крепости, извещающей о рождении царицей наследника), что поползли слухи, что родила царица неведому зверушку, с рогами, которую пришлось придушить.

Сексопатологи объясняют наличие подобного фактора мнимой беременности у особ, охваченных манией, у психически неуравновешенных женщин. Это своего рода психический невроз, очень, оказывается, часто в жизни встречается.

Да, невесело приняла Мария Тюдор такое разочарование. Отсюда ее лютость только еще пуще развилась, и она уже без всякого пардону начала сжигать еретиков, иногда по сорок человек в день.

Филипп II видит, что дела его на брачном фронте не так хороши, как хотелось бы, на политическом тоже. Английские лорды упорно требуют от него полного отказа от притязаний на английскую корону, время больше на свою полусумасшедшую жену тратить не стал. Уехал в свою Испанию. Раз он только еще явится к своей жене Марии Тюдор, просить ее быть союзницей в его войне с Францией. А она абсолютно не политик, горя только своей неимоверной любовью к супругу, снаряжает английскую армию, и та терпит позорное поражение, лишившись своего важного портового города. Так что, кроме позора и ущерба для казны и гибели людей, ничего не принесло это политическое супружество, в котором жена вздумала играть роль влюбленной кошки, не считаясь с интересами государства.

О, ее сводная сестрица Елизавета, которая после нее править стала, намного хитрее и умнее. Она со своими многочисленными женихами, претендующими на ее руку и корону Англии, годами «волынку тянула», надеждами время оттягивала, но никогда обещание не сдерживала. Ей свой люд и благо государства дороже были, чем коршуны-мужья, того и гляди мечтавшие Англию заграбастать в свои руки. Нам, дорогой читатель, нет надобности подробно рассказывать вам о страшной смерти от рака Марии Тюдор. И навряд ли ее личная «несчастливая жизнь» может оправдать все те жестокости по отношению к людям, которые она творила в большей мере из-за желания угодить католическому супругу, поэтому, как поленья, сжигала на кострах еретиков. И холод, мрак, одиночество ее алькова навряд ли мог согреть этот жар пылающих костров.

Иосиф II

Ну ладно, хотя Филипп и не любил свою жену Марию Тюдор, но все-таки внешне он свое к ней отвращение скрывал. Он очень воспитанный человек и о своем государстве пекся. А что вы скажете, дорогой читатель, о таком алькове, в котором супруг не в силах побороть до тошноты доходящее отвращение к своей супруге? Не только первую брачную ночь с женой проводить не желает, но вообще видеть ее не желает. Отвращение его к супруге так велико, что того и гляди преступление какое в алькове наступит: или отравит он ее, или еще каким манером жизни лишит. И если этого не случилось, то только потому, что супруга вовремя из жизни ушла.

И такое случилось с австрийским императором Иосифом II, который был сыном знаменитой австриячки Марии-Терезы, свекрови пол-Европы, и Франциска-Стефана. Иосиф женился первый раз по любви на Изабелле Бурбонской и был очень счастлив в семейной жизни. Но безоблачное счастье длилось ровно три года, когда Изабелла вместе с неродившейся дочерью вдруг скоропостижно умрет от оспы. Горю Иосифа, конечно, как принято стереотипно говорить, конца нет. Но матушка Мария-Тереза торопит его жениться во второй раз и срочно: наследника нет. От Изабеллы Бурбонской только дочь растет. Сын нужен. Ну, Иосифу все равно, кого ему в супруги подсунут, поскольку сердце его занято любовью к умершей жене, ну и подсунули ему дикую уродину Жозефу Баварскую. Уж на что Иосиф был приготовлен к уродству Жозефы, но и он вздрогнул, когда ее увидел: бочкообразная фигура, какие-то страшные пятна на лице и рот с неровными зубами волка. Наступила брачная ночь, император на стуле в страшной печали сидит, в кровать ложиться с супругой отвращение к ней ему не позволяет. Каково молодой жене? Неприятно, мы думаем. Не виновата ведь она, что такой уродиной родилась, а он, конечно, виноват, зачем женился на такой уродине, с которой спать не может и даже свою первую ночь «испробовать», чтобы супружество было легальным, не в состоянии. Супруг через некоторое время вскипел такой дикой яростью к уродине жене, что не только в постель не желал с ней ложиться, но при виде ее зубами скрежетал и поспешно отворачивался.

Жена, конечно, от такого пренебрежения день и ночь плачет, отчего пятна на ее лице еще обильнее и ярче развились. Мария-Тереза, мать Иосифа, мучается, проклинает себя, зачем на этом супружестве настояла, если сын свою ненависть и отвращение к супруге преодолеть не может, отец Франциск-Стефан что-то там сочиняет о количестве тарелок на обеденном столе, а за столом и в королевском алькове стоит скорбь всемирная. Конечно, великой трагедией такое вот супружество бы кончилось, да бог смилостивился над бедной уродиной. Прибрал ее к себе. Вскоре, к огромной радости Иосифа, его жена умирает тоже от оспы. И настолько у него эта женщина вызывала и физическое, и психическое отвращение, что он вообще интерес к дамскому полу потерял и жениться в третий раз не пожелал. К счастью, его брат Леопольд, который был крестным сыном самого русского императора Петра I, выручил старшего братца из тяжелого положения. У него родился сын. При таком радостном известии бабка Мария-Тереза в одной ночной рубашке побежала к танцующим на балу подданным и закричала: «Дети, прервите танцы. У Польдека сын родился!» Конечно, все закричали «ура», а больше всех радовался старший брат Польдека, Иосиф. Слава богу, есть кому наследие империи передать, не придется теперь мучиться ночными альковными кошмарами с ненавистными женами. И действительно, когда сын этого Польдека, а внук Марии-Терезы вырос, он стал австрийским императором Франциском I.

Сын-то у Польдека родился, и потом еще дети пойдут, но вначале все не так радужно, а даже в черном свете представлялось. Едет этот самый Польдек к своей испанской невесте Целых одиннадцать дней и с каждым днем все больше и больше мрачнеет. Во-первых, потому что знает, невеста — уродина, а это, конечно, хотя и для брака монархов не так важно, но все же. Согласитесь, с красивой женой легче наследников плодить. Во-вторых, у Леопольда отчего-то, неизвестно, может, от волнения, может, от нехорошей дорожной кухни, но дизентерия развилась и даже с кровавым поносом. Неромантичной болезнью, скажем прямо, жених болен. И какой казус может произойти. Ну, например, станет он общаться со своей хотя и уродливой, но невестой, а ему приспичит по нужде в самый неподходящий момент. Но все оказалось как нельзя лучше. Вместо ожидаемой рыжей уродины с отвратительными манерами он увидел скромную девушку с приятным белым личиком и золотыми волосами. Да и дизентерия почему-то, может, от радости, вдруг отступила. Словом, испанская жена Польдека Мария-Луиза стыда его тосканскому княжеству не принесла, а наоборот, начала рожать здоровых детей (их потом в образе разных князей и графов здорово в Европе наплодилось) — девять сыновей и три дочери! Наверное, бабушка Мария-Тереза не успевала в ночной рубашке на балкон выскакивать и оттуда придворным кричать: «Дети, прекратите танцы. У Польдека новый сын родился». И все-таки Мария-Луиза не перегнала свою свекровь в рождении детей: их у нее только дюжина, а вот у Марии-Терезы целых шестнадцать!

У Польдека генетическая расположенность к сексу, конечно, от отца Франциска-Стефана досталась. Он не только свою жену часто беременностью награждал, но и любовниц своих в этом отношении не жалел. И даже принялся за горничных своей жены, что Мария-Луиза терпеть не могла. Аристократки — это другое дело. Когда у ее мужа любовницами были аристократки — она не возражала, конечно. Ну, там леди Анна Ковнер или другие какие знатные графини. Но вдруг у мужа танцовщица появилась Ливия Раймонди, которая, несмотря на постоянное освистывание ее публикой, почему-то называла себя гордо балериной. Мария-Луиза слегка пожурила мужа за плебейские навыки: то служанки, то плясуньи. И муж решил, как в «Пигмалионе», из своей девки аристократку сделать. Купил ей роскошный особняк, на дворец смахивающий, стены эротичными картинками украсил, полки с книжками выставил и давай свою Ливию, в свободное от любви время, премудростям науки учить. А как же: «Грызи гранит науки». А она подушку грызла, когда сына ему рожала, сыночку незаконному папаша очень обрадовался, назвал его Людовиком и заставил Марию-Луизу на чай в гости любовницу пригласить. Мария-Луиза настолько с ней сдружилась, что, говорят, вечерами, сидя рядышком почти головка к головке, совместно вышивали салфеточки. А потом, когда брат Иосиф-император умер и Леопольду надо было наследником из своей Флоренции в Вену возвращаться, он свою Ливию не забыл. Да не только ее, но всю ее многочисленную родню с кузинами и двоюродными сестрицами забрал, снял огромный особняк на улице Капустной и там их всех вместе поместил. Умер он совершенно случайно, в 1792 году через два года после смерти своего брата, мало поцарствовав. И смерть-то какая-то несуразная у него вышла. Он, чувствуя, что интимные мужские силы его несколько поиссякли, и не желая допустить до такого конфуза свой организм, принялся пичкать его разными напитками, самолично в своей лаборатории изготовляемыми. Мы не знаем, помогли ли ему эти любовные напитки в любовных утехах, но смерть ускорили, точно. Правда, многие историки считают, что это только сплетня, а на самом деле Леопольд умер от воспаления легких. До правды, конечно, теперь не доберешься, а для нас и не важна эта правда. Правда в том, что альков этого любвеобильного человека был горячим, где бы он ни находился, в своем ли доме, в Доме ли его любовниц. И в этом отношении его старший брат Иосиф II мог только ему завидовать. Его собственный альков отвращения ко второй супруге навсегда отбил охоту и к женам, и к сексу.

Неприятен альков, в котором насилие совершается. И такие королевские альковы были, дорогой читатель!

Людовик XI

Вот у Людовика XI, французского короля, жена Маргарита Шотландская. Девчушке едва исполнилось одиннадцать лет. Пожалеть бы ему бедную девочку, не тащить ее в постель, дать возможность по примеру других гуманных монархов малость дозреть, половой зрелости достигнуть. А Людовику XI невтерпеж. Он там так долго ждать не будет, его обуревает страсть, и не для него созданы фиктивные браки с несовершеннолетними женами, которых мужья несколько лет подряд только в лобик целуют, до тела не дотрагиваясь. Людовик XI, обуреваемый грубой животной страстью, берет девочку-жену, чуть ли не насилуя, грубо, беспардонно, никакой уступки ни ее стыдливости, ни невинности не делая. Подумаешь, жеманства и нежности в алькове, еще чего! Людовик XI всю жизнь этих качеств не признавал. Для него женщина — это объект его сексуальных удовольствий. А поскольку он до своей женитьбы сексуальную практику уже большую имел, редко какая дворцовая дама и в его сети не попала, то и с женой церемониться не стал.

И стала Маргарита Шотландская в одиннадцать лет женщиной, но с расстроенным воображением, надломленной психикой, в которой физическая любовь у нее ассоциируется с мерзким насилием и отвратительным надруганием. И поскольку реальность так мерзка, перешла она в мир фантазии: по ночам поэмы сочиняет, днем меланхолией и головной болью мучается. Словом, не жизнь у королевы, а мука одна. Но природа, конечно, взяла свое, и через пять лет расцвела она, как цветок, «созрела» для любви, став прелестной белокурой шестнадцатилетней красавицей. Вот теперь бы в самую пору любовь пестовать и нежностью свою жену одаривать, а Людовик XI не умеет. А кроме всего прочего, еще и нос воротит. Ему эта пятилетняя принудительная половая связь с женой, исполняющей в постели роль бессловесного истукана, порядком надоела. Романтика — не его стихия. Женщина создана не для того, чтобы там в ее мозг или сердце заглядывать. Еще чего! Женщина — это самка. И чем она глупее и развязнее, тем лучше. А тут какие-то слезы в алькове, «Страдания молодой Вертерки» и прочая чепуха. Словом, остыл Людовик XI к своей супруге, не отвечающей ни в малейшей степени его сексуальным желаниям. Сложность натуры Маргариты не для грубого, вульгарного Людовика XI.

Королевский альков превратился в ад. Но как всегда бывает с мужьями, которые сами виноваты в неудачности своего алькова, Людовика XI вдруг начала обуревать какая-то странная ревность. Вроде бы никакого повода для нее, этой ревности, супруга не давала, а он ревнует, и везде ему ее любовники мерещатся. Шпионов к ней приставил, чтобы следили за каждым ее шагом. А особенно огромное усердие в этом деле проявлял его камердинер Жаме де Тиллей. Сам Людовик XI в спальню к жене вообще хаживать перестал, у него при дворе интересные дамочки, на сексуальные услуги скорые, появились, а камердинеру наказывает ни днем ни ночью со спальни жены глаз не спускать. А Маргарита Шотландская, томимая чувством неразделенной любви и к тому же напичканная романтическими поэмами, ищет удовлетворения своей чувственности в простых платонических ласках, поскольку физическая половая любовь вызывает у нее неистребимое отвращение. И фавориты, из числа придворных юнцов, часто, играя с королевой, то фривольно ее за грудь схватят, то колено погладят, то за ручку возьмут. На большее они не решались, и большее им Маргарита Шотландская не позволяла. Но шпион де Тиллей, в тонкости женской психики не вникая, усмотрел в ее действиях не только разврат, но и прелюбодеяние и королю донес ни больше ни меньше только следующее: «Королева спит с фаворитами, а чтобы не забеременеть, ест зеленые яблоки и пьет уксус». Ну, этот уксус совсем доконал короля. Он в такое бешенство впал, что жизнь Маргариты стала совершенно несносной. Бывают же такие бешеные люди, которые свое бешенство маской тончайшего сарказма прикрывают. Они там не будут на жену с кулаками набрасываться, но ежедневно, ежечасно мелкими саркастическими уколами травят и травят ее, почище твоих отрав. Днем и ночью пилит и пилит ее, ломает бедную сосенку, как осенний постоянный ветер. Как будто бы и не очень сильный, не вихрь, но трещинку дерево дает и надвое разламывается. Разломилась и Маргарита от этих постоянные упреков, подозрений, шпионажа, доносов, что в постель слегла с очень сильной неврастенией. Бледная, исхудалая, синяя, как костельная свечечка, лежит в постели и радуется: «Боже, я скоро умру». А когда любившие ее придворные начали ее утешать и подбадривать, что, дескать, в таком юном возрасте рано вам умирать, ваше величество, и что она непременно выживет, то она горько усмехнулась, отвернулась к стене и прошептала: «Зачем? Тьфу на жизнь, не говорите мне больше о ней». И так велико ее желание смерти было, что без видимой болезни умерла она. И было это в 1444 году, а ей было всего шестнадцать лет. Ну и альков королевский, нечего сказать, из постели в катафалк превратился. Циник Людовик XI, у которого все человеческие чувства, кроме чувства ненависти, давным-давно исчезли, а может, никогда их и вообще не было, только саркастически улыбается: «Супруга наша скончалась от неумеренного увлечения поэзией», — так прокомментировал и уехал себе путешествовать, не пожелав даже присутствовать на похоронах королевы.

Ну и король! Все, исключительно все: и биографы, и историки, у которых нередко мнения диаметрально противоположными бывают, в отношении Людовика XI были согласны: машина, не человек. При том абсолютно без совести и чести. Для него королевское слово, что жизни равнялось, — пустой звук, он его на каждом шагу мог нарушить. А вероломства, интриги, козни на пути к достижению цели были его основными методами. О нем один из историков так писал: «Людовик XI презирал и ненавидел всякое проявление чувства. Презирал поэзию, искусство, любовь к женщинам, великодушие, страдания. Презирал турниры, поединки, пышные праздники. Единственной его забавой была охота на диких зверей. Пренебрегал шелком и золотом. Одежда его была самая простая и грубая. Презирал дворян и окружал себя людьми низкого звания. Его не могло связать никакое обещание, никакая клятва. Он нарушал ежеминутно данное слово. Ничего не было для него святого, ничего он не уважал и не ценил, кроме холодного, расчетливого разума. Хитрость и вероломство считал он необходимым элементом и высшим проявлением государственной мудрости»[95].

Да, дорогой читатель, грустным, печальным, с одной стороны, и грубо циничным, с другой, был этот королевский альков! А в сумме был он истинно трагическим, в котором и намека на радость и гармонию не было. Ведь для того, чтобы гармония в алькове процветала, надо чтобы и характеры там подобные находились. А нас другой вопрос мучает: существуют же такие вот личности, обладающие даже проблесками гениальности, в коих, кроме грубости, хамства, беспардонной силы, ничего-то, в сущности, и нет больше. Ничего человеческого! Ведь этот самый Людовик XI, французский король, в сущности, много для своего государства сделал и, как наш Петр I или Александр Македонский, Филипп Красивый или Фридрих II Прусский, вечно его могущество укреплял и территории расширял. Но вот в смысле человеческих чувств — ничего там подобного нет. Окружил себя одним только преданным человеком, брадобреем Оливье, которого народ «Дьяволом» прозвал, и все! И вечно ему кругом шпионы мерещились, и он все больше и больше замыкался в себе. Жил или в каких-то укрепленных замках, до которых никто не мог добраться, или в тюремной камере в своей Бастилии, которую обвесил соломенными циновками и спал на нарах, прикрывшись тулупом. На голове носил какую-то странную шляпу с бубенчиками ли, с изображениями святых ли — не поймешь! Одежда его была так стара и поношена, что, выйди он в таком виде на улицу, его непременно наградили бы милостыней. Бедный, несчастный, одинокий, озлобленный король! И так с самого юного возраста. Со своим отцом он не разговаривал ровно шестнадцать лет, до самой смерти Карла VII, прячась где-то на задворках чужих королевств.

И жить бы ему до конца жизни в своем одиночестве, но, о ирония судьбы, второй брак для него намечен. Ну хоть этот альков чем-то будет отличен от первого! Ведь наследников французское королевство ждет! В 1461 году Людовик XI женится второй раз на принцессе Шарлотте Савойской. Наивная обаятельная девочка! С такой юной непосредственностью впорхнула во французский двор, но ее живо ушатом холодной воды окатили. Подбежала к надворному поэту и со всей своей непосредственностью вдруг крепко поцеловала его в губы: «Такие уста изрекают золотые слова!» Но во-первых, отучись, Шарлотта, от золота, ты его у короля-мужа не найдешь, во-вторых, от своей непосредственности. Прими облик серьезной, угрюмой, вечно озабоченной матроны, как при дворе Людовика XI пристало! Но может быть, он учел «ошибки молодости» в своем холодном алькове и не повторит их со второй женой? Давайте, дорогой читатель, заглянем потихонечку в этот альков, а? По логике там полагается сейчас нежность и понимание. Но это по логике. Действия Людовика XI никакой логике не поддаются. Здесь бушует своя стихия, злобная и разрушительная. Ей бы только ломать все на своем пути, любые проявления человеческого чувства превращать в холодный расчетливый механизм. Сломлено сердце первой жены, сломим и у второй. И вот, когда Шарлотта не оправдала надежд мужа, родив ему двух дочерей вместо желанного сына, терпению Людовика XI пришел конец. Зачем он на такую каторгу, как альков жены, ходит, когда кругом… Девки! Девок, девок, девок побольше и поразвратнее девок, кричало сердце и естество Людовика XI. Его низменные инстинкты требовали самых низменных развлечений. Почему-то это у него вполне допускалось наравне с огромной набожностью. Наверное, по принципу «грешить и каяться».

Елизавета Петровна, русская царица, в грехах и раскаянии прожила тридцать лет. Ночью грешила, поскольку ночь в день превращала, днем каялась, вознося молитвы богу. Римский император Нерон, наоборот, каялся только ночью, днем он бесчинствовал, вечером к раскаянию приготавливался, а вот ночью вовсю раскаивался в своих злодеяниях. Так что всемилостивый господь бог непременно простит маленькую слабость и тягу Людовика XI к девкам, веселым, пьяным, всех мастей! В молодости он хаживал в дома терпимости. Это ему доставляло огромное удовольствие. Угрызениями совести он не мучился. Это вам не сентиментальный Володя, герой рассказа А. П. Чехова, упавший в обморок от омерзения к самому себе после посещения борделя. Людовику XI бордель с его разнузданным сексом так вскружил голову, что обойтись без этих низменных удовольствий он уже был не в состоянии. Без этого обойтись так же трудно, как пьянице без стакана водки. Как сказал Оноре де Бальзак, деликатно называя разврат наслаждением: «Наслаждение подобно неким лечебным снадобьям. Чтобы они оказывали постоянное воздействие, надо увеличивать дозу, пока наконец не постигнет смерть или полное отупение». Диоген сказал коротко: «Распутство — это трава, приправленная медом!»

Людовик XI все требует более низких, более развращенных наслаждений, которым мешает добродетельная жена. Но не ходить же всемогущему французскому королю в зрелом возрасте в бордели? Еще чего, так себя компрометировать! И он устраивает бордель в собственном дворце, а чтобы почтенная Шарлотта не слишком мозолила глаза своим горестным видом, ей было предложено коротко и ясно: жить отдельно. Вот вам, матушка, порог, пардон, дворец, на замковую крепость смахивающий, идите и там себе живите. Брадобрей Оливье пришел к Шарлотте и с поклоном заявил: «Ваше величество, король предлагает вам жить в замке Амбуаз, а сам он будет жить в замке Плесси ле Тур».

Она, оскорбленная в своих лучших чувствах жены, бросается к королю и, поцеловав ему руку и подняв заплаканные глаза, задает наивный интимный вопрос: «А как мы спать будем?» Ведь затруднительно, по ее наивному разумению, королю каждую ночь тащиться из одного замка в другой. Король живо жену успокоил: «А видеться будем время от времени, когда естество мое сделает для меня ваше присутствие необходимым»[96].

Но естество Людовика XI не спешило заявлять о необходимости присутствия жены в королевском алькове. И растянулось оно на очень долго. На целых… пятнадцать лет! Напрасно плакала и стенала Шарлотта Савойская, пугая по ночам своими стонами немногочисленных фрейлин, которых ей оставили. Вообще ее ограничили во всем: в одежде, в общении, даже в еде. И обращались не как с королевой, а как с дамой низкого происхождения. Когда слишком долго давить на человека, унижая его, он таковым и становится — униженным и забитым, В отношении ломания характера Людовик XI был большой мастер и тонкий психолог. Он знал, как за дело приняться, чтобы из весёлой, полной надежд резвушки супруга превратилась в угрюмую мрачную матрону, которой покончить с собой самоубийством только страх перед богом не позволяет. Так и тянулись эти серые, беспросветные дни в сыром, понуром замке, и жизнь Шарлотты мало чем отличалась от тюремного заключения.

До ее слуха доходили все бесчинства, которые творил Людовик XI в своем дворце. Самые гнусные непотребные девки наводнили его. Вот вдова солдата Жигона. Баба хоть куда, ядреная, бедрами крутит, лебединой шеей манит и вечно хохочет. Однако охоча до подарков. Одной чистой любовью жить с королем не желает. Пришлось раскошеливаться бедному скупому королю. О, как бы он хотел, чтобы любили его «для него самого». «Любите меня, Бриссак, только для меня самой», — сказала Диана Пуатье своему любовнику маршалу Бриссаку, изменив королю Генриху II. Бриссак, конечно, под страхом смерти вынужден был любить Диану только для нее самой, то есть не требуя подарков.

А вот любовницы Людовика XI не захотели питаться одной только чистой к нему любовью: плату за свои услуги потребовали, что для короля — нож острый. Вот жена ювелирщика — веселая и разбитная бабенка, только и делает, что в кошелек королю заглядывает. Вот Маргарита де Сассейнаж! Красавица! Ну, с ней связь немного дольше у короля продолжалась, целых два года. Она королю детишек принесла — двух дочерей — Жанну и Марию. Одну из них король потом удочерит. Вообще, конечно, будем объективны, дорогой читатель! Метрессы Людовика XI государственную казну Франции, в отличие от разных там Помпадур и дю Бари, не тратили. Этого король Людовик XI им не позволял. Он был скупым и о королевстве пекся. Совсем немного получили казенных денежек его любовницы. И может, от злости стали предъявлять королю претензии: дескать, одевается он бедно, да и пахнет от него далеко не всегда приятно. А одна даже заявила, что «если бы от ее приказчика так разило потом, то она бы его выгнала».

Ну, это она напрасно. Многие короли и позднейшего времени считали, что женщин привлекает «мужской запах» — запах пота. Им гордился Генрих IV, скромно заявляя: «Это у меня от отца». Как самое чудесное благовоние вдыхал Генрих III запах потной рубашки Марии Клевской, да и вообще многие женщины обожают запах мужского пота.

Тем более королевские дворцы того времени особой гигиеной не отличались, и к этим «грубым» запахам королей дамы были привычны.

В королевских дворцах чем только не пахло. Конечно, сверху лепные потолки, позолота и прочая роскошь, а туалета, извините, нету. Так и испражнялись в изящные серебряные или даже золотые ночные горшочки. Фарфоровые появились позднее, и тут уж короли могли свою фантазию натешить. Французский король Людовик XVI отомстил первому министру Франклину тем, что приказал на дне своего ночного горшка «выжечь» его портрет и каждый день таким особливым способом тому свое презрение выражал. Ну знаете, по примеру того французского патриота-официанта, который, ежедневно подавая гестаповцу суп, не забывал плюнуть в тарелку.

А вот Ричард III, английский горбатый король которого некоторые современные историки в угоду дома Йорков не только из кровожадного злодея в доброго и справедливого короля превратили, но и горб его выпрямили: у них Ричард III стройный, как сибирский кедр, усовершенствовал ночные горшки. Он к ним приделал стульчики и с этого времени они стали называться «стульчаками». Но это еще не все. Он позаботился и о чистоте тела. «Висят здесь рядом чистые тряпочки для подтирки задков»[97], — сообщает историк Г. Бидвел.

Позднее Людовик XIV эти «стульчаки» превратил в истинное произведение искусства, и, если посол какой иностранной державы удостаивался его особой милости, ему разрешалось присутствовать при обряде «сидения короля на стульчаке».

Но вообще-то Сен-Симон, придворный того времени, беспощадную и короткую характеристику выдал относительно чистоты Версальского дворца: «На парадных лестницах Версальского дворца стоит дурной запах»[98].

Еще бы здесь не стоял дурной запах, если, по словам другого историка, «всякая нечистота сваливалась у главной лестницы, куда водили скот и где из окон выливались ночные горшки»[99].

Ну, раз Версалю это можно, почему же простому мещанину нет? — сказал народ и давай поголовно выливать из окон прямо на улицу все, что под руками есть: помои с фекалиями смешанные. Так что ничего удивительного нет в том, что вспыльчивый дон Карлос, сын испанского короля Филиппа II, здорово рассердился и приказал сжечь дом, когда на его голову из окна полился такой «коктейль».

А лучшим развлечением в деревнях было забрасывание фекалиями мужчин и женщин, привязанных к позорному столбу. Словом, дорогой читатель, отовсюду и с улиц, и из дворцов разносился далеко не приятный запах нечистот и фекалий. Ничего в этом удивительного нет, если вельможи часто испражнялись, то есть справляли «малую нужду» прямо на парадных лестницах. И совсем кстати было громкое напоминание камердинера французского короля Людовика X, когда он второй раз на Клементине Венгерской женился. Камердинер вышел к пирующим гостям и громко сказал: «Господа, не писайте, пожалуйста, на парадной лестнице, по которой король с королевой идти будут». Ну, гости, конечно, уважили горячую просьбу камердинера, на лестнице перестали испражняться, под стену выходили. А вот французскому королю Франциску I никакие указания относительно «неписания в камины» не указка. Он очень привык к этой удобной форме испражнения в альковах своих любовниц. Однажды одна придворная дама за неимением места, куда бы спрятать своего любовника, господина де Бонниве, поскольку услышала шаги приближающегося короля, сунула его в камин. Любовник сидел тихо в своем неуютном гнездышке и даже не пошевелился, когда король после любовной утехи начал испражняться в этот камин.

Гуи Бретон упоминает в своих записках, что «несколько капель кавалеру даже в горло попало». Почти до конца восемнадцатого века, дорогой читатель, в Париже не было удовлетворительных очистных сооружений. «Все приспособления очищения в Париже были крайне неудовлетворительны и применялись весьма небрежно. Вследствие этого постоянно слышались бесчисленные жалобы на грязное, антисанитарное состояние Парижа. На лужайках среди Елисейских аллей паслись еще стада овец»[100].

Один из министров Наполеона I за голову схватился, когда узрел это «подземное царство» сточных вод в Париже, не ремонтируемых и не реставрируемых еще, кажется, со времен правления нашей русско-французской королевы одиннадцатого века. А дело так было. Вы, уважаемые французы, не слишком-то кичитесь своим Версальским великолепием! Да, конечно, признаем, у вас там баснословной цены картины на стенах вывешены, гобелены с золотым шитьем, парчовые занавеси, мраморные фонтаны и изваяния. У вас все блестит от золота, драгоценных камней и слоновой кости. Но это одна сторона медали. А изнанка ее? Решка, так сказать? А она грязновата. У вас короли редко мылись, а зубы чистить вообще не знали, что это такое. Французского Короля-Солнце Людовика XIV врачи прямо чуть ли не силой заставляли личико хоть немного водичкой споласкивать. Не любил король мыться, да и все тут. А наша царевна Киевская, Ярославна, шестая дочь нашего Новгородского князя Ярослава Мудрого, что самое первое сделала, когда французской королевой в XI веке стала? Она прежде всего своего мужа Генриха I заставила вымыться, да не в малюсеньком тазике, как тогда было, а в самой настоящей русской бане. Отцу она в то время писала: «В какую варварскую страну ты меня послал, родимый батюшка! Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны! Здесь все нечистоты вываливаются тут же у городских стен, а не вывозятся за город, как в нашем Новгороде»[101].

Ужаснувшись грязи Парижа, Анна Ярославна тут же начинает наводить порядок, настроила бань русских, о которых до тех пор французы и слыхом не слыхивали, и заставила всех французов мыться на русский манер, а то умора прямо. Нальют в тазик немного водички и чуть опрыскают себе личики, картина из Зощенко взятая, вот только картонных бирочек на тазиках не было, а так — повальное сходство. Словом, наша русская княжна французов чистоте научила.

О различных благовониях в жизни королей мы еще поговорим, дорогой читатель, а сейчас давайте вернемся к одинокому супружескому алькову Шарлотты, жены Людовика XI, с которой у него после рождения ею совершенной калеки, горбатой и хромоногой Жанны, вот уже пятнадцать лет нет никаких супружеских сношений. Но вспомнили, наконец, вспомнили и о ней, бедной. Востребовали. Король сам постеснялся, брадобрея Оливье послал, и тот дипломатично, но долго и невразумительно что-то объяснял ей, что французскому королевству срочно наследник потребовался и король приглашает королеву в свою супружескую постель на… одну неделю. За это время она, отвыкшая, правда, рожать, должна поднапрячься и забеременеть ни больше ни меньше только ребенком мужского пола. Уф! Оливье пот с лица вытер, миссию трудную выполнив. Теперь дело за Шарлоттой и Людовиком XI. И вот сцена двух ненавидящих супругов, которым придется в совместную постель ложиться. Ярче и красочнее ее, конечно, никто не опишет, как это сделал А. Нейман. Мы сейчас дадим ему слово, а пока представьте, дорогой читатель, как обрюзгшую, растолстевшую, покачивающую жирными телесами, начисто отвыкшую от мужчин Шарлотту Савойскую, как корову на убой, ведут в спальню, где после непродолжительного разговора с королем совершится интимный акт. «В интересах государства мы могли бы возобновить супружеские отношения, хотя бы на короткое время». Он унаследовал от отца все отталкивающее безобразие, всю рыхлость характера и бессильный, бесплодно-недовольный нрав старика. Высок, сутул, узкогруд. Нос, толстые губы, маленькие, усталые, сощуренные, почти всегда воспаленные глазки. Щеки висели, уши торчали. Король поднял глаза. Лицо ее было влажно и блестело. По нему пошли от волнения красные пятна. Под глазами, еще более обыкновенного вылезшими из орбит, набухли мешки. Она была сейчас так безобразна, что Людовик резко отвернулся и инстинктивно забаррикадировался стулом. Шарлотта униженно опустила голову[102].

Через несколько минут сорокадвухлетней королеве предстоит совершить половой акт совокупления с пятидесятидвухлетним королем.

Гнусен и отвратителен этот момент в жизни монархов. Но Шарлотта привыкла к покорности и понимает, что такое высшее благо государства. Нет надобности представлять в деталях, как совершался любовный акт в этом королевском алькове. Закрыв глаза и с отвращением? Конечно, да. А еще с горячей молитвой богу. А бог, как известно, всемилостив и оценил подвижничество своей овечки Шарлотты. Она рожает очень здорового, сильного наследника, и им будет будущий французский король Карл VIII. Изгнанная королева получила огромное признание своего народа. Там только и болтовни было, как об этом знаменательном событии: «Какого замечательного наследника она принесла Франции! Девять с половиной фунтов, не меньше, говорят!»[103]

Зигмунт Август

Ну, этот альков «отвращения» немного нетипичен. Здесь явное отвращение и ненависть в алькове найдете у главного героя только по отношению к двум женам: первой и третьей. Ко второй — страсть неземная и такая же любовь.

Альков Зигмунта Августа, значит, польского короля, попеременно то холодный, как жаба, которую в жаркую погоду в молоко крестьянки бросают, то горяч, как угли в камине, все в зависимости от объекта его обитания. Если, скажем, обитает в нем, алькове королевском, первая жена Зигмунта Августа — Елизавета Габсбургская или третья его жена — сестра первой, Катерина, то там — бр, бр — холодно. А если вторая, знаменитая Барбара Радзивилл, из любовницы-вдовушки перепрыгнувшая в постель уже королевой, — то там вестимо, жарко. «Ларчик открывается очень просто»: первую и третью жен Зигмунт Август не любил ни капельки, первой даже брезговал, с третьей неизменно ругался, а ко второй кипел страстью любовной. А что, собственно, греет королевский альков? Конечно же, любовное чувство! Ну с первым браком, чтобы его донельзя неудачным сделать, здорово матушка Зигмунта Августа королева Бона, когда-то из знойной Италии в Польшу прибывшая, постаралась. Она так сына безумно любила, что жены его терпеть не могла и делала абсолютно все, чтобы этот брак отравить. Бывают же такие вот эгоистичные свекрови, которые взяли себе за цель отравлять браки своих обожаемых сыновей. Вспомним нашу несчастливую Сисси, о которой сейчас телевизионные английские мультипликации здорово распространяются в своих программах для детей. Там Софья Баварская, мать австрийского Франца-Иосифа, не такой ведьмой выглядит, какой она была на самом деле. А на самом деле ее любовь к сыну была так велика и эгоистична, что она все время мужа от жены отрывала, в спальню к ним заглядывала, стараясь регулировать процесс их любовных ночей, якобы для поправления подушек. Каждого рождаемого Сисси ребенка тут же забирала к себе, и матери приносили его «посмотреть» только один раз в день, в строгие полчаса. Ну как тут от такой ведьмы не убежать? То — то и скакала Сисси и по лесам, и по европейским странам всегда в одиночестве и всегда несчастливая.

Уж на что положительная мать была у Людовика IX Святого Бланка, но и она так своего сына к жене ревновала, что вечно самолично его из спальни жены выгоняла: «Нечего, дескать любовью наслаждаться, когда королевством управлять надо». И так его «затюкала, что этот „Затюканный апостол“» начал со стыда сгорать, когда надо было к жене в спальню идти, и на матушку со страхом поглядывал: «не сердится?». Думаем, все его одиннадцать прижитых с женой детишек родились без доли телесного наслаждения. Просто, как святая обязанность короля, ну вроде молитвы. Самое страшное, дорогой читатель, что мужья почему-то всегда принимают сторону своих матерей и совершенно не охраняют своих возлюбленных жен от их деспотизма.

Так было и с женой Зигмунта Августа. Он беспрекословно принял сторону матери, жене одно презрение высказывает, оба поминутно на нее фыркают, а он даже есть с ней за одним столом не желает. Обедает вместе с матерью за одним столом, жена в одиночестве жует. А когда однажды у нее за столом не хватило десерта, померанского сыра, и она послала своего повара к повару королевы Боны за кусочком сыра, то Бона не как ворона просто каркнула, но дикий скандал подняла, и этот скандал стал мировым и вошел в историю как «сыровые» скандалы в польском королевском доме. Ну, правда, не Бона явилась пионеркой в сыровом скандале. Такой же, а даже еще хуже, скандал устроил Петр I своему повару, когда тот у него несколько сантиметров сыра слямзил. Петр I, покушав сыра, который очень любил и не желал меню в своем десерте менять, покушал сыра, вынул из кармана линеечку, измерил, в тетрадочку записал (того и гляди запамятствует за важными государственными делами) и на другой день требует эту, едва начатую, головку сыра. Смотрит и глазам своим не верит: сыр тот же, конечно, но на пару сантиметров укороченный. Петр I взял свою известную дубинку и так отлупил повара, что тот чуть на тот свет не отправился. Не кради, негодяй! Короли этого не любят! Уж на что Людовик XIV — галантный король, вежливый до невозможности, который никогда слугам своим грубого слова не сказал и за волосы, подобно нашей Анне Иоанновне, их не таскивал, но и он разозлился, когда увидел, как слуга напихивал карманы из вазы конфетами, предназначенными дамам. Людовик схватил палку и здорово отдубасил вороватого слугу, но потом его сомнение взяло, не грешно ли он поступил, впадая в такую эмоцию из-за каких-то там никчемных сладостей? Он к исповеднику побежал и живо перед богом раскаялся в своем опрометчивом поступке. Словом, возвращаясь к нашему рассказу, с перспективы истории негодование королевы Боны по поводу «кусочка сыра» можно, конечно, оправдать. Это Елизавета стерпела! Но как стерпеть, когда свекровь окончательно ее с мужем разлучила? И вообще весь ее презрительный вид непременно говорил невестке: «не для пса колбаса», что произошла политическая, а даже историческая, а даже низменная ошибка и не такого «гадкого утенка» в качестве жены должен был иметь ее сын. Их ведь обручили, дорогой читатель, по коварным обычаям того времени, когда Елизавете было три года, а Зигмунту Августу десять лет. Свое «взросление» они не видели, но к рождеству каждого года родители заставляли их обмениваться вежливыми письмами. И вот дядя (а король Зигмунт Август приходился ей дядей) встречается в 1538 году со своей племянницей в костеле перед алтарем в качестве жениха и невесты, через минуту уже новобрачными. Он красавец-раскрасавец, она пигалица девчушка менее 13 лет — бледная хрупкая да еще вдобавок больная эпилепсией. Да, подмоченный брачный товар всучили Габсбурги королевству польскому. Возмущению королевы Боны конца нет. И как же после этого не возненавидеть невестку ненавистью лютой и не отравлять ее жизнь поминутно? Да не в переносном, а в прямом смысле, дорогой читатель. Поговаривали, что королева Бона из своей Италии не только полезные овощи в Польше тогда неизвестные привезла, но и неизвестную, таинственную отраву, которой смазывались предметы, и жертва при прикосновении к ним своих рук отравлялась медленно, правда, но результативно. А она, как нам кажется, думала, что эпилептичка не может дать здорового потомства польской короне, и тщательно королевский альков охраняла от даже мимолетного туда вхождения ее сына. История, конечно, знает примеры, когда принцессы выходили замуж за эпилептиков-королей и на всю жизнь становились не их женами, а их вечными сестрами милосердия. Достаточно вспомнить эпилептика Фердинанда Австрийского, при котором жена — это бесплатная сиделка. Эпилепсией страдал и Юлий Цезарь, но, однако, это не помешало Клеопатре любить его, родить от него сына и без всякого отвращения отирать его пену во время припадков.

Но обратного явления, когда мужья красивы и здоровы, а жены эпилептички, мы в истории мало наблюдали. Ну, разве Иоанна Безумная при Филиппе. Да и то у той припадки вроде безумия и эпилепсии значительно позднее выступили, когда уже она пару деток родила. А тут, нам думается, брачной ночи вообще не было. Во всяком случае, посол Марцупин Доносил в Вену, что «молодой король не посещает спальню жены ни днем ни ночью…»[104].

Страшная, дикая, одинокая, дорогой читатель, жизнь таких вот отринутых непринятых королев — жен в чужих для них странах! Это целый исторический студиум и непременно, при наличии свободного времени, можно было бы этим вопросом заняться, а сейчас бедной нашей Елизавете хоть в петлю лезь! Зачем в петлю? Ее более цивилизованным способом жизни лишат. Королева Бона старается вовсю. Неизвестно, что из предметов Елизаветы она мазала своим знаменитым ядом: книжку какую, как Екатерина Медичи, перстенек ли, или кубок с вином? Во всяком случае, ее сын Зигмунт Август потом, когда отношения его с матерью окончательно испортятся, будет письменно предупреждать своих слуг, чтобы осматривали кубки и ни в коем случае не наливали его супруге (второй) вина в кубки, едино в прозрачные стаканы, в которых яд более виден. Потом начнет опасаться и за свою жизнь, убежденный, что мать отравила его первую и вторую жену. Так или нет было на самом деле, история вам на сто процентов на этот вопрос не ответит, правдой есть только то, что в 1545 году, прозябнув на польском дворе семь лет, королева Елизавета умирает. Королева Бона, наверное, От такой радости побежала пудовую свечку богу ставить и нищих с черного хода денежками одаривать: наконец-то можно сына достойно женить! Взглянем на европейские королевские дворы. Которая из французских инфанток свободна? А может, из испанских, а может…

«Мы и сами с усами», — сказал Зигмунт Август своей матери и без всякого ее совета взял и смертельно влюбился в Литве в одну вдовушку, бывшую жену простого воеводы — Барбару Радзивилл. Да так здорово влюбился, что ни одного дня без ее ласк прожить не может. Свой дворец в Вильно открыл, рядом Барбаре особняк построил, и вот они уже вместе то на охоте, то на балах танцуют, то в королевском алькове любовью занимаются. Королева Бона не мешала. Против любви с метрессой она не возражала. «Пусть сынок резвится, надо же ведь и ему удовольствия иметь после тяжкой жизни с нелюбимой женой». Метресса — не королева, власти никакой не имеет и, кроме малого ущерба казне, ничего государству принести не может. Не тут-то было!

Как вихрь, налетела эта страсть на короля и начала понемногу сметать на своем пути все моральные ценности, одних приводя в дикое возмущение, других не в менее дикое умиление. И получился образ предмета страсти польского короля полярно противоположный: от ангельской доброты до демонизма леди Макбет. Одни пели дифирамбы красоте, кротости, доброте Барбары Радзивилл, другие брызгали слюной ярости в «шлюху», осмелившуюся опорочить польский целомудренный двор, навеки заклеймив его пятном порока. Из-за этой бесплодной шлюхи, бесплодность которой проистекала от застаревшей венерической болезни, окончилась династия Ягеллонов и навеки скомпрометировано Польское королевство.

Нам нет надобности выискивать «правду». Она всегда посередине. И эта «серединка» указует нам портрет Барбары Радзивилл удивительной, а даже просто необыкновенной красоты. На вас смотрит даже не принцесса из детских сказок, даже не лесная фея, даже не Царевна Лебедь кисти Врубеля, а все это, вместе взятое. И признаемся вам, дорогой читатель, мы никогда в жизни не видели такую красавицу, на портрете, конечно. В свое время нас изумила красота куртизанки Генриха II Французского Дианы Пуатье, теперь мы пальму первенства отдаем Барбаре Радзивилл. Даже с мертвого холста веет неземное очарование «сладкой» девочки. Такие портреты мы видели только в русских сказках, иллюстрированных хорошими художниками, когда коса у девицы до пояса, губки бантиком, глаза, что твои блюдца голубые и огромные, а лобик чистый-пречистый, никакой грустной мыслью не озабоченный. Но это только на портрете. В действительности Барбара Радзивилл разбитная вдовушка и далеко не целомудренна.

Король Англии Карл I.

Польский король наслышан был, конечно, о необыкновенно «веселой вдове» в его землях. Всех обвораживала и всем «давала» — такую короткую характеристику имела. Ну, а польский король очень даже стремился к любовным утехам. Ему первую жену эпилептичку подсунули, она вечно падала: пеной истекала и в обмороках лежала. Радости от такой жены Зигмунту Августу никакой, горе одно. Конечно, у него двор полон разных там метресс, куртизанок и даже обыкновенных, хорошо вымытых проституток из борделя. Никому король в любовных ласках не отказывал: много, сочно и веселее «даешь секс!». Ну, конечно, такую ласковую вдовушку, так охотно умиляющую жизнь польской шляхты, как не посетить! И король направляется в поместье Барбары. А увидел… Да боже, ее любят все! Ну и любите, господа пановье! Но только издалека. Ведь это редкий бриллиант, и только достойные ручки могут носить сей драгоценный перстень. А она отдавалась, как последняя шлюха, каждому первому, лучшему или даже худшему. Тридцать девять шляхтичей, магнатов и прочей знати побывало в ее ложе до супружества. А замуж она вышла ровно в семнадцать лет. Воображаете себе куртизанку времен королевы Марго и Мессалины? Так вот, Барбара Радзивилл с ангельским личиком непорочной девы их превзошла. Историки и хроникеры, те, которые не яростной слюной, а дифирамбами ее осыпали, ее поведение оправдывали, дескать, темпераментна, и не легко ей за стариком замужем быть. А «старику» исполнилось в момент своей женитьбы на Барбаре Радзивилл ровно тридцать лет! Жена так измотала этого воеводу своими многочисленными романами, и он так страдал от ее измен, что раньше времени из жизни ушел! Вот теперь-то Барбара Радзивилл расправила крылышки вовсю. Теперь в ее поместье в Литве ох какие же замечательные оргии устраиваются со всем видимым атрибутом: большими охотами в литовских лесах, маскарадами, балами и упоительными ночами со все новыми и новыми любовниками. А самый главный — польский король, все дела позабыл, а только ее одну видит! Государственные дела? Подождут! Как он часами ждет ее в прихожей, пока Барбара не оденется к балу или в театр. Совершенно дворцовый этикет нарушала. Король дожидается, как покорный паж, где-то в прихожей, часами, пока его куртизанка, а потом и жена-королева, не нарумянится и личико свое не напудрит. Такого не бывало ни в одном королевстве мира, а в Польше было! Ни с чем эта капризная Дева не считалась, только со своим собственным желанием.

А пожелала она ни больше ни меньше, а только стать законной польской королевой. А поскольку влюбленный по уши король, охотно ее альков посещая, боясь матушки Боны, не очень охотно вел разговоры на матримониальные темы, решила события ускорить и действовать силой. И вот за дело принимаются ее братья, магнаты Радзивиллы, якобы в охране доброго имени и следя за нравственностью сестры.

Ну собственно, не за ее нравственностью, а за своей мощью. Им захотелось укрепиться на польском троне, и они однажды ночью подстерегли любовное свидание своей сестры с королем, быстро в спальню ворвались, священника, то есть католического ксендза, на передний план с требником выставили и заставили официально обручить Зигмунта Августа со своей сестрой Барбарой. Наверное, Зигмунт Август и ширинки-то не успел как следует застегнуть, как уже в брачные сети попался. Он, правда, над своей подневольной участью не больно плакался, ему Барбара Радзивилл по всем статьям отвечала, даже как королева польская, но матушка Бона в тихий, пардон, в дикий ужас пришла. Как! И это супружество — политическая ошибка! Как смеет ее сын считать, что дело брака — его личное дело? А интересы короны? А благо государства? Для нее Польша уже давно стала «ее государством», и она в нем деспотично и очень даже успешно правит. Словом, отравил сынок все футуристические надежды, и прогнозы матери и этим окончательно ее любовь утратил. И отношения между когда-то горячо любившими друг друга матерью и сыном стали хуже некуда. Мать не желает ничего о невестке слышать, ни саму ее видеть. Барбара с Зигмунтом в Краков, мать вон из Кракова. И вот в 1555 году Барбару, несмотря на возражение матери и министров, делают польской королевой. Бона бесится в своем бессилии и выражает свою ненависть к новоиспеченной королеве весьма явственно: не желает ее видеть. Запирается в своем замке и никаких сношений с невесткой иметь не желает. Разгневила этим своего сына дальше некуда. Когда-то горячо любимая мать становится его заклятым врагом. Да таким яростным, что не жить больше Боне в Польском королевстве. И она на склоне лет вынуждена была из Польши бежать в свою солнечную Италию. Конечно, не забыв при этом нагрузиться парой десятков повозок с золотом и иным добром.

А Зигмунт Август насмотреться на свою королеву не может. Каждое движение мизинчика Барбары Радзивилл — закон для всех. Но ей все труднее этим мизинчиком шевелить. Застарелый, плохо леченный сифилис дал о себе знать.

Историки не в состоянии объяснить тот факт, что Барбара была больна сифилисом. «Это у нее инфекция, на почве разных лечений бесплодности знахарскими средствами», — объясняют они это вполне объяснимое гниение нижней части живота. Вонь, извините, дорогой читатель, страшная. Подобную вонь даже Анна Австрийская не издавала, когда умирала от рака. Даже Мария Тюдор, которая тоже умирала от рака живота. Это было что-то страшное. Придворные бежали, не в силах это «амбре» перенести. Переносил невыносимый запах гниющих женских гениталий только ее муж, польский король Зигмунт Август, дни и ночи просиживая у ее постели и проливая горькие слезы по поводу приближающейся близкой утраты любимой. Его страсть к Барбаре — это какое-то наваждение, что-то необъяснимое для общего понимания. Поэтому повсюду народ распространял сплетни, что Барбара одурманила короля любовным зельем! Ну как иначе все это объяснить! Берет в любовницы почти проститутку, только из высшей аристократии, делает ее королевой, она заражена венерической болезнью, конечно, заражает короля, оба становятся бесплодными, династия без наследника рушится, болезнь принимает чудовищные формы омерзительного нагноения, запах которого никто не может вынести. А чувство короля ото всего этого не только не уменьшается, но даже увеличивается. Осыпая ее при жизни неимоверными богатствами, драгоценностями, дворцами, он и после ее смерти возвел ее на пьедестал. Роскошный склеп, богатые похороны, памятники мраморные Барбаре, иконы, где она изображена Мадонной.

К третьей жене своего сына Бона отнеслась хотя и без ненависти, но вполне безразлично, поскольку потеряла надежду на выгодные браки своего сына. А женится он в третий раз на сестре своей первой жены Екатерине. Альков чуть потеплел, да не очень. Там часто крики не от любовной истомы раздавались, а от грубых супружеских сцен. Королева Бона никакого уже влияния на эти ссоры не имела. Она уже живет в Италии, забравши с собой 24 воза золота и серебра и драгоценностей. С этим богатством, как с писаной торбой, носится и не знает, что с ним делать. То король испанский Филипп II взаймы у нее на свои войны возьмет и не отдаст, то украдут у нее один, два воза. Она мотается из одного города в другой и не знает, как свои богатства надежнее упрятать. Но и поплатилась за все разом: и за то, что так много выкрала из Польши, и за то, что травила жен своего сына. Словом, кто-то постарался отравить королеву Бону тем самым ее таинственным ядом. И вот в возрасте 63 лет в 1557 году она умирает, будучи два раза отравленной. Сын не особенно по ней страдал. Мать его уже давно для него ничего не значила. Она отравила его первый альков, второй, в третьем все время присутствовал отравленный дух ссор и скандалов. Разве можно такого короля назвать счастливым?

Насильственные альковы, дорогой читатель, не были бы насильственными, если бы совокупление супругов действительно не происходило в тюремных камерах или замках (какая разница!). Короли заточили своих неверных супруг в эти замки, на тюремные камеры смахивающие, а вот отказаться от их сексуальных услуг никак не могут, поскольку у них так называемая сексуальная зависимость возникла, о которой мы вам уже малость раньше рассказывали.

У таких королей физическая тяга к супруге была так сильна, что ненависть к ней перевешивала. Словом, хотя я тебя не терплю, а даже ненавижу и презираю, спать с тобой буду, потому как не в силах плотский свой огонь к тебе погасить! А ведь именно так случилось с английским королем Иоанном Безземельным, или Джоном, как его по-английски зовут, и его женой Изабеллой Ангулемской. Красавицей она была, конечно, неотразимой. Всех наповал, как говорится, своей красотой валила. Встречаются редко, правда, а даже очень редко такие женские лица, красота которых возбуждает беспокойство, какую-то внутреннюю тревогу у мужчин, и они просто не в силах побороть вдруг возникшее влечение к такой женщине. О влиянии на мужчин этой роковой женщины один из писателей так сказал: «Слегка удлиненные, чуть прикрытые пушистыми, темными ресницами глаза таили в своей глубине такой вулканический огонь страсти, что любой мужчина, встретившись с нею взглядом, тут же цепенел. Всем стало понятно, почему король Джон, повстречав такое волшебное создание в лесной чаще, немедленно пал к ногам Изабеллы»[105].

В соляной столб от восхищения, стало быть, мужчина превращался. Ну король Джон столбом, как истукан, не стоял, конечно. Он начал энергично действовать. Во-первых, он попросил свою «лесную фею» стать его, короля, супругой. И для этого выкрал ее у жениха. Ибо короли, которые влюбляются с первого взгляда, на женитьбу скорые, и ничто им не помеха. Но маленькая помеха была, конечно. Дело в том, что король Джон уже был женат. На такой премиленькой серенькой скромной птичке, какой являлась Хадвиза Глочестер. Ну ее, конечно, король живо попросил вон из дворца, тем паче из королевского алькова, ну там в монастырь или в какой отдаленный замок, но только с глаз долой. Новая, яркая, гордая, красивая королева Изабелла отныне будет у бока Джона царствовать. Хадвизе возражать не пришлось, удалилась. Всю жизнь серенькой незаметной птичкой была, незаметной и умрет. Ну и началось. Королевский альков днем и ночью был «объят вулканической страстью». Король Джон из него почти не выходит ни днем ни ночью, а если выходит, то только и думает, как бы туда поскорее возвратиться. И даже забывает о высоком долге деторождения наследника, а просто так, как темпераментный мужчина, свою плотскую страсть с молодой женой насыщает. Долго дремавшее тело Джона проснулось, наконец, для страсти и любовных утех. Все государственные дела из-за этой безумной страсти забросил. А когда какой министр робко постучится в королевский альков, «простите, дескать, ваше величество, что отрываю вас от приятного занятия, но тут бумаги вашей подписи несколько дней уже ждут», то король Джон сердитым и нахмуренным выходил из спальни, и на целый день у него настроение было испорчено. Страсть короля к Изабелле приобрела форму ну прямо какого-то эротического помешательства. Ну что же, простим эту слабость монарху, не он первый, не он последний ради любви забрасывал государственные дела. Не каждый ведь имеет силу воли Людовика XIV, который заявил своей любовнице Ла Вальер: «Надо, чтобы наша любовь не влияла на государственные дела». У нас матушка государыня Екатерина Великая уж на что дисциплинированная и к своим государственным обязанностям строго относящаяся, но и она забрасывала все дела, когда ее любовник Ланской болел. Потемкин так и сказал одному послу, примчавшемуся с важным делом к царице во дворец: «Вы выбрали неудачное время. У нас болен Ланской, и государыня никого не принимает». А однажды на четыре недели отложила все государственные дела, потому как дела своего любовника Григория Орлова надо было налаживать. Словом, дорогой читатель, безумная плотская страсть овладела королем Джоном. А эта самая Изабелла, ведьма лесная, и темперамент бесовский имела. Ей сексуальных услуг одного Джона мало было, и она стала заводить себе любовников.

А поскольку королевский альков вечно королем занят, то начала она этих любовников приводить в самые разные укромные местечки, ну где-нибудь в густых кустиках или на задворках дворца, а то и прямо на лестницах. А Джон, или Иоанн Безземельный, как его в русской энциклопедии величают, хотя и земли проворонил и все братьям досталось, тут проявил бдительность: он находил этих любовников и сурово их наказывал. Как? Очень просто и поучительно. Он их вешал перед ложем королевы. Проснется она, скажем, в своем роскошном алькове, потянется слегка, чуть зевнет, и милый зевок в горле застревает, а в глазах ужас дикий… Прямо под пологом ее ложа висит ее любовник, с которым она еще вчера жаркой любовью занималась. Ох уж эти кровожадные мужья, не желающие ни в рогоносцах ходить, ни темперамент своих супруг во внимание принимать. У нас Петр I ведь тоже не поцеремонился с любовником своей супруги Екатерины I. Она хотя и много-много детишек русскому царю родила, об этом мало кто знает, конечно, а было их у нее одиннадцать штук, оказывается, хотя полной ясности о их количестве в истории нет, но романтической любовью к своему управляющему Монсу тоже была объята. Романтической, но отнюдь не платонической. И когда Петр I узнал об измене жены, он, во-первых, в гневе дорогое венецианское зеркало разбил, во-вторых, Монса в тюрьму заключил. А поскольку негоже было царю обвинять любовника своей жены в прелюбодеянии, то объявили его во… взяточничестве. Голову ему срубили, как капусту, и эту самую голову, уже заспиртованную в стеклянной банке, царь поставил на ночной столик своей супруги. Поучительно, конечно, и больше желания Екатерина изменять мужу не имела, но, наверное, не очень-то приятно, проснувшись в своем алькове, взирать не на красивого любовника, а на его красивую мертвую голову.

Изабелле пришлось взирать на повешенных перед ее альковом любовников. Жуткое зрелище, конечно. Но от этой жестокости своего мужа и сама Изабелла озверела, на супруга войной пошла, своих сыновей уговорив против изверга-отца выступить. Ну тогда, конечно, Джон Безземельный супругу в темницу заключил, в одиночную камеру, ключ от которой у своего пояса носил. Но поскольку он не в силах был преодолеть свою плотскую страсть к жене, то он начал в темницу к ней за любовными утехами хаживать. А поскольку Изабелла была возмущена жестокостью супруга, она ему в любовных ласках отказывала. Ну тогда Джон Безземельный начал брать ее силой. И альков стал напоминать тюремное насилие. История вообще любит в разные эпохи повторяться. И даже такой нетипичный пример, как насилие в королевском алькове, повторится с Ричардом III, который, заключив свою супругу Анну Нервиль в темницу, продолжал туда хаживать для любовных утех и возмущался, когда супруга ему в такой мелочи отказывала. Он ей прямо говорил: «Отказывать мне в сексуальных сношениях? Выбейте это себе из головы, дорогая. Брал вас и брать как женщину всегда буду. Независимо от изменяемого антуража». А антураж из королевского алькова в темницу превратился. Но вот, дорогой читатель, к счастью для Изабеллы и для государства английского, конечно, поскольку он плохим королем был, Джон Безземельный умирает. Молодая, пардон, уже не очень молодая, конечно, вдова не пожелала долго в этом звании ходить. Она использовала и на этот раз свои бесовские чары, влияние на мужчин, и отбила жениха своей дочери Джоанны, Хьюго Лузиньяна. А Хьюго, придя к невесте, как увидел будущую свекровь, моментально к ней загорелся плотской страстью (а что он, рыжий, все влюбляются, а он что?) и, как говорится, «от ворот поворот», переметнулся от дочери к матушке, и не временное это было явление в его жизни, а постоянное, поскольку полюбил он Изабеллу глубоко и сильно и на всю жизнь, и она крутила им, как своим мизинцем. Дочь, конечно, в слезы. В истории бывали примеры, когда отцы-короли у своих сыновей невест отбивали и сами на них женились, достаточно несчастного дона Карлоса вспомнить, но чтобы матери… Но и такое в истории случилось. А Изабелла, детородная дама, она в течение шести лет родит Хьюго пятерых детей. И у нее уже на белом свете восемь штук детей обитают. Трое от первого мужа, пятеро от второго. Когда-то Хьюго был женихом Изабеллы, и это у него Джон Безземельный невесту украл. И вот теперь они соединились в супружестве, наконец. Таковы неизведанные пути любви. А Изабелла совершенно подчинила себе супруга, под башмаком, так сказать, он у нее, и топчет она своего муженька, как ей вздумается, а он пикнуть даже не смел и никакой самостоятельности не имел. А когда «пикнул», приняв в отсутствие Изабеллы у себя дома французских королей Бланку и Людовика VIII, Изабелла страшный скандал ему устроила. На супруга с кулаками полезла, клок бороды ему вырвала, а перины и подушки, на которых французские короли спали, вон выбросила и всю посуду, из которой они ели, тоже, а сама вскочила на коня (наездницей она была прекрасной) и помчалась в свой отдаленный замок в Ангулемии и мужа видеть не желает. Хьюго три дня и три ночи простоял на коленях перед воротами замка, умоляя простить его. Еле простила. Изабелла не могла смириться, что Франция какие-то ее провинции забрала, когда она была королевой, женой Джона Безземельного. Бедный король и так без земли, а тут у него еще последние провинции отбирают. А теперь ее муженек, вместо того чтобы войной на французских королей идти, «чаи», видите ли, с ними распивает. Это только советский поэт Владимир Маяковский мог беспардонно на «чаи» даже само солнце приглашать, а Изабелла с врагами распивать «чаи» не намерена. И порешила она врагов уничтожить. Правда, не в битве какой (силенки не те), а потихоньку французских королей отравить. И вот она посылает своих хорошо оплаченных поваров «втереться во французскую кухню» и подсыпать Бланке и Людовику VIII яд в суп. Повара, благополучно «втерлись», и даже яд уже было всыпали в котелок с супом, для королей предназначенный, но какой-то слуга увидел их действия и обо всем королям донес. Суп дали испробовать собакам, и они издохли. Ну тогда, конечно, поваров под жестокую пытку, потом на плаху — головенки долой. И под пытками повара признались, от кого получили указание отравить французских королей.

Узнав, что ее заговор провалился, Изабелла садится на коня и мчится в спасительный монастырь монашкой постригаться. Там-то ее мстительная рука королей не достанет. И действительно, больше Изабелла из монастыря не вышла, начисто отказавшись и от мужа, и от светской жизни. Напрасно Хьюго простаивал перед воротами монастыря, умоляя Изабеллу вернуться: ни разу она к мужу не вышла. Убитый горем Хьюго, который без Изабеллы и ее любви жить не мог, впадает в дикую меланхолию, когда жить человеку не хочется, и как Печорин или Вронский решает подставить себя под пули или, вернее, меч неприятеля. Он идет в какой-то крестовый поход и так мечтает быть убитым, что его, конечно же, мечом враг порубил. Когда мужчину одолевает неистовая тоска по женщине, по ее утрате, будь то татарка Белла, или красавица Анна Каренина, или неотразимая Изабелла Ангулемская, он непременно желает умереть, и непременно под пулями неприятеля. Такова, значит, дьявольская мощь любви. А Изабелла, несмотря на возраст, на свою многодетность, с годами не только фигуры не теряла (восемь человек рожденных детей и большое количество выкидышей), но молодела и красивела с каждым годом. Ее-то годы почему-то не брали. Вот бы нашим царицам или заморским королевам такое свойство лесной феи — Изабеллы. Она сама на недоумение всех окружающих, почему ее годы не берут, неизменно отвечала: «А я заключила пакт с господином дьяволом». Действительно, дьявольская мощь Сен-Жермена, который до сегодняшнего дня представляет для всех необъяснимую загадку: он жил 300 лет и каждый год чуть ли не молодел. Во всяком случае в течение последних 100 лет его внешний вид не изменялся: элегантный пятидесятилетний мужчина почти без морщин на лице. Сейчас многие психологи и историки занимаются феноменом Сен-Жермена, и того и гляди пухлые трактаты и интересные художественные произведения на книжных полках появятся, объясняющие нам по-научному этот невозможный жизненный феномен.

Ну молодая вечно и обольстительная Изабелла никогда больше к светской жизни не вернулась, быть может, соблазняя бедных монахов своими бесовскими чарами, может, нет и умерла в возрасте что-то около шестидесяти лет, вероятно, потому, что сама этого захотела: ведь пакт с дьяволом давал вечную молодость Фаусту, была бы только рядом Маргарита. А раз рядом Хьюго нет, лучше уж с ним на том свете встретиться, чем прозябать вечно молодой монашкой. Мы бы так на месте Изабеллы рассуждали.

Мария Гонзага

Мария Гонзага, вовсе не тривиальная женщина, хотя и нелюбимая жена в «насильственном алькове». Мы не знаем, дорогой читатель, за что невзлюбил ее, а даже возненавидел муж, польский король Владислав Ваза, если сам он далеко не Аполлон Бельведерский, а в жену его все поголовно влюблялись, столько обаяния, красоты и прелести в ней было. Во-первых, богатая. Ее отец Карл де Неверс содержал свой маленький двор со ста придворными в Мантуи. Во-вторых, образованная. Марии дали хорошее образование, да и внешне она довольно привлекательна: черные как смоль волосы, черные как уголь глаза, обаятельная улыбка на всегда веселом лице, а фигура стройная, что твоя новогодняя елочка. Ну, конечно, любовников у нее видимо-невидимо. А один даже из-за неразделенной любви со своей жизнью покончил. Незначительных любовников — много, конечно, мы даже их имена приводить здесь не будем: все они одинаковы — серенькие бесцветные птички. Но были и значительные любовники, а среди них известный любовник короля, старший конюший де Марс. Правда, ветреный это человек и слегка неразборчивый в любовных чувствах: то влюбился в Марию Гонзагу, да так сильно, что пламенными любовными посланиями ее ну просто засыпает, то вдруг, вырвавшись из объятий короля и подождав, когда тот уснет, быстро одевался, на коня вскакивал и мчался в Париж в любимые бордели, к любимым проституткам. Проведя с ними два-три часа, садился опять на отдохнувшего уже коня и как вихрь мчался обратно в Сен-Жермен в королевский дворец. Так что, когда король утром просыпался, он всегда заставал своего любовника на месте, только сильно уставшим и до обеда почивавшим. Король не смел будить своего любимца, и тот мог безнаказанно спать иногда и до трех часов пополудни. «Ничего, король подождет», — любил говаривать Марс, нимало не считаясь с монархом. Он быстро усвоил известную истину: в любви двух существ, будь они мужского или женского пола, есть раб и властелин. Рабом всегда бывает более любящий, а поскольку король любил своего Марса больше, чем тот короля, зависимой стороной был король. И так он с монархом не считался, что свои эскапады в бордели увенчал женитьбой на известной мировой куртизанке Марион Делорм, которой домогался сам кардинал Ришелье, во дворец к которому она ездила, переодевшись пажом. Но ей казалось, что кардинал слишком мало ей за свои услуги платит, и однажды она подаренные им сто пистолей пренебрежительно выбросила за окно. А вот де Марсу отдавалась совершенно бесплатно, да еще и стала его женой. Король, как только услышал про такую коварную измену своего любовника, от гнева и печали не мог места себе найти: заперся на несколько дней в своих покоях, где тяжко оплакивал горькую новость. Но власть над королем с этого момента де Марса не только не уменьшилась, но даже увеличилась, и вот он уже подумывает, как бы самого кардинала Ришелье свергнуть и самому неограниченную власть при короле захватить. Заговор провалился, конечно, де Марсу, имеющему самых лучших и быстрых лошадей во всем французском королевстве, предложено было бежать, но он в своей непомерной гордости и в понятии чести бежать отказался. Тогда король с болью в сердце и со слезами на глазах вынужден был издать приказ об аресте своего любимца, а потом еще один страшный указ подписать: дать свое согласие на публичную того казнь через отрубление головы. Де Марс держался до последней минуты с восхитительным спокойствием и доблестью. За полчаса перед казнью он потребовал перо и бумагу и написал матери прощальное письмо, потом внимательно его перечитал, нашел две грамматические ошибки и тщательно их исправил. Потом дал исповеднику прекрасный медальон с миниатюрой Марии Гонзаги и пучком черных ее волос, приказав все это сжечь, и передал слова любви своей любимой женщине и, став на эшафоте перед палачом, сделал несколько комичных танцующих фигур. Вот с какой доблестью и презрением к смерти этот фаворит короля и любовник Марии Гонзаги голову свою на эшафоте сложил. После его смерти Мария Гонзага, испуганная возможной компрометацией, поскольку уж очень интимные послания любовнику посылала, просит кардинала Ришелье, который тоже был в нее влюблен и однажды вознамерился силой ее любовь завоевать, улегшись в кровати и притворившись больным с конкретным предложением Марии возлечь рядом и муки его облегчить, на что княжна отвечала поспешным оставлением кардинальской спальни, так вот Ришелье ей без обиняков сказал: «Не волнуйся, голубушка. В письменном столе де Марса найдено столько любовных писем лиц обоего пола, что сам дьявол в их авторстве не разберется и тебе нечего за свою честь опасаться».

Мария Тюдор. Портрет XVI века,

Король Филипп II

Вторым известным любовником Марии Гонзаги был родной брат короля Гастон Орлеанский. Этот непокорный брат, которого матушка Мария Медичи любила больше Людовика XIII и готовила для занятия королевского трона, вечно в какие-то козни и политические заговоры впутывался. Иногда ему удавалось бежать за границу, иногда нет, и тогда он всегда у родного братца прощения просил, обещал исправиться, и король его всегда прощал, головы его ни разу не тронув, отделываясь только лишением голов его сторонников. И вот овдовевший двадцатиоднолетний Гастон Орлеанский вдруг безумно влюбляется в восемнадцатилетнюю Марию Гонзагу и просит могущественного кардинала и свою матушку на этот, второй, раз дать ему возможность по любви жениться. Мать и кардинал в ужас пришли. Выдавать королевского законного отпрыска хоть и за богатую и красивую, но какую-то захудалую княжну, когда кругом по миру невест из королевских домов вон сколько обитает. Словом, Гастону твердо сказали — нет, и он решает силой украсть (с ее согласия, конечно) невесту и тайно с ней обручиться. Но матушка Мария Медичи уже прослышала про эти намерения своего сына и не мешкая приказывает Марию Гонзагу арестовать и бросить в тюрьму. Гастон наехал с конями ночью, чтобы невесту, как Машеньку у Дубровского, в церковь везти, а невеста под замком. Сам Гастон еле ноги убрал. Убежал в Лотарингию и тут назло и брату, и матери вдруг женится на Маргарите Лотарингской, не спрашивая ни у кого согласия и разрешения. Отец Марии Гонзаги Карл ринулся дочь освобождать. Бросился на колени перед Марией Медичи — та простила, невеста без жениха уже неопасна. А Мария Гонзага задумалась над своим жизненным положением. Любовники — это, конечно, хорошо и приятно, но пора и жизнь себе налаживать. Тридцать первый годочек ей на пятки наступает, что для женщины того времени совсем дюже зрелый возраст. Но где жениха найти? Пусть не пригожий, пусть даже толстый и неуклюжий, как бурдюк с салом, хотя вообще-то, конечно, бурдюк больше для вина подходит, в лучшем случае для кумыса, но так уж нам напрашивается само собой это сравнение — бурдюк с салом, но только знатный. И такой бурдюк с салом знатный нашелся, конечно: на польском троне. Король Владислав Ваза к своим пятидесяти с гаком годочкам овдовел, пожирнел, потолстел, лицо и тело налились нездоровым, о, даже не румянцем, а так, жирком желтеньким, подагрой изъеденные ноги ходить отказываются, короля носят на кресле, поскольку до лектики польские мастера еще не додумались, а вот кресла отменные стругали. И вот такой жених пожелал Марию Гонзагу видеть своей невестой. Аргумент для брака был весьма значителен: за Марией давали большое приданое, триста тысяч ливров, что как раз не хватало на войну с Турцией. Но, конечно, и личные качества в расчет брались. Посланцы, приехав из Франции и узревшие невесту, охотно ее рекомендовали королю: бела, дюже корпулентна, то есть большая, и толстая, и немолодая, но лицо красивое и не особенно жиром обросло. Словом, как женщина, она королю понравится, и в альков к ней он будет ходить, пардон, его будут носить, весьма охотно. Король на портрет внимательно посмотрел, он ему понравился, но мы-то с вами, дорогой читатель, знаем цену этих лживых портретов. Скольким монархам они жизнь попортили: Кромвель при Генрихе VIII жизни своей лишился, поскольку в своей отрубленной голове должен был винить не свою измену и взяточничество, которые король бы ему простил, а неудачный портрет, на котором фламандская кобыла Анна Клевская выглядела красавицей. Летучей мышью заклеймит другой король свою новобрачную, перенеся взор с портрета на оригинал, а тот же король польский Владислав IV Ваза воскликнет, узрев Марию Гонзагу: «И что — эта та самая хваленая красавица, о которой вы мне все уши прожужжали?» Но это позднее будет. А сейчас снаряжают всадников из богатой польской шляхты в безумно богатые одежды, а драгоценности даже в гривы коней вплетены. И вообще, чего только не напялили на бедных коней! Попоны из алого шелка с ручной вышивкой, подковы, конечно, из простого металла, но одну лошадь все-таки подковали золотом и специально так небрежно и на одном маленьком гвоздике, чтобы в центре города эта подкова слетела. И вот едет богатая кавалькада польских шляхтичей: все, значит, в роскошных одеждах, на белоснежных конях, в гривы которых вплетены драгоценные камни, — все блестит, сверкает. Народ ахает в изумлении, глядь, с одной лошади блестящая подкова отлетела — народ кинулся ее подбирать и обомлел: из чистого золота! Батюшки-сватушки вроде маленькое и ничтожненькое королевство, а у коней подковы из золота. Невесту снарядили, приданое с собой захватили, и в окружении такой блестящей свиты из польских шляхтичей на конях, у одного из которых золотая подкова, Мария въезжает в незнакомую ей варварскую страну, конечно, польского языка не зная и довольно плохо свой родной, итальянский. И в городе, лежащем над Балтийским морем, Гданьске, должна была произойти церемония бракосочетания. Король Ваза богато одетый, но мучимый приступом подагры и еще коликами почечными, кряхтя и стеная, в костеле святого. Яна ждет свою невесту. Ну и кого он узрел? Где та красавица, о которой ему все уши прожужжали? Вместо нее движется ему навстречу какая-то великанша, с расплывчатыми чертами лица и вообще мало на красивую женщину похожая. Один из хроникеров того времени охарактеризовал ее в 1646 году, когда бракосочетание совершалось, весьма точно и лаконично: «Больше толстая, чем красивая»[106].

Владислав Ваза, Дон Жуан в молодости, да и сейчас, несмотря на весь свой внешне отталкивающий вид, не меньше, искренне возмутился таким несоответствием его воображения о невесте с реальностью, дико возмутился и своего возмущения скрыть не может. Даже с кресла не встал при приближении невесты, любезного слова не сказал, сидит себе в кресле истуканом и проклятия на польском языке бормочет. Мария, приблизившись к жениху, растерялась от такого «холода», покраснела, побледнела, чуть в обморок не упала, но все же сдержалась, нагнулась и поцеловала ему руку. Но и даже этим жестом из негодования Владислава Вазы не вывела. «Ну кого вы мне подсунули?» — так и было написано на его лице. Ну, значит, сидит он с презрительным видом на своем кресле, не желая вставать, правда, ему трудно было это сделать при подагрических ногах, и надутый молчит. Ни одного слова. Воображаете себе ситуацию? А через минуту ксендз спросит: «Будете ли любить друг друга в счастье и горести?», и что он ответит, когда ненавистью горит и уже где-то в мыслях готов приданое вернуть, так необходимое государству для войны с Турцией.

Невеста еле слезы сдерживает и шепчет своей придворной даме на французском языке: «О боже, ну зачем мы приехали?» И тоже чуть ли не готова обратно во Францию бежать. Ну ладно, как-то там с грехом пополам их обвенчали (его на кресле к алтарю поднесли, уважили больные ноги). Но вот до «испробования» супружества дело не дошло. И напрасно познанский воевода как представитель короля шлет меморанды французскому послу для передачи королеве следующего содержания. (Чтобы вас не утомлять этим официальным красноречием, мы даем вольный перевод.) «Верность, которую я обязан оказывать моей королеве, заставляет меня просить вас о передаче королеве следующего наставления: ей следует более терпеливее и снисходительнее подходить к королю. Король не может почувствовать несмелость королевы, что было бы им неправильно истолковано, а также такую нельзя допускать на альковном ложе. Король привык к такому поведению женщин в его алькове, которые не сторонились бы любовных ласк и не ограничивались бы только допустимым положением тела». Словом, коротко: призывал королеву не морщиться, слезы разочарования не лить понапрасну, а во всеоружии женских прелестей соблазнять короля и самой проявить инициативу в любовных ласках, не ограничиваясь предписаниями христианства, а, например, используя приемы известных проституток. Каждого до оргазма доведут! И слои жира на королевском теле тут не помеха, ибо существуют такие позиции при любовном совокуплении, при которых вес супругов отнюдь не мешает наслаждениям. Мы не знаем, дорогой читатель, в каких изысканных выражениях этот посол передавал королеве пикантные советы Познанского воеводы Кристофа Опалинского и повлияли ли они на альковные дела короля, знаем только, что был этот альков, полный ненависти и взаимного отвращения, «тяжелым»: два огромных тела его продавливали, а толку? Толку никакого. Только пружины кровати страдали. И лучше бы им вообще спать отдельно, что и было сделано. Мария Гонзага, которая уверовала в свое высокое предназначение — властвовать, а не любви отдаваться, все перетерпела и после смерти своего супруга вступила на польский трон.

Мария Тюдор и Людовик XII

Насильственные альковы счастливыми не бывают! Таким общеизвестным труизмом, дорогой читатель, приходится нам констатировать супружескую жизнь французского короля Людовика XII и его жены Марии Тюдор.

В этом алькове, как говорится, «и смех и грех». Смешно, конечно, когда престарелый дряхлый король, от которого даже остатков былой роскоши от двух супружеств не осталось и который самостоятельно не может на коня забраться, эдаким молоденьким петушком около своей жены притоптывает. Грешно, конечно, когда он с таким же трудом в ее постель забирается и, кроме своих «потуг», ничего молодой супруге дать не может. А надо вам сказать, дорогой читатель, что красавицей эта самая Мария Тюдор была замечательной. И высокая, и стройная, и глазками, как газель, сверкает, и зубками жемчужными, что у дам того времени была большая редкость, поскольку шоколад кушали, а что такое зубная щетка еще не знали, ну и зубы поголовно черные и гнилые. А вырывать их тоже боялись. Даже смелая, как мужчина, Елизавета I Английская никак не могла свой испорченный зуб вырвать — боялась, пока дряхлый аббат такие вот ей слова не сказал: «У меня во рту осталось всего три зуба. Но если Ваше королевское величество захочет, я могу вырвать зуб и показать Вам, что это совсем не больно, во всяком случае терпимо». После этого аббат Аулмайер приказывает позвать дантиста и в присутствии Елизаветы ему, даже не поморщившемуся, вырывают здоровый зуб. Поощренная таким примером, Елизавета приказывает вырвать ей больной зуб. Но это исключение среди монархов. Королю-Солнце Людовику XIV лжедантисты так вырвали зубы, что даже с кусочками челюсти и зубной кости, и он был совершенно беззубым. Протезов тогда не было, стоматологическое искусство было на очень низком уровне. Это вам не Александрия или Римская империя времен Нерона, когда дамы щеголяли с искусственными зубами, а жене Нерона Поппее золотой ниточкой так прикрепили искусственный зуб какого-то животного, что он от родного ничем не отличался. Но это мы, конечно, несколько отвлеклись. Возвратимся к нашей Марии Тюдор. Она, как звездочка, значит, в ясную ночь сверкает при королевском дворе всеми прелестями, и мужчины, конечно, все поголовно в нее влюбляются. А она полюбила одного придворного Чарльза Брэндома и лелеяла весьма нечестолюбивые мечты за этого, не особо знатного, господина замуж выйти, поскольку любовь ценила выше королевского звания. Но совсем иначе об этом судил ее братец, король Генрих VIII. Он вознамерился ее замуж за престарелого вдовца, французского короля Людовика XII, выдать. Мария ни в какую. Французский дряхлый король по сравнению с ее пригожим Чарльзом Брэндомом представлялся ей зловещим чудовищем из страшной сказки. Братец Генрих VIII удивился, конечно, такому беспрецедентному непослушанию королевской воле своей сестрицы, строгое внушение ей сделал и приказал немедленно и без лишних слов выходить замуж за французского короля. В самом деле, что за дикая наивность и фантазия думать и мечтать, что королевской сестре по любви замуж можно выходить, минуя интересы короны.

А Мария Тюдор — упрямой девицей была. И когда увидела и поняла, что не избежать ей брака с ненавистным французским королем, «выторговала» у Генриха VIII обещание, что он не будет противиться ее воле в нахождении жениха, если не дай бог ей второй раз замуж придется выходить. Словом, не будучи еще женой, уже вдовой быть собралась, так возненавидела будущего своего мужа. Ну это условие Генрих VIII принял. А поскольку из-за каких-то там срочных государственных дел будущие супруги не смогли лично на своей свадьбе участие принять, решили при помощи представителей это сделать. Совершаются ведь разные там политические дела через доверенных лиц, почему бы и брачные процессы через них не осуществлять? Закон и римское католичество это вполне допускали. И вот было разыграно со всем церемониалом символическое увенчание брака.

И это безобразие (по нашему мнению) продолжалось несколько веков. Явление это называется, дорогой читатель, «per procure». Мы вам кратко сообщим, в чем оно заключается. Когда монарх собрался жениться на заморской принцессе, ему необязательно в своей брачной церемонии участие принимать, поскольку известно, короли занятые люди и им некогда разъезжать для встречи с невестой. Тогда они посылали на брачную церемонию своего супружества представителя, и тот не только должен был в костеле или церкви там презентировать короля, но даже в брачной постели. И мы могли бы вам привести десятки, а то и сотни примеров, когда было это самое «per procure». Но зачем утомлять дорогого читателя длинным списком, если в сумме процедура одна и та же, за маленькими исключениями: в зависимости от эпохи и страны. В одной стране, скажем, невесту и подставного жениха в постель уложили одетых, а между ними меч клали, чтобы, значит, новоиспеченный фальшивый супруг ненароком не забылся, слишком прелестями своей — не своей — невесты увлекаясь. В других ложиться в постель одетыми не разрешалось, надо было верхнюю одежду снять, надеть роскошные ночные рубашки и, как в театральном представлении, где артисты секс изображают, прикрыться простынкой или там каким горностаевым одеяльцем, и там слегка коснуться голого тела будущей супруги своего короля. Писцы тут же наготове стоят, живо в дворцовые книги запишут «супружество испробовано», то есть это самое «consumatum». И (все. Законно теперь это супружество. Еще в третьих странах необязательно было ночные рубашки одевать, слегка жених задери штанину, носки чистые, конечно, сними и можешь ложиться в постель с новобрачной. И как вы уже убедились, именно так было в нами ранее описанном примере. Наполеон Бонапарт, который развелся со своей Жозефиной, во второй брак вступал с австрийской Марией Луизой, тоже сам не удосужился невесту воочию разглядеть. Он взял своего, то есть даже не своего, а родственника Марии Луизы, и заключил брак «per procure». Теперь законная уже королевская супруга может даже несколько месяцев, а то и годков в своем королевстве или княжестве супруга дожидаться, то есть когда он соизволит прислать разрешение ей к нему приехать.

Супружество, заключенное «per procure», может быть объявлено недействительным, если супруг докажет, что, правда, «per procure» было, а вот «consumatum» не было. Вы обратили внимание, дорогой читатель, как ловко мы на латынь перешли. А все потому, что не было таких аномалий в царстве Российском. И нет таких формулировок в русском языке. Здесь царь не будет там за себя в постель представителя с его невестой укладывать или потом как об особом подвиге заявлять во всеуслышанье, что он с женой «не спал», а потому брак его должны признать неактуальным. Раз только Иван Грозный публично сокрушался, что супруга, третья, кажется, девственницей умерла. Так это ведь случилось не от неохоты Ивана Грозного к любовным утехам, а потому что не успел: бояре так поспешно отравили его третью жену, что царь даже дефлорировать ее не удосужился. Он потом на этот факт как на прискорбный упирал при попытке склонить синод разрешить ему четвертый брак. А западные короли, ну прямо малохольные какие-то, как те собаки на сене: сами с супругами не спят и другим не дают и, пожив с нею эдак годков пять-шесть, вдруг во всеуслышанье, как великий свой подвиг, объявляют ее девственницей и аннулируют супружество как несуществующее. А ведь именно так случилось с тем королем, о котором мы вам намерены сейчас рассказать, о французском Людовике XII. Он, значит, когда еще герцогом Людовиком Орлеанским был и служил при Людовике XI, имел несчастье обратить на себя внимание дочери этого короля, которую народ за ее безобразие прозвал «Жанной Безобразной». Ну деспот папочка заставил герцога жениться на ней, хотя отвращение герцога к своей невесте было постоянное и ничем неистребимое. Но, видя свою зависимость от французского короля, герцог терпел и в постель, то есть в альков, как на пытки ходил, а когда сам стал королем Людовиком XII, сказал — баста! Не желаю, и все! Ему захотелось жениться на вдове Карла VIII Анне Бретанской. А эта самая Анна Бретанская и впрямь выгодная партия. У нее богатая Бретань, провинция медом и молоком славившаяся. Помните, как из-за нее воевал австрийский Максимилиан? Заключил он с ней в свое время брак «per procure» и успокоился: ну какой смельчак будет это обручение оспаривать? А вот нашлась такая смелая женщина Анна Боже, регентша при брате своем французском короле Карле VIII. Она сказала брату: «Не будь дураком. Бретань богатая провинция, и нам следует прибрать ее к рукам, а для этого тебе надо жениться на Анне Бретанской». Карл VIII мнется, вроде неудобно, вроде уже у нее «per procure» было с австрийским Максимилианом.

А дело так было. Этот молодой человек, после смерти своего отца Людовика XI, становится французским королем. А вследствие своего несовершеннолетия, регентшей при нем становится его старшая сестра Анна де Боже, которая была женщиной очень умной и хитрой, во многом перенявшей черты своего отца, так что Людовик XI, имевший обычай не любить никого, ее даже малость любил и говаривал: «Она — настоящий король».

Ну эта умная Анна Боже по каким-то там политическим соображениям, впрочем, весьма прозрачным — Франции захотелось Бретань без пролития крови захватить, — решает женить своего младшего брата на Анне Бретанской. А брат урод уродом, и о нем даже самые мягкие на критику историки нелестный портрет написали: «На его маленьком, неуклюжем туловище помещалась голова такой несоразмеримой величины, что итальянцы прозвали его головастиком. Большие навыкате глаза, огромный горбатый нос, плоские губы, короткая шея и широкая грудь довершали это безобразие»[107].

Женский пол очень даже любил, а в Анну Бретанскую даже прямо влюбился. Но слишком просто этот брак осуществить возможности не было. По двору вот уже четыре года девчушка бегает. Это дочь австрийского императора Максимилиана невестой во французский двор принята и готовится подрасти и стать женой Карла VIII. Так что задача для мадам де Боже непростая: надо от девчушки отделаться, это во-первых, во-вторых, еще большая сложность имеется: сам император Максимилиан уже обручен с Анной Бретанской, поскольку тоже был не прочь к Австрии Бретанские земли присоединить (как же заботились короли о расширении своих территорий!), и официально, правда, свадьбы еще не было, но обручальное кольцо австрийского императора Анна Бретанская на всякий случай на пальчике носит, но и «per procure»… Но мудрая Анна де Боже не стала «по ниточке» развязывать эти сложности, она, как Александр Македонский, взяла их и быстро разрубила. Девчушке было приказано без лишних там церемоний домой восвояси и несолоно хлебавши убираться, хватит, погуляла невестой при французском дворе, пора бы и честь знать, не правда ли? Ее сажают на пароход и отвозят к отцу с таким вот примерно объяснением: дескать, извините-простите, ваше императорское величество, но на сегодняшний день матримониальные планы французского королевства изменились и нацелены на более выгодную партию, так что дочь ваша как невеста нам уже непотребна. А с самой Анной Бретанской разговор и того короче: никаких там обручений с австрийским императором не признавать, перстенек с пальчика, фу, фу, гадость какая, долой, а вот в дверях вас будущий муж дожидается, с нетерпением желает вас французской королевой сделать. А он, этот Карл VIII, и впрямь физическим нетерпением мучается, поскольку созрел раньше времени в половом отношении и поскольку почти все придворные дамы им «испробованы», ему невтерпеж теперь и законную супругу свою испробовать. «О нет, погоди малость, не так шибко, — решила мудрая Анна Боже. — Надо еще живых свидетелей подыскать, а то не дай бог возмутится Европа от скоропалительных брачных решений Франции и усомнится в законности содеянного, а то еще пуще не дай бог Максимилиан шум поднимет, на экс-невесту претендуя». Словом, мудрая Анна де Боже приказывает подобрать среди почтенных жителей Франции еще более почтенных шестерых буржуа, которые во время брачной ночи супругов будут заняты важным государственным делом. Они из-за портьеры, в щелочку будут поглядывать, как происходит половой акт супругов. А наутро по их точным показаниям писцы занесут в дворцовую книгу, что происходило соитие супругов без всякого там насилия, а токмо по любви и согласию и полностью было «реализовано», испробовано, значит. Ну, попробуй теперь придерись Европа, что брак совершен «не по правилам». Мы, конечно, точно не знаем, как там силился эротоман Карл VIII дефлорацию супруги произвести в обществе многочисленных свидетелей, но нелегко это, наверно, было, ведь правда? Альков интимность любит — таким труизмом мы бы закончили, то есть закрыли этот альков, если бы не было его продолжения. А продолжение очено бурное было, правда!

С носом и в дураках остался Максимилиан Австрийский.

У него увели обрученную невесту, почти жену, поскольку «per procure» совершилось, и вернули обратно дочь, которая четыре года пребывала невестой французского короля Карла VIII. Он, бедный, от возмущения рот разинул и дар речи потерял. Но едва к нему вернулась способность произнести пару связных слов, он тут же призывает своих министров совет держать: как сподручнее на Францию войной пойти.

Но министры топчутся в нерешительности и головы почесывают, вроде там, во французском королевстве, все было нормально и шестеро почетных граждан Парижа клятвенно это подтверждают. Ну против фактов, как говорится, не попрешь. Пришлось Максимилиану свою месть до лучших времен отложить, а жену себе и мужа для дочери в другом месте поискать.

А нас другой вопрос мучает: ну за что молоденьким девушкам-принцессам такая мука и унижение? Не успеет еще ее родная матушка-королева от груди оторвать, как ее у нее забирают, детства начисто лишают, сажают на корабль и везут к заморскому принцу малолетней невестой. Там она будет теперь жить без ласки родителей и в чужом для нее королевстве до самого своего дозревания, а станет непригодной, ну, например, политическая атмосфера в данном королевстве изменилась и нужна более выгодная для государства невеста, ее сажают на тот же корабль или на клячу какую и несолоно хлебавши возвращают матушке с тятюшкой: «Извините, дескать, простите, но ваша дочь нам уже непотребна».

Да и вообще, куда ни глянь в историю, а там на каждом шагу — двухлетняя принцесса обвенчана с трехмесячным дофином! Прямо исторический позор с перспективы нашего времени! А тогда это позором не считалось, тогда это было в порядке вещей. Уж на что мудрый Король-Солнце Людовик XIV Французский, но и он не воспрепятствовал привезению на французский двор в целях позднейшего обручения с будущим Людовиком XV пятилетней Анны — дочери испанского короля Филиппа V. Отцу прямо заявили, что Анна будет женой французского короля Людовика XV, а пока пусть в Версале резвится, дворцовых манер набирает, к жениху привыкает и союз Франции с Испанией укрепляет. Девчушка так уверовала в свою высокую миссию французской королевы, что обращалась к мальчику — Людовику XV не иначе как «мой жених». «Мой жених всем хорош, да только разговаривает со мной мало», — так жаловалась придворным. И еще говорила: «Вот стану я самой могущественной королевой на свете, у бока своего мужа-короля». Но не удалось Анне стать женой французского короля. Пожила она сколько-то там времени во французском дворе, и ей вдруг объявляют, что домой, в Испанию ей пора собираться, поскольку у Людовика XV более выгодная по политическим соображениям невеста появилась. А стала ею захудалая польская принцесса Мария Лещинская, по нашему мнению, исключительно плохая партия для французского короля. Король Филипп V, узнав, что его дочь несолоно хлебавши возвращают домой к папочке с мамочкой, чуть не лопнул от бешенства, даже хотел войной на Францию идти. В самом деле, держали его дочь в чужой стране, обнадеживали, использовали по назначению, как невесту, и вдруг на тебе — возвращают как ненужную тряпицу обратно. Эдак каждый бы возмутился.

Такое непревзойденное злодейство можно только в королевских дворах встретить. Мещане — те более порядочные, там считалось бесчестным невесту беспричинно обратно возвращать.

Такая невеста-девчушка была абсолютно беззащитна в капризах королей. Никаких прав не имела. А супружество с малолетними детьми в то время на каждом шагу практиковалось. Вы посмотрите только, что в отсталых африканских странах творится! Время от времени какой-нибудь ученый-путешественник посещал африканские места и потом на страницах научных журналов оглушительные сообщения помещал. Ученый Плосс так писал: «В Индии особенно был распространен обычай браков с детьми. Джаты женятся на девочках в возрасте 5–7 лет. Последствия таких преждевременных браков ужасают. В 205 случаях брачного сожительства с женами-детьми 5 случаев смертельны, в 38 случаях — у них серьезные телесные повреждения. Десятилетняя женщина попала в больницу в жалком состоянии. На следующий день она была востребована мужем для „законного пользования“, как он выразился. У девятилетней девочки парализованы нижние конечности. Семилетняя девочка умерла во время брачной ночи от разорванного влагалища. Я не в состоянии изобразить то мучительное чувство, которое я испытывал при виде этих полусформировавшихся женщин, с их высохшими, как скелет, руками и ногами, с выражением безнадежной покорности судьбе, с лицом, никогда не озарявшимся улыбкой, когда они шествуют за своим властелином на предписанном обычаем расстоянии»[108].

Вследствие таких ранних браков, дорогой читатель, десятилетняя индусская девочка выглядит как семилетний ребенок. Проживя в возрасте от пяти-семи лет с мужем, часто с сорокапятилетним или пятидесятилетним, такие дети-жены к четырнадцати годам становятся матерями и производят на свет дюжину и более недоразвитых детишек. Девочке с раннего возраста прививается сознание, что ее роль в жизни — служение прихоти мужчины. Рождение девочки королевами-матерями воспринималось как горе, как несчастье. Короли дружественных стран выражали соболезнование друг другу по этому поводу. Уж на что Екатерина Великая просвещенная царица, но и она сетовала, когда у ее сына Павла одна за другой начали рождаться дочери: «Слишком много девок, всех замуж не выдадут», — говорила царица. Из всех монархов только один Александр VI, римский папа, правящий Римом, радовался рождению дочери Лукреции. У него почему-то из-за странного каприза судьбы от всех его любовниц и законных метресс рождались только мальчики. Лукреция была единственной дочерью среди многочисленного «стада» внебрачных детей Александра VI. То-то любил он ее безумно, что не помешало ему сделать ее политическим товаром, продавая как невесту. Но вернемся к нашему рассказу.

И вот когда Карл VIII умер (он о притолоку собственной двери ударился и погиб такой позорной смертью), Людовик XII решает Бретань заграбастать для Франции, и для этого ему необходимо на вдове Анне Бретанской жениться. А у него обуза на шее: нелюбимая жена Жанна Безобразная. Что же делать? Ничего проще: объявить свой брак «non consumatum». А проще: «Да не спал я с ней. Хоть режьте меня на кусочки». И вот после двадцатилетнего супружества стоит Жанна Безобразная перед следственной комиссией и отвечает на не совсем деликатные вопросы судей.

Судья: «Союз ваш не имеет законной силы, поскольку вы находитесь в четвертой степени родства».

Жанна: «Римский папа Сикст IV простил нам это».

Судья: «Ваш отец заставил нашего короля, тогда еще герцога Орлеанского, жениться на вас».

Жанна: «Я не такого низкого происхождения, чтобы заставлять кого-то насильно жениться на мне».

Судья: «Вы согласитесь с тем, что у вас есть физические недостатки?»

Жанна: «Я признаю, что я не особенно пригожа лицом и не обладаю такими красивыми формами, как большинство женщин».

Судья: «Вы должны знать, что физически не подходите для супружеской жизни».

Жанна: «Я так не считаю. Я так же подхожу для брака, как жена моего конюшего Жоржа, которая, будучи абсолютно калекой, смогла подарить ему двух детей»[109].

Словом, защищает Безобразная Жанна свое королевское и человеческое достоинство: она тоже имеет право на счастье и супружескую жизнь. Судьи бегут, конечно, к королю и сообщают ему, что никак упорство Жанны преодолеть не могут, а на все их обвинения она парирует очень даже логично и разумно. Тогда король лично к своей жене обратился с просьбой государственным планам не препятствовать и добровольно пойти в монастырь. Жанна подумала, подумала и согласилась: не для нее человеческое, женское счастье — послужим богу. Он, наверное, милосерднее человека.

Обрадованный Людовик XII женится на Анне Бретанской, и вот у них уже дети пошли, и в общем супружество было удачным, но вдруг жена умирает. Что делать уже очень уж немолодому, а прямо дряхлому Людовику XII? Конечно, жениться в третий раз: на сестре английского короля красавице Марии Тюдор. Но приехать за невестой в Англию король не может: слишком дряхл. И супружество совершается при помощи представителя, то есть жена Генриха VIII Катерина Арагонская роскошную сорочку в спальню «молодоженам» несет, а жениха представляет от имени короля Людовика XII дворянин, пригожий и молодой причем, — де Лонгвиль.

И вот де Лонгвиля, вполне порядочного дворянина, ввели в спальню, сорочку с него сняли, а штаны снять не позволили, только один сапог. И вот он, полуодетый, в нижней сорочке, в верхних штанах и с одной босой ногой, другая в сапоге, уже лежит рядом в постели со своей «невестой». Все придворные, окружив кровать, затаив дыхание внимательно наблюдали, как совершается «брачное таинство», то есть как медленно босая нога де Лонгвиля приближается к босой ножке Марии. Ну, прикосновение состоялось, наконец. Все. Брачный церемониал законен, супружество официальным представителем «испробовано», не придерешься, Европа! Прикосновение ног Мария приняла без неудовольствия, можно теперь возвратиться в залу, где свадебный ужин, музыка, свет и танцы. Мария очень весело танцевала на этом балу, личико ее не переставало одаривать всех лучезарной улыбкой, которая несколько потускнела, когда она через несколько месяцев воочию увидела своего жениха, французского короля Людовика XII. Краснощекого, обрюзгшего, жирного, горбатого, пятидесятидвухлетнего, выглядевшего на целых сто лет и не могущего самостоятельно с коня слезть. Доехал-то он на встречу своей невесты верхом на коне — доехал, но сползти с коня уже не может. Подагрические ноги совсем отказали, четверо слуг его стягивают, кряхтящего и стонущего, с коня, вот-вот на землю опрокинут. Не опрокинули, однако. Носилки, которыми король вынужден был возвращаться с невестой в Париж, тоже ни разу не опрокинули, хотя оживленная беседа между королем и его невестой происходила в весьма неудобных позициях: она из окошка своей кареты, он изогнувшись в своих носилках.

Да, от такого «вида» жениха всякая охота у юной, шестнадцатилетней жены к брачной жизни отпадет. Но Мария была очень умной и хитрой девицей. Она знала, что делала. Она поступила как мудрая матрона. Притворилась, полная восторга от встречи с супругом. Решила по мудрой присказке — заласкать кота насмерть! Знаете, дорогой читатель, как можно от избытка чувств замучить насмерть не только кота, но и человека? И вот она — сама лучезарность и веселость. Мужу поцелуи и нежные объятья, хотя он весьма сконфуженным из супружеской спальни выходит, а входит весьма задумчивым, будто важная государственная проблема чело ему омрачает. Мария делает вид, что в королевском алькове все о’кей, и даже какие-то подушечки и простынки для увеличения своего живота подкладывает, к вящему ужасу Луизы Савойской, претендующей поставить на французский трон своего сыночка, герцога Ангулемского, который действительно потом станет французским королем Франциском I. Но это потом будет. А сейчас претендент на французскую корону в большой опасности: он все больше и больше поддается — чарам Марии Английской и уже не прочь помочь ей в увеличении животика натуральным путем. Напрасно мудрый придворный де Гренвиль ему резонные аргументы представляет об опасности такого беспечного и легкомысленного шага: «Ох, господь вас побери (так он выражаться любил), что же вы делаете? Разве вам не понятно, что эта тонкая бестия желает вас завлечь и от вас понести? А родись у нее сын — и вы навечно всего только граф Ангулемский, уж никак не король Франции, на что уповаете. Король наш состарился, у него уже не будет детей. Вы с ней сблизитесь, а при вашем молодом горячем нраве и ее пламенной натуре не успеете моргнуть глазом, как приклеитесь друг к другу, что и не отодрать. А тут и дитя — и конец всем надеждам»[110].

А граф Ангулемский никаким разумным доводам не поддается: он влюблен в Марию, и все! Что там корона! Но не так рассуждала его матушка, перед которой он большой респект чувствовал и всегда, разговаривая с нею, на одном колене стоял со шляпой в руках. Она, узнав о легкомысленной и безответственной влюбленности своего сына, устроила ему такой нагоняй, что он и думать о Марии забыл. Пока, конечно, до смерти ее супруга. А Мария, со своей стороны, продолжает «заласкивать кота насмерть». Она, зная, что у короля больной желудок, нарочно устраивает обеды поздно вечером с обильными и жирными яствами и самолично ему в бокал все время вино подливает, так что он, бывало, замертво пьяный под стол сползал. Или, зная, что у мужа-короля сильный ревматизм, берет его с собой на прогулку в такой холодный день, что у бедного короля зуб на зуб от холода не попадал, и трясся он в ознобе и насморк и все прочее с простудой связанное заработал. А Мария не поддается, она ведет свою игру умело, все время поддерживая короля в уверенности, что он еще совсем не старый и им надо веселиться. И вот, танцы балы и маскарады ожили наново в королевском дворце, несколько потускневшем от излишней богобойности второй жены Людовика XII — Анны Бретанской. Теперь веселье не прекращается ни на минуту, и, видя, как ожиревшим козлом скачет в менуэте его королевское величество, венецианский посол резонно заметил: «Ослепление красотой жены вскоре убьет этого больного старика». Он не ошибся. Через три месяца, первого января 1515 года, Людовик XII благополучно скончался, к великой радости двух женщин: Марии Английской и Луизы Савойской. Теперь королем станет племянник Людовика XII, а ее сын Франциск I. И вот тогда-то он, несмотря на запрет матушки, вновь вспомнил о красавице Марии и уже предлагает ей замуж за него идти. А прежняя жена — не помеха. Прежнюю тихую, невзрачную и покорную Клод можно легко в монастырь запрятать, а развод с ней взять, так это проще пареной репы. Мария гордо отказалась. Раз с законным наследником из ее лона ничего не получилось, она готова на лоно своей великой любви вернуться. «Да понимаете ли вы, от чего вы отказываетесь?! — якобы крикнул новый король. — Я хочу вас сделать королевой над 15 миллионами подданных, а вы отклоняете такой подарок?»

Но Мария свою свободу ценила выше всего. И, послав к чертовой бабушке все королевские расчеты, Франциска I и своего братца, вздумавшего теперь выдать ее замуж за испанского принца, она, припомнив ему ранее данное ей обещание, благополучно выходит замуж за любимого Чарльза, став простой герцогиней Суффолк, зато счастливейшей из женщин, что не так уж мало, согласитесь!

Безоблачной была ее жизнь с любимым человеком, что в то бурное время политических козней и борьбы, да еще у бока родного братца-тирана Генриха VIII, срубавшего головы, как луковицы, даже без малейшего повода, было делом нелегким, согласитесь сами. И целое счастье, что бабушка Мария Тюдор не дожила до того момента, когда ее родной внучке Джейн Грей голову на эшафоте отрубят за то, что целых десять дней бесправно правила на английском троне.

Вот также свое категорическое «нет» скажет ненавистному супружеству с герцогом Клевским и дочь сестры французского короля Франциска I Жанна. Это, конечно, был не только вызов, а настоящий бунт, а еще, иначе говоря, — истинная революция по отношению к бракам по принуждению. Ну кто она такая, маленькая Жанна? Это она потом будет матерью великого короля Генриха IV, а сейчас она дочь Маргариты Наваррской, известной литераторши, напечатавшей по примеру «Декамерона» Боккаччо, своего «Гептамерона». Жанна, ее дочь, заимела смелость заявить, что жених ей не нравится и замуж за него она идти не хочет. А ее дяде, французскому королю Франциску I, в то время тот брак был выгоден. Какие могут быть разговоры? Не хочет? Заставим. По такому ведь принципу раньше действовали. А она, упрямая девчонка, ни в какую. «Лучше уж я в прорубь брошусь или в колодец какой, чем выйду замуж за герцога Клевского».

Ну, конечно, колодец на всякий случай от греха подальше заколотили, а ей, тринадцатилетней девчушке, осмелившейся самому королевскому величию воспротивиться, устроили хорошую порку. И секут ее не только по пятницам или субботам, как это делал дед Максима Горького, а почитай каждый день! Упрямство выколачивают! Матушка Маргарита Наваррская, оторвавшись от писания своих новелл, самолично братцу в письме вспоминает, сколько ударов в день Маргарита получает за свое упрямство, но своеволие ее пока «еще не выбито». Франциск I, как все короли на свете, возмутился, конечно, непокорностью племянницы, его, королевским, желаниям, приказывает выходить ей замуж, и баста! Без разговоров! Словом, тут же от ремня или прутика оторвавшись, матушка должна немедленно дочь в подвенечное платье одевать. А Жанна неслыханное в истории Франции упорство и непокорность проявила. Она пишет костельным отцам святой церкви слезное послание, такого вот из рук вон выходящего содержания: «Удостоверяю этим протестом, что брак между мною и герцогом Клевским совершен против моей воли и без: моего согласия»[111].

Генрих Наваррский. Художник Ф. Бюнель.

Заметались почтенные святые отцы: что с таким революционным посланием им делать? Решили без ответа оставить и на несколько столетий под сукно положили. Потом этот документ, написанный неустановившимся детским почерком и с размазанными от горя и возмущения слезами и кляксами, ученые мужья из архива извлекут и в каком-то музее на обозрение выставят: смотрите, потомки, как раньше короли над девушками издевались. Насильственно их замуж выдавали, и никакого счастья им в личной жизни не полагалось. Словом, Жанна Наваррская хотя и свой протест в такой необычной форме выразила, но настояниям дядюшки, французского ко-; роля Франциска I, вынуждена была уступить. Уступить-то она уступила, замуж за герцога Клевского вышла, а вот спать с ним не желает. И в свой альков супруга не пускает. Он видит — дело плохо и совсем его одурили: приданого за невестой всего не выплатили, да еще и в любовных утехах отказывают. Взял и плюнул на такое свое неудавшееся супружество. Согласился на развод. И без особого препятствия со стороны римского папы развод был получен. А Жанна Наваррская постаралась все-таки свое личное счастье устроить, вторично выйдя замуж, и на этот раз удачно, если от этого брака родился великий король Генрих IV.

Нелюбовь и несоответствие в супружеском алькове — это плохо. Жены начинали мужьям изменять, а чаще в разврат пускались с кем попало, даже с собственными слугами, а мужья от натуги и разных там возбуждающих средств очень скоро ноги вытягивали. Но и наоборот тоже нехорошо. Это значит, когда жена старше мужа эдак лет на десяток, а то и того больше. Тоже ничего путного из этого не получалось.

И в этом отношении показателен пример Маргариты Наваррской, матери только что упомянутой нашей Жанны. (Не путайте ее с первой женой Генриха IV королевой Марго, дочерью Екатерины Медичи.)

Нет, тут речь идет о другой Маргарите, сестре французского короля Франциска I. И пригожая она, и умница большая, эта Маргарита Наваррская, и образованная, и литературным талантом обладает, а вот не везет ей в личной жизни, и все! И с первым мужем — герцогом Алансонским была несчастлива, и со вторым — Генрихом д'Альбрэ, королем Наваррским. Первый никак ее литературный талант понять не мог, а даже возмущался, что жена пишет какие-то там распутные новеллы в духе «Декамерона» Боккаччо и даже под его наитием и назвала их подобно: «Гептамерон». Но все ее истории, написанные в книге, не выдуманная фантазия, а несколько литературно оформленные факты из дворцовой жизни того времени. Из-за того, что ее муж сам никакого призвания к литературной деятельности не имел, едино к охоте да балам и маскарадам, но и, конечно, к красивым дамам был неравнодушен, а жена Жизни себе без литературного творчества не воображала, нет духовной близости между супругами. А без духовной близости и телесная близость не очень получается. Словом, несчастливое супружество с весьма пресным и холодным альковом! И вот, когда первый муж благополучно скончался, братец Маргариты, французский король Франциск I, вздумал ее выдать замуж за наваррского короля Генриха д'Альбрэ, а он моложе ее на целых 11 лет.

Вы знаете, дорогой читатель, как это опасно для супружеского алькова? И примером может послужить альков Элизабет Аквитанской, которая, родив двух дочерей французскому королю Людовику IX, вышла замуж за английского Генриха II, моложе ее тоже на одиннадцать лет. Ну сначала, конечно, все, как полагается, любовь была, альков был горячий и детишки пошли. А потом? Потом королю разжиревшая матрона стала не нужна, ему нужны в кровати красивые куртизанки. Многие королевы во имя спасения королевства и своего женского достоинства, а также чтобы развод муж-король с ней не взял, терпели куртизанок. Терпели и мирились, а даже подарками их одаривали. Все, но только не Элизабет Аквитанская. Эта гордая женщина не пожелала делить между мужем и собой его горячо любимую любовницу Розамунду, для которой он таинственный замок Вундесток построил и который потом Вальтер Скотт в своих творениях описал. Элизабет гордо сказала — «нет» и удалилась в свое княжество — Аквитанию, а кипя ненавистью и ревностью к неверному мужу, начала разные козни против него строить и собственных сыновей против него настроила, и они против отца с оружием в руках выступили. Ну тогда Генрих II заточил жену в замок, темницу напоминающий, и до конца своей жизни, что-то около девятнадцати лет, ее там держал. Словом, возвращаясь к нашему рассказу, молодой супруг Маргариты Наваррской не понимает свою супругу. Жена должна мужу служить, а не музам. А тут во дворце едино музы господствуют. Терпсихоры там, Талии разные с реальной музыкальной капеллой в придачу. И вместо того, чтобы за карточные столики, как в иных приличных дворах принято, садиться, садятся за нудные, но называемые приятными беседы с разными там поэтами и философами. Вместо веселых балов и маскарадов какие-то там балеты представляют со спящими фигурами. Словом, понял молодой супруг Маргариты Наваррской, что умная, да еще и старая жена — далеко не сахар и такую скучищу в дворцовую жизнь маленького королевства (там всего 38 придворных) наводит, что, как и в большом королевстве, мухи дохнут. И по этим самым причинам в интимном алькове супругов — не того, без обиняков скажем, не слишком благополучно. Нет там радости обладания, едино скучная обязанность. И с грехом пополам, наплодив с Маргаритой Наваррской двоих детей, дочь и сынка (он скоро умрет), Генрих д'Альбрэ окончательно и бесповоротно из супружеского алькова ретировался, но не просто так, тихо, спокойно с той стороны дверь закрыл, а со стуком, криками и скандалами такими, что братцу жены, французскому королю Франциску I, то и дело надо было в их семейные распри вмешиваться и порядок там восстанавливать. А какой там может быть порядок, если сам вид своей жены Маргариты Наваррской сильно мужа Генриха д'Альбрэ нервировал: растолстела она, да еще от треволнений ноги у нее отнялись. Сама почти не ходит, теперь ее в лектике возят. Зрелище, надо вам сказать, дорогой читатель, — преуморительное: Маргарита в лектике сидит, четверо слуг качалку несут, а рядом, с правой стороны придворная дама с блокнотиком и чернилами трусцой бежит — она «золотые» мысли Маргариты в тетрадочку для потомков записывает. Наваррский король это чрезмерное увлечение литературным творчеством своей жены как личное оскорбление воспринимал: того и гляди, что не только придворных, но и его самого под каким-нибудь там замаскированным Альфонсом-шутом для потомства выведет. И тут еще почище, чем у Гоголя в «Ревизоре» будет.

Маргарита Валуа. Художник Ф. Клуэ.

Там городничий боялся опасного появления посторонних щелкоперов, тут «щелкоперы» свои, на месте все высмеивают. И пригрозил супруг своей талантливой жене, что он эту «лавочку» закроет, а ей такую несчастливую старость в подземельном замке устроит, какой не видывала еще ни одна женщина на земле. Но это он только так, грозился, конечно. На осуществление своей угрозы не решился, боясь могущественного братца своей жены Франциска I, тем более что супруга абсолютно не мешала любовным утехам своего супруга «на стороне». Она, как говорится, раз и навсегда наградила его таким презрением, что проявляла полное равнодушие по поводу постоянных измен супруга, так что тот даже малость волноваться начал, ибо нет в мире обиднее чувства для личности, чем полное равнодушие. Но что поделаешь, когда люди давным-давно стали чужими друг другу. Только и любила Маргарита Наваррская две вещи — литературу и брата французского короля Франциска I. И когда он умер, она себе спокойствия не нашла. Пошла страдать в отдаленный монастырь, где вскоре умерла в одиночестве, непонятая родственниками: ни мужем, ни дочерью. Хотя в общем-то понимание своему таланту нашла у двух совершенно противоположных личностей: у племянницы Екатерины Медичи и еще одной племянницы Марии Стюарт. Они, услышав об увлечении Маргариты Наваррской писанием новелл на тему придворной жизни, сами принялись за творчество, но, когда прослушали первые страницы «Гептамерона», быстро свою писанину на мелкие кусочки разорвали: поняли, что серым воробушкам не петь дуэтом со звонкими соловьями. А нас другой вопрос мучает: были ли благополучными хоть когда-нибудь те королевские альковы, в которых жена намного старше мужа в них спать укладывается?

Лукреция Борджиа

Иногда бывает, что сама по себе личность никакого голоса и веса в своем алькове не имеет. За нее распоряжается ее умом и телом некто, стоящий намного выше ее. Не бог, конечно, но часто батюшка родной, как это было с Лукрецией Борджиа, дочерью римского папы Александра VI. Она из женщины превратилась в какой-то послушный механизм, не имеющий своих чувств и воли, и стала дорогим политическим товаром в руках Александра VI. И можно даже сказать, что весь ход истории Александр Борджиа перекраивал в алькове своей дочери.

Об этом могущественном римском папе и при жизни его страшные вещи ходили, а после смерти он оброс такой «славой», что разбойник с большой дороги куда более гуманен, чем он. Никакое преступление ему не было чуждо для достижения своей цели. Тут и убийства, и различные там отравления, и бросание невинных кардиналов в тюрьмы, и открытые военные наступления. Словом, если для кого-то ничего человеческое не есть чуждо, то для Александра Борджиа ничего преступное не есть чуждо. Неугодным кардиналам беспардонно, запросив к себе на ужин, наливал в кубки с вином отраву, и, бывало, еще кардинал от стола-то встать не успевал, как тут же под него мертвый падал. У Александра Борджиа было такое колечко, ну в смысле перстень, с тайной пружинкой, и он прямо на виду жертвы мог того в любой момент отравить: нажмет пружинку, наливая вино, и никто и никогда даже не догадается, что в этот момент ему отрава в рюмки высыпана. Собственно, поплатился он жизнью за свое «остроумие». Как-то раз, угощая одного неугодного кардинала, перепутал кубки, и они оба с сыном Цезарем случайно отравились. Ну Цезарь молодой и с организмом еще крепким (это у него потом сифилис так лицо и тело изъест, что ходить без маски и перчаток он уже не мог) быстрехонько в бычьей крови выкупался (яд вытягивает), какое-то там противоядие принял и выздоровел, а Александр VI богу душу отдал. Собственно, не богу, а дьяволу, ибо надеемся, что справедливый бог такого злодея к себе на небо не принял.

Некоторые историки его оправдывают, дескать, для укрепления могущества государства старался, ну по тому самому принципу, по которому некоторые и Гитлера оправдывают: он, дескать, безработицу в Германии уничтожил. Другие, а их большинство, прямо негодуют, когда о деяниях Александра VI описывают, и открыто заявляют, что никогда римско-католический костел не падал так низко, как за время правления Александра VI. «Не было порока, от которого папа был бы освобожден, ни преступления, которым не был бы он запятнан. Он царствовал двенадцать лет среди интриг, преступлении и злодейства»[112].

Но одну хорошую черту мы все же нашли у Борджиа: он безумно любил своих детей. Мы не касаемся моральной стороны вопроса: прилично ли римскому папе иметь огромное количество внебрачных детей? Сколько, он и сам не знал, поскольку «притягивал женщин, как магнит». Но, кажется, раньше на этот факт сквозь пальцы смотрели и особенно к эротическим похождениям римских пап не придирались. Так, слегка только старичок римский папа Пиюс II пожурит своего непутевого кардинала Родригу Борджиа, что у того слишком много в приватном дворце проституток развелось, и все. Вечерами папы, устав от трудов денных и вечных молитв, услаждали свое натруженное тело телесными утехами, потом сами себе грехи отпускали и до следующего сурового поста уже не грешили. Это потом уже у римских пап тяга к туризму развилась, а раньше они Ватикан не очень охотно покидали. Но Александр VI, прямо как бык какой неуправляемый, где бы ни был, вечно за собой женский пол таскал или даже в отменные римские бордели хаживал. И вот в одном таком борделе он познакомился с известной красавицей куртизанкой Ваноссой Катанини и решил сделать ее себе постоянной любовницей. Это куда сподручнее и безопаснее, чем многочисленные посторонние связи. Того и гляди какую болезнь прихватишь. Раз еле-еле римский папа вылечился от венерической болезни, которую за чуму выдавали, как более приличное недомогание, чем сифилис. Ваносса моложе Борджиа на одиннадцать лет. Он купил ей особняк роскошный, из борделя забрав, конечно, а чтобы все было вполне прилично, выдал ее замуж. Теперь можно вполне законно незаконных детей приживать. И как только один муж Ваноссы умирал, он тут же подыскивал ей другого. Попробуйте теперь, римские аристократы, придеритесь к неморальным хождениям римского папы в дом Ваноссы? Он, может, там в семейном кругу супругов священное писание им излагает! Но почему-то все мужья Ваноссы нежизнестойкими оказались. Они почему-то умирали рано, так что четыре раза выдавал римский папа Александр VI замуж свою любовницу. Мужьям, конечно, строго-настрого было приказано к спальне Ваноссы ни за какие коврижки не приближаться. Но один из мужей не выдержал вынужденного сексуального поста со своей супругой и результат — ребенок не от Александра Борджиа. Словом, к пяти незаконно рожденным еще и законный отпрыск притесался, которого, конечно, Александр VI ни в коем случае за своего сына не принял. А так у него славные дети растут, а среди них знаменитый сын Цезарь и дочь Лукреция.

Вообще-то что сын, что отец один другого стоят. Вместе оргиями занимались, вместе и кардиналов отравляли. У Александра VI кроме отравляющего перстня был еще знаменитый комод со вставленным ключом. Он какому неугодному человеку предложит самолично открыть такой комод, дескать, манускрипт там редкий покоится, его учености было бы любопытно его просмотреть. Ну «ученый» силится ключ из отверстия вытащить, а в это время ключ выставляет свой «кинжальчик» в виде иглы и больно жалит гостя. Тот, еще не придя в себя от боли и недоумения, почему, дескать, в Ватиканском дворце такие кусачие мухи, ну точно шмели, уже бездыханный падал. А у Цезаря было кольцо с двумя львиными головами, и кому быть отравленным, подавалась для рукопожатия рука Цезаря. А в это время он нажимал скрытую пружинку, и игла в виде язычка льва смертоносно жалила подавшего руку. Видите, все как просто и все механизмы отравления разнообразием не отличались: это шприц со смертоносным ядом, укрытым или в комоде, или в перстнях. А вот другие римские императоры, папы большей изворотливостью и изобретательством отличались. Чем только они своих сотоварищей неугодных пап и кардиналов не травили? Реестр самый разнообразный, то-то и погибло от различного вида убийств римских пап великое множество. Мы вам, дорогой читатель, приведем несколько примеров. Бонифаций VII был отравлен. Девка Марозия убила римского папу Иоана X, чтобы власть над католиками захватил ее сын, который и стал Иоаном XI. После него Иоан XII был убит ревнивым мужем любовницы римского папы. Иоан XXI был убит или случаем, или подстроенным покушением: на него вдруг ни с того ни с сего свалился потолок и убил его. Стефана VI задушили его же сторонники. По трупам двух пап взошел на римско-католический престол папа Бонифаций VII, который приказал убить двух римских пап: Бонифация VI и Иоана XIV, сам тоже не избежал насильственной смерти: бунтующий народ заколол его кинжалом. Перед тем, как убить Иоана XVI, его дико мучили: оторвали глаз, нос и вырезали язык. Потом привязали окровавленное тело задом к ослу и так возили по всему Риму. И случилось это в 998 году. Бонифация VIII мучили еще более жестоким и изощренным способом: ему медленно забивали гвоздь в череп. Римский папа Урбан VI, правящий в 1378–1389 годах, не только физически уничтожил пять своих кардиналов, но засолил их тела и возил сзади своей кареты. А шесть неугодных кардиналов приказал посадить в темный подвал и уморил их голодом. Этого папу называли чудовищем Ватикана. Так что видите, дорогой читатель, какими жесточайшими преступлениями вымощена историческая дороженька римских пап. Только, конечно, распространяться об этом, как и о злодеяниях римского папы Александра Борджиа, духовным властям не резон. Поэтому так редко историки пишут на тему «черных» дел римско-католического костела. Документы хранятся в хорошо охраняемых архивах и публичному обозрению не подлежат. Но эта черная, тайная карта истории была, хоть ты о ней сто раз замалчивай. Так что в свете этих делишек костела наш Александр VI злодей не из самых худших. А так посмотришь со стороны, этот Александр VI ну прямо хороший отец семейства. И пуще всех на свете любит своего сына Цезаря и свою единственную дочь (остальные все мальчиками рождались) Лукрецию. И вот эта дочь Лукреция вошла в историю чуть ли не римской Мессалиной или египетской Клеопатрой, а на самом деле она ни то ни другое, а вполне порядочная и даже не красивая девушка, но всецело ставшая игрушкой в руках отца. Он распоряжался ею по своему усмотрению.

Чуть только она, его дочь, в какого своего мужа влюбится, глядь, у отца, римского папы, уже другие относительно нее матримониальные планы. Не дадут ей, бедняжке, семейной жизнью пожить, ибо батюшке желательно ее по политическим соображениям наново замуж выдать. А что с первыми двумя мужьями делать? Отравить, конечно, если сами умереть не догадаются. Первый догадлив был, второй муж нет. Но и поплатился за свою недогадливость. Его подушкой придушили, а первого всего лишь импотентом объявили. А это уже веский повод для бракоразводного процесса. Но сами знаете, дорогой читатель, как уморительны были эти разводы того времени даже при акцептации римского папы! И римскому папе не то что чужим, заморским королям, но и своей дочери Лукреции трудно было развод уделить, ибо надо было доказывать перед синодом или какой другой церковной властью, что супружество «не было испробовано». Римский папа утверждает, что дочь его «неиспробованной девицей» осталась, поскольку муж ее — импотент импотентом. То есть в алькове супруг за что угодно супругу «трогал», но только не за то, что для продолжения рода требуется.

Словом, римскому папе Александру VI очень трудно было устроить развод своей дочери Лукреции с ее новым мужем. Александр VI пробует: «попытка не пытка», и для начала объявляют, значит, что альков его дочери — это «ялувка», а не альков, если она непорочной девицей там каждую ночь спать укладывается, хотя всем было известно и шептались об этом почти громко, что Лукреция давным-давно стыд и девственность потеряла: с тремя братьями как с мужьями живет и отцом как мужем не брезгует. Но это, так сказать, слухи, поди докажи, а здесь явное обвинение такого авторитета, как римский папа: его зять есть импотент и дочь «не тронул». Кавалер Гиованни Сфоза с пеной у рта обратное доказывает. «Ну хорошо, — согласился наконец, — не жеребец я, но ведь забеременела же моя первая жена Магдалена Гонзага, умершая во время родов». У римского папы и на это объяснение есть: первая жена Сфозы забеременела не от мужа, а от любовника. «А доказательства? Доказательства у вашего преосвященства есть?» — вскричал обиженный супруг! Доказательств не было. То-то! Словом, Гиованни легко отдавать свои позиции не собирается. Но и римский папа не отступает. И предложил компромиссное решение: публично совершить акт совокупления и этим свою мужскую силу доказать. В присутствии, так сказать, прелатов и прочей духовной братии. А Гиованни ни в какую. Это вам не уступчивый Карл VIII Французский, который согласился в присутствии шести горожан совершить в брачную ночь акт совокупления со своей супругой Анной Бретанской, чтобы экс-жених Максимилиан Австрийский, у которого невесту из-под носа увели, не объявил бы на всю Европу, что супружество было «non consumatum» — «неиспробовано», так сказать. А вот Гиованни Сфозе было стыдно публичному сраму свою гордость подвергать.

А папа и на этот раз не уступает и новое предложение делает: ну хорошо, не желаете по причине стыда публично с женой акт совокупления произвести, приведем в ваш альков красивую проститутку. Ее-то что стыдиться! Но Гиованни и это лестное предложение отвергнул. Он, видите ли, не будет свою честь и достоинство на посмешище выставлять. Ну, это уж ни в какие ворота не лезет! Другой, менее амбициозный кавалер так бы не артачился, а постарался бы приятное с полезным совместить и утер бы нос римскому папе. А Гиованни своим упрямством и неуступчивостью еще больше шаткое ложе супруга расшатал. Теперь ведь каждый знает, почему он испытания боится. Раз кавалер не желает с красивой куртизанкой бесплатно проспаться (кардиналы заплатят!), значит, не жилец он, как мужчина, на этом свете. А он какие-то там веские аргументы выискивает по причине своего отказа. Дескать, «не могу я согласиться с таким предложением, которое богу и здравому смыслу противоречит. А если бы даже согласился с таким предложением, не было бы оно важно по причине того, что уже было между мной и моей женушкой Лукрецией и было бы как прелюбодеяние расценено»[113].

Чуете, дорогой читатель, какую антимонию сложную развел из-за такого пустяка, как проспаться с проституткой, да еще даром? Нет, нам кажется, что не только с… но и с головой этого Сфозы не все в порядке. И еще говорит, что готов даже своей жизни лишиться, но ни на какие уступки в интимной материи не пойдет.

И начинается, дорогой читатель, как это часто бывает с двумя противоборствующими сторонами, стирка грязного белья в угоду публике. Римский папа всему авторитетному Риму сообщает, что с какой это горе-балалайкой, не мужиком, его дочь вынуждена жить, не умеющим ее женщиной сделать, а Сфоза по всем кабачкам Рима распространяет весть, что, собственно, особо трудиться в ложе с Лукрецией ему не пришлось, поскольку она давным-давно уж секс испробовала с тремя родными братьями и отцом в придачу. Словом, противники один другого стоят.

Но где уж Сфозе воевать с могущественным римским папой, который одним пальчиком, пардон, одним кубком вина неугодных кардиналов с лица земли сметал. И, поняв, что дальнейшее сопротивление и борьба за свою честь и впрямь могут привести к печальному концу его жизни, вынужден был уступить. Перестал артачиться и свои права на жену доказывать, ибо бороться с всесильными мира сего — бесполезное занятие. Они, как колеса мельницы, которую Дон Кихот вздумал копьем прошибить., сметают на своем пути все препятствия, кто бы на их пути ни повстречался. И вот, как нам исторические документы доносят, накануне Рождества Христова в 1497 году брак Лукреции с Гиованни Сфозой был расторгнут.

И это было крайне своевременно. Потому что «тихоне» Лукреции, которую многие историки явно защищают, ее порочность в нравственность превращая (дескать, она только жертва гнусного папочки, а сама по себе святая добродетель), надоела вся эта волынка с ожиданием своего публичного полового слияния с супругом, и она решила не мешкая на деле его осуществить с неким… Ну кто тут смазливый под рукой? Ага, молоденький слуга Педро Кальдерон, пусть он! И вот, к вящему ужасу папы, который импотенцию мужа дочери с эмфазой доказывает, ему шепчут на ушко, что дочь его… в тягости. Вы понимаете положение римского папы, дорогой читатель? Ведь верховные костельные власти не будут там взваливать вину за содеянное любовнику, они живо мужу это припишут. С одной стороны, римский папа мужа объявляет импотентом, с другой стороны, жена рожает ребенка. Авторитету римского папы могло быть нанесено серьезное увечье беспутной дочерью. Такого скандала римско-католическая церковь на протяжении веков не имела, ну с того самого момента, когда римский папа Иоан посередке Рима ребеночком разродился во время крестного хода, ибо папой почти два года была женщина. Это ведь с того самого времени повелось, что перед тем, как папе на папский трон сесть, его снизу дьякон щупает «сильным осязанием», убеждаясь в его мужском естестве. Ну, конечно, в мужском естестве сегодняшнего римского папы никто не сомневался, у Александра VI детишек внебрачных видимо-невидимо, он и сам им счет потерял, в этом его обвинить нельзя, так ведь в клевете на собственного зятя обвинят. Словом, принимая во внимание опасность положения, причиной которой был излишний темперамент его дочери (мало ей было на копуляцию мулов с кобылами смотреть!), Александр VI объявляет ее обложно больной, якобы от испытанных треволнений, и помещает в отдаленный монастырь, где она в молодости воспитывалась и где ее нравственности учили, теперь она на деле всем этим монахиням свое нравственное брюхо покажет. И вот в этом монастыре Лукреция рожает ребенка, по которому след потом абсолютно затерялся. Но не совсем, однако, затерялся. Некоторые дотошные историки и хроникеры докопались до сведений, что вскоре возле Лукреции начал бегать ребенок, который ее за юбку дергал и сестричкой величал. «Это для камуфляции», — решили историки. «Нет, это не камуфляж, это ребенок ее брата Цезаря или даже самого римского папы Александра VI, от его последней любовницы», — возражали другие. Вот только зачем римскому папе подсовывать на воспитание своего ребенка дочери, если любовница благополучно могла его при себе воспитывать и никто худого слова бы не сказал, она ведь замужняя дама. Ее римский папа по примеру французских королей для камуфляжа тоже замуж выдал.

Но все эти вопросы оставим без ответа. Да это и не важно, чей ребенок, — одним больше, одним меньше. У Лукреции потом с третьим мужем столько детишек будет, что и пальцев на руке не хватит, она и умрет-то во время родов. А первый муж ее, хоть и поздно, но доказал, что обвинение его в импотенции было ложно, женившись на одной флорентийке и имея с ней сына. Но папа римский, если бы еще жил в это время, и тут, наверное, бы памятную отговорку нашел: ребенок не от мужа.

В папской тайной канцелярии энигматично было записано о дальнейшей судьбе Педро Кальдерона, осмелившегося Лукрецию сделать беременной. С ним, конечно, не церемонились, не дворянин, простого звания человек. Его сначала в тюрьму потащили, потом в тюрьме закололи, потом труп в мешок положили, потом в речку Тибр труп бросили, потом те, которые труп бросали, его выловили и где-то на задворках по-христиански похоронили. Убивал Педро Кальдерона в присутствии Александра VI брат Лукреции Цезарь, у которого чувства брата и любовника переплелись в такую ярость, что он наносил удары Педро с таким ожесточением, как будто перед ним был не человек, а бык на корриде, и кровь брызгала в лицо римскому папе. Какой только кровью не запачкался этот святой служитель римского костела? Макбет перед ним — невинное дитя. Но Александр VI хотя и соболезновал холодному алькову своей дочери, в ложе которой якобы импотент пребывает, сам Не всегда его «теплым» имел. Иногда, как в зимнюю стужу, без камина, было в этом алькове и холодно, и пусто, и одиноко. Особенно, когда последняя, любимая его куртизанка Юлия делала с шестидесятивосьмилетним римским грозным папой что хотела, как хотела и когда хотела. А он, послушной собачонкой, даже тявкать не смел. Все ее капризы — закон для него. Эта красивая девка водворилась в его дворце и сердце, когда римский папа, эротоман страшный, имеющий в свои двадцать лет — двести наложниц, отлюбил красавицу Ваноссу, мать его пятерых детей, и разглядывался по сторонам, какую бы обольстительную дамочку надолго в альков свой завлечь. А то «делов» у римского папы по горло, беспорядочные связи ему надоели и отнимали много времени. Ему свои низменные страсти надо было удовлетворять без особого ущерба для времени. Для него время не только деньги, но это еще сила и власть. Пока какую куртизанку разыщешь, медицинскому осмотру подвергнешь, манерам утонченным выучишь — сколько времени пройдет! Да и не каждая была способна тяжелый экзамен любви выдержать. Тут особая сноровка требовалась, поскольку римский папа в сексуальных делах не новичок, а конессер, и требования огромные к объекту своей любви предъявлял. Словом, римский папа пришел к тому же выводу, к которому короли приходили: нужна своя, постоянная любовница! И не подозревал этот шестидесятивосьмилетний здоровый мужчина, что влюбится он, как молодой юноша, и гореть будет не только страстью, но и ревностью Отелло. Свою дочь Лукрецию, которая все приказания папочки безоговорочно выполняла, обязал шпионить за своей пятнадцатилетней любовницей и обо всех ее подозрительных шагах ему докладывать. Муж Лукреции тоже должен был этим благородным занятием, шпионажем за любовницей свекра, заниматься. «Следите и доносите», — такой строгий приказ отдал римский папа своей дочери и зятю. Ну и те старались вовсю. Совсем житья не стало бедной Юлии. Ни посмотреть на какого смазливенького придворного ей нельзя было, ни улыбнуться, ну а чтобы в постель с ним пойти, даже мечтать не приходилось. И поскольку «запретный плод всегда сладок», то Юлия решила урвать этот «плод» силой. Взяла и убежала из-под надзора. Якобы к своему больному брату в какую-то отдалённую провинцию. Александр VI, как буйвол разъяренный, рвет и мечет и грозит послать на Юлию всю кару бога. И такой ревностью объятый, что ни есть, ни пить не может, кардиналов травить даже перестал на какое-то время, а страдает так, будто перед нами не грозный римский папа, а влюбленный парубок из соседней деревни. А поскольку предусмотрительный папа и эту любовницу замуж выдал, то в сердечные муки вмешалось еще и жесточайшее сомнение: а не удрала ли Юлия к законному мужу? И такое вот письмо ей строчит и во всевозможные места посылает, авось отыщут где-нибудь любовницу: «Я знаю, ты поехала к своему мужу, к этому отвратительному жеребцу из Бассанелло»[114].

И обещает ей вечную кару господа бога. Преступление ее и в самом деле страшное: удрать от любовника к собственному мужу? Господь бог не прощает таких немыслимых прелюбодеяний, конечно. Но Юлия к мужу не бегала. Она, насладившись свободой, преспокойно возвращается в Рим. Узнав о ее возвращении, Александр VI начал рвать и метать пуще прежнего, ибо все его давние муки вылились сейчас в одну чашу испытанных горестей. И кроме того, он очень испугался, захочет ли Юлия еще его, как любовника? На всякий случай рясу свою, или там папскую пурпурную мантию, скинул, напялил испанский модный аксамитный[115] костюм, высокие сапоги, шляпу с пером, сбоку шпагу прицепил и вот таким гранде времен Филиппа II является к Юлии. Авось удастся очаровать любовницу наново.

А когда Юлия, решив, что хватит вне дома, то есть вне богатого папского дворца счастья искать, согласилась с ним и дальше жить и любовью одарять, папа воскрес прямо. Помолодел, морщины разгладились, глаза лучиками сверкают. Вот ведь что любовь со стариками делает: даже святых пап не щадит.

А дочь его Лукреция в третий раз замуж выходит. Собственно, не она выходит, а римский папа ее выдает. И, представьте, очень даже выгодно: третий ее муж Альфонс (второй тоже был Альфонсом) был сыном короля Феррары, и Лукреция в будущем может стать королевой, что и случилось позднее. Ну ей, конечно, все равно, за кого замуж выходить: ее мнение в этом вопросе не спрашивалось. А вот Альфонс нос воротит. Ему невеста не очень нравится. И вопреки установившемуся мнению, дорогой читатель, она совсем не была красива и очень похожа на батюшку: те же немного выпуклые глаза, мясистый нос, вдавленный подбородок и уж очень темная кожа, ну прямо арабка. Одна красота — это необыкновенно длинные белые волосы. Ну тогда римский папа приданое дочери немного увеличил, еще пару тысяч флоринов прибавил, Альфонс согласился.

Но такая великая тяга была у этой женщины к личному счастью и вдали от разврата и интриг своего батюшки, что она и при не очень любящем ее муже постаралась стать счастливой. Во-первых, не обращает внимания на его любовные связи, будто и не касаются ее все эти его любовницы разных рангов и мастей. Она знай себе рожает детей исправно, и уже пять штук по дворцу бегают. Во-вторых, никогда с мужем не ссорилась и свою правоту не доказывала. Вам ведь ведомо, дорогой читатель, какой ад в семейную жизнь может внести жена, вечно доказывающая свою правоту. Лукреция делала потихоньку свое дело, благотворительностью занималась, власяницу под платьем носила, прежние грехи свои замаливая, моду новую вводила, причем самую, по нашему мнению, что ни на есть разумную: запретила дамам накладывать на свое лицо пуды белил и румян, считая, что лицо должно светиться свежестью и естественной белизной. Когда ее народ вследствие неурожая начал голодать, она продала все свои драгоценности и купила хлеб. Словом, мы ни в коем случае не можем ее сравнивать с Мессалиной или Клеопатрой, как делают многие историки, беря во внимание начальный период ее жизни, под боком у деспота папаши, у которого она была послушным орудием исполнения его воли. И вот все сто тысяч жителей Феррары (столько там было населения) полюбили Лукрецию как хорошую и справедливую королеву.

В личной жизни нельзя сказать, что была несчастлива. Папе донесли, что Альфонс, ее муж, ходит к проституткам, он поинтересовался: «А с женой спит?» — «Спит, ваше преосвященство, но только ночью». — «Этого вполне достаточно», — успокоился папа и свои сто тысяч дукатов приданого, которое он дал за Лукрецией, не пожелал отобрать. Вот если бы муж к своей жене вовсе не хаживал, о, тогда бы разговор с ним у папы был короткий. Днем пребывать в борделях, а ночью в постели жены, ну что может быть нравственнее?

У Лукреции умирает сын, рожденный от второго брака, и причем вдали от нее. Альфонс не позволил взять «ублюдка» в Феррару. Потом умирает мать, ею горячо любимая Ваносса. В скорби и отчаянии Лукреция ударяется в набожность. Вечерами истово молится, днем основывает для народа больницы, школы, монастыри для духовенства строит и каждый второй день ходит на исповедь. Словом, никто уже не узнал бы в прежней распущенной развратнице сегодняшнюю Лукрецию. Сотворила себе свое маленькое, хотя и не идеальное гнездышко при никчемном, распущенном супруге и постаралась сделать его счастливым, может, нет, но достаточно спокойным. Но вот на тридцать девятом году жизни Лукреция рожает в шестой раз, семимесячную девочку, которая тут же умерла.

За нею в гроб пошла и Лукреция: добрая, добродетельная женщина волей сильного отца ставшая символом распутства, беспутства и подлости, что совершенно не отвечает истине.

Ну ладно, этот насильственный альков с грехом пополам хоть, но благополучно закончился, и дочь не пожелала вечно несчастливой быть при насильственных браках своего деспота отца, выдававшего ее замуж, как хороший товар. «У нас товар, у вас купец», — помните, как говаривала сваха в «Женитьбе» Гоголя? И «товару» полагается бессловесным быть, если какой король найдет хорошего купца.

Хорошим товаром для австрийского императора Франциска I были его дети: особенно дочери. Подумайте, дорогой читатель, как он удачно их из дому «сплавил». Одну выдал замуж за самого Наполеона Бонапарта, и это будет Мария-Луиза, вторая его жена, а другую, Леопольдину, аж Бразильскому королю подсунул. Ну, конечно, альков Наполеона Бонапарта, которому невтерпеж было наследника на свет произвести, мы не можем ни в коем случае причислить к насильственному, и к нашей главе этот образ не очень подходит. Мы, скорее, его разовьем в другой части книги — «Рогоносцы», ибо от этого супружества поносить-то уж рога великому императору ох как пришлось. Но вот сестру Марии-Луизы, Леопольдину, нам, как ни печально, придется втиснуть в эту главу: уж больно ее альков на насилие походил.

Леопольдина

Да, совсем наоборот, чем с сестрой, произошло с Леопольдиной, хотя вначале, будем справедливы, ее альков был и жарок и горяч, а потом поостыл малость и начал холодеть с такой прогрессирующей быстротой, что насмерть окоченел, и глядь, в нем и впрямь труп лежит. Однако по порядку.

Этот самый батюшка, австрийский император Франциск I, имел тенденцию (кто ее не имел) превращать своих детей в политический товар, то есть он их продавал, но, конечно, не так, как рабынь на невольничьем рынке, когда покупатель в зубы им заглядывает и бесцеремонно девушкам груди щупает. Нет, здесь все было пристойно и чинно. Сперва, конечно, узнавалось, где на мировом брачном небосклоне какой выгодный жених объявился: ну там король какой или наследник, что в будущем императором или королем станет, а если такой кандидат в женихи женат, проводились исследования, не имеют ли место дикие ссоры в супружеском алькове, предвещающие скорый развод. Тогда Франциск I, как в теперешнем хорошо оборудованном матримониальном бюро, высылал кандидату хороший портрет своей дочери. Иногда и все три портрета, трех дочерей: выбирай, не хочу! Потом, если сделка удалась, приходил в постель дочери представитель жениха для «per procura». Мы уже об этом вам рассказывали. Его, конечно, торжественно ведут в королевскую спальню, приказывают рубашку снять, носочки скинуть, одну штанину до колен задрать, и вот он уже лежит с новобрачной, имитируя супруга, и хорошо вымытой ногой с аккуратно подстриженными ногтями касается ножки новобрачной. Писцы в дворцовую книгу запишут, что, дескать, супружество «испробовано», и назавтра, за утренним кофе со сдобной булочкой буржуа всего мира из прессы узнают, что Леопольдина, дочь австрийского императора Франциска I, отправилась в далекую Бразилию новоиспеченной супругой к мужу дону Педро, королю Португальской колонии.

Но хоть наш Остап Бендер сильно нахваливал Рио-де-Жанейро, как голубую мечту своей жизни, где кругом пальмы и солнце и все ходят в белых штанах, Леопольдина ужаснулась от ее вида. Ей, привыкшей к изящной роскоши Венского двора, все здесь показалось диким и чужим, включая черных негров, редко ходящих в белых штанах, а чаще вообще без них. А тут еще какие-то восстания в джунглях поминутно происходят и перестрелки, и вообще ни минуты спокойствия. Дон Педро наспех в королевский альков забежит, свое мужское дело сделает, жену в лобик поцелует, и вот его уже след простыл, а королева сиди в одиночестве среди своих черномазых подданных, с которыми разговаривать только жестами могла.

И вот однажды она, прощаясь с супругом, крепко обняла его за шею и не выпускает. Муж вырывается изо всех сил, а жена, как клещами, вцепилась в него и вопит что есть мочи, точно ее убивают. Оказывается, у нее начались родовые схватки. В постель уложить ее не успели и еле успели циновки подложить. Счастливый отец строчит Венскому свекру письмо: «Моя любимая женушка, почувствовав боли, схватила меня за шею и так, стоя, в половине шестого родила дочку, и длилось это всего полчаса. Сообщаю это с великой радостью»[116].

Но хотя и редко супруги виделись, в их алькове все в порядке было и Леопольдина ни разу не почувствовала себя как женщина нежеланной. Но, как говорится, все до поры до времени. Постепенно муж все реже и реже супружескую спальню навещать начал, а даже если, то только за тем, чтобы там поспать в буквальном этого слова значении, объясняя свой храп «большим измождением от трудов военных», которые уже не оставляли сил на любовные утехи. Но Леопольдина узнала, наконец, какими это «трудами» ее муж занят, когда увидела роскошный дворец, построенный ее супругом для новой метрессы, и услышала говор и смех ребятишек, с этой метрессой прижитых. Она, конечно, как каждая неумная женщина, в плач и скандалы ударилась. На южные натуры это действует, как ушат холодной воды, того и жди обратной реакции. И действительно, вместо того, чтобы успокоиться и скандалов испугаться, дон Педро начал решительно демонстрировать свою связь с метрессой. И вот она уже произведена в звание маркизы, а за ручку король ведет в свой двор бастардов, чтобы они поиграли здесь с его законными сыном и дочерью, которых ему Леопольдина родила, и даже чтобы она приютила «малышек» и воспитывала бы их наравне со своими детьми. Видали такое! Такое только себе мог позволить Генрих IV, великий французский король, который заставил свою вторую жену воспитывать всех своих внебрачных детей вместе с законными своими детьми, как говорится оптом, и даже для этой «коммуны» особняк роскошный выстроил.

Леопольдина видит, дело плохо, муж совсем разбассурманился, решает тактику в своих к нему отношениях менять: она перестает обращать на него внимание. О, это уже страшно. Иному супругу, дорогой читатель, хоть все волосы на его голове вырви, ему хоть бы хны, но наградите его презрительным молчанием эдак с недельку, увидите, как он запоет. Ну и «запел» супруг. Вообще жену покинул и пошел воевать в Уругвай. Тогда она пишет ему холодное письмо следующего содержания: «Сударь, вот уже месяц вы не навещаете мою спальню, зато весьма охотно пребываете в спальне своей любовницы. Позвольте в связи с этим вернуться мне в Вену к моему отцу».

Для бразильцев такое своеволие супруги — пощечина прямо. И, оставив свое войско в джунглях Уругвая или там Парагвая, — не важно, в джунглях, словом, — он уже мчится в Рио-де-Жанейро отнюдь не для примирения с супругой, а для проучения своенравной. И, накаляя коня и себя, он, приехав во дворец, кипя злостью и яростью, врывается в спальню супруги и, осыпая ее оскорблениями, начинает бить куда попало. А попало аккурат в живот, а она беременной на шестом месяце была. Словом, острый подкованный сапог ударил ее в то место, где ребенок рос, и у нее выкидыш, кровотечение и смерть. Мы не знаем, дорогой читатель, горевал ли супруг по поводу своего злодеяния. Может, и горевал малость, как горевал Нерон, который тоже по этому же поводу избил свою жену красавицу Поппею и тоже угодил ей в беременный живот, отчего она умерла. Это еще раз доказывает не только о жестокости мужей, а также о том, что история очень любит повторяться. И вы не раз еще убедитесь в этом, дорогой читатель. Сын этого бразильского короля дона Педро после смерти отца стал тоже королем, и неизвестно, простил ли он своему отцу издевательства, доведшего его мать до смерти.

Остывшие альковы! Сначала в них жарко, горячо, потом все холоднее холоднее, а потом какая-нибудь трагедия в нем разыграется.

Да что и говорить, дорогой читатель, любовь и согласие редко королевский альков навещали. Любви и согласия там раз-два и обчелся. А чаще ссоры, скандалы и драки даже, как в обыкновенных мещанских домах. Но бывают и такие альковы, в которых хотя и большой любви нет, но процветают понимание и дружеское участие, что особенно важно для тех королевских альковов, в которых лежат внешне гармонично неподобранные пары: ну, скажем, он — великан медведь, а она крохотная девчушка, лилипутка. И так случилось с Фридрихом III Австрийским и Элеонорой Португальской в пятнадцатом веке. Захотелось королю на заморской принцессе жениться, и чтобы не особенно в родственных связях они состояли, а то поголовно племянницы за дядей замуж повыходили, братья брали в жены дочерей родных сестер, и получалась у потомства жидкая, дегенеративная бледно-голубенькая кровь. Прямо водица, а не кровь, вечно дети хворали и поголовно умирали. Вы посмотрите только, дорогой читатель, сколько детей поумирало на этих королевских дворах!

Ну, словом, Фридрих III кота в мешке покупать не стал. Он требует портрет своей невесты Элеоноры Португальской, а поскольку изрядно наслышался россказней о том, какие необъективные художники за большую плату портреты невест рисовали, когда она из уродицы в красавицу превращалась, решил своего художника в Португалию выслать, и чтобы он без всяких там прикрас или лести намалевал портрет суженой. Ну художнику что, деньги заплачены, можно и на объективизм позволить! И он нарисовал портрет Элеоноры Португальской, ну что тебе фотография: без всяких там прикрас.

Элеонора Португальская

И это правильная постановка вопроса. А то прямо наказание какое-то с этими портретами, неадекватными оригиналу. То один король, то другой, то третий вопит, узревши невесту и сравнивая ее портрет: «фламандская кобыла», дескать, «летучая мышь», «уродина», и потом давай вот таким «Кромвелям» эпохи Генриха VIII головы срубать, поскольку безответственно к портрету подошли: обещали красавицу, привезли уродицу. И ни один ведь министр не удосужился королю правду сказать: «Дескать, ваше величество, не верьте портрету, это богомаз за большие деньги такую метаморфозу произвел». Впрочем, пардон, один правдолюбец нашелся. При Карле X Сварливом это было. Ну ждет он, значит, своего посланника из Венгрии, посланного его невесту Клементину Венгерскую узреть и портрет ее привести. И пока запыхавшийся посланник вытягивает из-за пазухи миниатюрный портрет Клементины Венгерской, король в нетерпении спрашивает: «Ну, какова королева?» Посланник отвечает: «Ничего, ваше величество, да грозна больно и совсем беззуба». Когда король побледнел от волнения, оказалось, что речь идет не о невесте короля Клементине Венгерской, а о ее бабке королеве Венгрии. А что? Посланник тут не виноват. Вопросы надо четко задавать, даже королям. Вон Елизавета Английская какой ведь точный приказ издала о том, что ее портреты могут писаться только великими художниками, и даже список вывесила, кому такая честь предоставлена. Видите, как свое личико ценила и уважала королева, и у нее, когда она во многие страны многочисленным женихам свои портреты высылала, никогда недоразумений не происходило. На жениха глядел портрет немного, правда, подстарелой, но в хорошем рыжем парике и вполне еще годившейся уж если не для деторождения, но для любовных утех наверно, великой монархини.

Король Франциск I. Художник Ф. Клуэ.

Наш Фридрих посмотрел на портрет невесты, и он ему понравился: девица с черными глазками, розовыми губками и блестящими волосами. И в далекую Португалию идет «добро» на женитьбу и согласие Фридриха III. «Снаряжайте, мол, невесту для свадебного бракосочетания», но не даром, конечно. Фридрих III потребовал приданого в шестьдесят тысяч дукатов. У него, бедного, войско уже несколько лет жалованья не получало. Того и гляди взбунтуется! Ну, девицу снарядили, на корабль посадили и вдоль берегов Северной Африки плыть к жениху отправили. И плывет эта самая Элеонора Португальская целых восемьдесят два дня, а по дороге, по дороге, дорогой читатель, какие только приключения с ней не случались. Жалко, что никто из современных режиссеров не додумался приключения Элеоноры Португальской на экран перенести. Почище «Анжелики» будут. То на них пираты нападают, то штормы треплют, то два корабля где-то в дороге теряются, но невеста с морской болезнью лежит и зубрить немецкие слова ну прямо некогда! А она такое благое намерение имела, чтобы хоть немного по-немецки проштудировать, чтобы не на пальцах с женихом разговаривать, тем более что хотела стать очень хорошей королевой и женой. Ибо ничего хорошего до сих пор за свои пятнадцать лет в жизни не имела: отец рано умер, братец, король Альфонс, который страной вместо отца правил, строгостью совсем молодой организм Элеоноры засушил. А матушка, непутевая какая-то вообще, всех детей на произвол судьбы бросила и где-то по Европе шляется. Словом, одна надежда на светлое будущее в Австрийской империи и на любовь супруга!

А Фридрих III, горя от нетерпения, решил не дожидаться, пока она до Вены доедет, а самому ей навстречу ринуться и где-нибудь на полдороге, в каком захудалом княжестве встретиться и там свадьбу сыграть: дешево и сердито. А то казна совсем пуста, где уж тут на пышные брачные церемонии разоряться! И встретились они в каком-то костеле. Огромный пустой зал, с одной стороны рыжебородый, огромный великан — Илья Муромец, только что не черный — стоит, а с другой стороны движется к нему… Ну, нет, не уродина, личико то же, что и на портрете, те же глазки, ротик, но росточек — росточек-то у невесты! Карлица, да и только, в лучшем случае лилипутка! И первой мыслью Фридриха III было, впрочем, нет, никак дум пока еще нет, его холодный пот прошиб, и заметались в испуге мысли: «О боже, как же на такую кроху ложиться? Ведь раздавлю». А Элеонора тоже от ужаса ни слова ни на ломаном немецком, ни на хорошем португальском вымолвить не может. Ее мысли тоже в нестройном порядке мечутся: «О боже, как же под такого великана ложиться? Ведь раздавит». Но, дорогой читатель, что значит, когда в алькове добрая атмосфера процветает. Первая брачная ночь, где-то в захудалом, плохо обогреваемом замке, была очень даже удачная. Фридрих III с таким деликатным вниманием к невесте отнесся, что она во время любовных утех вообще никакой тяжести не почувствовала, одну приятность. И опасения Фридриха III насчет того, как эта лилипутка будет ему детей рожать, были совершенно напрасны. Пятерых детей родила ему Элеонора, среди них знаменитого Максимилиана, а чтобы своим маленьким ростом не особенно австрийскому двору глаза мозолить, рано из жизни ушла, прожив всего тридцать один год!

И мы еще раз убеждаемся: в тех альковах, где внимание и дружеское участие обитают, и любовь необязательна. Такой альков греет ровным пламенем: здесь нет соломенного огня страстной любви и нет морозящих, мокрых осиновых поленьев безразличия.

А сцена встречи двух внешне неадекватных жениха и невесты, Фридриха III и Элеоноры Португальской, почти в точности повторилась с их сыном Максимилианом. Только жениха и невесту другие мысли одолевали.

Когда, значит, Максимилиан подрос и в «жениховский» возраст вышел, им заинтересовался Бургундский князь Карл Смелый, чтобы свою дочь невесту Марию Бургундскую за него замуж выдать. Уж больно хорошей казалась перспектива соединения Бурбонов с Габсбургами. И вот Карл Смелый решает своим богатством и пышностью ошеломить Фридриха III и его сына. И он приказывает выткать себе костюм из натуральных золотых нитей, цены неимоверной, а потом кладет в «карман» 200 000 дукатов, как приданое невесты, и едет на смотрины в Венский скромный двор. Конечно, он их там всех, а особенно Максимилиана, ошеломил, и начинаются официальные переговоры. Намечалось дело с супружеством быстро провернуть, но почему-то растянулось все это на целых два года. Уж больно боялся Фридрих III «продешевить». И пока эта волынка с официальными договорами шла, Мария Бургундская в плен попала. Ее собственные подданные под зачинку французского короля Людовика II, который свои намерения имел, напали на нее и в замок заточили, и каждый день в темницу приходил палач с топором ее пугать. Она видит, помощи ждать не от кого, батюшка сам несвободен, одна надежда на освободителя — своего рыцаря, жениха Максимилиана. А Людовик II, коварный король (такие редко даже и в Римской империи встречаются, во французском королевстве он единственный в своем роде), решает женить своего несовершеннолетнего сына Карла на этой самой Марии Бургундской, поскольку ему желательно Бургундию к Франции присоединить.

Мария в темнице слезы денно и нощно льет, к богу обращается, только чтобы король французский Людовик II не успел со своим войском перед Максимилианом ее из плена освободить. И Максимилиан, как истинный рыцарь, постарался, конечно. Он быстро собрал конный отряд из 1200 человек и ринулся на освобождение из плена своей невесты, которую еще ни разу не видел. И вот освобожденная из плена Мария и Максимилиан встречаются в огромном зале. Он, рослый, красивый, кудрявый, стоит и ждет, и движется ему навстречу… красавица. Рослая, стройная, с прекрасными чертами лица. Они как взглянули друг на друга — так и обомлели. Любовь с первого взгляда! И тут же Максимилиан схватил за руку Марию и бросился на поиски священника, чтобы он тут же обвенчал их. Конечно, такой альков, в отличие от алькова его матери, немного погорячее был. Максимилиан настолько был влюблен в свою жену, что беспрестанно ей любовные стихи писал, не довольствуясь одними альковными ночами. И пошли, конечно, дети. Немного, правда, всего двое: мальчик и девочка. Но значимость-то их какая — ведь это Маргарита и сам Филипп Красивый — один из могущественнейших королей, сумевший захватить огромные территории.

Максимилиан нарадоваться на жену не мог и мечтал еще с дюжину с ней детишек произвести. Да как говорит пословица: «Человек мечтает, а бог располагает». В 1482 году Мария погибла страшной смертью. Будучи беременной, она упала с коня, а тот, от испуга, давай ее топтать и попал в самое чувствительное место, в низ живота. Когда Марию принесли во дворец, она не позволила врачам осмотреть «стыдливое место». «Лучше умру, чем это место покажу», — сказала она врачам. И умерла, конечно. И это безоблачное счастье Максимилиана длилось всего пять лет. Он до самой своей смерти оплакивал свою первую жену и писал ей стихи, оставляя их на ее могиле. Конечно, женится еще раз, и будут с ним неприятные перипетии, но никогда он уже не будет счастливым. Что же, случается. Судьба так же не щадит королей, как и простых смертных. Пример Элеоноры Португальской и Фридриха III еще раз доказывает, что альковы, своим внешним несоответствием как бы подготовленные к насилию, могут стать вполне благополучными благодаря здоровой мудрости их обитателей.

Король Людовик XIV.

Анна Австрийская, мать Людовика XIV.

Альковы безумных и больных

езумству храбрых поем мы песню!" Ну что же, великий русский писатель Максим Горький был прав, когда безумство только областью храбрости ограничивал. И мы тоже знаем таких смелых «буревестников»-королей, которые, как ошалевшие, на рожон неприятелю под копья лезли, и никакая разумная сила не была в состоянии их остановить. Но это, конечно, как ни шло, мы принимаем: человеком, тем паче королем, овладевает неистовая сила, и он с риском для своей жизни мчится во главе войска прямо на неприятеля, вместо того чтобы из-за бугорочка за военными действиями следить, как это делал осторожный король Людовик XIV, жизни своей драгоценной риску не подвергая. Но наши безумные короли типа Ричарда Львиное Сердце или Ричарда III не желали из-за холмика наблюдать за военными действиями, им необходимо было свою отвагу показать. Ну и погибли, конечно.

Но как нам, дорогой читатель, расценивать настоящее безумие королей, с какими-то там задатками шизофрении, манией преследования и прочими психическими недугами, которые своим королевством правили? А ведь таких монархов много было во всемирной истории. Чего только один наш Иван Грозный стоит?

Но поскольку не наша эта задача голову себе ломать, как это они умудрялись при своем явном безумии государством править, мы попросту, согласно нашей теме, посмотрим, что у них там в собственном алькове творится. Альков безумных — каков он?

Иоанна Безумная

Супружеский альков, напоминающий катафалк! Да не в переносном, конечно, смысле! Это вам не кровать с видом гроба. Это самое настоящее реальное роскошное ложе, в котором лежит не живой король, но его труп, а жена, то бишь уже вдова, печется над ним, словно над живым, обнимает его, целует, говорит с ним, рядом с собой в ложе кладет и возит по городам и весям своей страны ровно два года, и хоть набальзамированный, но от трупа несет, конечно, далеко не амбре. И такое, оказывается, было в королевском алькове. А случилось это в шестнадцатом веке с Иоанной Испанской, ее потом «Безумной» прозвали, и с ее мужем Филиппом, которого потом «Красивым» прозвали. Но не путайте с другим Филиппом Красивым, французским королем. Они, эти два короля, ничего общего друг с другом не имеют, просто оба были настолько внешне красивы, что народ любезно им такие прекрасные «клички» дал. Но не всегда народ был такой вежливый по отношению к королям. Иногда он не церемонился с «кличками» королей. Поэтому-то вошли в историю такие нелестные прозвища королей, как Иоанн Безземельный, Иван Грозный, Людовик Лысый, Людовик Толстый, Людовик Сварливый, но самое обидное прозвище, дорогой читатель, как нам кажется, получила от народа дочь Людовика II. Ее просто называли «Жанна Уродливая». Словом, Иоанна Испанская и Филипп Красивый — муж и жена.

Испанские могущественные короли Фердинанд и Изабелла имели тенденцию хорошо женить и выдавать замуж своих детей. Это прямо талант надо иметь, чтобы их всех так хорошо пристроить и чтобы с пользой для собственного государства. Они свою дочь Екатерину Арагонскую за двух английских королей замуж выдали: за Артура и Генриха VIII. Совершенно не имеет значения, что оба эти супружества были несчастливы. Это уже родителей не касается: делай, дочь, так, чтобы тебя муж любил, к фавориткам редко хаживал, а тем паче их королевами делал. Не сумела? Тогда пеняй на себя, родители здесь ни при чем. И вот теперь Фердинанд и Изабелла свою дочь, слишком романтичную, выдают замуж за Филиппа, императорского наместника в Нидерландах, сына знаменитого Максимилиана, и ему даже в перспективе австрийское королевство перепасть может.

Король Фердинанд II Арагонский.

Королева Изабелла Арагонская.

Филипп — красавец писаный. Вы его портрет в музеях не видели? Мы вам его опишем. Это высокий блондин с небольшой бородкой шелковистой и мягонькой и роскошными, до плеч локонами и поразительными, как озеро без дна, голубыми глазами. При этом манеры: вежливость, галантность, доброжелательность. И даже на портрете его взгляд пронизывает вас насквозь, но не иголочками-колючками, а какой-то доброй снисходительностью и всепониманием. Это, конечно, была поза хорошо воспитанного человека. Ибо в действительности Филипп холоден, черств и, кроме спорта и сексуальных удовольствий, ничем не интересовался. Но если «глаза — зеркало души», то, наверное, вот такую душу прекрасную да еще и в неотразимой земной оболочке усмотрела Иоанна в своем Филиппе, ибо влюбилась в него мгновенно, глубоко и на всю жизнь.

Признаки ее безумия выражались совсем не так, как у ее бабки по матери, Изабеллы Арагонской. Если та, замкнутая вот уже десятки лет в своей темнице-замке, сидела себе тихо, мебель не рушила, не неистовала, лепетала там что-то себе под нос да ручками махала, изображая из себя муху. А когда была обижена на дочь, королеву Изабеллу, то так вот свою жалобу выражала: «Доченька, зачем ты мне крылышки оторвала? Ведь я теперь летать не смогу». И какое-то время по комнате, вверх руки, наподобие крыльев подняв, не бегала. У Иоанны все совершенно иначе протекало. У нее от меланхолии и апатии до яростного бешенства, как от великого до смешного, — всего один шаг. Сегодня будет сонной курицей сидеть, в пол уставившись, ни одного слова ни с кем, еду и питье не принимая, завтра будет с пеной у рта в истерике по полу кататься, зубами платье грызть, рыдать, кричать, стонать, охать, заливаться слезами. Вылечить ее не было никакой возможности. Вылечить ее мог только один Филипп Красивый, и только единственным способом: половым сношением. После этого Иоанна засыпала спокойно, потом радостная и улыбчивая, как сам ангел, ходила, доброй госпожой свои платья и драгоценности служанкам раздаривая, которых еще вчера наравне с министрами по щекам бивала. Вот такая это была взбалмошная, совершенно больная и несчастливая королева. Свою, правда, несчастливость она только через призму мужа воспринимала. Если он к ней с ласковым словом, нежностью, она — сам ангел, к ране приложи — зарастет. Если он сух, черств и не дай бог быть ему в плохом настроении, что с королями нередко случалось, Иоанна — больна: у нее все, что угодно, может быть: колики, сердце останавливается, конвульсии, слезы, рыдания и прочие женские истерики. Стоило только Филиппу взять ее на руки и отнести в постель — все болезни кончались. Из королевской спальни разносились громкие вопли восторга. Хроникеры и историки как-то несмело упоминают о факте абсолютной сексуальной гармонии Филиппа и Иоанны — дескать, стыдливый это предмет и не следует нам в альков к королям заглядывать. Как будто сексуальное благополучие монархов является их личным делом, как будто оно не влияет на государственные дела. Очень даже влияет. Теперь об этом громко стали говорить, без всякой стесненности. Хорошо сексуально обихоженный король добрым ласковым котом становится, хоть ты его по шерстке, хоть против шерстки гладь — та же умная снисходительность и справедливость. Но не приведи господь, если король сексуальным голодом мучается, или какие у него неудачные там дела на сексуальном поле, — что палач тебе, готов всех, и правых и виноватых, под топор. Филипп Красивый был добрым и справедливым королем, потому что у него всегда все благополучно было на альковном поле. Раньше, до его женитьбы, каждый день у него в ложе лучшие молодые дамы королевского двора пребывали, сейчас он настолько вошел во вкус сексуальных сношений со своей женой, что ни на минуту ее оставить не может, а каждые попытки ее проявления безумия живо гасит, как хороший пожарник разбушевавшийся огонь. Конечно, он прекрасно знал о ненормальности, мягко говоря, своей жены, но тоже ничего не мог с собой поделать, и когда она уже совсем ненормальной станет, он не перестанет к ней хаживать, и последний их шестой ребенок родится уже после его смерти.

А так у них растет король Карл V и Фердинанд, дочь Леонора выйдет замуж за португальского короля Мануэля, который перед этим был уже женат на двух ее тетках. А Леонора, похоронив мужа, за более мощного короля замуж вторично выйдет — за французского Франциска I. Правда, брат ее Карл V чуть ли не насильно ее «спихнул» французскому королю; вторая дочь Изабелла тоже неплохо свою судьбу устроила: она вышла замуж четырнадцати лет за короля Швеции и Норвегии Кристиана. Жаль только, в ранней молодости умерла. Дочь Мария будет правительницей в Нидерландах целых двадцать лет, а дочь Екатерина станет португальской королевой. Словом, будущее шестерых детей Иоанны и Филиппа, зачатых не в безразличном алькове, где «ни жарко и ни холодно, а вообще никак», а в алькове горячем, полном страсти, было удачным.

Со временем сексуальная страсть Иоанны приобретает какую-то тяжелую форму. Она охвачена страстью только к одному человеку — своему мужу Филиппу. Ни на кого другого из мужчин даже не глядит, не то чтобы разговоры с ним вести или кокетничать там. Кокетство — это вообще не в ее натуре. Всегда сосредоточенная, часто злая, раздраженная, грубая, она, конечно, тоже не могла ни одного мужчину привлечь к себе. Как же много у различных королев было тайных воздыхателей, маленьких червячков, готовых жизнь за них отдать ради возможности прикоснуться губами к краю их юбок. У Иоанны таких воздыхателей никогда не было. Ей никто на свете, кроме ее обожаемого Филиппа, не нужен. Покорной рабой ловит его взгляд, сидит у его ног маленькой собачкой, готова целовать подошвы его башмаков. Конечно, сначала семнадцатилетнему королю нравилось такое обожание семнадцатилетней супруги. Но сколько же можно? У них уже полдюжины детишек растут, а Иоанна все требует и требует неземных ласк первых дней супружества. А если нет — крики, стоны, рукоприкладства. Потом валяется в его ногах и на коленях просит прощения. Надоело, надоело спокойному Филиппу такая, мягко говоря, неспокойная жизнь. Он даже о самоубийстве начал подумывать, вот, значит, как домашний очаг может ад сделать, что даже дьявольский ад не страшен. Король решает немного отдохнуть от своей супруги. Привезя ее повидаться с отцом и матерью в родную Испанию, он скоро ее оставляет и уезжает в свои Нидерланды. Иоанна безумствует. Днем и ночью стоит она босая у пригородной стены при железных воротах, так как она жить без Филиппа не может и готова босиком к нему через моря бежать. Мать ее уговаривает: на последних месяцах беременности ее дочь, какие могут быть поездки? Иоанна вцепляется в волосы матери и вырывает клок волос у могущественной испанской королевы. Иоанна шлет проклятия своему отцу, королю Фердинанду, закрывшему ей двери бегства к Филиппу. Как наши русские кликушки, закатывает дикие истерики с криками, причитаниями, конвульсиями, с пеной у рта вьется змеей по земле глубоко несчастная, больная королева.

Как только родила сына и немного оправилась после родов, родители отправили безумную дочь к любимому супругу. И что же? Вместо радости, безумных объятий, чем он ее встретил после полуторагодовой разлуки? Полной холодностью и безразличием. Иоанна рвет и мечет и, как у всех бесноватых, наделенных острым чувством интуиции, догадывается о причинах холодности Филиппа. Другая дама, или дамы, поскольку сексуальное моно Филиппа не очень устраивало, у него теперь появились, и он отвык от ласк Иоанны, и они уже его не очень привлекают. Он уже освободился от рабской сексуальной зависимости, от своей жены. Теперь уже беззащитной Иоанне совершенно нечем с ним бороться. А он все еще продолжает господствовать в ее сердце и желаниях. Она не может жить без него. Для нее есть только единственная цель в жизни — ее альков с Филиппом. Когда Филипп захочет, чтобы одним мановением палочки прекратить дикие истерики Иоанны, он скажет только одну фразу: «Я перестану исполнять свои супружеские обязанности». Тогда мгновенно Иоанна становится кроткой, ласковой, покорной, улыбчивой — прежней рабой своего мужа. И наверное, в такие минуты спокойствия Иоанны рисовали ее художники, если предстает она на различных портретах одной и той же: загадочной спокойной отрешенной красавицей с тонкими чертами лица, умиротворенная, как мадонна. И когда смотришь вот на такой ее портрет автора конца семнадцатого века фламандской школы, прямо оторопь берет: сколько же в этой женщине красоты и обаяния! Это даже не красавица, это просто какое-то божественное создание, совершенство выше нашего понимания и недоступно нашему восприятию, которое ну просто невозможно представить себе объятой плотской, нимфоманской страстью к сексуальным удовольствиям и только с собственным супругом!

Оно, это существо, кажется, живет своей богатой внутренней жизнью! Лицо не ошиблось! Мало кто знает настоящую Иоанну — смелую, отважную женщину, не выносящую пустоты света, презирающую мишуру двора с его великолепием и пышностью: балами, маскарадами, охотой. Иоанна в светской жизни двора не участвует. Она целыми днями пребывает в своих слишком скромных апартаментах, живет какой-то непонятной интенсивной жизнью внутри себя, и в ней, в этой жизни, только один бог — ее Филипп. Как же он начинает чувствовать над ней свою силу, как же он издевается над ней! Одета она хуже всех во дворце, денег у нее нет даже на раздавание милостыни: все забрал Филипп. Заставил ее отречься от владычества над Кастилией как единственной королевы и сделать мужа ее соправителем! Она готова на все! Только бы урвать хоть жалкие крохи его любви, его ласк. А он уже с отвращением ходит в ее спальню. У нее развивается сильная ревность. Достаточно, чтобы Филипп просто ласково взглянул на какую-нибудь женщину, у Иоанны приступы бешенства. Однажды она схватила ножницы и на балу отрезала косы у одной придворной дамы вместе с кусочками кожи, только потому что Филипп затанцевал с ней. При всем, как говорится, честном народе Филипп дает ей пощечину и сажает под замок. Иоанна — заключенная в собственном дворце. В далекую Испанию к отцу с матерью летят послания шпионов о том, как жестоко обходится король Филипп со своей супругой. Мать снаряжает доверенного епископа разузнать, как обстоят дела. Иоанна не желает жаловаться на супруга. Она вообще не желает отвечать на никакие вопросы о ее личной жизни. «Почему не пишет матери?» «Мне не о чем писать», — понуро отвечает епископу. «С вашей дочерью Иоанной очень трудно найти общий язык», — пишет епископ испанским королям.

Ревность Иоанны приобретает формы какого-то помешательства. Она удаляет всех дам со своего двора. Это была единственная королева, которая путешествовала с супругом в окружении многотысячного (12 тысяч) войска без единой женщины. Она, ее Филипп на конях и войско. Даже служанки ей казались подозрительны — могли соблазнить Филиппа, который в любовных связях был очень неразборчив. Она начинает удалять и служанок, готовая сама исполнять их обязанности. Много лет спустя она с такой же одержимостью будет бежать из монастырей, если в нем обнаружит женщину, а в своих служанок будет бросать горячие горшки с принесенной едой, разбивая им головы. Ненависть ее к женщинам не поддается никакой оценке. Она готова собственными руками задушить весь женский пол, если хоть даже косвенно с этим связан Филипп. Филипп, который привык к многочисленным сексуальным связям с молодого возраста, как говорится, «рвал и метал», но ничего не мог поделать, вынужден был терпеть «сексуальный пост», мстя супруге жестоко. Но все переносила Иоанна со стоическим терпением: физические унижения, ограничения в еде и одежде, вечное пребывание под ключом в полутемной комнате, побои даже, но только не женщин в окружении Филиппа.

И при такой своей явной ненормальности Иоанна в экстремальных ситуациях вдруг обнаруживала непоколебимую силу духа, трезвость в суждениях и удивительное спокойствие.

Когда их корабль, на котором она плыла, попал в шторм и вот-вот должен был затонуть, матросы за неимением шлюпок не нашли ничего лучшего, как зашить короля в огромный кожаный мешок с надписью на нем огромными буквами черной краской: «Король Филипп» и сбросить в море, надеясь таким образом спасти короля: авось какой проплывающий вблизи корабль заинтересуется надписью и подберет монарха на свой борт. Иоанна засмеялась и, не обращая внимания на бешеную качку, приказывает спокойным голосом подавать ей «вечере». Воображаете себе ситуацию, дорогой читатель. Бешеный шторм, так что небо и земля слились в один черный комок, разрываемый молниями, накренившийся корабль, который вот-вот зальет десятиметровыми волнами, и Иоанна на опрокинутом ящике, спокойно поедающая ужин. И что вы думаете? Случилось истинное чудо. Буря вдруг утихла, корабль распрямился, и все были спасены. Мы не знаем, какой дьявольской силой воли Иоанна утихомирила разбушевавшуюся стихию, но действительно что-то в ней было демоническое. В самые тяжелые минуты жизни она вдруг обладала способностью как бы на время отдалить свое безумие и проявить чудеса находчивости, спокойствия и силу духа. Так было не раз. Когда в другой раз на море ожидался шторм и команда начала бросать в море «жертву», то есть все свои самые драгоценные вещи, чтобы утихомирить и успокоить Меркурия, бога моря, Иоанна долго рылась в своем кошельке, отыскивая среди груды золотых дукатов монету в полдуката. Нашла и спокойно подала ее матросу на «жертву», как бы говоря этим: хватит с тебя, бог моря, и этой монеты, не так уж ты и грозен, чтобы ради тебя я лишалась своих денег. И что же? Буря прошла мимо.

Хроникер из южных Нидерландов, бывший в то время на корабле, записал такую вот картину: «Король рыдал, а Иоанна сидела на полу между его ног. Была приготовлена к тому, что она погибнет вместе с ним, обняла его, прижала к себе и ожидала принятия смерти, сплетенная объятьем со своим супругом»[117].

Никакая смерть для Иоанны не страшна, если примет она ее вместе с обожаемым Филиппом. Конечно, литераторы не замедлили использовать этот сюжет необыкновенной любви женщины в своих душещипательных повестях об Иоанне Безумной. Уж больно благодатная почва для романтиков. На самом деле все так романтично не было. Двадцатисемилетний красавец Филипп не мог оценить по достоинству самоотверженную любовь Иоанны. Он в ней видел единственно ущемление своей свободы. И он, единственный человек, который мог абсолютно излечить Иоанну от ее безумия, ничего не сделал в этом направлении. Этой женщине надо было только одно: гарантии своему к нему чувству. Если бы хоть немного Филипп был психологом, он сумел бы сделать из своей жены прекрасную королеву и жену, так много было в ней задатков гениальности. Но он все ограничил до временного успокоения ее половым сношением и затем оставлял в полной неуверенности своей к ней любви. Иоанна жила только одним: любовью к Филиппу. Он был для нее всем. Он же хотел, чтобы она была просто «маленькой» женщиной и королевой, без этой претензии к величию любви. Болезнь Иоанны усиливается. Постоянно мучимая подозрениями в изменах Филиппа, которые-то подозрения он не старался даже опровергать, она впадает в еще большее безумие: не ест, не пьет, не следит за собой. В грязном платье, с разлохмаченными волосами, худая как скелет бродит злым ночным привидением по комнатам своего замка и везде ищет Филиппа. И мы до сих пор не знаем, как так случилось, что совершенно здоровый, со спортивной формой молодой двадцатисемилетний король вдруг ни с того ни с сего, играя в мяч, вдруг почувствовал себя плохо и через семь дней скончался в дикой лихорадке, со рвотой кровью, в конвульсиях и болях. Врачи ничего определенного сказать не могли и все свели к злостной лихорадке, которая бушевала в тех краях. Историки, биографы с этим не согласны. Народ и подавно. В народе разрослись сплетни о насильственной смерти Филиппа Красивого. Кто его отравил: отец Иоанны, король Арагонии Фердинанд, не желающий приблизить зятя к управлению Испанией? Иоанна ли, надеясь в смерти Филиппа найти наконец-то для себя успокоение и полное им обладание. Мы не знаем. Знаем только, что Иоанна — как всегда в экстремальных ситуациях — проявила спокойствие и силу духа при последних днях жизни Филиппа. Не плакала, не рыдала, спокойно день и ночь — семь дней провела у его изголовья, меняя ему компрессы, подавая лекарства, гладя своей изумительно тонкой рукой его волосы и закрыв ему навсегда веки. Он умер, как писал историк К. Биркин о Филиппе, «вследствие изнурения организма от всякого рода распутств»[118].

Когда чья-то смерть в истории вызывает недоумение и подозрение, «легкой рученькой» историки все сваливают на отравление и распутство. А не так уж много королей на самом деле умирало от распутства. И кроме Людовика XV и Франциска I Французских и еще двух-трех второстепенных королей, мы не знаем примеров, чтобы распутство привело к смерти монархов. Даже удивительно распутный король, с явными признаками сатириаза, как Карл VIII Французский, умер не от беспорядочных половых связей, а от удара в притолоку двери собственного замка. Даже самый распутный по мнению многих великий король Генрих IV Французский умер насильственной смертью от руки убийцы. Филипп Красивый специально распутным не был. Долгое время его удовлетворяла собственная жена, которая была для него самой лучшей любовницей, что уже само по себе было явлением уникальным в истории. Королевы, как мы уже знаем, служили для родов, не для сексуальных удовольствий.

Немногим королевам досталась редкая участь быть желанной для мужа даже после многочисленных родов. Такой уникальной женщиной для Петра I была его супруга Екатерина I, родившая ему одиннадцать человек детей и бывшая наложницей многих вельмож, имеющая Петра третьим законным мужем. В этом ее феномен. В этом феномен Иоанны Безумной. Филипп, уже абсолютно убежденный в ее безумии и готовящий на нее разные досье с точной записью ежедневного ее психического состояния, для свержения ее с кастильского престола, не мог отказать себе в удовольствии хаживать в ее спальню. Уже после смерти Филиппа Иоанна родит последнюю дочь Катерину, своего шестого ребенка, и эта несчастливая девочка до самого своего замужества с португальским королем будет делить с матерью ее жалкую участь узницы, не имея права даже выйти во двор и довольствуясь природой из зарешеченных окон своей полутемной комнаты.

Филипп умер. Отдохнуть бы теперь от своей сумасшедшей Иоанны и ее безумной к ней любви Филиппу, а она, как в фильме Абуладзе, не дает покоя его останкам. Она даже, казалось, обрадовалась, что Филипп мертв. Только теперь он полностью ее. Иоанна не позволяет епископам похоронить Филиппа. День-другой сидит она, молчаливая и сосредоточенная, перед его трупом и даже не оплакивает, а как живого ласкает, целует, обнимает, разговаривает с ним, а епископам говорит, что они ошиблись: ее Филипп просто уснул, сейчас проснется, и начнется у него с женой радостная и счастливая жизнь. Пришлось епископам насильно вырвать у Иоанны труп Филиппа, забальзамировать и похоронить в семейном склепе. Тогда Иоанна за большие деньги подкупает грабителей, и те, выкрав ночью труп, приносят его Иоанне. И она целый год с ним не расстается (по другой версии два года), как государство с останками вождя. Запрягает в четыре белоснежных коня гроб с телом Филиппа и возит по дорогам Кастилии. Выезжает ночью, поскольку днем боится: как бы кто его не украл. В сопровождении одних только монахов с факелами в руках и пением церковных псалмов бродит по крутым дорогам Кастилии это странное шествие и даже не вызывает тревоги народа. Народ сочувствует горю Безумной Иоанны, народ ее любит и способен по-своему оценить ее безумие. Каждую минуту заставляет Иоанна открывать крышку гроба, чтобы удостовериться в наличии останков Филиппа. Останавливается на ночь только в мужских монастырях, а когда однажды по ошибке очутилась в женском монастыре, приказала тут же собраться и ночевать под голым небом, в поле. Приезжая же в мужской монастырь, занимала келью, приказывала занести туда гроб с телом Филиппа, клала его с собой в постель, осыпала поцелуями и вела мирную с ним беседу. Наконец-то Филипп ее навсегда. Настроение Иоанны улучшилось, у нее уже все реже и реже приступы черной меланхолии, когда ей было все безразлично и она забывала есть, спать, умываться, испражняться даже.

Самое удивительное, дорогой читатель, в том, что эту сумасшедшую Иоанну объявили законной королевой Кастилии, и она подписывала машинально государственные бумаги, даже не думая о своем королевстве, не понимая, что делает. Но когда к ней возвращался трезвый проблеск ума, что с нею часто случалось, министры поражались ее разумности суждений, правильности советов и не желали верить в ее безумие. И еще самое удивительное в том, что английский король Генрих VII, будучи в то время вдовцом, решил жениться на Иоанне Безумной. У этого скупого, черствого короля сохранилось воспоминание былого: когда Иоанна с Филиппом Красивым гостила в его английском королевстве. Балы, маскарады, охоты, устраиваемые в их честь, не интересовали Иоанну, зато Генрих VII не на шутку заинтересовался «загадочной» кастильской королевой. Сидит на коне прекрасной амазонкой с потупленным взором и едва бродящей по лицу таинственной улыбкой, потом поднимает свои прекрасные глаза и отвечает английскому королю на его вопросы серьезно, спокойно, без тени женского кокетства. Такое было «внове» Генриху VII. Такое ему очень понравилось, обличало глубокомыслие и отличало от всех пустышек придворных дам. Словом, образ Иоанны Испанской ассоциировался у Генриха VII с загадочной, романтичной и никем не понятой принцессой из времен детских сказок. Сын Генриха VII, будущий король Генрих VIII, услышав о намерении короля жениться на Иоанне Безумной, чуть ли не с кулаками на отца полез. Всегда во всем отцу покорный, не перечащий ему ни в чем, тут танком на него наступает и кричит: «Вы с ума, батюшка, сошли! Жениться на Иоанне Безумной, которая по всем дорогам Кастилии труп своего мужа таскает!» Генрих VII подумал, подумал и с сыном согласился: в самом деле, если он умрет раньше этой безумной Иоанны, то какое ведь неудобство для Англии, если Иоанна и его труп начнет по ухабистым дорогам королевства в тележке таскать?

А Иоанна прожила еще долго — целых пятьдесят лет, после смерти своего мужа. Но что это за жизнь, дорогой читатель: замкнутая чуть ли не в темнице, без права выхода во двор, в мрачной комнате, и даже по коридорам замка ей ходить не позволено. Она впадает в дикую апатию: ничего ей не мило. Она есть не желает, пить не желает, мыться не желает, спать не желает. Сидела бы только уткнувшись в землю и думала о чем-то своем, может, вытаскивала из памяти свои годы, прожитые у бока обожествляемого мужа? От грязи у нее начали на теле появляться коросты, она их расчесывала, образовывались язвы. Эти язвы, нагноенные, издавали одуряющий запах гниющего тела, а она не подпускала к себе ни врачей, ни служанок. Не позволяла вымыть себя, осмотреть, вообще прикоснуться к ее телу, это право имел только Филипп. Сын Карл V, ставший после смерти своего деда Фердинанда королем Испании, не заботился о матери. Она, окруженная стражником-садистом и его жестокой женой, угасала в страшных условиях грязи, голода, нищеты, побоев. Раз только она сказала о своем сыне: «Ему недостаточно, что я отдала ему королевство, он еще и забрал у меня драгоценности». Очень переживала Иоанна, когда забрали от нее ее дочь — добровольную узницу Катерину. Умирала она в возрасте семидесяти пяти лет с совершенно парализованными ногами, с гангреной от беспрерывного лежания на одном месте, полностью покрытая кровоточащими язвами и, кажется, в полном проблеске ума. Осуждающе, какими-то внимательными и строгими глазами посмотрела в последний раз на своих мучителей, стражников и отвернулась к стене — Иоанна не простила. Умерла в 1555 году.

Другие безумные

Безумие передается по наследству! Не всегда, конечно, и не в первом поколении! Удивительно, как этот тезис подтверждает семейка Изабеллы Арагонской и ее мужа Фердинанда. Каждый третий их ребенок объят чертами сумасшествия. Оно перенеслось и на их внука Карла V и на сына дон Жуана. Только их безумие обнаруживалось нетипично. Не было здесь ни диких меланхолий, ни прогрессирующей агрессии. Наоборот, у дона Жуана оно приняло какую-то в еще большей степени, чем у Иоанны, форму сексуальной мании. И если говорить простым языком, то дон Жуан, брат Иоанны Безумной, умер от полового истощения. Однако по порядку! Вот, значит, снаряжают любвеобильные родители Фердинанд и Изабелла свою дочь Иоанну ехать, то есть плыть, к мужу Филиппу Красивому. А поскольку война в то время Испании с Францией была, решили испанские короли двух, а даже трех зайцев одновременно убить: во-первых, Иоанну к мужу с флотом во сто хорошо снаряженных кораблей отвезти, во-вторых, Францию такой могущественной «армадой» маленько попугать, в-третьих, на обратном пути (не порожняком же возвращаться) прихватить дочь Максимилиана Австрийского Маргариту. Ее в свое время французский король Карл VIII здорово унизил: продержал в своем королевстве как невесту с двух до восьми лет, а потом несолоно хлебавши, как непотребную, отцу Максимилиану возвратил. Но сейчас она уже не девочка, а очень даже интересная девушка в прусском духе: блондинка с золотыми, как пшеничный сноп, волосами, белоснежными зубами и с фигурой полнеющей матроны. И только совсем немного хромала. Почти незаметно. Следует заметить, дорогой читатель, и это будет ценное замечание, на которое почему-то ни один из историков не обратил внимание, что неизвестно отчего, мы этот вопрос еще не исследовали, но как же много королевских детей и детей их метресс страдали от хромоты! Прямо эпидемия какая-то. Что ни королева, то хромая. Легендарная Ла Вальер, самая значительная по любовному к ней чувству метресса короля Людовика XIV была хромой, а его любимый сын от Монтеспан граф Мэнский даже очень сильно хромал. Жена Людовика XII Жанна Безобразная — хромая, жена Франциска I, дочь Людовика XII — хромая. Может, хромота по наследству передается? Случилось же такое вот необъяснимое событие в мире: отец князя де Конде потерял во время охоты один глаз, левый. И все его дети и законнорожденные, и внебрачные, от фавориток, начали рождаться слепыми на левый глаз. В чем дело? Неизвестно. Но думается нам, дорогой читатель, что, по отношению к хромоте, не генетика виновата, а несовершенный акушерский уход. Ведь в то время акушерство было на очень низком уровне, и каждое рождение ребенка при помощи клещей непременно делало его на всю жизнь хромым. Ну у красавицы Маргариты Бургундской это не очень заметно: она подкладывала в туфли искусные войлочные прокладки и сглаживала почти на ноль свою хромоту. Так вот испанские короли Фердинанд и Изабелла решили — почему бы испанскому флоту на обратном пути не прихватить Маргариту для обручения со старшим их сыном доном Жуаном? Отец Маргариты Максимилиан Автрийский не возражал: у него сразу невестка и зять, таким образом, появлялись. Перед тем как испанский флот к Максимилиану отправить, испанские короли спросили своего подданного мореплавателя Христофора Колумба, какая будет на ближайшие дни погода: не ожидается ли шторм. Ну Колумб их успокоил: по его данным, шторма в ближайшую неделю не будет — можно плыть. И вот на обратном пути испанский флот везет на своем борту драгоценный груз: невесту для наследника испанского престола. Но недаром дон Жуан был братом Иоанны Безумной: у него тоже какая-то любовная мания обнаружилась. Он как увидел невесту, то, подобно своей сестре Иоанне по отношению к Филиппу Красивому, тоже от Маргариты глаз отвести не может, то бледнеет, то краснеет, весь дрожит и по всему видно — горячкой любовной охвачен.

Король Ричард III.

Маргарита Австрийская. Портрет XV века.

Маргарита, полнокровная, здоровая, спокойная девушка, с невозмутимым спокойствием принимает все видимое наличие влюбленности жениха, спокойно соглашается, не дожидаясь официального обручения, тут же отправиться к священнику и сложить присягу в любви до конца жизни. Они взялись за руки, побежали к близлежащему костелу и тут, пробравшись сквозь толпу верных, подошли к батюшке, кинулись на колени и попросили благословения. Ксендз окропил их святой водицей и какую-то молитву над ними произнес. Через несколько дней наступило официальное обручение. Пир на весь мир, вино рекой льется, музыка вовсю наяривает, а молодоженов и след простыл. Они ни в балах, ни в фейерверках, ни в охоте, для них устраиваемых, участвовать не желают: они углубились в свою спальню и не выходят оттуда ни днем ни ночью. Они заняты любовью. А когда через несколько дней удалось дона Жуана вытянуть из супружеской спальни, мать Изабелла испугалась, увидя его: сын похудел, осунулся, скулы, едва обтянутые кожей, торчат, под глазами черные тени, а сами глаза изрыгают какой-то дьявольский лихорадочный огонь желания и нетерпения. И поняла Изабелла Испанская, что сын ее охвачен сексуальным наваждением. А дон Жуан бумаги какие-то быстро подписал, поднос с едой из рук лакея схватил и снова как одержимый помчался в свою спальню. Изабелла думала, что все это скоро кончится, когда первое насыщение молодой, аппетитной супругой пройдет. Не тут-то было. Здоровой Маргарите хоть бы хны эти любовные утехи, даже темных теней под глазами нет — как была спокойной улыбчивой самкой, так такой же здоровой кобылкой из спальни после нескольких дней непрерывных любовных наслаждений выходила, а дон Жуан таял на глазах. Врачи серьезно обеспокоились его здоровьем и прямо матери сказали: сын объят дьявольской похотью, это его может даже к смерти привести, необходимо супругов на какое-то время насильно разделить. От мужа отбирают законную супругу, помещают ее в другой комнате, его к ней не пускают, тогда он ложится в постель и заболевает дикой черной меланхолией. Не ест, не пьет, не моется, не спит и испражняться тоже не желает. Словом, ведет себя точно так же, как его безумная сестра Иоанна. Что прикажете матери делать? Не будет же она у изголовья супругов стоять и их половую связь в нормальное русло ограничения направлять.

Хотя история знает такие примеры, когда свекрови регулировали сексуальный процесс молодоженов. Бланка Кастильская так ревновала своего сына Людовика IX к жене, что бесцеремонно врывалась в их спальню в самые неподходящие моменты, во время полового акта, и стаскивала сына с постели: «Нечего прохлаждаться, когда государственные дела ждут». И так его «затюкала» понятием греховности наслаждения сексом, что он мобилизовал всю свою силу воли, чтобы с величайшим отвращением плодить своих 11 детей. А Софья, свекровь знаменитой австрийской Сисси, вечно входила в спальню молодоженов «подушки поправлять». Попробуй сосредоточься на любовных утехах, если у тебя каждую минуту над головой подушки пуховые взбивают? Изабелле пришлось возвратить дон Жуану супругу, и его страсть к ней начала принимать первоначальные формы сексуального помешательства. Так длилось полгода, дорогой читатель! За эти шесть месяцев дон Жуан потерял половину веса своего тела, начал кашлять, высыхать, и по всему было видно, что огромными шагами к нему приближается чахотка. Изабелла решает прибегнуть к хитрости и насильно разлучить супругов. Она придумывает повод, что старшему сыну, наследнику испанского трона, необходимо присутствовать на бракосочетании его сестры с португальским королем. Дон Жуана отправляют в путь. Он с тяжелым сердцем уезжает: он не хочет оставлять свою уже беременную супругу. На полдороге в Португалию он серьезно заболевает и уже не может встать с постели. Лежит в какой-то захудалой гостинице, и здесь, уже умирающего, его застала мать и приехавшая жена. Дон Жуану перед последним своим смертным вздохом удалось последним усилием воли еще обнять свою супругу. Он умер с головой на ее коленях. «Зае…ся» насмерть, так ординарно прокомментирует смерть своего дяди будущий король Карл V, сын Иоанны Безумной!

А жена его, Маргарита Бургундская, дочь знаменитого Максимилиана, недолго горевала о смерти мужа, который, конечно, скорее любовником был, чем супругом. Она решила вопреки всем и всему быть попросту по-человечески счастливой. Да не просто так, свить себе где-нибудь уютное семейное гнездышко, детей рожать и мужа почитать. О нет! Она хотела двух несовместимых вещей: власти и личного счастья. И что же? Ей это удалось, как редкое исключение в жизни монархов. Она стала наместницей Нидерландов, правила очень даже толково и хорошо, пользовалась громадным авторитетом, а свою личную жизнь устроила так замечательно, что когда умирала, после тридцати лет своего вдовства, то попросила похоронить ее рядом с любимым вторым супругом. А вышла она второй раз замуж за князя Фильберта II Сабаудского, и супружество очень даже было счастливым. Но, вероятно, такая уж темпераментная натура этой необыкновенной женщины, красивой, дородной, статной бургундки — «кровь с молоком», которая у нас ассоциируется с героинями Некрасова, русскими женщинами, что «коня на скаку остановят, в горящую избу войдут». Ну мы там не знаем, входила ли Маргарита Бургундская в горящую избу, но что альков у нее почище твоего пожара был, это нам достоверно известно. Один ее супруг умер от любви — причем от любви чисто физической, через три года второй умирает. Заморила насмерть своим темпераментом? Не исключено. Ну, Маргарита унывать там долго не стала. Похоронив своего супруга и навсегда сохранив о нем память в своем сердце, она принимается вовсю гасить свой темперамент. Любовников у нее — пруд пруди. А что, нельзя? Теперь ведь она двойная вдовушка — люби не хочу. И она в своих Нидерландах всех молодых и пригожих соблазняет беспардонно. Даже жениха сестры Генриха VIII Марии Тюдор (не путайте с кровавой Мэри) Соффолка соблазнила, и тот сколько времени пребывал в Нидерландах, столько был ее любовником. Наряду с горячим темпераментом имела и горячее, но доброе сердце. Прижитую своим племянником, будущим королем Карлом V, дочь от бедной монашки взяла на воспитание, заботилась о ней, как о собственной дочери, сделала ее принцессой, и впоследствии она тоже стала правительницей Нидерландов и целых восемь с половиной лет правила страной так же хорошо, как и ее воспитательница.

Карл V тоже очень даже хорошо относился к своей внебрачной дочери и никаких ненормальностей в ее психике не обнаружил, чего нельзя сказать о нем самом. Его ведь тоже не миновали искорки безумия. Ну не наследовал он этой дикой похоти своей матери и дяди, но иногда его поведение носило следы совершенной ненормальности. Даже внешний вид говорит о его, некоторым образом, идиотизме: вечно полуоткрытый рот, из которого капает слюна, глаза навыкате с полуопущенными веками и понурое состояние недовольства.

Боялся всего: один оставаться в комнате, после смерти матери Иоанны Безумной ему все время слышался ее голос, призывающий его прийти к ней. Очень часто он углублялся в свою молельню, всю обитую черной материей, освещенную несколькими факелами, которые бросали зловещие тени, и тут часами простаивал на коленях, то ли шепча внутренние молитвы богу, то ли углубляясь в себя, как это умеют делать йоги. В сумме это был неплохой король, он значительно расширил территории Испании, овладел новыми провинциями в Америке, но часто даже боялся элементарного шага решимости. С трудом ставил свою подпись на документах и неделями не мог принять нужное решение, которое подсовывали ему министры. Со временем стало обнаруживаться явное безумие короля. Однажды он приказал совершить над собой обряд погребения: лег в гроб, сложил руки крестом и в таком виде слушал реквием. Последние два года провел над чтением духовных книг и бесед с монахами. Единственным его развлечением была сборка и разборка часов. Сидел и целыми часами ковырялся в их механизме. В военные походы, некогда им любимые, перестал ходить: он все деревья в лесу принимал за врагов. Набрасывался с мечом и копьем и «ломил» во все стороны, приказывая своей армии следовать его примеру и не жалеть «недругов».

По-видимому, отдавая себе отчет в своей ненормальности, решил постепенно передать бразды правления своему сыну Филиппу II. Сначала отдал ему в управление королевства Неаполитанское и Сицилийское, а в 1556 году вообще отрекся от престола в пользу сына.

Филипп II прославился как могущественный монарх. Сильный и властный! Но как же много в нем безумных черт своих предков! И эта черта безумия передалась его сыну дон Карлосу.

Черта безумия у Филиппа II проявлялась не только в крайней депрессии, склонности к уединению, мрачности, холодности, но также в крайне неумеренной, как и у Иоанны Безумной, ревности. И на почве этой самой ревности на королевском дворе разыгралась подобно античной трагедия. Могущественный Филипп II (редко кто из европейских монархов с ним сравниться может) полмира хочет к своей Испании присоединить и вечно воюет, с переменным, конечно, успехом.

А в личной жизни неудачник неудачником. Четырежды вдовец. Да, да, дорогой читатель, четыре раза женился, и каждый раз жены намного раньше его умирали, и не он их жизни лишал. Ну с одной женой не совсем ясно было. Некоторые историки считают, что потихоньку, для мира незаметно, он все же ее умертвил, но полной определенности в этом вопросе нет. Полная определенность только в том, что разыгралась там великая трагедия на почве этой самой ревности. Но давайте по порядку.

От первой жены Марии Португальской у Филиппа сын родился, дон Карлос. Мать только четыре дня наслаждалась своим ребенком, умерла от родовой горячки. Собственно, наслаждаться и радоваться нечему было: ребенок родился калекой. Позвоночник искривлен, горб на спине растет, хромает, одно плечо выше другого, а по натуре злобный и садист. Вечно он животных мучил, а отец не всегда его наказывал, не в пример Генриху IV, который, когда увидел, что его малолетний сынок, будущий король Людовик XIII бабочек в порошок стирает и воробушкам о камни головки размозжает, живо сынка от садизма отучил, собственноручно отхлестав плеткой. А Филипп II сынка жалеет. Полусиротой и калекой растет, к тому же почти полоумный. Однажды он упал с мраморной лестницы и больно головой ударился, кровоизлияние образовало какую-то шишку, которую оперировать опасно было. Прибегли к помощи святых мощей Дидация. Гроб с мощами святого принесли в спальню к дону Карлосу, накрыли его голову пеленой, снятой с лица усопшего. Дон Карлос выздоровел от этого чуда, горячка прошла, только с этих пор стал обнаруживать признаки помешательства, проявляемые в неимоверном и иногда беспричинном бешенстве, и вообще нарушение, психического равновесия. Сошьет ему, скажем, сапожник слишком, по его мнению, узкие сапоги, он в гневе их разрежет на мелкие кусочки и заставит сапожника их съесть в прямом смысле, изрекая такие вот сентенции: «Дескать, ремесленник трудом рук своих кормится». Или, скажем, идет он с друзьями по городу вечером (а он часто бордели местные посещал), а из одного окна кто-то случайно воду выливает, и попадает она случайно на голову дона Карлоса, то он, кипя бешенством, приказывает этот дом поджечь.

Ну правда, оговоримся, оснований у дона Карлоса немножечко для бешенства было: тогда черт-те что из окон выливали, чаще содержимое ночных горшков. И никого не смущало, что внизу люди прохаживаются. Так было во всех европейских странах, а не только в грязноватой Испании. Прослушаем, как английский Ричард III со своим войском через свои провинции проезжает: «Едет с войском Ричард III по городам и весям Англии, и все держат у носа флаконы с ароматной жидкостью. Серединой улицы плывет ручеек вонючей грязи, помоев, вылитых просто из окон, по нескольку дней гниют трупы сдохших собак и котов. Утки хляпаются в грязной воде, свиньи в лужах лежат, козы бродят между базарными рядами»[119].

Ну, картина прямо из «Миргорода». Словом, немножечко дон Карлос был прав в своем бешенстве, когда ему сверху на голову летела далеко не ароматная смесь человеческих экскрементов. С другой стороны, мог бы и привыкнуть: его дед Карл V среди экскрементов умер. Наш Григорий Орлов, фаворит Екатерины Великой, тоже умер, мажа лицо собственными экскрементами, и, как мы хорошо знаем, экскременты часто используются как хорошее навозное сырье. Но совсем уж без оснований дон Карлос бил по щекам министров, а раз даже самому герцогу Альбе оплеуху залепил. Или, скажем, придет ювелир с огромной жемчужиной, цены неимоверной, королевичу показать, авось купит его величество, а дон Карлос возьмет ее «на зубок», будто проверить, не фальшивая ли, а сам возьмет и проглотит. Ну ювелир три дня подряд в королевский дворец ходит осведомляться: «Его величество еще не…»

Великий драматург Шиллер в своей пьесе «Дон Карлос» малость слукавил против реальности, изобразив его таким вот несчастливым романтичным героем. А в жизни все хуже было. Вредный, скажем прямо, был юноша. А пока дон Карлос рос, Филипп II и второй раз жениться успел на Марии Тюдор, этой «кровавой Мэри», которая из-за непомерной любви к мужу-католику английских еретиков жгла, как хворост.

И вот когда она умерла, Филипп II в третий раз жениться собрался на молоденькой и прелестной Елизавете Валуа, дочери Екатерины Медичи и Генриха II. И вот с этой Елизаветой такой вот казус вышел. Первоначально она была предназначена в жены дону Карлосу. И по возрасту они подходили друг другу, и присланный на обозрение портрет невесты очень ему понравился, и он его всегда в виде большого медальона у пояса носил. И вообще он по наитию в ней духовно ему близкую особу усмотрел, постоянно ее портретом любовался и лелеял вполне реальные мечты жениться и стать нормальным человеком, людей не истязать, стать добрым, а уж любить свою супругу готовился, как в хорошей сказке только возможно. И даже от этих мыслей его приступы бешенства отступили на задний план, поскольку вера и любовь, как мы знаем, очень даже личность исправляют. Но коварный отец Филипп II как увидел будущую невестку, сам в нее влюбился, а поскольку со своей второй женой Марией Тюдор никакого счастья не знал, ибо была она уродлива, зла, бесплодна и ревнива не в меру, то он решил познакомить его с прелестной и молоденькой Елизаветой Валуа. Словом, он сыну Примерно так сказал: «Не для пса колбаса». И без всякого пардону у него невесту отобрал и сам на ней третий раз женился. Ну как тому было после этого не возненавидеть отца? В «черной» тетради (Такая, значит, тетрадочка у дона Карлоса была. Он в нее все преступления отца записывал.) прибавилось несколько новых нелестных отзывов об отце. Так бедный юноша, судьбой и жизнью обделенный, радовался получению молодой жены, а вместо этого получил молодую мачеху, что, конечно, далеко не одно и то же. И юноша очень мучается и страдает и пуще прежнего от тоски и печали начинает в разные безумства впадать. Мечется, как маятник на королевских часах, которые его дед вечно чинил. То во вражеские Нидерланды бежать собирается, то отца умоляет на войну его выслать, под верные пули неприятеля, то надуется и из своих покоев вообще не выходит и пищу почти не принимает. Словом — проблема у Филиппа II со своим сыном.

И камень дон Карлос за пазухой на отца носит, только не в переносном, а в прямом смысле. (У него все было в прямом смысле, без излишней метафорики.) Он приказывает изготовить ему четырехугольный камень, обшить его кожей, будто это книга в тисненом переплете, и этот камень с собой носит, изрыгая при этом угрозы и проклятья в сторону отца и даже намекая, что с тем какое неожиданное несчастье случиться может. Мало ли как неожиданно короли в истории умирали? Один даже от груши, которая застряла в горле, задохнулся. Комнату свою дон Карлос обвесил всю пистолетами, двери ее какими-то скрытыми пружинами укрепил — приготавливается к случайному нападению со стороны отца и своей от него защиты. А сам все чаще и чаще в окружении придворных громко пророчествует, каким это он будет мудрым и справедливым королем в отличие от своего тирана-отца. Словом проблема — отцы и дети, которая всегда была, есть и будет, хоть в нашу историю загляни на Петра I и его сына Алексея, хоть в западную какую. Отец, отдавая себе отчет в невменяемости сына, за ним надзор установил, и дон Карлос прямо под стражей очутился. В своем дворце, как в тюрьме. Но удивительное дело, дорогой читатель! Молоденькая жена Филиппа II тоже чувствовала себя, как в тюрьме, в чужой Испании при пожилом, строгом и неласковом супруге. И вот молодые люди, дон. Карлос и Елизавета, как-то незаметно для себя и окружающих, соединенные общим одиночеством и почти одинаковой сиротливой судьбой, начинают чувствовать влечение друг к другу.

Вдруг полюбили друг друга. Полюбили всей страстью молодых сердец, нуждающихся в ласке, теплоте и защите. Она, Елизавета Валуа, на некрасивую физическую внешность дона Карлоса ноль внимания, поскольку его большую душу почувствовала. Очень жалела этого несчастливого хромоножку, а у женщины ведь от жалости до любви — один шаг. А дон Карлос ее чудесной принцессой из детских сказок видит, поминутно ручки мачехе целует, у ножек ее покорно сидит, по-детски мирно беседуя. И стал очень даже часто в покои своей мачехи заглядывать. И что он там так долго делал — это тайна, покрытая мраком. Но догадаться, конечно, можно. На догадках вся интимная жизнь королей держится, хотя пословица и говорит, что «не пойманный — не вор». Может, они там в этих своих интимных покоях далеко не интимными делами занимались, но доказать, конечно, как это, так и обратное — трудно. И Филипп II с еще больше нахмуренным челом ходит и на растущий живот своей жены с сомнением поглядывает — он ли отец-то? У Филиппа удивительный характер, он не предпринимал никогда никаких действий, пока не получал неопровержимые доказательства чьей-то вины. И к сожалению для истории, любовники очень даже важные доказательства оставили. Они начали переписываться друг с другом, поскольку чувство так их переполняло, что язык устных слов казался им очень бедным, им надо было письменно в романтической форме свою страсть изложить. Ох уж это вечное желание влюбленных в письменной форме страсть свою увековечивать. Не лишился бы своей головы, предварительно страшные муки на колу испытав, любовник первой жены Петра I майор Глебов, если бы не собирал и не нумеровал письма Евдокии Лопухиной к нему. А так — письменное доказательство вероломства самое верное. А наш дон Карлос все письма своей мачехи в железный ящичек собирал и в изголовье своей кровати держал, почти на виду у всех придворных, которые не замедлили донести королю, чем это испанский дофин вечерами занят: он с упоением перечитывает любовные письма своей мачехи. Филипп II, который вообще-то очень выдержанным был и свои чувства внешним гневом не высказывал, тут впал в дикую ярость, ворвался ночью в спальню сына, ящик железный у изголовья схватил, а над сыном меч поднял. Убить, что ли, того хотел? Остановило его только то, что сын закричал: «Отец, не убивайте меня, я ваш сын». Ну на этот раз он намерение покончить физически с сыном оставил, но посадил сына под стражу. И всем европейским монархам, чтобы его тираном не объявили (одна Елизавета Английская чего стоит!), написал депеши, что сын его выступил против отца и обвиняется в государственной измене. Дон Карлос в отчаянии от своего тюремного заключения со своей неуравновешенной психикой опять в безумства пустился. То в камин в горящий головой бросается (еле потушили), то письма всем западным монархам строчит, приют от тирана-отца прося, и каким-то подкупленным слугам для передачи отдает, то голодной смертью погибнуть намеревается и несколько дней пищи не принимает. Словом, беда Филиппу II со своим необузданным сыном. Многие герцогства и княжества «легкой рученькой» обуздывал, а своего собственного сына не может никак. Очень скоро весь мир узнал, что дон Карлос из этой жизни ушел. Как? О, это уже другой вопрос. Большинство историков считает, что, конечно, не своей смертью. Что его в тюрьме отравили. Другие говорили, что он сам, истомившись от своей тяжелой жизни, покончил самоубийством — повесился.

Когда через столетие нашли саркофаг с телом дона Карлоса и открыли, то обнаружили там его голову, отделенную от туловища. Голову своему сыну ревнивый отец отрубил? Возможно, и так. Испанцы — народ гордый. Они вероломства не прощают. Потому-то и Елизавета недолго пожила. Она почти тотчас же после смерти дона Карлоса из жизни ушла. Заболела какой-то странной болезнью, на отравление похожей, и умерла. Рожденным детям, дочери Изабелле и сыну от четвертого брака Филиппа II и Анны Австрийской, отец не позволял даже разговаривать друг с другом без его позволения, не то чтобы воспитываться вместе. Боялся комплекса дона Карлоса? Вполне возможно.

Да, переворачиваются в своих гробах Фердинанд и Изабелла, соединившие Арагонию с Кастилией и давшие начало объединению Испании. Что ни потомок — то сумасшедший. И как не вспомнить здесь еще об одной дочери испанских королей Фердинанда и Изабеллы Елизавете? Подумать только, и эта… умерла от любви. Сын дон Жуан умер от любви, дочь Иоанна от любви свихнулась, а теперь вот еще и Елизавета. Что за несчастье на королевском дворе. Точно проклятие какое над ними тяготеет. Да, альковы, в которых умирали от любви. Редко, правда, но такое, как мы уже видели, случалось. Здесь короли так любили, что по утрате возлюбленных сами в могилу отправлялись. В смерти успокоение души находили. Третья трагедия ждет могущественных королей Фердинанда и Изабеллу. А все потому, что не послушалась королева народной приметы: не держать во дворце письменных принадлежностей, то есть попросту перьев, выструганных из «демонского» гуся. Не послушалась Изабелла, и начались ее несчастья. Вы в фатализм верите, дорогой читатель? Ну, хоть в самый маленький? Пошли вы, скажем, вечерком в булочную за хлебом, а вам черная кошка дорогу перебежала. Все! Можете дальше не идти: хлеба в булочной не будет. Наполеон начал терпеть одно поражение за другим, когда подарил свой драгоценный амулет одной даме из Австрии, а амулет этот был вытащен из гробницы египетского фараона. И что же? Дама хорошо замуж вышла, а Наполеона на английский остров Святой Елены услали, где его отравили.

Все несчастья Изабеллы и Фердинанда начались с того момента, когда королева начала подписывать свои указы «демонским» пером, вынутым у волшебного гуся. Очень поучительная эта история, и нам следует о ней рассказать. Сказочка про волшебного гуся, а скорее гусыню, такова: жил себе спокойно в испанском королевстве и в своем селе лесоруб Мендуз. Бедный, конечно, как на каждого лесоруба-работягу пристало. Одно богатство у него — белоснежная гусыня, да такая разумная, ну прямо человек. Когда кто молитву читает, гусыня в такт головкой качает и что-то клювиком шепчет, точно молитву повторяет. А она и впрямь человек. Соседи подсмотрели, как ночью эта гусыня, подобно лягушке-царевне из сказочки про Иванушку, стряхивала свои перья и превращалась в девицу. Лесоруб Мендуз тогда ее обнимать начинал, целовать, а потом в хату тянул. Но подсмотреть, что они там в хате делали, у соседей никакой возможности не было: лесоруб все щели законопатил, а окна тряпкой заслонял, но догадаться, конечно, можно было. И всем стало ясно, почему это молодой лесоруб Мендуз на местных девок никогда не заглядывается. И вот однажды у Мендуза эту гусыню украли. Он, совершенно от горя невменяемый, бежит за справедливостью к хозяину, князю Сидоно, и, плача, и рвя на себе волосы, сообщает, что гусыню украл Язон. Ну, конечно, Язона арестовали и подвергли пыткам. И под пытками он сознался, что украл гусыню. Ну тогда ему по справедливости отрубают, как вору, правую руку. И казалось бы, вопрос исчерпан, зло наказано и справедливость восторжествовала. Но тут является лесоруб Мендуз и, дико хохоча, сообщает, что не тому Язону руку отрубили. Украл гусыню повар Язон, а руку отрубили Язону-стрельцу. Тут князь рассердился и уже как справедливый судья всех трех наказывает: лесоруба Мендуза под колесование — зачем закон в заблуждение вводил, Язону-стрельцу пятьдесят ударов плетей, зачем невинный признавался, закон в заблуждение вводил, а Язона-повара на виселицу, как вора злостного. И вот не успели еще раны от отрезанной руки и поротого тела у Язона-стрельца зажить, а кости у «ломатого» Мендузы срастись, а тело повара еще на виселице болтается, как ни в чем не бывало гусыня приходит домой. Она, видите ли, малость где-то там по лесам поблуждала, соскучилась по дому, а может, тягу к сексу почувствовала и вернулась. И трется, как кошка, о ноги Мендузы. «Э нет, — сказал справедливый князь Сидоно. — Так дело не пойдет. Ты, голубушка, уже не вернешься к Мендузу, поскольку тут у нас сильно невинно пострадавший есть. Его и пытали, и руку оттяпали, и били по голому телу, ему теперь и полагается быть твоим хозяином». И князь приказывает отрезанную руку стрельца с почестями, молитвами и церковным пением по-христиански похоронить, а гуся взять тому себе. Ну Язон-стрелец, безрукий и поротый, решает, что с «паршивой овцы хоть шерсти клок», и заносит гуся самой испанской королеве Изабелле Кастильской и говорит ей так: «Всемилостивейшая королева, я, бедный, однорукий стрелец, дарю тебе самое дорогое, что у меня в жизни осталось, роскошного белоснежного гуся. Располагай им по своему усмотрению». — «Видишь, как меня народ любит? — говорит Изабелла своему мужу Фердинанду. — Последнего гуся мне несут». И, дав Язону-стрельцу мелкую монетку, поскольку скуповата была, отпускает его с богом. А гуся изжарили и вечером подали на ужин. Фердинанд морщился: мясо жилистое и нежирное оказалось. Секс жиру не служит. «С паршивого гуся хоть перьев горсточка», — сказала Изабелла и приказала выстругать ей с пару десятков перьев. Старушки крестились: «Плохо королева делает. Гусь — демонский, несчастья на страну принесет». Не послушалась королева, написала первое письмо своей старшей дочери Елизавете, которая вышла замуж за португальского короля Алонса. И что? Какое страшное несчастье обрушилось на нее!

Всего несколько месяцев прошло от брака дочери с португальским королем-наследником, и вот девятнадцатилетняя дочь совершенно больная и невменяемая возвращается вдовой к отцу с матерью. Как же она любила своего молодого, красивого супруга! Заметьте, в семье Арагонских всегда безумно, до умопомрачения любят, такова уж их генетика. И вот прекрасный юноша-наследник во время охоты упал с коня и разбился насмерть. А вблизи стоял цыганский табор. Цыгане быстро сняли с царевича все драгоценности, одежду и смылись. А Алонса голого бешеные собаки так поискусали, что у него только полголовы и полтуловища осталось. Крестьяне слишком поздно отбили псов и повезли истерзанное тело во дворец. Елизавета, как увидела супруга, или то, что от него осталось, упала перед костельной лестницей и с ужасом отшатнулась: такой был страшный вид изгрызенного тела. Она то плакать принимается, слезами труп орошая, то отворачивается, чтобы с отвращением вырвать, и наконец причитает: «Прости меня, Алонс, но я не могу сдержать своего отвращения, хотя так безумно тебя люблю». И с этого времени малость свихнулась. Приехав вдовой к отцу с матерью, ни есть, ни пить не желает и дико кричит: «Что вы мне даете? Не видите, что это его тело. Что вы мне пить подставляете? Не видите, что это его кровь?» По ночам по комнатам бродит как привидение. Лицо бледное, только два горящих как угли глаза в темноте сверкают. И стала замечать мать Изабелла, что по утрам дочь ее выходит из своей спальни с подсиненными глазами, какие были у ее сына дона Жуана во время альковных дел с Маргаритой Бургундской или у ее второй дочери Иоанны Безумной после ночей с Филиппом II. И действительно, по ночам начали из спальни дочери Елизаветы раздаваться дикие стоны и вопли, какие только в плохих современных эротических фильмах бывают, — словом, вопли дикого сексуального наслаждения. А Елизавета отвечала матери: «Да, каждую ночь Алонс посещает мою спальню и старается отворачиваться боком, чтобы не показывать покусанное тело и голову. Как он ласкает меня», — и блуждает по ее лицу абсолютно бесстыдная, распутная улыбка, испугавшая Изабеллу не на шутку. Решила королева выдать дочь снова замуж, чтобы ребенок родился, авось материнство от сумасшествия вылечит. Елизавета ни в какую. Ей никто не нужен. Она вполне счастлива ночами, какие ежедневно проводит с Алонсом. Днем стала тихая, в черной одежде молится, глаза в землю опустив, ночью кричит от неведомых наслаждений, гаснет, как церковная свечечка, на глазах и становится невыносимо красива. Увидел ее, такую неземную красавицу, король Португалии Эмануил и влюбился насмерть. И, не обращая внимания на явную ненормальность Елизаветы, женится на ней.

Елизавета уступила желанию матери, но поставила одно условие: всех еретиков и жидов изгнать из Португалии. И вот сто тысяч евреев, лишив домов, поместий и добра, сажают на корабли и вывозят. Куда? Неизвестно. Туда, какая страна захочет их принять. Беременная Елизавета приезжает к отцу с матерью. И Изабелла убеждается, что дочь хоть еще красивее прежнего стала: глаза горят двумя угольками, уста красные, как у вампира, лицо бледное, как у трупа, а в сумме неотразимая красавица, хотя ничуть психически здоровой не стала. Гладит свой беременный живот и с убеждением говорит матери: «Ребенок убьет меня. Мне это Алонс сказал. Он так не хотел, чтобы я за Эмануила замуж выходила. Теперь он будет мне мстить». И что вы думаете, дорогой читатель? Умерла Елизавета во время родов.

Надломленная психика часто гостила в королевских альковах. И если даже внешние признаки безумия явно не выражались, все равно, действия монархов, их образ жизни — все говорило о такой ненормальности. И стоит тут упомянуть о таком алькове австрийского императора Франца-Иосифа и его жены Елизаветы, Сисси, как ее популярно называли, конто сериалы про нее наводнили детские мультипликационные фильмы западного телевидения. Правды исторической там даже с горсточку не наберется, а этот альков был истинно трагическим.

Сисси

А началось все по-сказочному романтично. Едет себе в поезде двадцатитрехлетний король, красавец писаный, полный жизни и желания любить всех женщин на свете, а на своем королевском дворе он уже успел их порядочно «излюбить», к баварскому герцогу Виттельсбаху брать в жены его старшую дочь. Поскольку время для женитьбы короля уже приспело и предварительные брачные переговоры были проведены. И вот, подъезжая к поместью герцога, король Франц-Иосиф, глянув случайно в окно, вдруг обомлел от восторга. По полям, по лугам, среди зелени трав, красноты и желтизны полевых цветов скакала пастушка в стиле рококо. С охапкой полевых цветов, в веночке на голове, с распущенными золотыми волосами до пят, грациозная, как бабочка, и такой сказочной красоты, что трудно было ее за реальность принять.

Девушка вдруг случайно подняла глаза, и ее темно-синие, как васильки, глаза встретились с восторженным взглядом короля. «Ох, если бы моя невеста хоть наполовину оказалась такой же красавицей, как эта девушка», — со вздохом сказал король своему адъютанту. Но невеста оказалась не только наполовину, но даже и на четверть не такой красавицей, как та девушка. Но делать нечего, брачный контракт почти подписан, министры давно уже все подробности оговорили, дело, как говорится, «на мази», а королева необязательно должна быть красавицей, да и любить ее тоже необязательно. Мало ли для этих целей при дворе красивых дам обитает? И ободренный такими мыслями, король уже собирается окончательно брать в жены старшую дочь герцога Виттельсбаха, как вдруг в залу вбегает в прелестном розовом платьице чудесная девушка. Король Франц-Иосиф смотрит на нее, и у него от удивления, как говорится, «дыханье сперло». Что вы думаете, дорогой читатель! Такое только в сказках бывает, в жизни — никогда! А вот случилось! Король в этой розовогазовой девушке узнает свою пастушку, которой он из окон поезда любовался. И ею оказалась вторая, средняя дочь герцога. Король, хоть не пристало это для чести монарха, но сразу же, как говорится, «от ворот поворот» и ультимативно заявляет, что жениться он хочет только на этой девушке. Его уговаривать начали, увещевать, перед Европой, дескать, неловко, уже брачные приглашения послами другим монархам разосланы. Негоже невесту накануне свадьбы менять. А он ни в какую. Или эта Елизавета (Сисси, так он потом ее звать будет), или никто другой. Законная невеста в обмороки падает, а король не уступает. Влюбился, как говорится, с первого взгляда и, поправ все монаршии законы, по любви жениться намерен. Ну что тут с упрямым королем поделаешь! Спросили Сисси, а как она? А она, оказывается, тоже согласна и тоже влюбилась в короля с первого взгляда, когда его в окошке поезда увидела. И пришлось всем, родным, матери короля и прочим министрам, уступить желанию короля и женить его на Елизавете. Радости и ликованию всех, особенно молодоженов, конца не было. Молодые лучезарной улыбкой от счастья светятся, венские граждане королевской паре пышную встречу устраивают, а как посмотрели на приветливую, веселую, обаятельную шестнадцатилетнюю девушку — жену короля (это в 1854 году было), то вмиг и навсегда ее полюбили. И до конца горячую любовь к Сисси сохранили. Что вообще-то редко бывает. Мы знаем, как трудно чужеземцам завоевать расположение своих подданных, чужого ей народа. Марии Антуанетте это никогда не удалось. Ее французы ненавистной австриячкой называли, да и нашей последней царице Александре Федоровне нелегко было: ее называли немкой и искренне ненавидели. Правда, она сама для этого много сделала своим непомерным высокомерием и неприветливостью. А Сисси проста была. Она чужой народ в свой превратила. По магазинам свободно разгуливает, с продавщицами и клиентами запросто здоровается, об их здоровье осведомляется и вообще ведет себя не монархиней, а приветливой, веселой, обходительной девушкой. Конечно, народу это нравится. Нашей Екатерине Великой тоже замечательно удалось своей приветливостью и вниманием завоевать расположение своих подданных. Да, ей это замечательно удалось. Никто ее не считал чужестранкой и прусских кровей. Нет, это была наша, своя, русская, матушка государыня. А возьмите вы жен таких монархов, как Людовика XIV и Людовика XV. Они ведь так и умерли, нелюбимые и непонятые «своим» народом.

Король Пруссии — Фридрих.

Хотя, конечно, признаем, бывали и у нее, у Сисси, какие-то необъяснимые приступы бешенства. Сидит она, скажем, спокойно перед зеркалом, парикмахер ей волосы расчесывает (они у нее, когда сидела, до земли были), она прилежно зубрит греческий язык, чтобы даром время не терять, как вдруг ни с того ни с сего хватает флакон или там какую тяжелую пудреницу и со всей силой бросает ее в парикмахерского дел мастера. Потом плач и дорогие подарки с извинением своему парикмахеру.

Но все-таки Сисси на венском дворе полюбили окончательно и бесповоротно, и перед ней радостная счастливая жизнь в окружении любимого мужа, любимых подданных, любимого народа. Что может быть лучше? И началась веселая, радостная жизнь Елизаветы и Франца-Иосифа в любви, мире, а главное, в великом счастье.

Она как бабочка по двору порхает, везде ее смех серебряным колокольчиком раздается, на кого из придворных ни посмотрит, словно «рублем одарит». Все ее полюбили, но больше всех, конечно, сам король, особенно когда после четырехлетнего безоблачного супружества сын Рудольф у них родился. Но неизведаны, как говорится, пути господни, а еще больше неизведана душа человеческая! Чего бы, кажется, королю еще надо! Счастье и любовь в семейной жизни полная. Но его натура, слишком темпераментная и сладострастная, на досупружеских любовных практиках воспитанная, требовала иного «выхода», чем чистая, поэтическо-романтическая, почти бесплотная любовь супруги, видящая в чувстве слияние душ. О, психопатологи в своих трактатах нам часто примеры приводят таких вот несчастливых личностей, не могущих удовлетвориться с достойной партнершей. Им подавай животные страсти, и чтобы партнершу унижать и оскорблять можно было. Словом, чтобы самец выступал в своем «чистом» виде, в прямом его назначении. Излишнее обожествление супруги на секс негативно влияет, так без хитростей излишних прокомментируем мы это довольно распространенное явление. Вспомним, как наш Александр Блок, обожествляющий свою «Прекрасную Даму», жену Любу Менделееву, дочь великого химика, был абсолютно импотентен по отношению к ней как мужчина. И доказывал чудеса «мужскости» с обыкновенными петербургскими проститутками. Любочка Менделеева от такого бесплотного обожествления мужа принесла ему ребеночка от одного ничтожненького артиста, ибо ее горячий темперамент требовал нечто более существенного, чем вечного над ней, как над мадонной, моления.

Короче и вульгарно говоря, королю время от времени требовался элементарный и низменный разврат, чего слишком возвышенная натура Сисси не могла ни понять, ни дать, ни принять. А многие ведь королевы во имя видимого благополучия на королевском троне и в алькове собственном закрывали глаза на эти «невинные» развлечения своих мужей. И примером тут может служить Изабелла Кастильская и ее муж Фердинанд. Пара эта дожила до своей естественной смерти, ни разу не разведясь, хотя поводов было предостаточно. В каждом монастыре воспитывались внебрачные дети короля.

Король Франц-Иосиф, идя навстречу своим низменным инстинктам, потихоньку начинает изменять своей жене с придворными дамами, но официальными фаворитками, по примеру французских королей, их, правда, не делая. А если этого ему было мало и его натура требовала «похлебки», а не изящных устриц, то он не считал для себя зазорным навещать убогие апартаменты венских проституток. Сисси в своей наивности и вере в чистую любовь долго, конечно, не знала об этих тайных похождениях супруга. Вмешался позорный случай. Франц-Иосиф заразился триппером и заразил им свою супругу. Когда узнала об этом Сисси, она словно окаменела. Удар для ее чувствительной и легко ранимой души был оглушительный. Ее ревность, разочарование, обида проявились в довольно редкой для женщины форме: она никому не мстила, не упрекала мужа, не устраивала скандалов, не платила ему своими изменами, она замкнулась в себе, раз и навсегда. Точно что-то надорвалось в ее сердце, и она заткнула зияющую рану… молчанием. Замкнулась в себе, стала задумчивой, молчаливый серебряный колокольчик ее смеха исчез из королевских покоев, даже мимолетная улыбка исчезла с ее лица. Она подолгу стала бродить в одиночестве или совершать совершенно без свиты долгие конные прогулки. Перестала любить свой замок и приказала выстроить себе особый, где начала в одиночестве пребывать. А самое главное, она начала подолгу уезжать от короля в долгие и одинокие путешествия. Не могла усидеть на одном месте, словно раненая серна металась из одной страны в другую, не в силах залечить свою рану. Хорошо и уютно стала себя чувствовать только в отдаленных и пустынных местах. Например, у своего двоюродного, полусумасшедшего баварского короля Людвига II. Он, мрачный и нелюдимый, смертельно ненавидящий женщин, строил себе замки в недоступных горах, обносил их рвами и почти никого не принимал. Для Сисси делал исключение. И вот у этого странного человека Сисси находила убежище и приют. Да и родство душ здесь, кажется, было полное. Вместе стихи Гейне читали, занимались живописью, древнегреческим языком. Но Сисси все более и более мрачнела, и в редкие периоды пребывания дома никто уже не мог на ее лице вызвать улыбку. Король страдал, конечно, от этой понурой метаморфозы в характере своей жены, но изменить своим привычкам не мог и по-прежнему хаживал в альковы своих фавориток, на что Сисси смотрела с абсолютным равнодушием, даже без презрения.

В жизни часто бывает, что понурость, мрачное настроение, меланхолия, как бы притягивают к себе несчастья, и это незамедлило случиться с Сисси-Елизаветой. Ее горячо любимый, прекрасный, наделенный всевозможными талантами сын Рудольф покончил жизнь самоубийством. Причина? Трагическая любовь. Он, этот весьма образованный для своего времени наследник престола, унаследовал романтическую душу своей матери, ее чувствительность, ее ранимость и ее свойство любить глубоко и искренне. И никак ни глубоко, ни искренне не мог полюбить свою жену, дочь бельгийского короля Леопольда II Стефанию. Это была нехорошая женщина, вульгарная, ругающаяся как извозчик и, как он, с криками и кулаками на всех бросающаяся. Ссоры, дикие скандалы в королевской семье, как в настоящей мещанской, не умолкали и сделали жизнь Рудольфа невыносимой. Его брак, заключенный по политическим расчетам, вызывал в нем отвращение. Романтическая душа требовала выхода в романтической любви и братской душе, и ничего удивительного, что нашел он такую душу в красавице не то чешке, не то румынке Марии Вечера. Она унаследовала ослепительную красоту своей матери, венской светской львицы, в которую в свое время был влюблен сам король Франц-Иосиф, но отнюдь не ее душу. Это была хотя и экзальтированная и смелая, но довольно добродетельная девушка, способная на глубокое чувство. И она тоже полюбила Рудольфа со всей глубиной и серьезностью. Словом, Мария Вечера и Рудольф горячо полюбили друг друга, подобно Ромео и Джульетте и, как они, смерть свою в объятьях друг друга нашли.

Когда отец Рудольфа, король Франц-Иосиф, воспротивился желанию сына развестись с ненавистной Стефанией и жениться на Марии Вечера, влюбленные решили из этой жизни уйти в лучший мир. Договор был такой: Рудольф прострелит себе голову пистолетом, предварительно отравив свою возлюбленную стрихнином. И на брачной кровати в объятьях друг друга нашли мертвых двадцатилетнюю отравленную Марию Вечера и тридцатилетнего Рудольфа с простреленной головой. У обоих хватило смелости и решимости свой план ухода из жизни скрупулезно и хладнокровно осуществить, так они этот мир ненавидели, и умерли от романтической любви, без которой жизни себе не представляли и в смерти единение душ нашли.

Ну, конечно, после такого удара судьбы Сисси совсем помешалась. Ее меланхолия, ее мрачность достигли, насколько это было возможно, своего апогея. Она вся окаменела, не понимала, что ей говорят, все время прислушивалась к чему-то внутри нее и все окружающее воспринимала словно через дымовую завесу. Словно отсутствовала в этом мире. И не могла плакать, а как известно, слезы облегчают душу. Но однажды заплакала, и было это, когда она вместе с королем на троне сидела и какую-то делегацию принимала. И вдруг из ее глаз полились крупные, тихие слезы. Все замерли, и никто в этот момент не подумал, что на венском дворе происходит скандальное нарушение этикета (королевам не полагалось публично плакать), ибо вместе с королевой заплакали ее придворные, так они разделяли глубокое горе своей любимой королевы.

Наверное, эти слезы несколько облегчили ее душу, если после этого Сисси находит в себе силы, чтобы с неимоверной энергией начинать снова свои путешествия. Куда? О, это уже не имело значения. Может, обратно к своему полусумасшедшему родственнику, который уж совсем с ума сошел, так что психиатра ему назначили, который с ним не разлучался ни на минуту, ибо у него мания самоубийства развилась. Но он все же ухитрился однажды вырваться и броситься в глубокое озеро. За ним кинулся его спасать психиатр. Утонули оба.

Сисси ездит с места на место, то останавливается в каких-то подозрительных гостиницах, то пересекает Европу роскошными пароходами, словно спешит догнать свою судьбу, найти, наконец, успокоение. Нашла его в своей трагической смерти. Как-то в Женеве, сойдя с трапа корабля, задумчиво шла вдоль берега моря, а какой-то сумасшедший анархист Луксени догнал ее и остро отточенным напильником ударил ее в самое больное место — в самое сердце. Сисси даже не почувствовала удара, даже не поняла, что случилось. Она машинально подняла глаза и прошептала: «Что надо этому человеку?» — и, пройдя несколько шагов, упала замертво. Из груди, прямо из сердца торчал острый напильник. Как сказал Горький в своих «Сказках об Италии»: «Если оно (сердце. — Э. В.) болит, в него легко попасть».

А сейчас мы возвратимся, дорогой читатель, к тому сумасшедшему Людвигу II, который вместе с Сисси в своем укрепленном замке Гейне читал и в озере, сознательно утонув, жизнь свою закончил.

В Мюнхенском национальном музее стоит не испробованная никогда супружеством роскошная кровать. Стоит на публичное обозрение и в назидание потомкам. История ее довольно интересна, да и сама кровать настолько прекрасна, что возбуждает интерес посетителей. Да, это прекрасная кровать, ничего не скажешь! Сделана она из ценных пород дерева, золотом и серебром отделанная, с изумительным из синего бархата с искусной золотой ручной вышивкой балдахином и покрывалом. Казалось, абсолютно приготовленной для любовных утех, до которых никогда не дошло, ибо ни одного даже дня или ночи не держала она на своих пружинах влюбленных или новобрачных, или вообще мужчину или женщину. И это истинное произведение мебельного и вышивального искусства было изготовлено для младшей дочери баварского герцога Виттельсбаха и баварского короля Людвига II. У герцога было три дочери. Среднюю он выдал замуж за австрийского короля Франца-Иосифа, и она вошла в историю как знаменитая Сисси. Младшей тоже участь королевы предназначалась, так, значит, выгодно герцог своих дочерей замуж выдавал. И подобно как Франц-Иосиф по отношению к Сисси, также и король баварский Людвиг II безумно влюбился в младшую дочь герцога Виттельсбаха. И перед тем, как сделать официальное предложение, свое чувство к невесте выразил в весьма почетной и оригинальной форме. Давай ее портретами украшать военные медали и из ее фигуры ваять мраморных богинь в своем парке. Обожествление и культ, словом, невесте полный, что женщинам, конечно, очень льстит, и гораздо сильнее дорогих подарков. Впрочем, подарки тоже были, и недешевые. Предложение официальное было сделано, принято, невеста счастлива, и к такой же счастливой жизни приготавливается в будущем с мужем-королем. Тем временем приготовления к свадьбе идут полным ходом, и на герцогском дворе армия швеек над бельишком из тончайшего голландского полотна трудится, вышивальщицы вышивают, что им полагается, платья невесты драгоценными камешками украшают, жемчугами, нитями золотыми и шелковыми. Матушка столовые серебряные приборы считает, в ящики хрусталь, фарфор укладывает, тонкий, как лист бумаги. Но главное кровать. Истинное произведение искусства сотворил для молодоженов искусный мастер и его подмастерья. Даже если бы они знали, что через несколько веков это ложе будет украшать мюнхенский музей, и то лучше бы не могли сделать. Но когда они последний серебряный гвоздик вбили, последнюю королевскую монограмму прикрепили, оказалось, что напрасным был их труд — брака не будет. Баварский король, видите ли, отказался от своего предложения, он, видите ли, недоверие вдруг к невесте почувствовал и очень даже для нее оскорбительное: какую-то недоказанную неверность вдруг заподозрил. Стыд, срам и позор на всю Европу. Бедная девушка от этого стыда в постель слегла (но не в брачную, конечно, в свою скромную, девичью), надолго хворать улеглась, герцог и его семейство мести и наказания короля за нарушение слова и принесенный стыд невесте требуют. Но как накажешь короля? Простого рыцаря, нарушившего слово, на дуэль можно вызвать, пулю ему в лоб пустить, короля на дуэль не вызовешь, шпионов-отравителей тоже трудно к нему послать, поскольку живет он в каких-то неприступных замках, скрытых высоко в горах, куда и альпинистам-то нелегко взобраться. Что тут поделаешь, если короли действуют по пословице «Королям и дуракам законы не писаны», а законы чести тем более. Словом, дочь герцога неотомщенная в своем доме увядает, а король укрепляется в своих замках и вообще на полусумасшедшего выглядит. Он уже почему-то на женский пол без отвращения смотреть не может. Такое у него вдруг женонелюбие развилось, что он не только дикое презрение начал своим бывшим любовницам оказывать, но пробовал даже их жизни лишать. Он там в своем, как крепость укрепленном, замке посадил в лодку известную оперную певицу да и спихнул ее, неумеющую плавать, на самом глубоком месте озера в воду. Насилу спасли. Чудачества его стали приобретать самые причудливые формы. Это вам не невинные игры в оловянных солдатиков нашего Петра III, мужа Екатерины Великой, не вешание крыс на маленьких виселицах, им же сконструированных, не золотые черепа на одежде Генриха III Французского, не засушенные сердечки любовников на пояске королевы Марго, не бубенчики с фигурками святых на шляпе Людовика II Французского — но это самое разорительное для государство чудачество. Постройка многочисленных замков высоко в горах, в которых-то замках он принимал одну только женщину, свою родственницу, сестру своей экс-невесты Сисси. Они там вместе Гете читали, философские книги на греческом языке, математикой и астрологией занимались. Уединялись, как две вдохновенные близкие души, лишенные телесного покрова и телесных преступных желаний. Ну министры, конечно, возразили против таких совершенно неоправданных и безумных трат не менее безумного короля. Тогда он пишет указ, чтобы их всех, непослушных министров, немедленно повесили, без суда и следствия, и даже без всякой вины. Министры в ответ быстро пригласили к королю психиатра Гуддена, и тот освидетельствовал, что король малость не того… сумасшедший, словом! Для истории это, конечно, никакая не новость. Что ей, привыкать, что ли, истории, когда странами сумасшедшие монархи правили? Это почитай на каждом шагу и почитай в каждой стране наблюдалось. Но тут к сумасшествию еще примешалась мания преследования и мания самоубийства. Король, которого под стражу взяли и приказали психиатру неусыпно за королем следить, не мог выдержать своей неволи. Он то и дело пытался себя жизни лишить. И однажды, плывя со своим психиатром в лодке по глубокому озеру, он вдруг кинулся в воду и утонул. И его, в отличие от оперной певички, не спасли. Психиатр Гудден кинулся его спасать и тоже утонул. Так закончилась бесславная жизнь баварского короля, и все о нем забыли, но его бесславные действия не забыты: мюнхенская роскошная кровать, выставленная в музее на публичное обозрение, напоминает нам о «неиспробованном супружестве» по причине нарушения данного слова.

Безумные больные — совсем расшатался королевский альков, как старое кресло в купеческом доме. И так в нем неуютно монархам спать, словно перенесены они не в роскошную королевскую спальню, а в больничную палату. Одного на лектике в спальню носят, поскольку он парализованный, а сплодить наследника — ну прямо необходимо, династия угасает, как это с Габсбургами случилось. Только-только начала эта династия развиваться, и уже умирает. В тринадцатом веке у нее, у этой династии, нет потомства, хотя — ну прямо парадокс какой-то — один из ее зачинателей, некий Альберхт I, плодил детей двадцать один раз, а его жена Елизавета Тирольская добросовестно старалась все зачатое мужем родить. Но вот в сорок три года Елизавета Тирольская, мать двадцати одного ребенка, — вдова, и среди многочисленных ее детей нет ни одного наследника. Прямо проклятие какое-то тяготеет над этой династией. Ну мыслимо ли такое, чтобы из свыше двух десятков детей не осталось ни одного мальчика, способного стать наследником? Оказывается, да. Из пяти оставшихся в живых сыновей трое бездетные, хотя один и женат два раза. Но не дал господь бог им детей, да и все. Династия Габсбургов висит на волоске. У пятого сына Альберхта — великое несчастье и полный афронт в королевском ложе. Его жена Иоганна фон Пфирт, несмотря на старания супруга, регулярно в определенные часы королевский альков посещающего, в течение пятнадцати лет супружества не только детей не рожала, но даже малейших признаков беременности ни разу не обнаруживала. А это означает для Габсбургов страшное — это означает, что и эта жена бесплодна и австрийскому дому грозит полное вымирание. А тут еще, ко всему прочему, случилось в этом королевском дворе страшное несчастье, с чудесами смешанное.

Альковные чудеса Альберхта и Людовика Святого

Конечно, дорогой читатель, мы отнюдь не утверждаем, что насильственные браки, заключенные по политическим соображениям, всегда были несчастливы. Случались, конечно, радостные исключения. Случалось и такое, когда заключенные такие браки оказывались удачными и короли даже и не помышляли своим женам изменять, заводить там себе любовниц-фавориток для любовных утех. Такие короли или вообще любовных утех не имели, или получали их только с собственными женами. Одна-единственная избранница для таких королей — это собственная супруга. И она была вполне для них достаточна. Правда, такие короли, для которых собственная жена — это все, не совсем нормальными считались. Их объявляли или безумными, или святыми. Потому-то и появились в истории разные Генрихи и Людовики «Безумные» и «Благочестивые». Показателен в этом отношении Людовик IX Святой, которого в это почетное звание возвели еще при жизни, что вообще-то является исключительным случаем, ибо канонизация на звание святого всегда происходит после смерти. Но простой народ назвал его праведным еще при жизни, не дожидаясь, пока римский папа причислит его к лику святых.

Он-то, может быть, этот Людовик IX, и святой, но очень уж нудный. Прямо не человек, а ходячий свод правильных законов. Вся его жизнь — это сплошные отречения и бесконечные истязания плоти. Под зеленым, раскидистым деревцем сидит на низенькой скамеечке босой и суд свой справедливый над подданными вершит. Всю свою жизнь посвятил этот король служению богу и народу. В смысле привития ему набожности его матушка Бланка Кастильская явно перестаралась, когда юного наследника, будучи регентшей при нем, религиозными праведными, а вообще-то ортодоксальными догмами пичкала. Так его напичкала христианским духом, что живого места на его теле для светской жизни не оставила.

Когда он молод был, и любовный пыл, согласно человеческой натуре, его одолевал, матушка не позволила ему ни одной любовницы заиметь и такие вот сентенции изрекала: «Если бы король, мой сын, которого я люблю больше всех существ на свете, смертельно заболел и если бы мне сказали, что он выздоровеет, если ляжет в постель с женщиной, не будучи его женой, я предпочла бы скорее, чтобы он умер, чем один раз смертельно согрешил, обижая нашего творца — господа бога»[120].

Женился он по воле матушки, невесту увидел только на свадьбе, к счастью, оказалась это Маргарита Прованская, и, хотя некоторые историки обвиняют ее в склонности к интригам, она нам представляется девушкой умной, добродетельной и, как на тринадцатый век, очень даже образованной.

Но вообще-то, дорогой читатель, христианская религия много путаницы и неопределенности в проблему секса внесла. Вроде мужчинам можно «приятность» в ложе иметь, а нельзя только женщинам. Вообще же религиозные христианские догмы сделали эротику стыдливым и порочным предметом. Особенно для женщин. Когда одну молодую даму спросили, имела ли она физическую связь с супругом, она с возмущением ответила: «Что вы? Не я с ним, а он со мной». Религия в своей «добродетели» дошла до такого парадокса, что объявила святой королеву Пальмиру из Сирии, поскольку она своего супруга-короля принимала в ложе один раз в месяц, после чего ожидала менструации, и если она не появлялась, все — до рождения ребенка и сколько-то месяцев после вход в спальню супруги королю был воспрещен. Нет, мусульманская религия такой лицемерной и ортодоксальной не была. Там черным по белому в Коране сказано: «Сексуальная жизнь человека вытекает из естественной потребности, удовлетворение которой должно давать радость и счастье». Словом, вина там пить не разрешается, а вот сексом заниматься сколько угодно и когда угодно. О, пардон, в религиозный праздник Рамадан секс запрещен. И в эти дни, а длится праздник целый месяц, женщины не стоят в мечети на корточках впереди мужчин, дабы высунутыми попками мужчин не смущать. И без лишней стыдливости там прямо написано: с женщиной обращайся как толчок со ступкой. Ну и толкушка у мусульман всегда хорошо работает: и сама наслаждение получает, и женщину не обижает. А святому королю Людовику IX приходилось все время свою супругу на путь истинный направлять: так ему матушка наказывала. И часто Маргарита, не выдержав этой сексуальной пресной неволи, чуть ли не с кулаками на свою свекровь набрасывалась и такие истерики дикие закатывала, что слуги уши затыкали. В самом деле, это что же получается: с болью рожай и без наслаждения ребенка зачинай? Разве господь бог так распорядился? Хотя благословление свое королевской паре наверняка уделил: Маргарита Прованская одиннадцать детей королю родит. Но совершался за каждым разом любовный акт без искорки наслаждения, ведь это греховно! А Людовик IX скорее палец себе даст отрубить, чем в чем-то наслаждение получит. Никаких наслаждений — стало его девизом и жизненным кредо. Таков был канон, и от супруги он этого неукоснительно требовал. Спальня королевская — исключительно для деторождения, не для любовных утех. Жена надевала длинную рубашку, с отверстием в соответствующем месте, супруг точно такую же, но только не с круглым, а с треугольным отверстием, и греховное тело в таких «саванах», по горло закрытых, видимо не было. Когда мы рассматриваем в исторических музеях эти рубашки, созданные для детоплождения, нам грустно становится, дорогой читатель. Надо же, до чего религия докатилась, прекрасный радостный секс превратила в тяжкую обязанность. И предписания типа аббата Куоньяра отнюдь не новость. А он так писал: «Хорошо бы юных новобрачных, перед соитием, с ног до головы натирать черной ваксой, чтобы кожа их, уподобившись сапожному крему, отравила греховные наслаждения и утехи плоти оказывались препятствием для всяких ласк, поцелуев и нежности, коим обычно предаются влюбленные в постели»[121].

Догмы святого Иеронима явственно говорили: «Тот муж, что развратничает со своею женой, совершает грех прелюбодеяния». Словом, дорогой читатель, религия была нацелена на то, чтобы всю приятность секса оставлять куртизанкам, жене же едино процесс деторождения. Все, что можно делать с девкой, упаси боже с женой. Вот вам выписка из Богослова: «Когда муж познает жену свою стоя, повернув ее к себе лицом или спиной, когда проделывает это на боку или когда жена влезает на мужа — это грех смертный»[122].

В шестнадцатом веке писатель Брантом категорически против такой эротической ортодоксии. Он просто и конкретно выразился: «Каким бы способом муж ни познает жену свою, он не совершит смертного греха, если направит семя в ее матку»[123].

Запутали совсем бедных, благочестивых королей эти религиозные догмы, направленные на искоренение наслаждения в алькове и короля и простого смертного. Людовик IX руководствовался нехитрым и весьма конкретным определением: «Муж не должен с женою спать, как с наложницей, а вести себя в постели скромно и как положено, не забывая о том, что брак заключается для исполнения супружеских обязанностей и для продолжения рода». Род Людовика IX был достаточно продолжен одиннадцатью детьми, можно в альков к супруге больше вообще не заходить. Тут проблема была решена просто, а как быть с чревоугодием, например, которым страдали почти все короли? О нет, только не Людовик IX! Он знал, конечно, что пища вкусна и может наслаждение вызывать, а это грех смертный! «Ни за что!» — сказал Людовик IX, когда соус ему казался особенно вкусным, он добавлял в него воды. Такой бурдой не насладишься! В постные дни он не ел не только мяса, но даже плодов, а когда почувствовал, что ягоды ему особенно вкусны, он вообще от них отказался. Вина этот король вообще не пил, чуть-чуть подкрашивал им воду, а чтобы алкоголь вызывал в нем отвращение, приказывал подавать ему отвратительное прокисшее пиво, которое-то даже его слуги пить не хотели. «Ничего человеческое не должно вызывать наслаждения» — такова была Жизненная философия этого нудного монарха. А если не дай бог кусочек жареного мяса покажется ему особенно вкусным, тут же прекращал еду и приказывал это вкусное блюдо отдать нищим.

Унизив свою плоть сексом по обязанности и невкусной едой, этот монарх начал унижать свой дух. Лучше всего это удается во время омовения нищим ног, и даже целования их. Помните, как у гордой непомерно Елизаветы Английской, бивавшей по щекам своих министров, приходила пора на обуздание гордыни. Обычно это наступало перед праздником Рождества Христова. Тогда сорок придворных дам вносило сорок серебряных тазиков с рушниками, и сорок хорошо вымытых девок садилось на низенькие скамеечки. Елизавета поочередно подходила к каждой, мыла водицей из серебряного тазика ей ногу, вытирала насухо и целовала. Уф, покорила гордыню, унизила свой дух, теперь можно без зазрения совести снова бить министров по щекам и визжать на придворных дам так, что крысы в переполохе, как с тонущего корабля, из дворца убегали. Омовением нищим ног занимались все, абсолютно все короли, это был необходимый королевский ритуал перед каким-нибудь божеским праздником. Нам трудно, конечно, представить, как великолепный Людовик XIV Король-Солнце в своем белоснежном аксамитном костюме становится перед грязной нищей братией на колени и моет им ноги, да еще потом и касается этих ног своими губами, изображая поцелуй. Но так было, дорогой читатель, поверьте нам на слово.

Кроме омовения ног еще одна обязанность у короля перед народом была: касаться своей ручкой золотушной головы — он таким образом у народа золотуху излечивал. Самое удивительное в этом ритуале было то, что действительно золотуха уступала после такого прикосновения короля. И чем благочестивее был король, тем успешнее излечивались золотушные. Сколько тысяч бедняков-золотушников излечил Людовик Святой, трудно сказать. Хроникеры говорят коротко: много. А вот один писатель уже нашего века не ограничился этой весьма маловразумительной цифрой, он очень долго корпел над историческими архивами и точно в пухлой книжке подсчитал, какой король и сколько излечил золотушных на протяжении столетий[124].

Книга, скажем прямо, нудная, дальше некуда, как будто мы читаем огромный ресторанный счет, без проблеска мысли или остроумия, зато фундаментальная. Там по-академически точно все высчитано, и вывод один можно сделать: боги королям не препятствовали в этом «чудовершении». Даже такой жестокий король, как Генрих VIII, убивший своих двух жен на плахе, но и он золотушных здорово излечивал, только чтобы самому какой заразой не заразиться от грязных, вшивых больных, за ним шел слуга с тазиком, полным уксуса, и после каждого прикосновения к больному Генрих VIII ополаскивал руки в дезинфекционном растворе. Если учесть, что иногда несколько тысяч больных дожидалось в огромной очереди прикосновения короля, то нелегко пришлось рукам Генриха VIII.

Особая благодать на излечение больных нисходила на Людовика IX. И если верить историческим документам, не было, кажется, ни одного больного из целой армии, который бы не излечился от своей болезни после прикосновения к его голове рук короля. В чем тут феномен? В каких неисследованных еще силах организма человека, вера которого творит истинные чудеса? Мы не знаем и советуем ученым заняться этим очень интересным и пока еще не изученным вопросом.

Личность Людовика IX — странная личность во всех отношениях. Несмотря на огромное свое вечное унижение перед народом и придворными, он властью пользовался и уважением. С ним считались, его ценили, его боялись. Народ, веками привыкший к внешней ослепительности одежды и двора короля, сейчас безоговорочно должен был принять ношение королем власяницы, грубой одежды и спанье на волосяном матраце. Король-аскет еще при жизни стал святым. Только от этой святости веет, как от могильного холода.

Редко, конечно, но иногда, дорогой читатель, сверхъестественные силы посещают королевский альков. И происходит истинное чудо, ни наукой, ничем другим не объяснимое. И такое «чудо» случилось с австрийским королем Альберхтом II в начале четырнадцатого века. А дело так было. Этот король, получивший прозвище «Мудрый» за свои действительно мудрые начинания: он был противником войн, перестал преследовать евреев и начал развивать в своем государстве ремесло, вдруг ни с того ни с сего после шестилетнего своего супружества заболел неизвестной, таинственной и страшной болезнью: у него отнялись руки и ноги, то есть попросту развился паралич. Много столетий спустя, то есть в 1984 году, когда откроют гроб этого короля и исследуют его кости, окажется, что он болел полиартритом, но раньше название этой болезни не знали. Сами понимаете, какое это было большое горе для короля и для Австрии. Тут австрийский дом к упадку без наследника клонится, а король супружеские обязанности не очень-то исполнять может, хотя его в лектике каждый вечер без особой надежды на успех в спальню королевы носят. А королевой была Иоанна фон Пфирт, и ее тоже потом чудо коснулось. Вся эта семейка вообще сверхъестественными чудесами была охвачена. Вышла она замуж в весьма почтенном, а прямо даже зрело почтенном, в двадцать четыре года, возрасте. Это при том, что на каждом шагу в Европе того времени были даже двенадцатилетние королевские жены, а пятнадцатилетних — пруд пруди. Он тоже не мальчик — ему двадцать шесть лет. И вот в течение шести лет, когда он еще на собственных ногах в спальню к супруге хаживал, господь бог ни одного ребенка им не дал. И вдруг такое великое несчастье — паралич конечностей, теперь пиши «пропало» для австрийского дома: ни одного мужского потомка в нем нет. Но вдруг этот самый «мудрый» Альберхт мобилизует в себе неслыханную силу воли: он решает к господу богу за помощью в рождении наследника обратиться и выбирает для себя трудное паломничество в отдаленные святые места. Описывать, с какими трудностями он пробирался, чаще несенный в лектике, но иногда и ползущий своими силами, — невозможным нам представляется, тут перо Достоевского надо иметь. Но по прибытии к себе в Австрию, после пятнадцатилетнего бесплодного супружества, жена его Иоанна в возрасте тридцати девяти лет рожает первого ребенка — мальчика. Ну не чудо ли! Но этого мало. Она еще ему троих сыновей родила, а последнего в возрасте пятидесяти одного года! Такое даже и в наше время разных гормональных лечений не встречается! А тогда, когда женщина сорока лет уже считалась глубокой старухой? Ну, конечно, народ не очень в это божеское «чудо» поверил. Стали то здесь, то там ползти слухи, что отцом ребенка не король, а какой-нибудь любовник королевы является. Чтобы охранить честь своего рода и австрийского дома, Альберхт II вынужден был издать официальный указ о том, что все сыновья, рожденные королевой, — его отцовства и он это официально перед всем народом заявляет. И все это с амвона церкви произносилось в течение нескольких недель. Так что народ, до сих пор верящий «мудрому» королю, вынужден был и на этот раз поверить в «чудо». Австрийский дом был спасен. А королева Иоанна, родив последнего ребенка — сына — в возрасте 51 года, через год ровно умирает. Как будто бы свою миссию она с честью выполнила, больше ей интереса жить на этой земле нет. А может, за нее так господь бог рассудил. Но нам кажется, что сверхъестественное чудо и без божеской помощи объявляется, если индивидуум наделен железной волей, непоколебимой уверенностью и надеждой. На что только не способна эта загадочная и могучая, но пока еще плохо исследованная сила, какой является сила воли!

Но хотя сила воли и действенная сила, но личного счастья человеку не больно-то приносит. А даже наоборот. И избежала бы своей невыносимой участи вечной сестры милосердия Мария Анна Сабаудовская, если бы хоть немного умнее и хитрее была. Нам до слез жалко хорошую, хотя и некрасивую австрийскую императрицу итальянку Марию Анну Сабаудовскую. Ее в возрасте двадцати семи лет выдали замуж за совершенно ненормального и больного Фердинанда II. Свекор Фердинанд I женил своего сына и от стыда голову в сторону отворачивал. Знал, какое больное сокровище подсунул итальянке Марии Анне. Жених шатается на своих тоненьких ножках и к невесте неуверенно приближается. А она как глянула на сосватанного жениха Фердинанда II, от ужаса пошатнулась, слезы из глаз брызнули и вот-вот в обморок упадет. Дамы ее поддерживают с двух сторон, негоже такой конфуз Италии приносить: растянуться на полу без сознания от уродливости будущего супруга. А он и сам от ужаса своей уродливости тоже чуть в обморок не падает. Кривые его ножки заплетаются, большая голова с непомерно огромной черепной коробкой шатается, как у дряхлой старушки, изо рта слюна обильно капает, лицо искривлено, а из-за заикания вместо приветствия вылетают какие-то непонятные жалобные вопли, как у обиженного зверька. Итальянская свита вокруг Марии Анны Сабаудовской шепчется и на портрет, присланный невесте, с возмущением грозно поглядывает. Это надо же, до какой бессовестности Фердинанд I, отец, докатился: послал на обозрение портрет, на 100 процентов от оригинала отличающийся. И свадебное торжество, когда жених от смущения и стыда молчит, а невеста бледная, как труп, трясется и слезы глотает, здорово на политический скандал смахивает. Свадьба напоминает собой поминки по умершему. Свекор Фердинанд I, подсунувший здоровой женщине больного эпилепсией сынка, смущается, тяжело вздыхает и печально благословляет новобрачных: «Смилуйся и прости ты нас, грешных, господи». Совсем свекор забыл, что свадьба это, не похороны. Но что можно ожидать от совершенно ненормального, больного наследника? Счастье в семейном алькове? Радуется только Софья, вышедшая замуж за второго сына Фердинанда I Франца Карла. У нее сын, здоровый красавец Франц-Иосиф, растет, и второй сын, Макс, конечно, немного тоже ненормальный, но с Фердинандом II не сравнить. Софья радуется, что в таком уродливом, больном алькове детишки, конечно, рождаться не будут и ее сын Франц-Иосиф (это он женился на Сисси) большие шансы имеет императором в будущем стать. Но на всякий случай бежит к врачам удостовериться и просит ей открыть всю правду-матку во имя будущего австрийской империи: могут ли быть у эпилептического наследника престола Фердинанда II дети? Врачи живо ее успокоили: какие дети, какие дети, если наследник полный импотент от рождения, да и припадки так его одолевают, что не любовные утехи у него на уме — живым бы только остаться. Мы там не знаем, были ли эти конвульсии эпилептического характера у Фердинанда II в первую брачную ночь или бог смилостивился над ним, но то, что жила эта монаршья пара как брат с сестрой, — это мы точно знаем. Сколько слез пролила бедная Мария Анна Сабаудовская в таком алькове с больным супругом, трудно сказать, но вида не показывала. Каждое утро из королевского алькова выходила, хотя и грустная и молчаливая, но никогда ни на что не жаловалась и свою горькую судьбу бесплатной медицинской сестры не комментировала. А у Фердинанда II иногда припадки длились один за другим, всю ночь беспрерывно. Ухаживать за супругом, не позволить ему, беспамятному, удариться, отирать его желтую пену, не спать иногда и по нескольку дней стало ее уделом. И заметьте, дорогой читатель, что за святая женщина, ни слова упрека или недовольства: молчаливая, печальная, осунувшаяся, уставшая, но спокойная и со всеми приветливая. Свекор Фердинанд I чувствовал угрызения совести, истово молился и крестил Анну Марию: «Прости ты, господи, грехи наши, прости нас, грешных». Ну его, конечно, надеемся, господь бог не простил: никому не дозволено из здоровых королев бесплатных сиделок делать, а ее, конечно, живым ангелом на небо взял. Ничего ни светлого, ни радостного эта жена не имела со своим мужем: едино спасение, что во время какого страшного припадка умрет у нее на руках. А этот калека, вечно умирающий, полуживой эпилептик будет жить до семидесяти с лишним лет, многих переживет и еще австрийской империей править будет, подтверждая историческую истину, что больные и сумасшедшие могут править государством.

Сын Софьи Франц-Иосиф, став австрийским императором, решил пристроить своего брата Макса, чтобы тот не очень в управление государством лез, а начал бы править какой-нибудь захудалой страной: ну Мексикой, что ли, на худой конец. Он не возражал, и его жена Шарлотта, дочь бельгийского короля Леопольда, тоже. Пока еще никто не знает, что она немного безумная и скоро совсем сумасшедшей станет. Ей бы, как Иоанне Безумной, немного от своего безумия излечиться: как мы уже вспоминали, половая связь хорошо психику излечивает. Недаром в свое время таким модным был рассказ эмигранта французского Хласко, который описал, как врачи шизофрению у одной сумасшедшей вылечили. Молодой и способный врач придумал лекарство, почище твоего лития, которое ну прямо невероятно излечивало шизофрению. Что ни день, то пациентка со все более и более нормальным разумом пред врачами представала. А когда почти совсем ее вылечили и уже хотели домой отправить и доклад на международном семинаре огласить, вдруг обнаружилось, что каждую ночь к ней на балкон спускается по веревочке один сумасшедший пациент, и они вместе занимаются сексом, а таблетки под калорифером валяются, и вот хороший секс излечил сексуально ненасытную женщину от психической болезни. Нам приходилось в жизни с этим странным явлением встречаться, и мы уверяем вас, дорогой читатель, в его правдоподобии.

А вот у Шарлотты, совсем малость сумасшедшей, ненормальность развивается гигантскими шагами, потому что муж ее… импотент. Красивый, голубоглазый, с шелковистой бородкой, интеллигент-журналист, хорошо сложен, и вот поди ты — в кровати полный афронт. Шарлотта бесится, мужа по щекам хлещет, скандалит, платье свое или там какую ночную рубашку в клочья разрывает, а у мужа ни шагу прогресса в интимных делах. Не может, и все, а даже наоборот, стал бояться как огня королевского алькова. Как только вечер приходит, у него ну прямо истерика и от страха вообще ничего не получается, кроме падения. Несчастливый, грустный альков. Придворные смеются: «Жена его — вечная девица». Она над ним издевается и даже от злости демонстративно приказала прийти каменщикам и кирпичом заложить вход из спальни супруга в ее спальню. Он в злости не меньше парирует: «Я импотент? Да? Тогда почему у жены огородника Кончитты сын от меня?» Ну там еще неизвестно, кто отец сына Кончитты: Максимилиан ли, или муж огородник, а вот с Шарлоттой совсем плохо, это ясно всем. Она уже равнодушно на детей смотреть не может, а на полуголых негритянок и подавно. Несколько раз ей пробовали подсунуть любовников, но удивительный характер — она всегда отказывалась. Почему-то ее звание королевы Мексики никак не укладывалось с возможностью удовлетворить свое сексуальное желание с подданными. Она психически не могла это сделать. Ну и страдала как дура какая. Ее сумасшествие принимает совершенно уже явные формы. Вдруг она решает ехать в Париж, чтобы поругаться с Наполеоном III, который свои французские войска вывел из Мексики и помогать Максимилиану в его борьбе за порядок в Мексике не желает. Она приехала к французскому императору во дворец, оттолкнула его жену Евгению, ворвалась в кабинет и устроила двухчасовой страшный скандал, с воплями, криками и катанием по полу. А потом возомнила, что Наполеон III — это дьявол, поехала к римскому папе Пиюсу IX, который, еще не догадываясь о ее сумасшествии, приветливо ее в своем Ватикане принял. Что-то начала ему объяснять, потом вцепилась в сутану папы и начала кричать ему, что дьявол и Ватикан объял, все время ее преследует и хочет ее отравить. Римский папа еле-еле от безумной вырвался, кардиналы ее в ее дворец завезли, врачей вызвали, и те точно определили: Шарлотта сошла с ума. Мать Максимилиана пишет ему письмо, чтобы он и не думал в Австрию возвращаться, пусть лучше в Мексике живет спокойно. Максимилиан, испугавшись подобных авантюр и скандалов, которые он испытал с Шарлоттой, и пуще всего боясь алькова, распаковал чемоданы и подставил себя под пули воинствующего племени. Умирал под пулями в мексиканском костюме и с возгласом «Да здравствует свободная Мексика!». А Шарлотта морит себя голодом, ни есть, ни пить не желает, боится отравления от дьявола Наполеона III, и жадно накидывается на остатки еды у придворных дам, вылизывая их тарелки: они не отравлены. А воду пьет из городского фонтана из вынутого из кармана стаканчика, который она у римского папы в Ватикане украла. Приказала сделать себе огромную куклу — будто это ее муж, и разные свои эмоции на этой кукле выражала: то в упоении целует, Максимилианом называя, то о стены ее голову разбивает и смеется весело. О, эти несчастливые альковы сумасшедших! И кто вас выдумал?

А теперь расскажем о тех альковах, в которых мужья жен как будто обожают, а вот не изменять им не могут, и жены платят им такой же монетой.

Неизвестно, на какой почве это происходит, нам сексопатологи живо бы объяснили, какая такая внутренняя пружина шарахает супругов, словно часовой маятник, то в одну то в другую сторону. То они в объятьях друг друга покоятся, то в объятьях своих любовников, то друг другу в волосы вцепляются, то целуются. Но мы в научные дебри сексопатологов вдаваться не будем, не наша это задача, мы по-простому, по-крестьянски скажем — все от сатириаза и нимфомании зависит. Да, слишком темпераментная женщина не может удовлетвориться одним, пусть и любимым, супругом. Ее психика и физиология требуют качественного и количественного разнообразия. Это и к мужчинам относится. Недаром ведь магометанство процветало и процветает, и даже у нас, в сексуально отсталой России, какая-то южная область разрешила законно мужикам до четырех жен иметь. «Господи, тут одну прокормить трудно!» — воскликнет русский мужик. «Прокормить, может, и трудно, — ответит мусульманин, — но страсть свою одной удовлетворить тем паче труднее».

Ну, словом, рассмотрим вариант любяще-ненавидящих супругов. И как пример, возьмем французского короля Карла VI и его жену Избо, которая была дочерью герцога Баварского. И что за трогательная встреча произошла в 1385 году между четырнадцатилетней девочкой и семнадцатилетним мальчиком! О нет, пардон, уже не «мальчиком, но мужем», поскольку эта встреча невесты и жениха, будущих супругов. Карл VI к этому времени в сексуальном отношении сильно свой возраст превзошел (это вам не скромный в молодости Людовик XV, который почти до двадцати лет постыдным девственником ходил). Карл VI, изрядно «испробовав придворных дам, к этому времени находился в тяжелой форме сексуальной одержимости». И как только король Карл VI увидел свою невесту, нежность и любовь поселились в его сердце. Он глаз не может отвести от красивого личика своей невесты, а ее манеры, особенно грациозный реверанс, отданный ему, совсем очаровали его. Любовь, как молния, ударила в его сердце, а поскольку любовные импульсы у этого короля были непременно сопряжены с эротическими желаниями, то и несколько ниже, и он уже ничего не хочет, ни приданого от невесты, ни пира брачного, ни венчания, никаких там канителей, ему немедленно хочется свою юную невесту в кустики затянуть в известных, конечно, целях. Ведь он ну просто изнемогает от любовного пыла и «канителей» ждать не может. Ну, конечно, его немедленно образумили, воззвав к королевскому достоинству. Нельзя же таким нетерпеливым королем быть! Тут многие французские короли годами дожидаются, пока их невеста малость подрастет и созреет для любовного ложа. Вон сколько во дворце девчушек четырехлетних и пятилетних по Лувру бегает. Думаете, кто это? Конечно, будущие королевы, привезенные из какой-нибудь там отсталой Португалии или Австрии созревать у бока жениха-короля. Бывало, бедные короли и по семь или даже десять лет ждали, пока наконец дефлорацию своей невесты произвести могли. А этот «маленький да удаленький», ему с места в карьер с невестой ложиться, ну хотя бы под кустик, невтерпеж. А особенно рассердились на короля министры: «Что, значит, приданого не надо? Что означают дословно королевские слова: „никакого приданого, ибо прекрасные качества моей невесты стоят дороже всего золота, которое я мог бы получить за нее в приданое“»[125].

Тут монархи испокон веков и женились-то часто только из-за приданого, чтобы там Бургундию или какую Бретань отхватить и к своему королевству присоединить. Вон посмотрите на Генриха VII Английского! После смерти своего сына Артура он мечется, куда бы невестку-вдовушку Екатерину Арагонскую пристроить, только чтобы приданого обратно не отдавать. То сам готов на ней жениться, то сына своего наяривает. И приданого не отдал, женив сына Генриха VIII. А этот немеркантильный король совершенно не заботится о государственных интересах.

Ну, словом, дорогой читатель, образумили малость министры легкомысленного короля, как-то там с грехом пополам с приданым утряслось, а вот со свадебным платьем невесты не очень. Она ведь, бедная, не рассчитала малость, она ведь думала, что ее, как прочих малолеток, будут на французском дворе для созревания держать, и свадебного платья не приготовила. «Ничего, обойдется, даже лучше, быстрее», — решил Карл VI и тут же после обручения увлек девочку в постель и смертельно испугал ее. К такой звериной напасти она не была приготовлена совершенно ни психически, ни физически. Но постепенно, когда Карл VI насытил, как голодный первый кусок проглатывает, свою неуемную страсть, он стал нежным, внимательным, и Избо это занятие полюбила. И вот они в своем замке Боте-сюр-Марн уже ни одного дня друг без друга прожить не могут и даже днем, что было совсем уж неприлично, все в спальне пребывают. И постепенно у этой самой королевы Избо выработалась нимфомания: она без мужчин, кажется, и одного дня прожить не могла. У Карла VI подобный был характер. Когда он в походах, она себе любовников приваживает, часто сразу нескольких. И дворянин Буа Бурбон, и герцог Туреньский чуть ли не в дверях друг с другом сталкивались. А возвращался муж, конечно, ему первенство в своем алькове. Муж-король так любил свою супругу, что на второстепенных своих соперников сквозь пальцы смотрел и очень снисходительно и добродушно к ним относился, потому что знал, что в общем-то он один царит в сердце Избо, а все эти «заместители спальные» — так, мелочь, на которых-то и внимания обращать не стоит. Избо платила ему тем же. Никогда ни одну любовницу своего супруга не только не отравила или тигра там по примеру некоторых ревнивых королев наслала, но даже из дворца не удалила ни разу. Гармония тут была полная, и это «рогачество» было очень полезно для государства. Трех регентов Избо хитростью и сексуальными услугами нужным людям удалила. Это была очень умная королева. Она там неземные чувства, подобно Марии Стюарт, в дело секса не вкладывала. Руководствовалась практицизмом и здравым смыслом. Каждый ее любовник был бесплатным ее советчиком в государственных делах.

И вот когда она удалила трех герцогов — Беррийского, Анжуйского и Бургундского — и родила двоих детей — девочку и мальчика, будущего наследника, — совсем успокоилась и с очень большой охотой делам альковным время отводила. И государством правила очень разумно и толково. Как видим, здесь измены супругов благом для государства обернулись. В заключение можно сказать словами одного писателя: «Это были взаимно неверные супруги, но они любили друг друга»[126]. А на любовь и суда нет, не правда ли?

Альков Людовика XV

Людовик XV относится к тем монархам, которым жены не изменяли, а изменяли любовницы. То есть их «рога» были не авторства их супруг. Людовик XV, казалось, был очень снисходителен к своему «рогачеству». Это даже забавляло вечно умирающего от скуки короля. Ему как будто даже нравилось это сомнительное украшение, если судить по тому диалогу, который происходил у него с его любовницей госпожой д’Эспарбес, так славившейся многочисленными внебрачными связями, что ее прозвали «Мадам Версаль».

Людовик XV: «Вы уже спали со всеми моими подданными?»

Госпожа д’Эспарбес: «О, государь!»

Людовик XV: «Спали вы с герцогом де Шуазелем?»

Она: «Он такой сильный мужчина».

Людовик XV: «А с маршалом Ришелье?»

Она: «Он такой умный».

Людовик XV: «А с Монвилем?»

Она: «У него такие стройные ноги».

Людовик XV: «Ну хорошо, а с герцогом д’Омоном, у которого нет достоинств предыдущих?»

Она: «О, государь, он так предан вашему величеству»[127].

Да, находчивая дама: столь же остроумна, сколько и развратна. Когда запас желающих среди придворных посетить альков Мадам Версаль иссяк, она принялась за мальчиков-пажей, предлагая им почитать вечерком ей книжку. «Книжка», конечно, читалась до самого утра, а утречком юнцы с просинью под глазами, шатаясь, плелись исполнять свою дворцовую службу. О ее двузначном остроумии, что особенно в Версале ценилось, ходили целые анекдоты. Скульптор Бумордон без всякой задней мысли показал ей свою новую скульптуру античного бога, обнаженность гениталий, как и принято, была прикрыта фиговым листком, и спросил, как ей нравится его новое произведение искусства? Мадам д’Эспарбес немедля ответила: «Увы, чтобы по достоинству оценить это совершенство, мне придется ждать осени, когда опадут листья».

Ну совсем из жизни Бальзака взято. Помните, когда он, полный страсти к какой-то герцогине (не Эвелину Ганскую мы в виду имеем), назначив ей свидание в Луврском музее, среди мраморных обнаженных античных богов, с болью и мукой в голосе спросил коварную кокетку, водившую его за нос: «Господи, но что же вам еще надо?» И она, поглаживая нежным длинным пальчиком по стройной мраморной скульптуре Аполлона Бельведерского, вдруг кладет ладонь на фиговый листок и произносит: «Станьте им».

Король Людовик XV.

Ну разумеется, от такого холодного душа у толстого, неуклюжего, страдающего одышкой, великого писателя любовь мигом испарилась, ибо он, наивный, считал, что его талант выше там какого-то фаллоса. Ан нет! Фаллос, оказывается, во все времена и народы был в большой цене. Стоящие навытяжку гренадеры, то есть попросту ротмистры, в белых обтягивающих рейтузах перед великой государыней Екатериной II вам знакомы?

Хотя, дорогой читатель, новое учение современных сексопатологов однозначно гласит: это не имеет никакого значения. Главное тут не анатомическая зрелость, а психическая. И у нас была знакомая милая дама, которая, вернувшись с южного курорта, на своего мужа! — коротышку набросилась, ибо, как потом признавалась: «Боже, величина там, у этих южан, что обух, а вкуса никакого. Деревянная палка, и все».

Людовик XV и характером, и своим анатомическим строением, вероятно, нашей Мадам Версаль вполне отвечал, если она не преминула откровенно свой восторг по этому поводу в письме к подруге изложить. Письмо попало в руки королю (ох уж эти дворцовые интриги)! Он прочитал, чуть поморщившись, и покраснел, узнав о достоинствах своих «подвигов», и нескромную даму мгновенно удалили из дворца. У скольких еще смертных язык будет их врагом?

Из всех многочисленных фавориток короля самой значительной была мадам дю Барри, которую король для приличия замуж выдал. Но, так сказать, фиктивно, то есть фамилией мужа жена пользоваться будет, а вот его ласками ни в коем случае. Муж даже толком и рассмотреть-то жену не успел. Получил денежную мзду и какую-то там должность, и айда! Долой из дворца. Теперь там на любовном алькове все добропорядочно будет, и никто не сможет обвинить Людовика XV в незаконнорожденном плодении детишек. Тем более что у него своих-то четверо дочерей некуда девать. Ни один захудалый монарх даже руку и сердце им не предлагает, так и стареют девственницами, злыми и мрачными, за амурными делишками отца злостно подглядывающими. А с этой дю Барри дело было так.

Пока с ней, этой самой могущественной дю Барри, изумительная метаморфоза произойдет, такой великолепный прыжок она сделает из кухни своей матери (та кухаркой была) в спальню короля, — промежуточное звено еще будет. Это когда она, по одной версии историков, продавщицей в магазине работала, мадемуазелью Ленж называясь, по другой версии, швеей в мастерской мадам Тюбор — неважно. Может, она и там и там маленько поработала. Ибо первоначально эта мамзель возымела благородное намерение честной девушкой быть и трудом рук своих на хлеб себе зарабатывать. Да разве в Париже дадут? Не хлебный это город. Не то что наш когда-то Ташкент. Ну разве позволят хорошенькой девушке в Париже, в этом притоне разврата, руками трудиться, когда кругом столько желающих до других частей ее тела? И вот пришла как-то в мастерскую известная сводница мадам Гурдон (она бордель содержала), увидела мадемуазель Ленж и ахнула: «Эдакое добро за иголкой пропадает!» И сказала девушке дословно следующее: «Нечего тебе, милочка, с таким ангельским личиком и уже хорошо развитой грудью над чужими платьями корпеть, руки свои искалывая и глазки портя. Вот тебе шесть франков, малость приоденься, и, когда какой благородный мужчина захочет твоего общества, я тебя позову. А ты уж постарайся ему угодить как следует». Ну наша Ленж от радости такой скорой перемены своей жизни к лучшему на шею благодетельнице бросается и бежит домой — мать-кухарку обрадовать. «Вот, значит, матушка, кончились для нас трудные времена. Сейчас мною хорошие, благородные господа интересоваться будут». Ну и правда, здорово семейный бюджет подправился, поскольку пожилые господа, имеющие не слишком соблазнительных жен, обремененных вечными беременностями и грудой живых ребятишек, очень даже охотно начали услугами мадемуазель Ленж пользоваться. А некто дю Барри, почему-то бесправно называвший себя графом, к ней очень привязался и даже ею свои карточные долги выплачивал. Проиграет он, скажем, в карты пару тысяч франков, а платить неохота, он и говорит своему выигравшему партнеру, что не желает ли тот бумажные деньги на живой товар обменять? Партнер как увидит этот «товар», красивую девицу с огромными голубыми глазами, белоснежным личиком, белокурыми локонами, с пышной грудью и хитрой таинственно-лукавой улыбкой, сразу соглашается.

Но мы, дорогой читатель, не знаем, по причине ли карточного выигрыша, или по какой другой надобности, но только попала эта самая Ленж в поле зрения самого могучего господина Лебеля, камердинера Людовика XV. Как известно, Лебель вошел в историю как исключительный поставщик девочек королю в его «Оленьем парке». Он вместе с мадам Помпадур весьма успешно эту поставку осуществлял, и девочки росли «как на дрожжах», дорастая до вполне приличного возраста, четырнадцати-пятнадцати лет, когда их можно было смело в разврат пускать. Но сейчас мадам Помпадур умерла, «Олений парк» несколько опустел, а Людовик XV изрядно приуныл. Этот король, дорогой читатель, был такой, что он вечно скучал. И наверно, его историки имели в виду, когда говорили о каком-то монархе, назначившем большую награду тому, кто выдумает новое наслаждение. Все-то этому королю скучно, все-то ему подавай новое удовольствие. Маркиза Помпадур, когда сама после двадцатилетней любовной связи с королем малость ему опостылела и он начал явно от ее любовных утех отлынивать, с ног сбилась, выискивая королю все новые развлечения. От этой заботы, может, и чахоткой заболела, и раньше времени из жизни ушла. А Людовик XV теперь угрызениями совести мучается. Такое у него, значит, правило было «грешить и каяться». Ну прямо по Островскому, когда героиня успокаивает свою маменьку: «А я буду грешить и каяться, грешить и каяться». Или по примеру нашей царицы Елизаветы Петровны, у которой ни один грешок не прошел без последующего совестливого покаяния. А Людовик XV после смерти своей очередной любовницы (они почему-то у него часто умирали) здорово мучился угрызениями совести. Такая у него привычка была. Мучиться угрызениями совести и с женой и богом мириться. Но поскольку жена его, полячка Мария Лещинская, тоже умерла, пришлось раскаиваться в своих грехах перед одним только господом богом, а это, как известно, невеселое занятие. И такое вынужденное истязание плоти, вообще-то несвойственное этому королю, на психике его отразилось. Он по своему королевскому дворцу мрачный ходит, кофий, самолично приготовленный, дочери Аделаиде без обычной улыбки и остроумных шуточек подает и того гляди на пункте стресса в меланхолию ударится.

А меланхолия, дорогой читатель, — болезнь хуже некуда. Вы почитайте, что о ней ученые восемнадцатого века писали. Мы, конечно, не будем вас тут утомлять долгими научными цитатами Шарля Летурно и знаменитого психопатолога Крафта Эбинга, однако скажем: от меланхолии до сумасшествия — один шаг. Недаром знаменитый Потемкин, фаворит нашей Екатерины II, когда в меланхолию впадал, совсем невменяемым делался. Он или сырую морковку нечесаный на диване грыз, или в монастырь постригаться монахом бежал.

Ну, у Людовика XV меланхолия натурально протекала — он стал задумчивым и грустным, что Лебель правильно понял — как негативный результат отсутствия в алькове короля хорошей женщины. И в благородном побуждении о заботе настроения и здоровья короля привел к нему эту самую мадемуазель Ленж. Конечно, ее перед визитом к королю заставили хорошо помыться, в роскошное платье приодели и наказали не очень робеть, поскольку робких король не любит. Ну, думает Лебель, хоть часок-другой эта милая особа с таким просторечивым неправильным французским говором и меткими словечками, почерпнутыми из базарного фольклора, развлечет короля, и то хорошо. И никто, конечно, даже представить себе не мог, что «часок» обернется долгими годами яркого, сильного сексуального к ней чувства короля, вознесшего эту фаворитку на пьедестал самых могущественных и значительных фавориток мира. Так она и останется с королем до самой его смерти и, несмотря почти на полное отсутствие образования, даже в государственные дела начнет вмешиваться, меняя министров по своему усмотрению. Доказала воочию эта фаворитка правоту изречения гениального вождя, что «и кухарка может управлять государством». Словом, как вошла в альков короля, так уже из него и не вышла. Шестидесятилетний король был без ума от своей двадцатишестилетней фаворитки и так вот с придворными откровенничал: «Я без ума от нее. Во всей Франции она единственная женщина, которой удалось заставить меня забыть, что мне перевалило за шестьдесят».

Раскованная, веселая, в меру вульгарная, она, как острая приправа в пресном блюде, будоражила все сладострастные чувства короля и удовлетворяла все его разнузданные прихоти с такой простотой и естественностью, что окончательно сняла все покровы запретности, если они еще были у короля. Она сочетала в себе все, по чему так истосковались его душа и тело: по абсолютной раскованности. Разнузданность в соединении с невинностью — именно этого доселе не хватало королю.

Ему, к этому времени уже прошедшему большую сексуальную практику от светских дам с их чопорным соблюдением этикета даже в алькове короля до невинных девочек с их наигранным любовным мастерством, не хватало именно такой женщины, у которой распутство было бы органично связано с невинностью. Этот коктейль любовных утех, снявший все покровы, все запреты недозволенного и порочного и превративший распутство в нравственность, окончательно вылечил от меланхолии короля. В кровати перед дю Барри был не король, а парубок из соседней деревни. Это умиляло короля, приводило в неописуемый восторг. Сир стал просто мужчиной, которому можно было запросто сказать: «А ну валяй-ка, Франция, отсюда со своим кофе», когда король захотел самолично подать в кровать фаворитке сваренный им кофе.

Словом, дорогой читатель, понурое настроение исчезло у короля — он весел и доволен, а значит, довольна и вся Франция. Вспомним, что все великие люди, подверженные с точки зрения моральности каким-либо порокам, жестоко от них страдали. Людовик XV страдал от своей неумеренной чувственности. Александр Македонский после физических сношений со своим любимым мальчиком (он был бисексуален) впадал в страшное состояние психической угнетенности. Психопатологи это состояние объясняют тем, что «зачастую вслед за торжеством страсти после первого опьянения обладанием появляется сожаление и стыд, и жало угрызения совести начинает казнить человека за то, что он пренебрег тем, что его воспитание и организация признают моральным законом».

Каким же несчастным еще недавно чувствовал себя Людовик XV в своем алькове, в котором придворные дамы ни на минуту не забывали, с каким высоким лицом они имеют дело. Ну прямо по Зощенко: «Великая государыня и какие-то грубые дела». А тут является с улицы прекрасная, без всяких предрассудков и излишнего почтения к его величеству роскошная девка, хорошо обученная своему ремеслу, и обращается с великим монархом, как с мужичком из пригородного кабачка. Такое было в новинку Людовику XV. Именно это отвечало его скрытым сексуальным требованиям. Невинное бесстыдство — что может быть лучше в любовных утехах! Дю Барри, не стесняясь, голая поднималась с постели и заставляла эпископа надевать на ее ноги бархатные башмачки, и тот не только надевал, но даже целовал эту изящную ножку. Словом, как ни кривились высокие придворные дамы, король дю Барри от себя не отпустил. Особняк ей изысканный купил, лошадей, прислугу выделил и как заслуженному маршалу маршальскую зарплату назначил — один миллион двести тысяч франков в год. Это не считая драгоценностей, которыми король неизменно осыпал свою фаворитку! Словом, служи дю Барри на благо короля и отечества!

По мере роста любви и щедрости короля к ней начало расти и ее тщеславие. Ей непременно надо знатных дам у себя в особняке принимать. Но даже король усомнился в успешности сего намерения: ну какая высокорожденная знатная дама захочет навещать любовницу короля сомнительной репутации? «Да кто же согласится?» — поинтересовался король у своей возлюбленной. «Согласятся, никуда не денутся», — беспечно ответила та и пригласительные билетики знатным дамам выслала с таким вот приложением: «Его величество окажет мне честь своим посещением». Попробуй не приди на званый вечер! Всех строптивых дам укрощала дю Барри и хитростью, и силой, и прямой лестью. Не удалось ей только это сделать по отношению к Марии Антуанетте, жене будущего короля Людовика XVI. Эта юная, гордая австриячка, дочь известной Марии Терезы, никак не желает ни силу, ни могущество мадам дю Барри признавать и почтение ей оказывать. И в особо болезненной форме свое пренебрежение к королевской фаворитке выражает — полной индифферентностью. Не замечает всесильную фаворитку, и все тут! Как будто на балах и маскарадах не могущественная красавица дю Барри мелькает, а, извините, пустое место! Ни здравствуй, ни прощай фаворитке эта самая Мария Антуанетта не скажет, обходя гордым молчанием. Та на первых порах думала невестку своего короля бриллиантами подкупить — не принимает. Тогда дю Барри в плач, и в королевской спальне горько любовнику королю жалуется: «Да кто она такая, эта рыжая пигалица, чтобы со мной не здороваться и почтения мне не оказывать?» Король мнется, как-то ему, деликатному по натуре, неудобно силой заставлять свою невестку со своей фавориткой здороваться. К внуку, что ли, Людовику XVI, обратиться? Так тот со своей женой даже в постели справиться не может, семь лет она у него девственницей ходит, извелась вся и ошалела, в безумные траты на почве своей вынужденной девственности пустясь. Где уж такому тюхте с характером Марии Антуанетты справиться? И король решается обратиться за помощью к австрийскому послу. И тому дается конфиденциальное поручение написать письмо матери Марии Антуанетты австрийской королеве Марии Терезе и проблему французского двора деликатно изложить. Ну мать как мать, шестнадцать детей родила, все покорные, эта младшая строптивой оказалась, дает в письме нагоняй своей дочери: «Ты что, милая, хочешь поссорить Францию с Австрией? Мирная жизнь тебе надоела? Войны захотелось?» Словом, дала понять дочери без обиняков, что лучше ей не бороться с королевскими фаворитками, а здороваться с ними и почет им оказывать. «Что, коленки у тебя отвалятся — если ты реверанс перед ней сделаешь и пару слов скажешь?» Ну, реверанс делать, коленки сгибать перед этой мужичкой Мария Антуанетта не собирается. Не согнул своих коленей даже перед могущественным русским царем Иваном Грозным индийский слон, присланный царю в подарок, хотя за такое ослушание ему смертная казнь грозила. Словом, свои коленки сгибать перед королевской фавориткой Мария Антуанетта не собирается, а вот пару слов сказать… Ну пару слов можно, ради мира на земле. И вот разыгрывается в Версальском дворце великолепный спектакль: все придворные дамы и весь двор будут наблюдать, как Мария Антуанетта будет с дю Барри разговаривать. Все в ожидании и волнении ждут. Дю Барри в своем ослепительном наряде, хотя бледна от волнения, но вполне владеет собой. Меньше владеет собой Мария Антуанетта. Она то бледнеет, то краснеет, то ее холодный пот пробирает, то слезы на глазах выступают. И вот когда дальнейшее молчание и пристальное внимание всего двора становятся уж просто неприличными, Мария Антуанетта робко подходит к мадам дю Барри и произносит ровно восемь слов: «Ну и много же сегодня народу в Версале». Девятое слово она так никогда больше и не произнесла. Но дю Барри — не гордая. Она вполне довольна достигнутым и никакого зла на Марию Антуанетту больше не имеет. И вся Европа вздохнула с облегчением — мир между Австрией и Францией удалось сохранить.

И настолько дю Барри окажется лояльной по отношению к Марии Антуанетте и ее семье, что даже, когда после смерти короля Людовика XV ее, мягко говоря, вытурили из дворца, а Людовик XVI приказал даже близко к Версалю ей не показываться, она заложила все свои бриллианты с целью освобождения короля из тюрьмы. Но конечно, ни его головы, ни головы Марии Антуанетты не спасла, а только свою на плахе сложила. Во время французской революции ее, как заядлую роялистку, по приговору Конвента посадят в тюрьму, а потом гильотинируют. И вот только тогда юмор и вечное добродушие и сила духа изменят некогда могущественной фаворитке. Она очень даже недостойно свою смерть приняла. По дороге, сидя в телеге, все время хныкала и просила ее отпустить, а перед самым эшафотом в такой визг пустилась, что народ хоть уши затыкай. А потом палачу мешала своим цеплянием руками последний милосердный акт произвести — встать перед ней на колени и попросить прощения. (Таким гуманным обрядом сопровождалось в Европе отрубание человеческих голов.)

Но не удивляйтесь, дорогой читатель, что мадам дю Барри потеряла мужество. Кому же охота в возрасте 47 лет и при полном расцвете красоты смерть принимать? А она, по мнению Гуи Бретона, и в таком возрасте была изумительной красавицей: «В свои 47 лет она оставалась очень красивой. Хотя свежесть и блеск ее очарования давно пропали, следов их оставалось еще вполне достаточно, чтобы производить тот эффект, который могли оказать на мужчин ее огромные голубые глаза, наполненные нежностью, ее светло-каштановые волосы, круглое лицо, элегантная талия, сохранившая, несмотря на полноту, еще достаточно гибкости и грации».

И благодаря своим прелестям она молодых людей продолжала соблазнять, а вот мужа своего, «добровольного рогоносца», так и не смогла соблазнить. Не пожелал он ее больше в своей вотчине видеть.

Людовик XV, дорогой читатель, имел странную привычку брать себе в любовницы исключительно некрасивых женщин. Так во всяком случае на первых порах было, пока он с красавицами Помпадур и дю Барри не познакомился. Но это будет уже позднейший этап его жизни, а на раннем этапе что ни любовница, то урод уродиной, но с большой грудью обязательно. Неотразимый критерий женских прелестей, заметьте, часто у королей встречаемый. Ведь и наш Петр III, муж Екатерины Великой, выбирал себе исключительно некрасивых любовниц, и про его Воронцову, называемую повсеместно «трактирщицей», все без исключения историки и хроникеры выражаются очень даже отрицательно, подчеркивая ее грубость, толстоту, уродливость и «невыносимый запах изо рта», что, по нашему мнению, совсем уж плохо.

Учтите это, дорогие наши современные муженьки, что не только грязные носки могут служить причиной развода. Мы к тому, что в одной из рубрик ответа на письма читателей в польском журнале «Кобета и житте» возмущенный муж спрашивает: «Как? После тридцатилетнего супружества моя жена ушла от меня, потому что вдруг обнаружила, что мои носки дурно пахнут. Разве грязные носки могут быть причиной развода?» На что редактор дала самый короткий в мире ответ своему читателю: «Могут».

Короткий, но весьма конкретный ответ дала Полина Фелиста французскому королю Людовику XV на его вопрос, станет ли она его официальной любовницей: «Да». И стала, вопреки всем видимым «нет», вопреки логике и здравому смыслу.

Как мы знаем, Людовик XV, влюбленный вначале в свою жену польку Марию Лещинскую, ей не изменял и любовниц не имел. Ему тогда было 28 лет. Короля мучает совесть (тогда это был очень порядочный и несмелый юноша). Как можно изменять жене, если она такая добрая, такая сердечная и так обожает своего на шесть лет младшего супруга. Напрасно весь двор в недоумении шепчет, что, дескать, не принято, а даже просто неприлично королю не иметь официальной метрессы. Даром, что ли, все предыдущие короли французские эту государственную институцию метресс возвели на очень высокий пьедестал! Такое в истории Франции почти не случалось, ну разве там при благочестивом Людовике IX Святом, который, как собака на сене, сам любовных утех на стороне не имел и другим не давал, жестоко бедных проституток преследуя. Но это, скорее, исключение в истории Франции. А Людовик XV своей скромностью, своей неумеренной любовью к жене, своей застенчивостью непонятной нарушает ход французской истории. Так шептали при дворе и подсовывали королю все новых и новых красоток. Но красотки, упаси боже, не для Людовика XV. Он их боится как огня. Красивые дамы вместо восхищения и желания вызывали у него истинный страх и неуверенность в себе. Уж если изменять жене, то с кем-то попроще и понекрасивей, но с большой грудью. (Идея фикс Людовика XV на пункте больших грудей.) Ну тогда придворные подыскали ему соответствующую по вкусу кандидатку в любовницы — придворную даму де Моль. Та очень даже внешне некрасива. Вот ее портрет: длинный и бесформенный нос, плоские щеки, огромный рот, малюсенькие глазки. Но зато одевается хорошо, модно, даже со вкусом, не то что жена короля Мария Лещинская, вечно ходящая в кружевных черных чепчиках и окутанная бесчисленными шалями и косынками. А кроме всего прочего, де Моль ходит с грацией и очень даже остроумна, но без злословия, что, конечно, является редким даром. Остроумию до этого времени всегда злоязычность сопутствовала. Достаточно вспомнить фаворитку короля Людовика XIV, Монтеспан, от «язычка» которой страдали все придворные, а нередко и сам король с королевой. Но Людовик, одобрив в душе кандидатку в любовницы, все еще мнется, все не решается на любовные утехи «на стороне», все еще продолжает хаживать в альков к Марии Лещинской. Но Марысенька, вообще-то всегда покорная королю, начинает возражать и даже бунтовать! «Что, дескать, за жизнь у меня! Я вечно в горизонтальном положении». И в самом деле — она за десять лет жизни с королем одиннадцать раз рожала, родив однажды близнецов. Многие дети, конечно, как у королей часто бывает, поумирали. Остались всего один дофин и четыре девчонки, которых потом никакой монарх замуж взять не захочет. И вот как-то раз после очередного выкидыша Мария Лещинская категорически отказывает королю в своих сексуальных услугах. Плохо, конечно, она поступила, с этого-то времени Людовик XV окончательно развратился и вошел в историю как сладострастный и распутный король. А покорись она воле короля, может, он остался бы таким же благочестивым, как его предок Людовик IX. Подумаешь, рожать ей не желательно! Как будто бы это ее личное дело! Нет, раз ты королева, рожай сколько там потребуется, у иных жен монархов и до двадцати законных детишек по дворцу бегало, мы вам еще, дорогой читатель, о них расскажем! А тут — нет, и все! Ну Людовик XV сначала опешил, а потом, вскипев диким гневом, хлопнул альковной дверью так, что стены задрожали, а потом пустился в разврат с одной певичкой, а потом… Потом решил взять себе официальную любовницу! И пошло-поехало. С этого времени Людовик XV окончательно оставит спальню своей жены и переметнется со все большим и большим желанием к своим многочисленным (ох и много же у него их было, всех перечислить никаких цифирей не хватит) любовницам! Итак — де Моль!

И вот в 1735 году де Моль объявляют официальной метрессой короля. Муж, узнав из дворцовой хроники о своем «вынужденном рогачестве», запротестовал, конечно, энергично, но его быстро утихомирили, послав куда подальше, собственно, не так уж и далеко, поохотиться в королевских лесах, где «рогатых» оленей видимо-невидимо. И эта любовница короля служила ему своим телом несколько лет, пока не случилось непредвиденное. Сестра младшая де Моль, находящаяся в монастыре, пишет ей слезное письмо о том, как ей плохо живется наедине только с господом богом и молитвами к нему. И она умоляет свою сестричку быть великодушной и позволить ей служить верой и правдой хоть секретаршей, хоть лекторшей, хоть простой служанкой, но непременно при Версальском дворе и непременно вблизи короля. А поскольку была она еще уродливее своей сестры (низкая, толстая, с красной шеей и такими же алыми плечами), то верно рассудила: привлечь внимание короля. Ну старшая сестра, сердобольная дама, делает все, чтобы свою сестричку вызволить из монастыря, и вот та уже своей уродливостью начинает пленять короля и вскоре становится его любовницей. Но куда девать свою первую официальную метрессу? Не на помойку же ее выбрасывать? И король Людовик XV решает жить с двумя сестрами одновременно, и вот уже в Версальском дворе ни для кого не секрет, что Людовик XV сделал своими любовницами двух родных сестер. Но понемногу, понемногу, но та, вторая, более уродливая, начинает занимать в сердце короля большее место, чем ее сестра. Людовик XV очень ценил остроумие, а младшая сестричка ну прямо изощрялась в перлах остроумия, и между нею и королем такие вот диалоги происходили: «Вы угрюмы и язвительны, — говорил ей король. — Вас может излечить только одна вещь: вам надо отрубить голову. У вас такая длинная шея». На что Полина Фелиста (так звали любовницу) отвечала: «Но тогда все в Версале умрут от скуки». И это была правда. Людовик XV скучал и больше всего на свете боялся скуки. А поскольку в апартаментах своей супруги он, по словам придворных, развлекаться мог только тем, что ловил мух на окнах, остроязычие его любовницы было как нельзя кстати и развлекало его.

И вот Нель, так уменьшительно Полину Фелисту в Версале называли, как и полагается порядочной куртизанке, вскоре забеременела, и надо было срочно подыскать ей супруга. Король расщедрился: он кандидату в мужья давал приданое в двести тысяч ливров, шесть тысяч ливров в год постоянной пенсии, да еще бесплатную квартиру в Версале. Квартира в Версале — это очень заинтересовало некоего господина Винтимила, и он согласился на супружество с беременной невестой. Церемония брачной ночи совершилась по всем правилам католического законодательства. Король самолично освещал молодым супругам свечой вход в альков, но перед самым входом Винтимил послушно низко поклонился и откланялся, а место в супружеском алькове занял, конечно, король. Послушный «добровольный рогоносец», да не совсем. Вообразите себе, дорогой читатель, этот супруг, так снисходительно смотревший на любовные шашни своей фиктивной супруги с королем и получивший такую огромную денежную компенсацию, сейчас, после рождения Полиной ребенка короля, сына, вдруг заартачился и отказывается признать его своим. Не он, дескать, отец, значит, свою фамилию незаконнорожденному ребенку давать не будет. Ну король, конечно, прикрикнул на непослушного супруга, немедленно приказал признать ребенка своим. И очень даже вовремя он это сделал, потому что через несколько дней Полина умерла от родовой горячки и расти бы бедному ребенку сироте круглому: без отца и матери. Король был несказанно удручен утратой своей хотя и внешне безобразной, но внутренне наполненной каким-то содержанием любовницы, которая всей силой своего нескучного темперамента попрала все версальские каноны, весь дворцовый этикет и «в маленьких кабинетах» устраивала раскрепощенные и далеко не «маленькие» оргии.

Мария Лещинская, супруга Людовика XV.

Королева Мария Лещинская лично соболезнование по утрате любовницы мужу выразила, в горе утешила, ибо король закрылся и несколько дней не желал никому открывать дверь. Вот ведь как история повторяется! Ведь это прямо из жизни нашей Екатерины Великой взято, когда она после смерти своего любовника Ланского закрылась и несколько дней горько плакала, не желая никого видеть, и даже перестала управлять государством.

Первая любовница короля де Моль тоже прибежала короля утешать по утрате своей младшей сестрицы, которая фактически короля у нее отобрала, но она незлобивая, зла не держала. А вот народ французский не оценил горе короля. Для него, народа, все возлюбленные королей — это шлюхи беспардонные, с панталыку королей сбивающие да казну обирающие. И он, народ, не дал с честью и пышностью Полину похоронить. Он, народ, набросился на гроб, в котором труп ее везли, и изуродовал его. И так, дорогой читатель, на протяжении всех исторических эпох. Не любил народ и всех фавориток королей и во всех своих бедах именно их винил, и ни одному монарху не удалось наряду с любовью народа к себе привить и любовь к своим фавориткам! Бесполезное это было старание!

Продолжим наш рассказ о Людовике XV. Потеряв свою некрасивую, но забавную любовницу, монарх грустным стал, опять в свою меланхолию ударился, и надо было срочно ему фаворитку подыскать. Ну та же де Моль вспомнила, что у нее где-то там еще две сестры обитают, а собственно, даже еще три. И став, подобно нашему князю Потемкину, поставщиком фаворитов царице, де Моль стала поставщицей любовниц королю. И вот она приводит во дворец еще одну свою сестрицу, и той было без обиняков сказано короля любить и миловать без предварительных каких-либо условий, ну разве замуж ее подобно умершей сестре быстро выдадут. На этот раз желание стать мужем любовницы короля изъявил некий Лораж, но он, в отличие от предыдущих мужей, не до конца свою роль понял. Он, наивный, полагал, что просто так, с неба или авансом за его несуществующие пока заслуги перед государством на него, как из рога изобилия, королевские благодеяния посыпались. А когда узнал истинную причину своего возвышения и обилия материальных благ, то искренне удивился, потом не менее искренне возмутился, потом с большой искренностью, негодованием и гордостью вспыхнул, все милости короля отвергнул, дверью хлопнул и не пожелал больше свою супругу видеть. Ну ладно, пусть бы он ее не видел, что, собственно, от него и требовалось, но он ведь еще грандиозный скандал на весь Версаль устроил, что совсем уж было ни к чему, ибо от этих горестей и треволнений или от чего там другого, но и эта любовница короля умирает! Мор какой-то прошибает любовниц короля Людовика XV! Только приживутся в Версале и в алькове короля, глядь, уже трупы из них выносят!

Словом, не очень удачное было это начинание сводницы де Моль! Но она не унывает, у нее в запасе еще две сестры обитают! Но честное слово, уже последние! И она этих двоих, уже последних своих сестер опять тащит в Версаль. И король начинает к ним приглядываться, какую бы в любовницы себе выбрать. Если Флавакур, то трудности большие предвидятся, к которым король не привык: она, видите ли, любит своего мужа. А поскольку со строптивым мужем король уже дело имел, он не пожелал в новый скандал вмешиваться и перенес свое внимание на вторую: Ла Турнель. И она, дорогой читатель, станет герцогиней де Шатору и многолетней могущественной фавориткой короля. Эта предприимчивая дамочка, в отличие от своих наивных сестер, сразу же, с первого мгновения поставила жесткие условия королю и с заядлостью базарной торговки себе их выторговывала. Во-первых, она уже не маркиза Ла Турнель, а герцогиня де Шатору, во-вторых, король хорошо обеспечит ее быт в настоящем и в будущем, поскольку настроения короля меняются, как парижская погода, и не дай бог он вдруг вздумает разлюбить свою любовницу. Так вот, в таком случае, никаких подаренных драгоценностей, титула и поместий он не вправе у нее отобрать. А то мы знаем, знаем таких ветреных монархов, как Франциск I, которые, переметнувшись от одной любовницы к другой, у прежних драгоценности отбирали. Не на такую напали, де Шатору со своей особой это сделать не позволит. В-третьих, сестричку, сводницу де Моль, вон из дворца (вот неблагодарная!), и чтобы духу ее впредь в Версале не было! От такой несусветной человеческой неблагодарности де Моль за справедливостью к богу ринулась, в монастырь пошла! И вот де Шатору уже господствует в Версале и во французском королевстве и начинает понемногу прибирать к своим рукам и политику, и материальные блага. Помыкает министрами по своему усмотрению, а те перед ней в струнку стоят. Королева в рот ей заглядывает, желания фаворитки ловя, и вообще начинает эта самая де Шатору играть роль Ментенон при Людовике XIV. Только та хитрой и деликатной была, а эта упрямая, грубая и прямая, как железный танк. Прет со своими желаниями и требованиями, нимало дипломатией не мучаясь. Но и возбудила вокруг своей особы массу недругов и даже врагов. И неизвестно сколько эта женщина царила бы в алькове короля и во французском королевстве, если бы не появилась могущественная Помпадур в жизни короля. Впрочем, это произошло значительно легче, поскольку де Шатору умрет вскоре. Так что борьбы двух фавориток почти что не было, так, одни намеки. А история маркизы Помпадур такова.

В семейной жизни, немного мещанской, этой женщины все вполне благополучно: у нее детки и любимый супруг. И конечно, не вина этого благородного человека, что, женившись на дочери мясника, возымел он вполне естественное и благородное желание быт и жизнь свою упорядочить и устроить по-божьему, по-хорошему. Ну разве думал он когда-нибудь, что такое низкое, прямо скажем, происхождение его супруги даст ей право мечтать не о муже, а о том, чтобы сделаться любовницей самого короля. Стать первой дамой не только при версальском дворе, но даже во всем французском королевстве? Такое ведь и в лучших снах не снится! А в жизни просто никогда не бывает. А вот случилось все это не во сне, а наяву! И этот почтенный буржуа, не подозревая о фатальном для себя будущем, преспокойно женится на Жанетте Пуассон, лелея надежду, что она будет хорошей женой и матерью. Так и было на первых порах. Жанетта Пуассон мужа, кажется, полюбила, двоих детишек ему родила, но когда муж спрашивал ее, не будет ли она ему в будущем изменять, она честно отвечала: «Никогда». А потом загадочно добавляла: «Конечно, если соперником мужа не будет сам король». Когда муж потребовал объяснения сей загадке, она отвечала не менее загадочно: «Мне предопределена участь разделить судьбу с самим королем». Ну муж там в загадочные фантасмагории своей слишком впечатлительной супруги не вникал, он наслаждался нехитрым сегодняшним счастьем и домашним уютом у бока изнеженной жены (даром, что дочь мясника) и детишек. А «ларчик», оказывается, дорогой читатель, просто открывался. Девятилетней девочкой мать привела ее к одной цыганке, и та, посмотрев на удивительно грациозного ребенка с тонкими длинными руками, вдруг ни с того ни с сего ляпнет, что и по картам, и по рукам выходит, что девчушка залетит очень высоко и будет судьбу и ложе французского короля делить. Мать Жанетты от таких обнадеживающих слов цыганки встрепенулась, как уснувшая птица, и давай эти «высокие» мысли в сознании дочери взращивать. «Подумать только, ты, дочь моя, будешь любовницей самого короля!» — радостно восклицала она и начала подготавливать дочь к этой роли. Прежде всего — необходимо ей дать хорошее образование. Девочке нанимают лучших учителей и пичкают ее «высокими» науками. Ну латынь там, греческий и прочие языки, а также математику, включая тригонометрию. Потом манеры дворцовые, изучение этикета, и Жанетту, как дорогую гейшу в Японии, учат танцам, музыке, рисованию, умению отдавать реверанс и прочему, без чего куртизанка во дворе обойтись не может. Для тех любопытных читателей, которые спросят, откуда у мясника деньги на такое дорогое образование дочери взялось, ответим: он тут ни при чем. Это покровитель матери Жанетты, а попросту ее любовник, богатый человек, так серьезно к предсказаниям цыганки отнесся, что изрядную сумму на образование девочки выложил. Мадам Помпадур, когда много лет спустя умирать от чахотки начнет и последнюю свою наследственную волю изъявлять, цыганку не забудет, выделив ей шесть тысяч ливров за «точное предсказание».

А сейчас, уверовав в свою высокую миссию, Жанетта ждет своего «звездного часа», но согласно пословице «На бога надейся, а сам не плошай» решает помочь своей судьбе, подхлестнуть ее, что ли, а то вишь, как она замешкала, уже и первые морщинки на личике появились, уже и детки подрастают, у мужа животик округлился, а принца из сказки, то бишь короля Людовика XV, как не было, так и нет в ее жизни. И в королевский дворец за тем, чтобы прелести свои и образование свое показать, проникнуть ей нет никакой возможности: не придворная она ведь дама. Словом, решив несколько ускорить события, поскольку судьба не больно с ними спешит, Жанетта снимает прекрасный замок Этоль вблизи того места, где король охотиться имел обычай, и, убедив мужа, что детям нужен воздух, а ей природа, поселяется в нем. И терпеливо ждет этого своего «звездного часа». Ну и конечно же, стихия, только не в образе звезд, а сильнейшей грозы, помогла ей. Король со своей свитой, во главе которой мадам Шатору ехала, охотившись в близлежащих лесах, промок до нитки и приехал в замок просушиться. И к его величайшему приятному изумлению, на пороге его встречает не то что лесная фея, а даже нечто получше: обаятельная, очаровательная молодая женщина с прекрасными манерами, к тому же остроумная собеседница. Король в полном восторге от хозяйки замка и уже не прочь флирт завести, если бы не грозное око мадам Шатору, мечущей молнии гнева. Не позволяет она королю новый флирт с очаровательной хозяйкой замка завести, и все! Ну король, конечно, намерение поближе познакомиться с такой прекрасной женщиной не оставил, а только отложил до будущего времени. И вот однажды вечером посланец приносит Жанетте приглашение от короля на бал. А бал был маскарадом, что, конечно, очень даже на руку было нашей Жанетте, поскольку она могла в маске сколько душе угодно позволить себе флиртовать с королем. И она, одевшись охотницей Дианой, прибывает на бал. И все! Случилось! Цыганка оказалась права. Король влюбляется в нее сильно и, когда мадам Шатору благополучно умерла, делает Жанетту придворной дамой, потом представляет королеве, а потом, потом она становится могущественной маркизой Помпадур.

Между тем супруг маркизы Помпадур, который то конюшим был, то каким-то торговцем, возвращается из далекой командировки домой. Но что такое? Детишек своих он целует, а жену поцеловать не может, поскольку ее дома нет. «Где моя жена?» — грозно спрашивает он родителей Помпадур. Ну мать мнется, что-то невразумительное лопочет о судьбе и высоком предназначении дочери, а отец прямо и без обиняков (мясник ведь, чего с него взять, грубый, неделикатный человек) выпаливает: «Твоя жена стала королевской шлюхой». — «Как так шлюхой?» — муж понять ничего не может. Уезжал, жена порядочной женщиной была, возвращается — шлюхой стала. Ну, матушка, конечно, объяснила ему, какая участь его жене с малых лет была уготована. От судьбы, мол, не уйдешь, и лучше ему, мужу маркизы Помпадур, с судьбой не спорить, примириться, слезы свои утереть и спокойно взяться за воспитание родных деток, полусиротами ведь при родной матери, бедняжки, растут. Но муж успокаиваться не желает. Он, полный скорби и душевной боли, пишет своей жене вообще-то душещипательное письмо, да больно уж лаконичное по построению предложений, с одним подлежащим и сказуемым, ну прямо монолог Василия Лоханкина во время его порки в коммунальной квартире. Мы вам, дорогой читатель, это письмо бедного мужа слово в слово из достоверного источника приводим: «Жанна Антуанетта, возвращайся. Здесь твой дом. Я твой муж. Тут твои дети. Возвращайся к нам». Она ответила: «До конца своей жизни я буду с королем. Так было предназначено мне. Никогда, никогда я не покину короля». И не покинула. До самой своей смерти. Даже когда королю осточертела ее любовь и он убегал из ее ложа на твердую кушетку под весьма грубым предлогом, будто ему жарко с ней в одной постели. Она, когда лишилась его любви, сделалась ему верной приятельницей. Ну прямо повторение истории с нашим князем Потемкиным, когда он, перестав быть любовником Екатерины Великой, стал ее другом и точно так же, как Помпадур поставляла королю молоденьких девочек для любовных того утех, поставлял царице любовников.

Ну, что оставалось делать бедному мужу маркизы Помпадур? Пришлось с болью в сердце принять от короля большие отступные; и он уехал губернатором в какую-то выгодную провинцию. Надо отдать должное уму и такту маркизы Помпадур. Она, в отличие от высокомерной любовницы короля Людовика XIV Монтеспан, никогда свое высокомерие не показывала. С королевой обращалась вежливо, никаких иронических там усмешек, наоборот, вечная почтительность, каких эта провинциальная мещаночка Мария Лещинская не больно заслуживала.

Портрет госпожи Монтеспан.

Альковы — «домики для удовольствий»

онечно, «домики для удовольствий», как и сами удовольствия, бывают разные. Иногда «домики» — это целые дворцы или замки с лабиринтами типа ущелья из «Тома Сойера», из которых выйти невозможно, а заблудиться и пропасть — раз плюнуть, как в случае Генриха II Английского, который для своей горячо любимой любовницы Розамунды построил замок Вудсток, в который проникнуть можно было только с подъемного моста, а выйти через подземные ходы за несколько километров, за городом, — так король от своей ревнивой жены Элеонор Аквитанской любовницу оберегал. Элеонор могла внизу окружить замок и осадить его со всех сторон, дожидаясь любовницу мужа, а той и след давно простыл. Она через подземные, только некоторым известные выходы, давным-давно «на воле» вдали от опасного замка.

Иногда «домики» представляли собой огромные парки с различными пристройками, особняками и прочим добром, в которых взращивались юные 13-14-летние проститутки для удовольствия Людовика XV, французского короля. И назывались эти домики «Оленьим парком», в нем когда-то не слишком падкий на женский пол муж Анны Австрийской Людовик XIII охотился. Были домики типа прекрасных особняков, в которых короли чувствовали себя уютнее, чем в своих дворцах, и такой особняк Анэ с прекрасным оленьим загоном, с лесами и полями вокруг создала для своего любовника, французского короля Генриха II, Диана Пуатье, эта вечно молодая бабушка, носившая платья, которые по смелости кроя ее внучка постеснялась бы надеть, и будучи старше короля на целых 22 года.

Иногда «домики» вполне отвечали своему названию — это были действительно маленькие домики, в которых в уюте, тишине, спокойствии и при камине короли коротали «семейные» нехитрые вечера со своими любовницами, как это сделал для своей Марии Туше французский король Карл IX, когда, устав от резни Варфоломеевской ночи и прочих государственных дел, спокойно коротал там вечера со своим сыном и его матерью, и эта была сцена, умильная своим материнством и непритязательным семейным счастьем. Но были и страшные «домики». В них садисты типа маркиза де Сада, привезя проститутку с улицы, привязывали ее к кровати и лупили что есть мочи по голому телу, а потом залечивали ее раны специально выдуманным бальзамом, и это называлось «служить отчизне новыми открытиями».

Диана Пуатье. Художник Ф. Клуэ.

Словом, дорогой читатель, «домики» — вещь интересная и нам стоит остановиться на них поподробнее.

Ошибается тот, который судит, что «домики» служили только богу Эросу. Иногда в них сексом и не пахло, а созданы они были исключительно для анализа и наслаждения чувством страха. Такие хозяева «домиков», обладая чувственным садизмом, не могли иначе удовлетворить свои низменные инстинкты, как доводя до смертельного испуга своих подданных. О римском императоре Домициане тут речь. Он, «по горло» насладившись куртизанками и прочими красавицами, чувствуя «пресноту» от секса, выдумал для себя острое удовольствие: до смерти пугать своих подданных. Как он это делал? Подданным присылались записки, что император приглашает их на ужин. Полные восторга от такой чести и ничего не подозревающие подданные в назначенный час являлись к императору, и тогда их вели по каким-то лабиринтам глубоко вниз, и вскоре они оказывались в глубоком подвале, обитом всем черным. Черные стены, черные лавки, кресла и столы. На столах черные скатерти, черные столовые приборы, и прислуживали им черные голые мальчики. Перед каждым гостем стояла черная могильная плита, на которой было выгравировано имя и титул гостя. Где-то вдалеке раздавалась негромкая загробная музыка. У гостей начал появляться первый приступ страха, и они все поданные яства принимали за отраву, не зная только, в каком кушанье находится смертоносный яд. И вот в этой мрачной тишине, в полутьме от малого количества свечей, которые «творили» причудливые тени, раздавался голос императора, гласивший о преимуществах загробной жизни перед светской. Сжавшись в комок от страха, гости ожидали, когда наступит их смертный час. Вот-вот ворвутся вооруженные бандиты, всех их заколют и тут же в этом мрачном подземелье похоронят, благо уже стоят могильные камни. Но, насладившись их испугом, император вдруг приказывает сажать их всех в кареты и отвозить домой. Вне себя от ужаса и в предчувствии, что казнь их ожидает дома, гости возвращаются в свои особняки и ждут только, когда раздастся стук и бандиты ворвутся в дом. А стук и впрямь раздается. Входят те же мальчики, что обслуживали гостей за ужином, но уже не голые, а одетые в красные одежды, и от имени императора вручают каждому драгоценности и ценное блюдо — подарок императора за испытанный страх. Так развлекался и чувствовал себя после этого счастливым римский император Домициан.

Но другие короли таких «фантазий» в своих «домиках» не допускали. У них все честь по чести и как господь бог и человеческое желание приказало: «домики» исключительно для разврата служат. Ибо королям и прочим вельможам нужна была своя «отдушина», в которой не было бы надоедливых и нудных королев и ненавистного дворцового этикета. Там можно было в «тесноте, да не в обиде» свободно, даже голым, расположиться с какими-нибудь дамочками, от проститутки до светской дамы включительно (голые бабы все на один ранг, как говаривал наш Петр III, наследуя в этой истине философию Генриха IV Французского). Итак, родной брат французского очень целомудренного короля (даже слишком, по нашему мнению) Людовика XVI, граф д'Артуа, имел знаменитый на весь Париж «домик для удовольствий» Багатель. Но дадим голос писателю-историку начала нашего века Альмерасу. Он весьма красочно этот «домик» описывает: «Этот маленький домик затмевал собою все самые знаменитые притоны проституции. Еще в 1801 году в роскошных антресолях, занятых в то время рестораном, показывали фрески и резьбу, изображающие сцены самые неприличные, когда-либо созданные живописью. Рим во времена Борджиа не создавал более чудовищных картин. Все происходящее там было достойно своей обстановки. Там ужины, где графу д’Артуа прислуживало шесть обнаженных девушек. Он сам говорил: „Мои любезные и предусмотрительные поставщики доставляют в этот храм ежедневно новых богинь“. Д’Артуа переходил из объятий шикарных женщин к грязным потаскушкам. Знаменитые проститутки были его любезными Дульцинеями»[128].

Навряд ли такой распущенности д’Артуа может служить оправдание, что с шестнадцати лет был он женат на очень скучной и некрасивой Марии-Терезе Савойской, о которой придворные говорили: «Ничтожество графини д'Артуа служит причиной отсутствия толков о ней». Немного больше стали говорить о ней, когда ее муж, неразборчивый в сексуальных связях, заразил ее венерической болезнью, а придворный врач этот постыдный факт облачил в такие вот светские выражения: «К сожалению, ваш организм заражен нечистым ядом, который вы по неосторожности передали своей добродетельной супруге». Думаете, после такого увещевания и трудного лечения д’Артуа утихомирился и перестал посещать бордели и закрыл свой Багатель? Ничего подобного. Он с еще большей энергией окунулся в разврат, приглашая в свой «домик» даже французскую королеву Марию Антуанетту. И она, по легкомысленности и беспечности своего характера, согласилась и, насмотревшись там фресок с весьма «вольным» содержанием, в свой Трианон эти практики перенесла.

Специально для эротических удовольствий и вдали от внешнего мира построил французский король Франциск I замок Шамборе. Он был построен так, чтобы интимные многочисленные комнаты не соединялись друг с другом. Это, собственно, монастырь с длинными рядами келий, лестниц и переходов. Можно было, минуя остальные комнаты, проникнуть в любую и выйти никем не замеченным. Для общих, совместных эротических удовольствий служила «зеркальная комната», где даже стены и потолки были сплошь из венецианских зеркал. Здесь, в окружении многочисленных красивых дам, которых король очень любил, он коротал долгие вечера.

Иногда, неизвестно, экономии ради, или по причине недостающей фантазии, или ленности своей, но короли устраивали свое нелегальное любовное гнездышко в том же дворце, где обитали с семьей. Но за такими винтовыми лестницами, портьерами и потайными дверями, что добраться и обнаружить их непосвященному было весьма затруднительно. О таких «домиках» королевы или имели смутное понятие, или вообще не подозревали о их существовании. Но вот Наполеону III императору Франции, не удалось укрыть от прозорливых очей своей ревнивой супруги Евгении тайные апартаменты в Тюильри. Эти тайные апартаменты, тщательно замаскированные, задрапированные винтовыми лестницами, портьерами и прочим, созданные, конечно, не для политических тайных свиданий, а исключительно для «услады тела», были Евгенией открыты. И в определенный день Евгения открыла одну из таких комнат поддельным ключом и обнаружила, а вернее увидела, картину, не предназначенную для ее глаз: муж держал на коленях голую девицу. Ну, конечно, слезам и рыданиям конца не было. А потом злость и оскорбленное самолюбие взяло верх, и Евгения, хлопнув дворцовой дверью, удалилась — эдак на месяц целый — попутешествовать в Шотландию. Император во время отсутствия жены серьезно задумался о более надежном способе услады своего тела на стороне.

С этим горе-императором вечно какие-то любовные недоразумения происходили, а все потому, что уж очень неосторожным был. А все несчастливо началось уже во время его брачной ночи.

«Первая брачная ночь обманула ожидание императора. Он мечтал об испанке, горячей и темпераментной, а обрел женщину не более сексуальную, чем кофейник. Добропорядочная испанка, свято почитающая традиции, была сдержанна и не высказывала Наполеону III нежности, которая бурно цвела в ее сердце. Наполеон III не испытывал никакой радости, когда ложился в постель со своей бесчувственной супругой, и делал это лишь по обязанности»[129].

Это не мы, дорогой читатель, это эротико-исторический писатель нашего времени Гуи Бретон. У нас же сложилось прямо противоположное мнение об этой златовласой испанке Евгении, жене Наполеона III. Начнем с брачной ночи! Ну как ей бедной проявить свой темперамент, если в приготовленном для новобрачных дворце Тюильри расположилась прежняя любовница Наполеона III мисс Говард? А новобрачные, только что из-под венца, вынуждены были в холодном неотопленном павильоне в срочном порядке походные кровати ставить? Вам бы такая фронтовая обстановка брачной ночи понравилась? Тем более что Евгения, влюбив до сумасшествия в себя императора, очень даже к хорошей брачной ночи приготавливалась. И когда она, стоя на балконе, приветствовала снизу гарцующего императора, который даже еще официальным ее женихом не был, и тот, восхищенный ее красотой, спросил: «Княжна, как до вас можно добраться?» Она недвузначно ответила: «Только через алтарь». И вот алтарь уже позади. Сейчас все свои накопленные любовные чувства вольются в одну великую нежность, в недостатке которой Евгению писатель Бретон обвиняет. Император тоже в нетерпении свой длинный мефистофельский усик покусывает, ужинать не желает, ему очень хочется в королевский альков поскорей с красавицей молодой женой. А тут входит адъютант и шепотом ему на ушко сообщает, что осечка, дескать, произошла. Мамзель Говард, бывшая дочь сапожника, а нынешняя шпионка английского королевства и горячая любовница императора-холостяка, теперь заняла дворец, оккупировала его и даже своих двух сыновей, от Наполеона III рожденных, туда поместила. А ведь все, кажется, император предусмотрел. И свою любовницу, прискакавшую к нему в Париж из Англии его тяжелую участь делить и облегчать, постарался своевременно обратно в Англию отправить, якобы с государственной миссией, а поскольку она, даром что дочь сапожника, проявляла огромный шпионский талант, даже талант бизнесмен-вумен, у нее в Лондоне парочка игорных домов процветает, то поручение любовника она приняла вполне серьезно. Быстренько собралась, и вот уже в шляпке под вуалькой и с маленьким саквояжем своего парохода в порту дожидается. Невзначай, так, от нечего делать открыла газету, а там ужас какой обман и коварство для ее сердца любовницы. Там смотрят на первой странице улыбающиеся Наполеон III и захудалая испанская княжна Евгения, а хроникер сообщает, что это бракосочетание. Она газетку в злости разорвала, билет на пароход тоже, повернулась на каблучках на все сто восемьдесят градусов и прямиком в Париж, и прямиком в королевский дворец. Здесь, поддерживаемая с двух сторон сыновьями, по широкой дворцовой лестнице поднимается в свои апартаменты, в которых раньше обитала, и успокаивает себя, что хорошо еще, что прискорбное известие ее на суше застало. Представляете себе, если бы на море? Не так-то легко Ла-Манш переплыть, и чемпионство в этой области имеет ничтожное количество человек, раз-два и обчелся. Еще бы волной ее бедную захлестнуло. Но сейчас ее захлестывает ярость, она вазы в своих апартаментах на пол бросает, а детишек в постели укладывает в императорском дворце. Что императору прикажете делать? При всем честном народе и многочисленной службе любовницу с воплями из дворца изгонять? Скандал на всю Европу! Пришлось уступить. Постелили молодоженам в неотапливаемом павильоне парка Саинт-Клоуд наскоро сооруженную супружескую постель. Брачная ночь, конечно, от этих неудобств неудачной получилась, а Евгению, видите ли, историки в холодности обвиняют!

Наполеон I, император Франции.

Жозефина, жена Наполеона I.

На другой день мисс Говард шлет императору письмо с резким требованием немедленного прибытия во дворец. И он, побитой собачкой, поплелся к мисс Говард. Любовница потребовала отступного: пятьсот тысяч франков золотом, поместье Bea Regard и звание маркизы. Император согласился, конечно, проклиная свою страсть, так дорого Франции обошедшуюся. Говард этого показалось мало. Она, уходя из дворца, на зеркальном столике такую вот записку императору оставила: «Сир, я ухожу. Охотно бы выполнила политическую миссию, но ваш поступок отбил у меня всякую охоту ее выполнять. Забираю с собой ваших сыновей»[130].

Пришлось императору наскоро стратегию в своих любовных делах менять. В самом деле, ну зачем он устроил бордель у жены под носом? Что ему, «маленьких домиков» не хватало? Каждый порядочный его подданный, достойный буржуа давным-давно обзавелся этим убежищем разврата. Их ведь, «маленьких домиков», сколько угодно под Парижем процветало. Бери в аренду любой. Каждый порядочный буржуа давным-давно эту мораль усвоил и ни за что проститутку к себе домой не приведет. В какие времена живете, господа хорошие?

Во времена буржуазии. А в эти времена семья — это очаг, это — свято. Это вам не век ренессанса или абсолютизма какого. Тогда, пожалуйста, сколько душе угодно. Тогда фаворитка царствовала во дворце открыто, затмевая королеву. А сейчас, во времена чопорной Виктории, все изменилось. Сейчас проститутку даже с черного хода принимать нельзя, чтобы дворцовый этикет и семейный очаг не нарушить. Ну, Наполеон III, конечно, это учел во время долгого отсутствия супруги. Его «маленькие домики» больше на глаза Евгении не попадались. И вот — ни маркизу де Пайве, ни Терезу Лашман он уже в Тюильри не тащил. Пусть на улице Бак обитают: у него там взят в аренду маленький особняк. И принимал он своих любовниц хотя в непритязательной, даже скромной и не роскошной обстановке, зато спокойно и вдали от ревнивого взора супруги.

Ну что может быть безопаснее «нелегального маленького домика», укрытого в тихом квартале города под сенью столетних лип? Ан нет, и тут настигали незадачливого императора ревнивые мужья его метресс. Убивать, правда, его не стремились, но вот поколотить да. Поколачивали, презренные, хоть не великого, но все же императора, как школяра провинившегося, нимало с его величием не считаясь. А все из-за этой, как ее там? Ага, Вирджинии Кастильон. Была она уж очень экстравагантная и вульгарная особа, но не без остроумия. Она всегда находила случай преподнести развратную остроту, прикрытую маской благолепия и пристойности. Имела, значит, очень острый язычок, и самые вульгарные непристойности из ее уст невинной розой вылетали. Ну прямо Монтеспан эпохи Людовика XIV. Так, когда один из придворных без всякой там задней мысли, подавая ей коробочку с конфетками монпансье, предложил: «Не желает ли графиня пососать?» — она, не мешкая, ответила: «Это смотря у кого».

Экстравагантность ее поражала придворных. Ошеломить неожиданным! Так, взяла и обила стены своих апартаментов во все черное, и белье носила только черное. И мебель купила черную, и спала на черной простыне и в объятьях черного мавра. Сначала белокурый император не удосужился на нее свое милостивое внимание обратить, как она ни старалась. Император еще побаивался вспышек ревности своей супруги Евгении, а Вирджиния Кастильон не отступила и уже завлекает императора в свои сети. Но не очень-то надеясь на эффективность любовного зелья, в отличие, скажем, от маркизы Монтеспан, любовницы Людовика XIV, решает сама делу любви помочь. Начинает нахально соблазнять короля, то бишь французского императора, немыслимыми костюмами. То римлянкой, то гречанкой оденется, да не просто так, как римлянки или гречанки, у нее римлянка не в сандалиях, а с босыми ногами, как Айседора Дункан выступает, а в каждый большой палец вдето по огромному кольцу. А разрез на платье, то есть тунике, такой, что прямо совестно нам его описывать. Словом, до пояса, до пояса, дорогой читатель, еще ничего, а ниже? А там, а там… Там панталонов нет, там все голо, а лобок драгоценными камнями усыпан. Мы, конечно, знаем такую моду у разных африканских ли, индийских ли племен, когда дамы украшали это место для пущего привлечения дикарей-мужчин. На островах Новой Британии женщины окрашивали лобковые волосы в ярко-красный цвет. Но нигде пословица «На вкус и цвет товарища нет» не выступает так правдиво, как в отношении лобковых волос. Одни их брили, другие отращивали и очень этим гордились. Генрих III, непоправимый гомосексуалист, считал высшим эстетическим вкусом, когда его любовники являлись к нему с наголо обритыми лобковыми волосами. Даже моду ввел такую, ее потом и женщины переняли. То же самое делали женщины Древнего Рима. Их ежедневная косметическая процедура состояла в выщипывании лобковых волос, что, конечно же, согласитесь, очень болезненная процедура. Тем дамам, которые боли выщипывания не выносили, разрешалось подпаливать их, и не наше дело, как они это делали. О технологии такого акта известный исследователь психопатолог Плосс не очень распространяется. Может, какая по неосторожности и обжигалась. Тунгусы длинные лобковые волосы считали вообще диким уродством и если муж после брачной ночи обнаружит такое безобразие у своей жены, он может спокойно отослать ее обратно к родителям, ибо только злой дух может развить в теле его жены такое уродство. Африканцы пышность лобковых волос считают признаком усиленного полового влечения и на отсутствие их у женщин смотрели как на верный признак бесплодности. Для императора Юстиниана наличие лобковых волос стало мерилом половой зрелости девушки, и он ни одной не разрешал выходить замуж без наличия этого волосяного покрова. Но особое внимание, дорогой читатель, этой части человеческого тела, оказывается, оказывается (за тавтологию извиняемся) на островах Южного моря. Там происходит искусная, на произведение искусства похожая, татуировка лобка.

Ученый Плосс так об этом пишет: «Татуировка половых щелей производится настолько тщательно, что сложный рисунок продолжается вдоль больших срамных губ, вплоть до входа во влагалище». Так что, татуированные особи сегодняшнего дня! Как вы ни выдумываете прилепить разных там бабочек и паучков у себя на теле в самых несообразных местах, вам не перещеголять модниц дикарок с островов Южного моря.

Хотя намедни мы на одном пляже отсталой африканской страны, где сейчас не особенно богатые туристы-пенсионеры из западных стран обитают, такое увидели, такое… Идет старичок (из Германии) со старушкой (супругой, думаем), чинно за ручки держатся, а у них на разжиревших и в складках телах шедевр зоологической живописи разрисован. Самый невинный. Но когда эта пара на махровом полотенце улеглась и жировые складки несколько разгладились, невинная татуировка в шедевры порнографии преобразилась: там жаба с ужом, извините, совокупляется, а лошадь со слоном, извините.

Ну наша соблазнительница Вирджиния так далеко в татуировке лобка не продвинулась, она просто облепила его драгоценными камнями, и если во время танца из-за распоротого бока туники что-то сверкало фейерверком в самом неподходящем для этого месте, вызывая загадочное недоумение придворных, то можно сказать, намеренного эффекта она добилась. Она вообще имела тенденцию к украшению себя в самых неподходящих местах. Ей даже императрица Евгения замечание по этому поводу сделала. Смотрит императрица вверх, как будто пристойно придворная дама одета, бархатное черное платье с воротником до самого ворота, и никаких там соблазнительных декольте, про которых сексопатолог Э. Фукс недвузначно свое негодование выразил: «Выставляют дамы грудь, как булочник сайку». Но посмотрела императрица вниз и ахнула: черное бархатное платье было сплошь усеяно красными бархатными сердечками в самых неподходящих местах, а одно сердечко прямо там, где лобковые волосы растут. Евгения возмутилась и язвительно спросила: «Графиня, не кажется ли вам, что что-то низковато сердце расположено?» На что Вирджиния моментально парировала: «Зато работает исправно». Ну, словом, Вирджиния Кастильон сделала все возможное, чтобы завлечь императора. Он, конечно, не каменный, тем более с таким чувством развитой эротомании! И вот вечерком их уже вдвоем с императором видят в лодке катающихся по озеру. А потом они удаляются на симпатичный островок и пребывают там ровно два часа. Что они там делали? Не цветочки же собирали? Так точно рассудил супруг Вирджинии Кастильон, который наблюдал за влюбленной парой из-за близлежащих кустов в подзорную трубку. И конечно, рандеву своей жены с императором расценил как наличие своих рогов. А поскольку был труслив и императора боялся, то «плюнул в тарелку». И через несколько дней, когда ничего не подозревающий император, вкусив любовных наслаждений в своем «домике для удовольствий», возвращался пешочком к своей карете, которая в двух шагах от особняка стояла, на него вдруг напали трое мужиков и начали его избивать, норовя попасть в самое чувствительное место (не сердце мы тут в виду имеем). Император что было сил пустился прочь и бежал со скоростью олимпийского чемпиона к своей карете, чтобы возвратиться домой к жене и детям целехоньким и без увечий в важных частях своего тела. И конечно, мигом догадался, кто это ему в «тарелку плюет». Живо услал Кастильона в Италию, будто по дипломатической миссии, но знаем мы эти практики высылки неугодных дипломатами в разные страны! Но и с Вирджинией Кастильон император покончил решительно и бесповоротно. Что это за любовница такая, которая так неосторожно свои любовные дела улаживает, что муж обо всем догадывается. Словом, Вирджинии «за болтливость» была дана решительная отставка. Настоящие любовники не болтают много, они даже, чтобы лишнего не сболтнуть, языки свои проглатывают, как случилось это с любовником жены французского короля Маргариты Бургундской.

Мы, дорогой читатель, этот «домик» Наполеона к разряду специально развлекательных не относим. Императору не хватило фантазии и желания маркизы Помпадур, устраивавшей для своего экс-любовника поразительные увеселительные оргии. В других «домиках» куда более разнообразнее и интереснее секс бывает. Давайте заглянем в «домик» вылеченного проституткой от гомосексуализма герцога Филиппа Шартрского! В 1766 году он снял домик на улице Сен-Лазар. Исключительно, конечно, для того, чтобы не стыдно было принимать там самых низкопробных женщин из числа проституток, которым было не больше 15–16 лет. «Перепелочки», — как он их называл. Он их всегда на десерт друзьям оставлял. Ну кто же не любит нежное мясцо этой дичи! Соберет кучу своих приятелей в роскошном салоне и не менее роскошным ужином угостит, а потом вдруг скажет: «А на десерт, господа, предлагаю вам восхитительную перепелочку», — хлопает в ладоши, и тут же из-за портьеры выскакивает очаровательная голая блондинка и начинает лихо отплясывать канкан. Это, конечно, так сказать, увертюра к опере или прелюдия к настоящему десерту. После чего герцог снова хлопает в ладоши, впархивают шесть еще более очаровательных и также абсолютно голых пятнадцатилетних девиц, лакеи им ставят на животе фрукты с сыром, и господа с удовольствием уплетают это пикантное блюдо.

Обычай, кстати, не новый и сохранившийся до нашего времени. Зайдите в один из ночных ресторанов Шанхая или Токио. Там непременно вас угостят (конечно, если у вас кошелек не пуст) изысканным кушаньем, называемым «суши», состоящим из набора самых различных сырых рыб с рисом и приправами и подаваемым на животе голой женщины. Впрочем, пардон, почему это обязательно «на животе» — «на вкус и цвет товарища нет». «Одному нравится арбуз, другому свиной хрящик». Одному приятно есть с живота и прочих интимных мест голой девицы, другой предпочитает вкушать яства из «ее попочки». Как клиенту угодно, так и ляжет девица. Гейши лежат неподвижно несколько часов, пока длится трапеза (рекорд — девять часов непрерывного лежания). Потеть им нельзя. Чихать тоже. Для этой цели они проходят сложную процедуру мытья тела в нескольких водах, попеременно то в горячей, то в холодной, и натираются полотняным мешочком с отрубями. Душиться им тоже нельзя. Тело должно издавать натуральный аромат — смесь запахов сырой рыбы и чистого девичьего тела. Рестораны гарантируют, что блюдо «суши» сервировано девственницей. А если какой полупьяный самурай, слишком увлекшийся рисовой водкой саке, захочет проверить это на деле и ткнет деревянной палочкой, не для того предназначенной, в интимное место девицы, то кричать ей можно, а соскакивать со стола нельзя. Рыба попадает. Блюдо очень дорогое, и хозяин не намерен нести ущерб из-за излишней щепетильности девицы.

Но не спешите, дорогой читатель, с осуждением такого кощунственного способа поглощения пищи. Оказывается, что эта японская традиция существует уже тысячу лет и польза от нее обоюдная. У гейши от «энзимов» рыбы улучшается цвет лица, а тело приобретает соблазнительный здоровый лоск, а у самурая после такой трапезы улучшается настроение, успокаиваются нервы, и он уже не так рьяно делал себе харакири.

Словом, возвращаясь к нашему рассказу, герцог Филипп Шартрский знал, что делал, когда заставлял своих друзей поглощать фрукты с голых животов куртизанок.

Но нам кажется, дорогой читатель, что такие вот «поедания» больше на любовную игру смахивали и были рассчитаны на возбуждение тех мужчин, у которых с эрекцией не все в порядке. Для возбуждения духа и тела импотентов, скажем. Последний король Франции Людовик XVIII возбуждал себя тоже весьма оригинальным способом. Он брал из табакерки понюх табаку, клал его между грудей своей любовницы, а затем, сунув свой бурбонский нос в это место втягивал в ноздри табак, приходя от этого в сильнейшее возбуждение. А когда ему «приелся» несколько этот способ нюхания табака, он разнообразил его новыми нововведениями. Приказывал своей любовнице встать на четвереньки, а потом задирал ей юбки и в хорошо вытянутую попку клал между ягодицами щепоть табака. Втягивание носом табака из такой «табакерки» доставляло королю неимоверное удовольствие, вполне заменяющее собой половой акт. И хотя все сохранялось в большой секретности и происходило в сугубо интимной обстановке, придворные скоро «пронюхали», каким это необычным способом Людовик XVIII нюхает свой табак.

Людовик XV, который табак почти не нюхал и красного мясистого носа поэтому не имел, увлекался девочками тоже по-своему. Он очень любил их… мыть.

Он в своем питомнике молодых девиц «Оленьем парке», подысканном для него неутомимыми маркизой Помпадур и камердинером Лебелем, собрав девятилетних-десятилетних девочек, самолично им, голеньким, натирал губочкой с мылом еще недоразвитые тельца, подолгу задерживаясь на интимных местах. Потом он, как хорошая камеристка, затянет их в корсет, кружевные панталончики наденет, в кроватку уложит и как добрый папаша в лобик на ночь поцелует. Все чинно и пристойно. Никакого разврата. Девочкам еще зреть и зреть в «Оленьем парке», половой зрелостью наливаться, похотливые желания в себя вместе с прочими науками впитывать. Людовик XV по-отечески их опекал, раньше времени их девственности не нарушив. Король ведь богобоязненный человек, он там недозрелую девицу не развратит, в раздор с господом богом не пойдет, а невинные игры с «губочками» — ну кто же серьезно их воспринимал?

Родители, получив немалую мзду за своих несовершеннолетних дочерей, только спасибо королю говорили за хороший уход и воспитание. Девочки подрастали, чтению, письму и молитвам (и не только) учились, «папашку» чтили, и, когда достигали половой зрелости, их, как гусынь на убой, приводили к королю для более конкретных занятий. Теперь это будет хорошо обученная своему ремеслу проститутка, служащая хорошему господину Н… О, король Людовик XV никогда в «Оленьем парке» не выступал под собственным именем, хотя это была для всех тайна Полишинеля.

За красивую девственницу король хорошо платил. Об этом знал эротоман, пройдоха и хороший литератор Казанова, приведя к королю обольстительную молоденькую наложницу Луизон Морфи, будто сошедшую с картин эротических художников. Тело ее было так совершенно, формы так округлены и так она эманировала сексом, что Людовик XV по. — настоящему увлекся ею и продержал в «Оленьем парке» целых три года, где она родила ему сына. Но из-за своей глупости и непоправимой дерзости была с позором изгнана из «Оленьего парка». Эта девица вздумала занять место самой маркизы Помпадур и, почувствовав себя очень уверенно в пламенных объятьях короля, брякнула, имея в виду Помпадур, нечто невозможное: «А как поживает старая кокетка?» Такой неслыханной дерзости, такого неслыханного неуважения к могущественной маркизе король даже соблазнительной любовнице простить не мог. И Луизон Морфи была навсегда изгнана из «Оленьего парка».

Да, многие думали, что с выходом Помпадур из постели короля ее «звезда» навсегда потухла. Не тут-то было. Не забываем, что это, прежде всего, очень умная женщина, с которой не считала для себя зазорным переписываться даже наша великая Екатерина II.

Чтобы сохранить свою власть, Помпадур следовало сделать то, что она и сделала: создать «Олений парк». У короля Людовика XV по мере развития старости и прибавления седин в волосах половое влечение не только не уменьшалось, но приобретало все новые, более изощренные формы. Как говорится, «седина в бороду, бес в ребро». Но «бес» Людовика XV какой-то нетипичный, уж очень требовательный, он, как капризный ребенок, требовал все новых и новых развлечений, порой самых фантастических, самых необыкновенных. Словом, знаете, здесь как у того восточного шаха, который обещал своим подданным огромную награду тому, «кто выдумает новые удовольствия». Маркиза Помпадур с ног сбилась, выискивая королю новые удовольствия. Эротика, насыщенная фантазиями, подогреваемая возбуждающими средствами! Это развратному королю надо! Примерно в то время герцог Ришелье (родственник тому, знаменитому!) писал о короле, хотя сам был далеко не святой: «Распутство Людовика XV дошло до того, что он стал прибегать к специальным средствам для обольщения добродетельных женщин. Он добился близости с мадам де Сад, угостив ее сладостями, в которые был подсыпан порошок из тертых „шпанских мушек“. Гостью охватила такая неистовая страсть, что королю без труда удалось овладеть этой некогда неприступной крепостью»[131].

Ну, плакаться над соблазненной мадам де Сад мы не будем. Здесь ведь по пословице «Как аукнется, так и откликнется», ведь подмешивание «шпанских мушек» в сладкие конфетки выдумал не кто иной, только сам маркиз де Сад. И однажды он так «переборщил» с их порциями, подмешивая их к сладостям проституток, что был арестован и чуть было не пошел сидеть в тюрьму за их отравление, пока они, мучимые желудком и рвотой, несколько дней приходили в себя. Последнюю любовницу короля Людовика XV дю Барри тоже обвиняли в том, что она подмешивает королю в еду порошок из «шпанских мушек» и изрядно изнуряет его организм половым излишеством. К «шпанским мушкам» в свое время прибегала и сама маркиза Помпадур, когда, по ее словам, «стала холодной, как утка». Хиленький, но горячо любимый Екатериной Великой ее любовник Ланской увлекался коктейлями собственного приготовления и авторства: в смесь водки с ананасным соком подмешивалась изрядная порция «шпанских мушек».

Да и вообще, дорогой читатель, покажите нам хоть одного порядочного монарха, который бы в то время не употреблял «шпанских мушек»? Да что там монархи! Даже простым смертным это средство было по средствам! (За тавтологию извините!) Не то что сейчас, когда излишне прорекламированная и еще более излишне дорогая «виагра» сделала для бедняков секс практически недоступным, если малость у человека детородные органы импотенцией страдают. Прямо беда бедноте пришла! Предлагаем им задуматься над своей печальной, без половой радости жизнью и бросить подобно пролетариям клич: «Импотенты всех стран, объединяйтесь!» Авось государственные власти задумаются над вопросом снижения цены на это чудодействующее лекарство! Нет, как там ни говорите, а раньше демократизм в этом вопросе существовал полный, и каждый бедненький солдатик даже мог себе возбуждающее средство позволить. С тех пор как какой-то там английский врач, исследуя раненых и больных лихорадкой солдат в военно-полевом госпитале, не обнаружил феноменальное явление повальной эрекции почти умирающих солдат, это средство стало доступно даже бедным. Революционное великое открытие произошло, как всегда почти в жизни и истории бывает, совершенно случайно (вспомним ванну Пифагора и яблоко Ньютона). Врач, осматривая обложно больных и раненых, обнаружил, что у них из-под простынь не только стоны слышны, но видны стоящие как штыки детородные органы. Врач поинтересовался, конечно, причиной такой повальной эрекции солдат, и оказалось, что кормили их лягушками из близлежащего пруда, которые, в свою очередь, кормились какими-то там мушками (к чему нам их латинское название!), а в организме этих мушек было сильно возбуждающее вещество, из которых потом делали порошки и распространяли по аристократическим салонам, так что и до королей это средство благополучно добралось, к вящей их радости и на пользу любовным утехам!

Но возвратимся, однако, к проблеме Людовика XV и маркизы Помпадур. А проблема и в самом деле хотя и тривиальная, но не маленькая. Маркиза Помпадур перестала короля как женщина удовлетворять. И он все чаще стал смотреть на нее как на своего министра в юбке, чем как на женщину «без юбки». И что уж особенно обидно для женщины, от любовных утех с ней начал явно отлынивать. Да и внешне она стала для него очень даже непривлекательной. Развивающаяся ранняя чахотка совсем иссушила ее тело, и она стала худой как вобла, да еще и без груди. Людовик XV славился тем, что особенно любил огромные женские груди, и только полногрудые, пусть даже уродливые, женщины могли рассчитывать у него на успех. А тут даже намек на грудь исчез. И как с такой плоскогрудой кашляющей воблой в постель ложиться? Но будучи от природы деликатным и хорошо воспитанным, свой протест и брезгливость только в завуалированной форме выражал, в явной — стеснялся. Лягут, скажем, они в совместной постели, маркиза, начиненная «шпанскими мушками», на любовное искусство силится, а король только зевает с плохо скрытой брезгливостью, потом соскакивает, как из рогатки выстреленный, с совместного ложа и перебирается на твердую софу, якобы от того, что «жарко». Маркиза в слезы. Обидно женщине, конечно. Еще недавно король был в восторге от ее сексуальных услуг, и хотя некоторые историки в галопе переборщили, приписывая маркизе следующие слова короля, сказанные своему камердинеру Лебелю: «О, боже! Какое неистовое наслаждение сексуальное я испытываю с маркизой». На что Лебель отвечал: «Это потому, что ваше величество никогда не было в борделе». Слова короля к другой маркизе относились к дю Барри, которая вообще никогда Помпадур не видела!

Но не важно. В общем, когда-то король был сексуальными услугами Помпадур доволен, теперь нет — вот печальная истина. Умная маркиза Помпадур быстро поняла всю опасность своего положения, плакать и стенать перестала, слезы быстро вытерла и «утерла нос министрам». Смотрите, как они вместе с придворными радостно руки потирают: наконец-то деспотическому и абсолютному владычеству ненавистной маркизы Помпадур пришел конец. Вот-вот по примеру других королей, не церемонившихся со своими опостылевшими куртизанками, ее посадят в телегу, пардон, в возок, дадут в ручки горсть бриллиантов, и айда — в путь-дорогу! В монастырь ли близлежащий, в отдаленный ли замок, или вообще к экс-мужу — это уж на нее, куртизанки, усмотрение, но только непременно подальше от дворца и с глаз долой. Феномен истории или феномен ума Помпадур, но такое не случилось! И когда она стала неугодной королю как женщина, она стала угодной как самый близкий друг, соратник, приятель, заботившийся о сексуальных наслаждениях короля. И вот тогда-то, дорогой читатель, появился «Олений парк» со множеством маленьких уютных особнячков, в которых по две, по три жили маленькие развратницы в очень изысканной обстановке. Когда они беременели и разрожались ребеночком, заботой Помпадур и камердинера короля Лебеля было будущее их устроить. Выгодно замуж выдать, приданое дать и судьбой ребенка, воспитываемого чаще всего в каком-нибудь монастыре, поинтересоваться. Словом, незаменимая во всех отношениях дружба, подкрепленная отсутствием сексуальных друг к другу влечений. Так поступают умные люди. Так поступил наш светлейший князь Потемкин, когда он наскучил Екатерине Великой и ей нужен был новый любовник. Он стал ближайшим другом царицы и поставщиком любовников. Каждый какой смазливенький драгун, стоящий на страже в Царскосельском дворце, прежде чем в постель к царице улечься, должен был смотр у самого Потемкина пройти, и только его рекомендация давала любовнику царицы звание фаворита.

«Олений парк» был великолепно оборудован. Все здесь способствовало «кайфу», как теперь говорят. Все располагало к неге и удовольствиям. Тут уж порядочно пришлось маркизе Помпадур напрячь свою фантазию. Собственно, опыт в деле оборудования нелегальных гнездышек, правда, не такого масштаба, у короля уже имелся. Он еще значительно раньше, чем произвел маркизу Помпадур в официальные фаворитки, устраивал замечательные оргии в своих «маленьких кабинетах». Они размещались под крышей дворца вокруг «Оленьего парка» и представляли собой множество маленьких комнат, соединенных между собой винтовыми лестницами. Собственно, это был дворец в миниатюре, куда вход королеве Марии Лещинской был строго воспрещен. Здесь король наслаждался обществом красивых женщин, вкушал роскошные яства, и те оргии, которыми известен позднее будет «Олений парк», здесь только зарождались. Тут же король устроил свои мастерские, где любил поработать физически несколько часов. А он прекрасно резал по слоновой кости и вообще изучил множество ремесел, начиная от пекаря и кончая виноделием. Здесь в его пекарне выпекались сдобные булочки, которые подавались дамам к кофе, самолично сваренному королем. Варить кофе он был мастер, и не будь королем, вероятно, только на одном этом умении мог бы заработать себе на жизнь. Собственно, с появлением «маленьких кабинетов» и начинаются измены короля своей жене. До этого он очень верным супругом был. Регулярно, день за днем, то бишь ночь за ночью, хаживал в спальню своей жены, сопровождаемый одним только камердинером, без лишней свиты, не в пример другим королям. Ну и «вышагал» десять детишек в течение десяти лет. А раз даже получилось четверо детишек в течение трех лет. Это когда у него близнецы-девочки родились. Двое детей, сын и дочь, умерли, и вот теперь растут один хиленький дофин и семеро относительно здоровых девок. Мария совершенно измучилась беспрестанными родами и перестала пускать короля к себе в спальню. Или пускалась на хитрость. Король ее в нетерпении в постели дожидается, а она, босая, на коленях, на полу богу молится, одним глазком поглядывая, не уснул ли сексуально ненасытный ее муж. И нарочно продолжала молитву так долго, что король и впрямь засыпал, не дождавшись после бога своей порции любовных утех. А наутро недоумевал, ничего не помня. Прямо по Маяковскому: «Была любовь или нет? Какая? Большая или крошечная?» А скорее всего не большая и не маленькая, а просто никакая — пресная, как тесто без дрожжей. Недаром придворные иронизировали: «В спальне королевы только одни мухи нескучные».

И конечно, вместе с растущим интервалом в любовных сношениях с супругой росло и отчуждение к ней как к женщине. Но даже уже не испытывая к Марии сексуального влечения, король все еще метресс себе не заводил. Весь королевский двор изумлялся такой верности короля. Весь Версаль насквозь с «ног до головы» преступной любовью пропах, а король хоть бы хны. Дальше разговора с дамами о музыке и балете дело не идет. Уже все придворные, все министры давным-давно метрессами обзавелись, а король все еще верность жене соблюдает. Видали вы такое? Моральность блюдет и как на тяжелую службу вечерами в спальню жены плетется. Но плоть взяла, конечно, верх у двадцативосьмилетнего короля. Оставил он альков своей тридцатипятилетней супруги. Наконец-то! В один прекрасный день после особо бурной сцены, во время которой Мария осмелилась протест на свою долю многодетной матери выразить, король по обыкновению (когда сердился) хлопнул дверью, но против обыкновения в нее уже больше не вернулся. Отныне в спальню жены король больше «не ходок». Радоваться королеве или нет, что у нее соперницы появились и немного ее сексуальную недолю облегчили? Она и сама не знала, но на всякий случай метресс короля благосклонно принимала и даже иногда подарочками одаривала. А король начал по-настоящему веселиться в «маленьких кабинетах». Впрочем, нет, по-настоящему он веселился в своем «Оленьем парке». Все там любовной истоме и неге способствует. Комнатки небольшие, но уютные и со вкусом обставленные. На стенах похабные картины вывешены, сценки из эротической жизни мужчин и женщин. А особенно привлекала одна картина, написанная с живой модели Луизон Морфи: лежит себе на столе так беспечно, будто на травке расположилась, голая Морфи, ноги широко расставила, а какой-то субъект с птичьим носом внимательно ее гинекологическое строение рассматривает. Ну чем не современная порнография, только куда как более утонченная и не так натуралистичная.

Хаживал Людовик XV в свой «Олений парк» весьма охотно, и регулярно и инкогнито, выдавая себя за богатого польского дворянина. Но вскоре все проститутки узнали, кто на самом деле посещает их обиталище, когда выкрали из кармана «поляка» письмо, адресованное кем-то французскому королю. Но всем этим бывшим швеям и фабричным работницам (девочки из бедного люда брались) маркиза Помпадур строго приказала соблюдать видимое инкогнито, и спектакль продолжался ко взаимному удовольствию обеих сторон. Ну теперь-то, наконец, маркиза Помпадур может беспрепятственно управлять государством. Каждому свое: стареющему королю низменные эротические удовольствия, ей — государственные дела.

А дух в «Оленьем парке» был настолько пропитан эротизмом, что не было там, кажется, такого предмета, который не говорил бы о цели «этого домика». Ели там изысканные, пикантные и дорогие блюда, обильно приправленные «шпанскими мушками», из эротического сервиза, где нимфы и сатиры с огромными фаллосами переплетались голыми телами. Пили чай, кофе и шоколад из чашек с блюдечками, на которых изящные пастушки в соблазнительных позах и с задранными юбками провоцировали пастушков, играющих на дудочках. Черти и ведьмы совокуплялись на табакерках, на рисунках обоев, на медных канделябрах. Эротика исходила от всех этих мягких плюшевых, шелковых и бархатных диванчиков, подушек, креслиц и картин на стене. Самый интимный дамский туалет, как, например, подмывание половых органов, совершался в присутствии подруги. Медальончики и украшения обнаженных грудей юных красавиц изображали сцены из эротической жизни. Верхом шедевра был медальон с изображением дамы, водящей пальчиком по кроваво-красному рубиновому фаллосу мужчины.

Культ фаллоса! Не Людовик XV и не маркиза Помпадур его исповедовали! С давних, даже незапамятных времен существовал этот культ. В Древнем Риме большие деревянные фаллосы торжественно провозили на повозках по городу, после чего матроны украшали их цветами. Ничего зазорного в этом не было, и фаллос отнюдь не связывали с эротикой, ибо он первоначально символизировал просто плодородие. Эмблема фаллоса, как символ плодородия, была настолько распространена, что ею украшали жители свои дома. Когда в восемнадцатом веке археологи раскапывали руины древнеримского города Помпеи, разрушенного извержением вулкана Везувия, то они обнаружили, что редко на каком доме не был нарисован фаллос, а его скульптура величиной свыше двух метров находилась прямо возле городских ворот. На доме пекаря вместе с барельефом фаллоса была обнаружена надпись: «Здесь обитает блаженство!» Поди догадайся, что восхвалял пекарь: свои булочки в виде фаллоса или радость от обладания таким фаллосом. Давно существовало поверье, будто ладанки в виде фаллоса излечивают от золотухи и охраняют от порчи. Матери повально надевали своим детям на шею ладанки с изображением мужского органа. В той же Помпее найдено очень много амулетов-фаллосов из бронзы, золота, серебра, кораллов, янтаря, слоновой кости и прочего материала в зависимости от фантазии и средств его обладателя. И совсем уж удивились ученые, когда начали находить фаллосы, сделанные… из глины. Так бедняки, у которых золота и слоновой кости не было, выходили из положения.

По мере роста поклонения фаллосу он сам стал изменять свою натуральную форму. Людям хотелось видеть его могущественным и не так отвлеченным от животного мира природы. И вот появились фаллосы с головами птиц, драконов, различных хищников. И если вы поедете в турецкий город Тарсуи (правда, говорят, недавно его здорово землетрясение потрепало), то там можно увидеть скульптуру, на которой два огромных фаллоса заняты важным делом: они распиливают огромный глаз.

Император Наполеон III.

Постепенно с течением времени невинный и сам по себе здоровый культ фаллоса стал приобретать эротические оттенки. Люди начали превратно понимать, а скорее правильно, значение органа, которому они поклонялись. И фаллос стал неизменным украшением всех борделей. Не только в мертвой натуре, но и в живой. Он стал искусственным органом и начал выполнять свои прямые функции. В тех гаремах восточного шаха, который не всегда успевал «обслужить» всех своих многочисленных наложниц, они должны были довольствоваться искусственным органом, сделанным из черного дерева и слоновой кости. Аристофан ознакомился с половым мужским органом, искусно выполненным из кожи. Но наивысшего мастерства по конструированию искусственных органов достигли эти коварные тихони — японские женщины. И ничего, что внешне это приспособление совсем даже фаллос не напоминает, для хорошего мастурбирования натурализм не обязателен, главное результат. А эти два металлических шарика, выполненных из очень тонкой латунной меди и величиной с голубиное яйцо, говорят, получше живого самурая любовную страсть удовлетворить могут. Один шарик пуст, другой наполнен ртутью с маленьким металлическим язычком. Приведенный в движение, шарик вибрирует. Технология пользования такими шариками не так сложна, как их конструкция. Вкладывайте шарики во влагалище и ритмично двигайте бедрами — роскошь невообразимая! И так популярна эта конструкция в Японии, что и название ей придумали — ри-но-тама! Как же все культурно в Японии! Не придешь же в магазин с эротическими вещами и не скажешь: «Э, дайте мне, ну…» И как назвать, не знаешь? Мужской член? Орган? Фу, как грубо! Телевизионная передача «Про это», про что, сами знаете, советует назвать… как собачку — «Дружком». Но не каждому понятно будет. Нет, в Японии «это» решили окончательно и бесповоротно. Там дамочка в кимоно придет в магазин и культурно скажет: «Дайте мне, пожалуйста, ри-но-таму!»

И оказывается, это самое ри-но-таму очень даже распространено и в Индии, а с некоторых пор и в Китае. Им проститутки, которым, естественно, «эрги» (мужской член по-японски) порядочно оскомину набило и нужны более отвлеченные развлечения, любят пользоваться. А вот лесбиянки не очень. Им подавай натуральное сходство с мужским естеством, особенно когда одна из них в роли мужчины выступает. Наука, конечно, пошла им навстречу. И теперь в любом порядочном магазине по продаже эротических вещей вам покажут на выбор с дюжину различных мужских органов из самого разнообразного материала. Даже дошли до такого совершенства, идя навстречу похоти человека, что придумали искусственную пластмассу, на ощупь не отличимую от живого тела. Продавщица так нахваливала свой товар одной заинтересованной клиентке: «Вы пощупайте только! Разве вы отличите от живого органа?» Ну, женщинам, конечно, такая забота науки об их эротических удовольствиях здорово понравилась, иная уже и мужа не подпускает к себе — ей приятнее с искусственным органом время в постели проводить. Писатель Мартон рассказывает, как жена предпочла искусственный орган живому «инструменту» мужа.

Рай наступил и для монашенок! В восемнадцатом веке они пользовались стеклянными скляночками, наполненными теплой водицей, дабы «отнять у плотских вожделений их остроту». Духовенство, конечно, такой монастырский разврат не одобряло, а вот сексопатологи не очень возражали. Они считают, что физическое удовлетворение, чем бы оно ни было вызвано, но необходимо человеку. Человеку нужна так называемая «разрядка», а если под рукой своего мужика нет, хороший искусственный орган недоступен, то сексопатолог Гевлок советует женщинам в панику не впадать, а поискать на своем огороде вполне для этой цели пригодный овощ: ну там огурец какой, морковку или даже редьку. Он так и пишет: «Пользование ими в этом отношении безвредно и редко доходит до помощи хирурга»[132].

Это к предостережению тех «страстных» женщин, втыкающих себе во влагалище без разбора колющие предметы, и хирурги потом вытаскивали из них шпильки, кисточки и даже платяные щетки. А кто не верит в возможность такого мазохизма над собственным органом, то у англичанина Мирабо открыт домашний музей, где экспонатами служат предметы, извлеченные из женского влагалища. На особое внимание претендует обыкновенное куриное яйцо, коим нетипично «наслаждалась» одна замужняя дама.

Кончая наши выводы о нетрадиционном сексе, скажем, не Людовик XV и не маркиза Помпадур его придумали, но вот усовершенствовали они его значительно. Об эротических стульчиках Людовика XV, находящихся в «Оленьем парке», слышали?

Садится, скажем, голая проститутка на хорошенький стульчик и незаметно нажимает пружину. И что вы думаете? Ее руки моментально оказываются скованными, спинка стула откидывается, образуя подобие ложа, а узница предстает перед любовником вполне готовая к флагелляции, то есть для пущей эротической пикантности быть поротой бичом! А этот тип удовольствий, как известно, Людовик XV очень любил. Недаром его последняя любовница дю Барри настолько вошла во вкус флагелляции, что независимо от настроения и желания короля часто просила ее, голую, пороть.

А о кресле Либертина слышали небось, дорогой читатель? Этот славный инструмент пыток и наслаждений, применяемый по отношению к не совсем уступчивым женщинам, очень даже мужчинам в их любовных удовольствиях помогал. Такой упорствующей женщине, видите ли, честь надо свою сохранить, когда у мужчины того… силы вздыбились. Тогда он приглашает дамочку, пришедшую к нему вечерком неизвестно для какой, целомудренной, думается ей, цели, сажает на прекрасное кресло. Трон — не кресло. Такое ей, значит, почтение как королеве от кавалера. А сам не будь дураком быстро нажимает какую-то скрытую кнопочку. И что вы думаете? Не успела дама очухаться и происходящее понять, как оказывалась в сильных тисках пяти пружин. Две ее плечи держали, две за колена схватывали и бесцеремонно, как на гинекологическом кресле, ноги ее раздвигали, а пятая ее тело назад откидывала, и в таком удобном для любовного акта положении дамочка перед кавалером представала. Рот ей, конечно, пружинкой или кляпом каким не закрывался, а кричи себе на здоровье, особнячок отдаленный и без слуг — свидетелей нет, а кавалер тебя силой в сей особняк не загонял. Поди докажи изнасилование?

Нет, дорогой читатель, мы совершенно не согласны с утверждением Софокла, радующегося наступлению старости только потому, что этот возраст якобы избавляет человека от «оков чувственности». «Была бы жизнь восхитительна без плотского наслаждения!»[133] — восклицает он. Ну там себе цветочки нюхай, внуков расти, а свое естество используй только для естественных надобностей мочеиспускания. Рай, не жизнь! Практика, однако, показывает, что чувственные наслаждения не только с наступлением возраста не исчезают, но приобретают все более изощренные и утонченные эротические формы, когда немощное тело в соединении с чувственным духом особенно нуждается в сексуальном разнообразии, доходящем даже до патологии. Людовик XV к старости впал в состояние какого-то эротического помешательства. Все самые изощренные формы секса были ему по вкусу, и нередко это граничило с самым настоящим садизмом, коему подвержены люди патологические, с психически надломленной психикой, типа маркиза де Сада, от имени которого и произошло название садизма. То, что маркиз де Сад не мог удовлетворять свои половые чувства без задавания физической боли объекту своего вожделения, — факт хорошо известный. Этот несчастный человек, хороший литератор и ученый, тоже имел свой «домик для удовольствий», и представлял он собой истинную мастерскую пыток.

Ох, маркиз де Сад, маркиз де Сад, какую же великую загадку вы для исторических психологов представляете: вроде умный человек, а такие безобразия? Примерно, дорогой читатель, такими словами выразился полицейский пристав, пришедший арестовывать за эти безобразия де Сада в его маленьком домике на улице Аркюэль. Маркиз действительно умный, к тому же женатый и обремененный детишками человек, к тому же большой ученый и изобретатель, но вот в материальном отношении — бедный человек. Средств у него, чтобы свой «маленький домик», по примеру других вельмож, достойно обиходить, нет. И не будет в его домике ни фарфора севрского, ни посуды золотой, ни даже эротических картинок на стенах. На стенах, голых и плохо покрашенных, — плетки висят, иногда измазанные кровью, иногда с гвоздями для пущей их значимости. Посередине узкая железная кровать. На одного человека хватит, поскольку ложиться в одну постель со своими куртизанками маркиз де Сад и не думает. У него иные намерения. Ну может, еще какой столик в углу стоял и два хромоногих стульчика. Обстановка, прямо скажем, истинно спартанская и больше на тюремную камеру смахивающая. А это и впрямь камера. Здесь денька два арестованными будут проводить время бедные проституточки из французских портов. Заманив такую проститутку в свой «маленький домик», маркиз приказывал ей раздеться и лечь в постель. Ну эти действия проститутка совершала охотно, поскольку это входило в ее обязанности. Но вот, когда маркиз начинал девушку связывать, то не каждая соглашалась. Эта услуга флагелляции, то есть быть поротой кнутом, не каждой была по вкусу, и за это особая плата полагалась. Поэтому происходил торг между проституткой и маркизом де Садом. Дама свой протест выражала и требовала плату вперед, на что маркиз не отвечал, только молча продолжал связывать. Когда ручки и ножки девицы были прочно прикреплены к железным стенкам кровати, начиналось битье по голому телу. Вопить от боли и страха проститутке не возбранялось, ротик ее кляпом не закрывали: место отдаленное, пустынное, стены толстые, окно замкнуто. Ну какой проходящий под окнами прохожий ее вопли услышит и на помощь придет? А ори себе на здоровье! Потом маркиз де Сад, оставив окровавленную плетку, а чаще педантично повесив ее на прежнее место, принимался за более изысканную процедуру: сейчас он остреньким ножичком, напоминающим хирургический скальпель, будет немножечко девушку резать. О, совсем неглубоко исполосует ее тело. А потом он вынет из кармашка целебную мазь, бальзам собственного приготовления, над которым несколько лет работал, усовершенствуя и на девицах экспериментируя, и осторожно ее раны смажет. Ну, наконец-то дело сделано! Теперь малость и отдохнуть можно, закурить папироску (вот мы только не знаем, курил ли маркиз де Сад, нас об этом историки не известили). Через два дня маркиз придет, чтобы радостно убедиться, что его бальзам и впрямь чудодейственен. И что хоть сама девушка полумертвой лежит от страха, жажды, боли и голода, раны ее того… почти зарубцевались. Вы представляете, дорогой читатель, какое поразительное открытие Францию ждет? Хоть в срочном порядке вводи премию Нобеля и де Сада ею одаривай. Ведь теперь во всех французских госпиталях почти не будет раненых солдат. Их мгновенно вылечат чудодейственным бальзамом маркиза де Сада. Но мы бы, конечно, дорогой читатель, здорово бы против истины погрешили, если бы в действиях де Сада усмотрели только садистский эффект открытия, минуя эротизм. Нет, конечно, эротика тоже была, и мы вам весьма лаконичным и бесстрастным языком Б. Партриджа о ней расскажем: «Нанял (конечно, де Сад. — Э. В.) в борделе трех девиц и избивал их и требовал, чтобы они избивали его, для чего предназначался громадный окровавленный хлыст с вделанными в плеть гвоздями. Затем маркиз совершил анальное совокупление со всеми тремя девушками, и сам подвергся аналогичному обращению со стороны слуги»[134].

Философия вседозволенности насилия над женщиной у де Сада в какой-то степени воплотилась в его романах «Алина» и «Валькур». О женщине он так писал: «Публичная женщина — это презренная рабыня любви. Ее тело, созданное для наслаждения, принадлежит тому, кто за него заплатит. А раз ей заплачено, все дозволено и законно»[135].

И долго, конечно, он творил бы свои беззакония, окупая поступки деньгами, пока раз ему это не удалось, и он вынужден был шагать в тюрьму. Однажды тридцатишестилетняя Роза Келлер, когда-то жена пирожника Валентиса, бедная вдова после его смерти и, наконец, уличная проститутка, была приглашена де Садом в его «маленький домик». И там он проделал с ней все точно то же, что мы вам выше описали, но только финал был другим. Розе Келлер удалось освободиться от связывающих ее пут, и она, голая, окровавленная, побежала прямо в полицейский участок. Де Сад был арестован. И кто же, вы думаете, его из тюрьмы освободил? Сам король Людовик XV, де Сад у него офицером-знаменосцем служил, а его жена и теща очень за него просили, — такова и впрямь была аргументация короля. Розе Келлер заплатили сто луидоров и быстренько выдали замуж. Снисходительность жены на безумный разврат мужа просто не находит себе аналогов ни в истории, ни в литературе. Всегда во всем оправдывать супруга, истово бороться за его освобождение, любить его неизменно постоянно, да еще внушить детям огромное уважение к отцу — ну кто на это способен? На это была способна только Рене Пелажи, как будто бы любовные напитки не принимавшая, но поступающая с тем же любовным фанатизмом. В сущности, ни как человек, ни как мужчина де Сад ничего жене не мог дать. Его чувства давным-давно, а даже всегда, принадлежат и принадлежали некоей Луизе, которая приходится родной сестрой его жены. А к ней у де Сада ну прямо неземная страсть развивается, как будто бы и он попробовал любовные напитки. «Луиза» — стало любимым именем его героинь, которые представлены в его литературном творчестве как идеальный женский образ, полный добродетели. Ведь этот ни с чем не сравнимый развратник, примешавший к своей эротике жестокость и давший название этому явлению как садизм, мог в своих творениях создавать образы добрых и добропорядочных женщин. К живой Луизе он чувствовал такую страсть, что уже не в силах был ее побороть. Он бросается к ее ногам и умоляет ее оставить все: отечество, семью и женский стыд, только бежать с ним, бежать, чтобы наслаждаться любовью. И уговорил все-таки, такова была необъяснимая сила какого-то магнетизма, исходящего от этого человека. Они бежали в Италию. Не знаем только, практиковал ли де Сад и на ее теле свой чудотворный бальзам, думаем, что нет, там в романтическую любовь перчик садизма не примешивался, но вот что жизнь он этой женщине испортил — это точно. Ведь она будет вынуждена, заклейменная позором, возвратиться во Францию и поступить в монастырь. Навсегда уйти и от светской жизни, и от неземной любви совершенно не предсказуемого человека. А его арестовывают, и уже надолго. И начиная с 1772 года де Сад больше будет в тюрьмах и темницах время проводить, чем на свободе. Целых двенадцать лет будет он сидеть в итальянской тюрьме, потом, убежав во Францию, будет попеременно то выходить из тюрьмы, то его снова будут заточать в Бастилию. Понемногу будет сходить с ума, вперемежку с литературным творчеством и открыванием новых совершенных лекарств, пока, наконец, одинокий, не умрет в 1815 году в сумасшедшем доме.

Насколько мы знаем, все шарлатаны, авантюристы, как их называли, занимались творческими открытиями, и бальзам де Сада — это только малая лепта, так, щепотка приправ в колдовской кухне этих «ученых». То Калиостро изготавливает какие-то чудодейственные снадобья по омолаживанию, выставляя свою восточную красавицу, пятидесятилетнюю жену, восемнадцатилетней девушкой, которая якобы каждый день выпивала стакан целебной воды «Калиостро» и, подобно тому живительному источнику из сказки, не только не старела, но даже молодела с каждым годом. Аристократы, конечно, полезли в шатер к Калиостро (его жена всех пациентов в восточном шатре принимала), получали пузырьки с целебным раствором и набивали карман жулика. Пока наша государыня Екатерина Великая не прекратила это: она дала иностранным «гастролерам» 20 000 рублей отпускного и приказала убираться вон из России и дурачить другую страну. Такой другой страной стала Германия, где Калиостро «выращивал» маленькие бриллианты, их величину маленького горошка преображая в дородный боб. Но пока эффект этого взращивания давал результаты, Калиостро успел набить свой карман этими самыми бриллиантами-горошинами, отданными ему как сырье доверчивыми немками, да и был таков.

Франсуаза Ментенон.

Трудился на поприще науки и еще один жулик-авантюрист и литератор Казанова. Он, одиннадцать раз зараженный венерической болезнью, решил не только свою участь облегчить, но и участь всех слишком падких на секс дам, введя нововведение: кондомы. Но гораздо раньше это сделал английский врач Кондом, от имени которого и произошло это название. Он делал свои кондомы из кишок овцы, и мясник ну прямо не мог ему вдоволь это сырье поставлять, таким огромным успехом они начали у дам пользоваться. Да, наши жулики-авантюристы с садистическими и неумеренно сатириазистическими наклонностями здорово науке послужили и свою лепту в мировую историю открытий внесли. И если у нас когда случится свободное время, мы обязательно над этим вопросом задумаемся, ибо пора, кажется, не только их преступления раскрывать, но их гениальный ум немного обнажить. Маркиз де Сад оставил после себя довольно большое количество литературного творчества (в тюремной камере написанное), на воле некогда, на воле надо было успеть еще какой «маленький домик» в аренду взять и научные опыты над проститутками производить. И его роман «Жюстина» заслуживает внимания не только читателей, но и иного режиссера, не очень щепетильного в делах нравственности. Ну например, так же нещепетильного, как всемирно известного поляка Полянского, у которого жену красавицу Шаррон религиозная секта массонов зверски убила, а он сам в отместку изнасиловал двенадцатилетнюю американскую девочку, и теперь этому великому человеку въезд в Голливуд заказан: его в Америке тюремное заключение ждет. Это ему не мешает разъезжать по всему миру (кроме Америки, конечно), создавать гениальные фильмы и «плевать на моральность», везде принимать награды, и почет, и уважение. Так что все относительно. И если какой режиссер захочет увековечить на экране творения де Сада, пусть не смущается неморальной личностью их автора. Нам история и жизнь дает примеры, когда порок и чистота так смешались друг с другом, что этот комок двух дерущихся собак невозможно разделить.

Нас вообще удивляет, дорогой читатель, что почти у всех гениальных личностей так много скрытых или явных, но пороков. За свои врожденные пороки де Сад сидит теперь в тюремной камере в Италии. Обстановка здорово напоминает его «маленький домик» в Париже. Та же железная кровать, тот же засаленный стол с погнувшейся жестяной кружкой, и два колченогих стула около него. Но вместо плетки у него теперь в руках бумага, а вместо ножичка гусиное перо. И здесь де Сад создает свои шедевры, а в перерывах между оными отвечает на полные ласки и нежности письма жены. Она там у себя в усадьбе по ночам спать не может, днем бегает по канцеляриям и королевским прихожим, все стараясь мужа из заключения вырвать. Только ответы его жене лишены не только нежности, но даже элементарного уважения. Это письма рубашного, грубого человека. Она пишет: «Всевозможные мысли лезут мне в голову». Он отвечает: «Мне тоже, но только в другое место». Не интересно ему на слезливые эпистолы жены отвечать той же монетой. Вот письма ее подружки, девицы де Руссе, — совсем другие «пироги». Эти письма удовлетворяют интеллектуальную душу де Сада. Они глубокие, как на старую образованную деву пристало, полные философских мыслей, написаны хорошим слогом, в них много подтекста, словом, де Сад охотно ей отвечает, переписка набирает размах, и вот уже скоро старая дева заочно безумно влюбляется в де Сада. С огромным трудом, преодолевая все препоны тюремного начальства, шлет ему дорогие подарки и изысканные съестные припасы в тюрьму, а он в ответ хватает из стакана пощербленную зубную щетку, может, даже с остатками зубного порошка, и посылает в подарок далекой возлюбленной. Она отвечает: «Я в восторге. О, эта щетка для меня дороже стоит, чем пятьдесят луидоров».

Судя по такому точному бухгалтерскому ответу, мы не очень уверены, дорогой читатель, в романтическо-философской душе госпожи де Руссе с ее миссией, скорее, тут какая-то русская или французская купчиха вылазит. Примерно, наверное, так и де Сад рассудил, если, выйдя из тюрьмы, ни свою жизнь соединять, ни свое время тратить с госпожой де Руссе не стал, у него другие любовницы, а среди них сама президентша де Флерье появилась. Удивительно, как женщины, начитанные о страшных злодеяниях де Сада, любили этого человека. Может, потому, что над светскими женщинами он никогда насилий не производил, перед ними он обаятельный, умный, образованный, вежливый и вообще — светский неотразимый человек. Свои чудовищные садистские наклонности он оставлял для женщин низких сословий, чаще для падших проституток.

И настолько своеобразное нам представляется, вообще, отношение мужского пола к проституткам, что, отложив немного наше повествование о дальнейшей судьбе маркиза де Сада, заглянем в историю, в которой проститутки всегда были, есть и будут, да вот отношение к ним в разные эпохи и разными лицами было иное.

Это они, бедные, когда-то великие куртизанки, будуарные царицы, перед которыми курили фимиам могущественнейшие короли, так дико страдали. Это их били плетьми, выставляли на позорном столбе, брили головы, топили, давили, высылали при Карле Великом, Людовике Святом и австрийской Марии Терезе. Потом их кровати позолотили, альковы украсили творениями великих мастеров, подарили особняки, дворцы и замки, приставили лакеев в ливреях, и они стали обожаемы. Им короли ножки целовали, а королевские жены подарками одаривали, пикнуть не смея, это уже при Франциске I, Людовике XIV, Людовике XV и прочих Людовиках. Потом пришла эпоха буржуазии, абсолютизму пришел конец, в Англии стала править королева Виктория, и проституткам в королевские дворцы можно было пробираться только с черного хода, а господам, не могущим жить без «низменного секса», полагалось в терпимые дома со стыдом заглядывать. Модным стала семья, жена с беременным животиком, и девицы легкого поведения как бы растворились. Но совершенно они исчезли с лица земли, дорогой читатель, в эпоху развитого социализма. Не только хорошими колхозами и картошкой с помидорами наверху прославилась эта эпоха. О, она еще прославилась тем, что при таком жизненном «рае» исчезла каста древняя, каста проституток. Их вообще нет и как будто бы никогда и не было. А кто будет нам возражать, мы ответим просто вопросом: «А доказательства у вас есть?» Вы хотя бы один процесс о проституции видели в ту эпоху, хоть один милицейский протокол в кутузке о проститутках читали? Нет.

Конечно, разный там элемент вроде дамы, нарушающей ночную тишь пьяным воем, вы там обнаружите, но вот чтобы женщина тело свое за деньги продавала? Да никогда на свете. Эпоха социализма совершенно как-то само собой, без всякого видимого усилия искоренила проституцию. Но ведь сейчас эпоха капитализма, кажется, до которого шли долго, кроваво, так что совершенно верно народное определение, что «социализм — это тяжелая, трудная и кровавая дорога к капитализму». В эту эпоху пора бы, наконец, вернуть все легитимные права бравой касте проституток. Но нет. Никто и никогда не скажет, по примеру того неумного мальчика, нарушившего весь королевский церемониал: «А король-то голый». Нет у нас голых женщин, продающих свои тела. Есть массажные кабинеты, есть бычки-репродукторы, продающие по объявлениям в газетах свое семя среди мирного домашнего очага, есть какие-то хорошо и комфортабельно оборудованные такси, в мгновение ока превращающие свои сиденья в удобное ложе, есть «маленькие домики». Ну нет, не домики, конечно, это вам не либеральная эпоха Людовиков, но вот комнатки, конечно, и даже в фешенебельных гостиницах. Но наши проститутки, побившие мировой рынок, у себя на родине притеснены, вынуждены маскироваться под спекулянток. А свое джакузи откручивают, чтобы соседи не услышали. Разве это дело? А может, какой темпераментный мужчина хочет эту услугу получить с гарантией ее венерической безопасности и с полным ассортиментом эротических средств, и чтобы выбирать можно было. Где это видано, чтобы в эпоху капитализма клиент не имел права выбора, а хозяин права конкуренции?

А то где-то на задворках Тверской «мамочка» укажет тебе номер машины, и иди ищи ее по подворотням, а там, может, даже и негритяночка оказаться, и, даже если у клиента аллергия на черное тело, он пикнуть в своем выборе не смеет, потому как конкуренции нет, которая возникает всегда, когда товар легально продается. И к чему, дорогой читатель, такое дикое лицемерие? Не знаем, во имя каких моральных плохо или даже фальшиво понятых истин женщина не может открыто, легализированно, безопасно продавать свое тело, если она имеет на это по той или иной причине охоту и если желающих купить этот товар великое множество? Мы, рискуя навлечь обвинение в аморальности, все же скажем: великой аморальностью есть та моральность, которая фальшива и от правды так же далека, как обещания кандидата до и после выборов. И навряд ли нас может успокоить тот факт, что примеры такого чудовищного лицемерия нам история преподносила неоднократно. Вспомним, как богобоязная, богомольная христианка Иоанна I, королева обеих Сицилий, религию с проституцией примирила. Девицы-проститутки! Сложитесь на памятник королеве, ведь она так вас возвысила, в божий храм низменный разврат перенесла, в 1374 году учредив в Авиньонском девичьем монастыре легальный дом терпимости под строгим контролем монахини. Королева трезво рассудила: «Негоже непотребным барышням по всему городу рассеиваться, от бдительного ока стражей порядка ускальзывая, потому как непорядок это. Подброшенные младенцы на помойках валяются, мужчины с французской болезнью поголовно „ходють“ — нельзя так». И вот всех городских шлюх собрали в одно место — в монастырь. Аббатиса над ними главная, но и своих овечек божьих, монашенок, не забывает. А чтобы одних от других отличить можно было, проституткам предписано было носить на левом плече красный шнурок.

А вот вам, дорогой читатель, описание уличной проститутки Венеции, и не перепутайте ее, пожалуйста, с говорящим попугаем: «Одеты в желтое и красное, как тюльпаны, с нагой грудью, с пудами пудры и румян на лице и с прекрасным цветком за ухом». И такие вот «Кармены» расплодились в Римской империи повсеместно и законных жен, конечно, за пояс затерли, ибо ни один добропорядочный гражданин индифферентно пройти мимо такой «пышности» не мог.

За столом проститутки и монашенки в монастырях вместе, конечно, сидели. Богу совместно помолятся, молитву утреннюю сотворят, покушают и по кельям разбредутся, проститутки в свои, монашенки в свои. Если какой клиент к этим барышням со шнурками пожелает прийти, аббатиса ему гостеприимно монастырские ворота отворит и предварительно понюхает — не пьян ли? И напутствие даст — чтобы все тихо и чинно было, проститутку бить не очень, извращений не требовать, сзади — упаси боже, это господу богу нежелательно. А не будешь слушаться предписаний костела, пеняй на себя, у крыльца на всякий пожарный случай бравый солдат стоит, он тебя живо в кутузку отведет. И, напутствуемый такими вот назиданиями, господин клиент направлялся в кельи проституток по своим эротическим делам. «Да смотри кельи не вздумай перепутать, — вслед ему аббатиса кричит. — У нас монашенки чистые, еще ни разу не рожали, не вздумай невзначай испортить!» Мы не знаем, получали ли после такого напутствия клиенты наслаждение у жриц любви с красным шнурком вместо лилии на плече, только клиентов все меньше и меньше становилось, а исследователь Болонез, резюмируя тему влияния притеснения на профессию проститутки, так сказал: «Проституция в городе, что клоака в доме. Убери клоаку, и дом превращается в нечистое и зловонное место»[136].

И это правильное рассуждение — нельзя клоаку в чистое место превращать. В борделе должна царить бордельная атмосфера, очень даже отличная от благопристойности мещанского дома. И великий новеллист Ги де Мопассан прекрасно изобразил это в своих новеллах, а его «Дом Телье», где «стадо» проституток, уехав на несколько дней из города, осиротило почтенных горожан, лишившихся своих развлечений, — это маленький психологический анализ явления проституции. Однако здесь представлена сравнительно небольшая и довольно специфическая каста проституток: провинциальная. А она очень даже отличается от касты столичных проституток: «Проститутка маленького провинциального городка во многом отличается от проститутки больших населенных пунктов. Ремесло проститутки в маленьком городе имеет некоторые преимущества: там мужчина относится гуманнее к женщине. В провинции наложнице уделяют больше времени, поэтому здесь нет той грубой поспешности, которая вызвана усиленным ходом столичной жизни. В провинции разврат более наивный и более чувственный»[137], — писали братья Гонкур в начале двадцатого века.

Примерно то же самое можно сказать и по отношению к клиентам, желающим получить услуги проституток. Богатые буржуа к ним с презрением относились, бедные солдаты с уважением и даже чувства свои оказывали. И известная склонность проституток к солдатам объясняется тем, что они в ней не только сексуальный аппарат видели, но и человека, женщину. Солдат может полюбить и приревновать проститутку. Солдат делит с проституткой свой последний грош, он не стыдится открыто гулять с нею, он даже в случае надобности со множеством орфографических и грамматических ошибок может с фронта и письмо ей послать. И хотя он награждает иногда свою возлюбленную колотушками, но в его любви нет иронии, как, например, у богатых буржуа, презрительно именующих «крысами» девочек одиннадцати-двенадцати лет, дорого за них плативших в изысканном борделе и не желающих в них видеть человеческое существо. Ну что же, раз мужчины относятся К проститутке как к «аппарату любви», они и стали таковыми, и редко какая проститутка способна на любовное чувство, во всяком случае, почти никогда со своими клиентами. Для ее личного эротического удовольствия у нее существуют свои обожатели.

Тот феноменальный случай, который описал Куприн в своем романе «Яма», когда проститутка получала «неземное» сексуальное блаженство со своими клиентами, относится к разряду патологических, и действительно, вконец сошедшая с ума проститутка вынуждена была удалиться в дурдом.

Где человек мог свою душу и тело отвести? Конечно, в домах терпимости. Недаром Дельвиг звал Рылеева пойти в бордель, а когда добропорядочный Рылеев ответил: «Не могу, я женат», Дельвиг парировал: «Ну и что? Разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?» И появились великие проститутки, подобно великим королевам или великим ученым. Кому не известны имена Аспазии, Флоры, Манон Леско, Эммы Гамильтон, Нинон Ланкло и многих-многих других, конечно, совершенно отличных от «законных» метресс королей, тоже прославивших свое имя, но не имеющих, так сказать, права выбора, принадлежащих исключительно монарху, по крайней мере официально. Кто читал Оноре де Бальзака, тот, конечно, знает «каковы блеск и нищета таких куртизанок». Им полагалось быть молодыми, красивыми, модными. Старая куртизанка все равно что старая лошадь, хоть впору пристреливай, ведь не каждый из ее бывших любовников обладал привязанностью Александра Македонского к своей лошади Буцефалу, что даже после ее смерти мавзолей ей построил и город ее именем назвал. Имелось три пути для старой куртизанки: на свалку, в монастырь или стать сводней. Под свалкой мы подразумеваем, конечно, ее жалкое нищенское существование в холоде, голоде и болезнях. Чаще такие старые и когда-то известные проститутки становились своднями. Услуги некоторых проституток сводятся до минимального прикосновения тела. Никаких ласк, никакой предварительной любовной увертюры, и те великолепные эротические сцены, которыми нас одаривает заграничный «Плейбой», запишите в область фантазии авторов программы, задавшихся себе целью привлечь как можно больше масс к своим передачам. В жизни так не бывает. Психика, физическое состояние проститутки даже при очень хорошей актерской ее игре не выдержали бы такого безумного напряжения. В жизни чаще происходит, что, одаряя клиента необходимой интимностью, проститутка даже не позволяет поцеловать себя: «Не желаю, чтобы чужой, грязный, недостойный рот поганил мой собственный»[138].

Королева Виктория Английская.

Королева Виктория и принц Альберт.

Не бывало такого и никогда не будет, чтобы продажная любовь достигала высот настоящей любви чувства. Конечно, следует признать, что хорошо обученная своему ремеслу проститутка, да еще обладающая задатками актерской игры, может создать иллюзию настоящей любви. Именно такие проститутки, называемые куртизанками, очень ценились при дворах королей. Но сейчас, когда наш век начисто откинул всякую «галантность», всякое обожание женщины, даже юнцу, впервые попавшему в руки проститутки, станет ясно, что это далеко не то, что может ему дать любимая девушка.

И вот викторианский век посчитал, собственно, не век, а королева Виктория посчитала, что проституцию можно вполне и навсегда искоренить, если жены будут давать мужьям такое же наслаждение, какое дают проститутки. То есть к механизму любви надо примешать долю чувства, и господа мужья ни за что свой очаг не оставят, будут полностью сексуально удовлетворены, и проституткам придет конец. Но забыла, забыла эта истеричная королева Виктория, вечно бегающая со своими истериками и любовью за королем Альбертом, которому родила девятерых детей, что традиция — великая штука и с ней не спорят и не борются. А по многовековой традиции дамам, то есть женам, и мужьям полагалось лежать смирно и не наслаждаться.

Мужчины повально стремились в бордели, потому что свой альков был не местом наслаждений, а местом супружеских обязанностей. И нередко супруг, обремененный многочисленными детишками, даже пупка жены не видел. Религия, христианско-католическая, протестантская, православная, накинулась на бедных людишек со своими ортодоксальными догмами, где порядочному человеку запрещалось получать наслаждения в собственном алькове. Только дух прекрасен, поганое тело грешно, а и с этим дьяволом — телесным наслаждением — боритесь, христиане, как можете!

«Человек должен любить в другом человеке прежде всего его душу, ум. Только благородная натура может дать наслаждение, стать предметом, достойным любви. Прелюбодеяние становится государственным преступлением. Наслаждение продажной любовью является самым презренным, что есть только на свете. Проститутка уже не пикантная мастерица любви, а развратница»[139].

Не кажется ли вам, дорогой читатель, что так и дышит на нас не буржуазная эпоха королевы Виктории, а эпоха развитого социализма. «Напишите, до какой части тела можно целовать комсомолку?» — письмо восемнадцатилетнего юноши в журнал «Юность».

Человеческое чувство — желание — превратили в эдакий бульонный кубик Галины Бланко — как будто бы и вкусно, да не тот суп, что бабушка на говяжьих мозговых костях варила.

Мы, дорогой читатель, никаких рецептов на тему морального и неморального секса давать не будем: некомпетентны. Мы знаем одно: половой инстинкт — самый сильный из всех инстинктов человека, ну, может, кроме инстинкта самосохранения, и, если его в узкий коридор прописных норм моральности загнать, из него такие дикие вопли раздадутся, что тут вам и преступления, и педерастия, и насилования как из рога изобилия посыпятся.

Пора, однако, возвратиться к нашему маркизу де Саду. А он, родимый, в это время пребывает на временной свободе и пользуется большим вниманием дам, которым «до лампочки» его бредовые увлечения жестокими экспериментами над бедными проститутками. Сейчас у него в алькове проститутка отнюдь не бедная, и он ее не очень-то даже и изувечивает. Это балерина оперного театра Бовуазен. Мы не знаем, из-за каких особых признаков таланта она была принята в королевскую оперу, если внешние ее данные не очень: толстовата, с коротенькими ножками, без всякой талии и с хорошеньким личиком. Но, как нам кажется, личико на самом последнем месте должно стоять в иерархии физических ценностей балерины. Или это только у нас, в России, где балет стал «культом», обращают внимание и на фигурку, и на ножки, худые и длинные, и даже так муштруют бедных неоперившихся лебедок от Перьми до Москвы, что прямо не балетная школа, а… ну не будем выражаться, а то нам еще судебный процесс устроят. Но, правда, когда смотришь по европейскому телевидению, когда старушка со сладкой фамилией из далекой Сибири издевается целых полтора часа над маленькой юной балериной, чуть ли не оплеухой ее награждая и все время дурой ее обзывая, ломая самое элементарное человеческое достоинство, так и хочется сказать — да это же фашизм в концентрационном лагере!

Даже во времена Николая II в России с такой идеальной педантичностью балерин не выбирали. И любовница русского последнего царя балерина Кшесинская, выступающая в Петербурге на первых ролях и дожившая где-то в Париже до 99 лет, имела, к сожалению, весьма короткие ноги. Словом, пока молода была эта самая Бовуазен, она и короткими ногами и без талии балетные па танцевала, но вот она малость подстарела, теперь ей надо бизнес делать. И она вместе со своим любовником маркизом де Садом открывает два игорных дома. А чтобы проигравший партнер не бежал тут же стреляться, его телесным наслаждением угощали. В задних комнатках игорного дома жили проститутки и хорошо своей хозяйке служили.

Но недолго де Сад пробыл бизнесменом. Этому неуемному духу не сидится на одном месте, но тогда его в постоянное место затолкали: опять в тюрьму. Не резон нам, дорогой читатель, тут пересчитывать, в скольких тюрьмах сидел де Сад, скажем коротко: во многих и надолго. А иначе как бы его литературное творчество развилось? И в этом отношении тюрьма для литературы полезной стала. Но вот в 1773 году его надолго выпускают из тюрьмы, глядь, а ни жены, ни любовниц уже нет. Жена, измучившись постоянными связями мужа «на стороне», его вечными авантюрами, решила навсегда уйти в монастырь. Чувствуете, дорогой читатель, как неизменно де Сад женщин под монастырь подводил и в монастырь загонял? Сколько его любовниц туда ушло? И жена туда же. И в 1790 году брак де Сада был расторгнут. Суд вынес краткое решение: «Разделение стола и ложа супругов», и его супруга в 1810 году умирает. А через четыре года умер и великий человек, своей патологией не только обессмертивший себе имя, но даже давший название этому явлению, ибо садизм — глумление, ощущение боли при половых сношениях — был и есть очень распространенным явлением. И такие вот «Чикатилы» были и есть во все времена и народы.

Не так уж редко, дорогой читатель, «домиками для удовольствий» служили обыкновенные тюремные камеры. Особенно размножились такие «домики» во времена французской революции, где поголовно аристократы-роялисты шли на эшафот, но, перед тем как свою голову на плахе сложить, успевали диким развратом заняться, ибо нигде еще секс и смерть так не перемешались в одно кровавое месиво — как в это историческое время, перепутавшее весь лад истории. Дамы и господа, которым завтра головы отрежут, сегодня находились в одной большой зале. А поскольку испуг, страх перед смертью, бессмысленность такой смерти так им взвинчивали нервы, что половые оргии становились какой-то необходимой потребностью. Вспомним, как глубокий стресс вызывает у некоторых людей непомерный аппетит. И та великая голливудская звезда Элизабет Тейлор так отчаялась в своей неудаче с восемью мужьями, что от горя не только впала в алкоголизм, но и растолстела, объясняя свое состояние тем, что ей все время хочется есть. Люди, которые завтра должны так ненужно, так бессмысленно лишиться своей жизни, сегодня делали все, чтобы хотя бы на несколько часов отогнать страшнее мысли. «В тюрьмах начался поголовный разврат», — было кратко написано в каком-то протоколе того времени. В этой парижской тюрьме сидели Жозефина, будущая жена Наполеона Бонапарта, и ее муж. Только ей удастся спастись, а у ее первого мужа отрубят голову на гильотине. Один из таких спасшихся заключенных вот так описывает атмосферу этих тюремных камер: «Мысль о том, что в любую минуту нас могли отвезти на гильотины, обостряла наши чувства. Мужчины постоянно находились в том состоянии, которое высоко ценилось в Древнем Риме во время празднеств, посвященных богу Приапу. Что же касается женщин, то они были постоянно в таком состоянии возбуждения, что считали потерянной каждую минуту простоя их „корзиночек“»[140].

А вот выписка из тюремного альманаха: «Апрельским днем 1772 года некая маркиза де С., которая знала, что ее ждет эшафот, надумала посвятить последний день своей жизни сладострастию. Она позвала всех мужчин застенка „почесать ей зензен“. И галантные заключенные с восьми утра и до десяти вечера, сменяя друг друга, доставляли госпоже С. интимные радости. К вечеру она начала испускать такие вопли, что стражники подумали, что у этой женщины только что гильотинировали мужа или любовника. Предаваясь со своими партнерами такому наслаждению и излишествам, госпожа С. к десяти часам вечера дошла до состояния нервного припадка и потеряла сознание. Когда она очнулась, все поняли, что она сошла с ума. Бросившись на одного мужчину, она прокусила ему ногу через штанину. На другой день, когда ее понесли на эшафот, она вырывалась и бормотала грязные ругательства»[141].

Пир во время чумы! Но героини Боккаччо создали среди чумной смерти красивый оазис любви. Эротика, хотя и грязная, рубашная, будоражившая воображение почтенных буржуа, там так с кровью не смешивалась! Здесь же кровавая чума революции заразила своей болезнью эротику, какую даже звериной нельзя назвать. Эта какая-то одна сумасшедшая нелепость, и возникает она только тогда, когда совершается ни с чем не сравнимый акт насилия. Но были «маленькие домики», созданные в тюремных камерах, где похоть, кровь и эротика так ярко не смешивались. Там дамы устраивали что-то вроде салонов, где можно было поиграть в карты, иногда даже партийку не кончив, ведь не скажешь судебному приставу в красный фуражке, пришедшему со своим «адским списком»: «Погоди, браток, дай мне пульку докончить!» Из такой тюрьмы-салона путешествовал на эшафот муж Жозефины Бонапарт — генерал Богарнэ.

Свой маленький салон устроил в тюремной камере и Наполеон III. А поскольку камера у него состояла из двух помещений, так что его эротические наслаждения и литературное творчество, которым он регулярно предавался, никогда в одном помещении не смешивались. Он здесь, в тюрьме Хам в Пикардии, живет с 1840 года. Жить ему в этом «домике» очень даже долго — всю жизнь, ведь его приговорили к пожизненной тюрьме. Ничего, конечно, нет удивительного, что он постарался соответственным образом свой комфорт улучшить и свое тюремное пребывание сделать и приятным и полезным. Власти не препятствовали: только бы сидел тихо и не рыпался со своим намерением стать монархом. И вот у Наполеона III очень даже хорошо оборудована тюремная камера. Тут у него стоит даже с нерасшатанными ножками письменный стол, удобное кожаное кресло, кожа на нем только слегка потреснута, комод, четыре стула, софа и добротный дубовый стол, покрытый зеленой скатертью. Окна совсем на тюремные не похожи. Ну и что же, что зарешеченные, зато большие и света много пропускают. Ни в чем узника не ущемляют: он может получать книги, вести корреспонденцию, ба — принимать гостей. Думаете, у него только одна комната в камере? О нет. У него еще спальня есть. И тоже вполне комфортабельно оборудованная: трюмо, мраморный умывальник и даже двойное широкое ложе. Мы не знаем, у какого низложенного монарха всю эту мебель раздобыли и в камеру к Наполеону III принесли, но, согласитесь, дорогой читатель, коротать дальнейшую свою жизнь неудачнику-монарху очень даже уютно. А еще ему разрешалось гулять вокруг крепости сколько душе угодно, а поскольку двор был огромный, то даже он мог там на коне разъезжать. Ну прямо хороший санаторий — не тюрьма. Он даже мог на пригорочке грядки копать и овощи там сажать. Даст он, скажем, тюремщику список, какие семена для своего огорода ему купить: ну там морковку, редиску, капусту — это уж как полагается. Овощи вырастит, да свеженькие, сорванные с тюремной грядки, скушает. И даже цветочки на том пригорке разводил. Словом — живи не умирай. А этот тридцатидвухлетний неудачный монарх все равно недоволен: видите ли ему для услады тела женщины в тюрьме не хватает. Ну что же, дело житейское. Если даже в наш век, так канонами обросший, разрешается узникам за хорошее поведение женщину в специально для этой цели в тюрьме устроенную комнату приглашать, почему же в эпоху Наполеона III этого не сделать? Мы вот намедни смотрели по польскому телевидению программу, как узники-преступники-убийцы секс свой удовлетворяют. Комнатка там на втором этаже, рядом с бухгалтерией, хорошо оборудована: тут тебе и душ, и туалет под рукой, и занавески плотные. Вот только кровать нам не понравилась: с кроваткой начальство подкачало — она односпальная. «Ничего, если сожмемся, так помещаемся», — сообщил телезрителям один из преступников, объясняя, как он секс свой удовлетворяет. А Наполеону III даже «сжиматься» не надо — у него в спальне постель широченная. Но вот комендант Демарль, который часто ходил к Наполеону III обеды вкушать, морщится и чело почесывает: вроде запрещено дам приводить в камеру. Вроде такого разрешения нет. Наполеон III наступает и свои аргументы высовывает: «Как это разрешения нет? Что же я, темпераментный молодой мужчина, с кобылками, что ли, должен свою естественную плоть опорожнять? Так ведь так и свихнуться можно? Хотите, господин комендант, чтобы вас обвинили в том, что по вашей вине ценный узник от недостатка секса завял?» Ну комендант, конечно, не хотел никаких конфликтов, ни печальной кончины узника, и он ему разрешил время от времени для здоровья организма заняться сексом с прачкой Элеонорой Вергот, не переборщать, конечно, в любовных свиданиях, так, помаленьку и наскоро, чтобы не очень заметно для других узников было. И вот то ли прачка, то ли швея Элеонора Вергот становится любовницей Наполеона III. Очень удобная и скромная эта барышня. Никаких хлопот с ней узнику Наполеону III. Как только забеременеет, утешает императора: «Не беспокойтесь, ваше величество, я на время родов отпуск возьму и в деревне у тетки ребенка рожу». Так и делала. Как только наступит время рожать, она махнет в деревню и после короткого времени возвращается опять к Наполеону телом своим служить. Двоих детей — сыновей родила Наполеону III. Ну и жил бы себе спокойно неудавшийся монарх, морковочку бы со своего огорода кушал, цветочки, самолично взращенные, нюхал, но ему неймется. Ему бежать из своего «маленького домика» охота пришла. Он, видите ли, еще и будущим монархом хочет быть (стал им, как это ни странно). И он решается, оставив удобную любовницу, из тюрьмы бежать и осуществляет это самым что ни на есть дерзким способом. Он взваливает себе на плечи громадное бревно, имитируя рабочих, ремонтирующих тюрьму, и, переодетый в рабочее платье, преспокойно перешагивает ворота тюрьмы, мало беспокоясь, какие огромные неприятности он дружественному коменданту Демарлю своим поступком доставил. «Маленький домик» тюремной камеры — уже позади. Великие дела ждут теперь Наполеона III.

Мария-Терезия. Королева Австрийская.

Монархи, конечно, делали громадные ошибки, когда пытались уютные любовные гнездышки «свить» в стенах своих дворцов и под оком супруги. Не каждая ведь супруга обладала снисходительностью и великодушием Луизы, жены французского короля Генриха III. Она из порочной связи своего супруга с миньонами, расположившимися рядом с покоями короля, никакой проблемы не делала, лишь бы муж был доволен. А так ревнивые королевы особенно болезненно принимали факт наличия любовного «гнездышка» своего супруга в стенах их дворца. И конечно, скандалы, вопли и плачи, что настроения монархам отнюдь не улучшает. Наполеон Бонапарт это учел только позднее, а сначала он, наивный, решил флиртовать в стенах своего дворца. Потом он, конечно, учел эту ошибку, и его «домики» были так замаскированы под разные там театральные ложи, в середке самого Парижа и в окружении тысячной толпы зрителей, что даже самые дотошные детективы типа Пуаро или Коломбо с трудом бы догадались, какой это «спектакль» разыгрывается за плотно закрытыми занавесями королевской театральной ложи. Но сначала Наполеон Бонапарт думал, что ему дозволено будет и в стенах своего дворца посторонней любовью заниматься. Он, после фазы первой, горячей любви к своей жене Жозефине, перешел во вторую, когда почувствовал потребность ей изменять. Тем более что она с внебрачными связями не очень-то церемонилась и несколько раз давала Наполеону повод для безудержной ревности. Словом, «и на старуху нашла проруха». Раньше Наполеон в муках ревности за Жозефиной бегал, теперь ее очередь наступила. Теперь настала очередь Жозефины от ревности дико страдать и мучиться. И вот она начала выслеживать своего мужа с разными любовницами. И в самых, заметьте, неподходящих местах. Захочет, скажем, Наполеон Бонапарт пофлиртовать немного с племянницей Жозефины молоденькой Стефанией де Богарнэ и только со всевозможными предосторожностями и даже без своего камердинера Константа проберется ночью к ее покоям, вдруг как привидение, со свечой в руке и в ночной сорочке, перед ним появляется Жозефина и ехидно так осведомляется: «А куда это вы направляетесь, ваше величество, в столь поздний час?». А потом, отбросив всякую дипломатию, как торговка на базаре, начинает распекать императора: «Да вы в своем уме? Вся империя во все глаза следит за вами, а вы компрометируете себя постыдным желанием улечься в постель с моей племянницей? Это что за ребячество, императора недостойное?» И отчитывает великого человека, как какого-либо школьника провинившегося. Ну императору не особенно, конечно, нравятся замечания супруги, он в ярости убегал, а потом вазы бил и зеркала тоже. Нет, так дальше дело не пойдет, решил император. Прямо нет способа развернуться в любовных утехах в своем дворце, чтобы на Жозефину не наткнуться, ну прямо по Высоцкому: «Придешь домой, там ты сидишь». И он нанял себе «маленький домик для утех» в Аллее Вдов, в самом укромном уголке. Инкогнито, кажется, полное, тем более что, туда направляясь, император надевал круглую шляпу мещанина и широкий плащ. А в его кабинете всю ночь свеча горит, для поддержания у супруги и придворных мнения, как он тяжело по ночам работает. И только он захочет беспрепятственно в свой «домик» зайти и наконец-то любовными утехами заняться, как опять «возникает» Жозефина и начинает без пардону валить в парадные двери. По Парижу с безумными глазами бегает, любовниц императора по укромным уголкам отыскивая. Жизнь для императора превратилась в сущий ад. И чего это она, его Жозефина, вдруг вздумала ревновать? Столько лет не ревновала, с драгунами молодыми время проводя, и вдруг? Казалось, что сроду ей чувство ревности незнакомо. А теперь вечно в неприличном поведении императора обвиняет. «Законы моралей или приличий написаны не для меня», — сказал он ей. Любыми способами Жозефина старается отвадить Наполеона от любовниц. Для этого все средства хороши, особенно старый как свет: одаривать его сексуальной любовью и совершенно изменить свой характер, хотя некоторые медицинские светила утверждают, что это совершенно невозможно. Жозефина сумела, и если раньше после возвращения Наполеона из походов из-за дверей их комнат разносились вопли, крики и даже звук пощечин, то теперь оттуда разносится серебристый смех. Жозефина принимается наново соблазнять своего мужа. А когда входил с подносом утром камердинер Констант, она старалась в это время удержать императора в постели: «Уже встаешь? Полежи еще немного»[142].

А потом во всеуслышанье говорит придворным дамам, потирая свои маленькие ручки: «Ах, я сегодня так поздно встала, мой муж навестил меня»[143].

Но никого уже не обманут эти жалкие уловки женщины, цепляющейся, как утопающий за соломинку, за последние искорки чувства к ней императора. У него уже иные планы на уме. Скоро он женится второй раз на австрийской Марии Луизе, холодной и эгоистичной ограниченной принцессе, которая после каждого поцелуя императора в щечку будет тщательно это место вытирать носовым платком. Только на сей раз император умнее. Он свои «маленькие домики для любовных утех» будет очень маскировать, и о них Мария Луиза никогда даже не догадается. Лаура де Абрантес в своих воспоминаниях рассказывает о том, как ее подругу, красавицу Рекамер, счастливую мать и супругу, сватал министр Наполеона Фуке, чтобы она стала, о нет, не любовницей императора, а всего лишь приятельницей. «Любовниц много, а вот хороших, интеллигентных приятельниц у императора мало», — резюмировал Фуке. А потом пришла к ней сестра Наполеона Полина и без обиняков спросила, любит ли та театры, а услышав утвердительный ответ, дала ей письмо странного содержания: «Дирекция Французской Комедии предупреждена, что ее высочество княжна Полина Бонапарт дает свою ложу мадам Рекамер. И когда она будет находиться в этой ложе, она может пребывать там с лицами по своему выбору, и никто другой не имеет права в это время входить в эту ложу, пока этого не захочет сама мадам Рекамер. Секретарь княжны Полины Бонапарт»[144].

Ну мадам Рекамер, неотразимая красавица, возбудившая чувство Наполеона Бонапарта, решила сначала «захотеть» увидеть эту самую ложу. И что она увидела? Маленький коридорчик, как бы две маленькие комнатки-ложи. Одна на первом этаже, вторая на втором. Винтовая лестница, соединяющая эти ложи, плотно закрываемые от постороннего взгляда и от сцены. Диванчики, мягкие и удобные, легко раздвигаемые и образующие ложа. Вверху ложа императора, внизу его сестры. Любая дамочка могла пребывать в ложе Полины, когда сверху инкогнито сходил вниз император для любовных утех. Особенно много времени для этого не требовалось. Император и не любил слишком много тратить времени на любовные услады. Он — солдат, и тут по-солдатски все быстро и просто. Он даже один раз отказался от девственницы, придя в ужас от мысли, сколько времени, силы и энергии надо на нее потратить, чтобы дефлорировать.

Мадам Рекамер от предлагаемой ложи отказалась, а сколько женщин не отказалось? На всю жизнь запомнив эту тайную короткую и ни к чему не обязывающую интимную встречу с императором, которому уже не надо было тратиться на дорогостоящие «маленькие домики для удовольствий». Конечно, не Наполеон Бонапарт этот обычай выдумал, чтобы театральные ложи в ложа превращать. Так было принято в Италии и во Франции. Театр стал удобным «домиком для удовольствий». В Италии даже несколько более свободно, чем во Франции. Там во время антрактов зрители ужинали, а иногда и наскоро любовью занимались, и для этой цели позади ложи были оборудованы маленькие комнатки. Такие ложи имели все богатые проститутки. А то веди клиента к себе домой, еще чего! Ублажай его там почти за те же денежки всю ночь! А здесь все по-походному. В пятнадцать минут антракта любовью насыщались, да еще успевали за это время кофе выпить и бутербродик скушать. Не церемонились, словом, особой нравственностью по отношению к храму культуры. Ну и актеры тоже со зрителями не церемонились. Актер в любое время мог прервать душещипательный монолог и приказать подать себе кофе. Он устал. И тогда зрители покорно ждали, когда актер кончит трапезу и примется за роль.

Эдакое братское отношение между публикой и актерами. Гете описывает в своих заметках, как его огромно удивила следующая сцена в Венецианском театре: тиран-отец дает сыну шпагу или там меч, не знаем, не уточняли, но только приказывает ему убить свою жену. А публика, преисполненная к ней жалости, кричит, чтобы он этого не делал. И актер покорно вкладывает меч в ножны.

Удобные ложи, пардон, ложа в театре, продавались проститутками за большие деньги всем желающим вельможам. И эта была изрядная статья их дохода, полученная не за сексуальные услуги. Как нам сообщает в своих воспоминаниях Казанова, князь Курляндский, не успев приехать в Венецию, за 82 дуката арендовал ложу у проститутки Сесиль Трон и как на троне там королем придворных дам обрабатывал несколько дней подряд. Бедные куртизанки с завистью поглядывали из своего партера наверх, на богатые ложи. У них, бедных, такой свободы в сексуальных развлечениях нет, довольствуйся каким щипком за задницу или грудь соседа по креслу, и все!

Эти ложа в ложе, дорогой читатель, в Венеции и в Париже недалеко ушли от «синих домиков» в Китае — названных так по причине синих штор, закрывающих окна и представляющих собой самый изысканный бордель. Домики роскошно обставлены. Кругом фарфор, на стенах непристойные картинки, веера из тончайшей папиросной бумаги, которые раскрытые представляют собой нечто совсем иное, чем в закрытом виде. Для народа победнее, например для матросов, существовали в Китае так называемые «цветочные суда». Их много расплодилось в Кантоне, и это ничто иное, только эротические притоны. Там девочки — рабыни своего господина, хозяина, систематически, с юных лет подготавливаются к разврату. В возрасте шести-семи лет они прислуживают старшим девочкам и посетителям, а в тринадцать-пятнадцать они уже законченные и хорошо обученные проститутки. Начиная с десяти-одиннадцати лет их обучают пению, игре, рисованию, письму. Одно только плохо — они рано увядают. Это вам не греческие гетеры — само воплощение красоты, прекрасного образования и воспитания. Тут секс на большой пьедестал возведен. Грубый натурализм различных извращений возведен в культ прекрасного. А особенно в этой области японцы постарались. У них там не увидишь такую картину, какую автору удалось увидеть в одной из московских подворотен: мужчина на бегу спешно застегивал ширинку, а сзади шла разлохмаченная девица, держа что-то в кулачке, и горько, как трагическая актриса, причитала: «За такое е…ие и только десять рублей?» Мужчина, не оборачиваясь и ускоряя шаг, на ходу ей бросал: «Врешь, там еще мелочь была». Женщина, не переставая причитать, на одной ноте тянула свое: «За такое…» И в ее голосе была такая мука, словно великая виртуозность столкнулась с непоправимой посредственностью. Ну так вот, в Японии редко какая проститутка выйдет в подворотню. Чаще в «чайных домиках». Вы там чайку попьете со всем сложным церемониалом наливания зеленой жидкости в малюсенькие тончайшие чашечки, там вас гейши в роскошных кимоно с манерами прекрасных мадонн только с обилием многочисленных шпилек в волосах — отличительная черта проститутки от порядочной женщины — с миллионами поклонов до маленькой комнатки доведут и, прежде чем свое кимоно скинуть, такие королевские почести вам окажут, что вы начисто забудете о «каких-то грубых делах», за которыми сюда пришли, и, как бог Эрос, будете свой секс с его высот вкушать. Вот так, по нашему мнению, надо с сексом поступать. Но были и такие «домики», которые сами не для любовных утех служили, а чтобы силу для них почерпнуть. Женщинам туда вход строго запрещен. Находится такой «домик» в Юго-Западной Гвинее, в местности Дорей, в нескольких метрах от берега, и стоит он в воде. Это ритуальное сооружение, очень мужчинами ценимое, напоминающее церковное сооружение, только вместо служения богу тут служат Приапу. Внутри «домика» лежит посередине бревно, на котором вырезаны фигуры — мужская и женская, совершающие половой акт. На столбах, поддерживающих стропила, нарисованы всевозможные животные, якобы охраняющие от дьявольской силы, которая может негативно повлиять на мужскую потенцию: крокодилы, змеи, бегемоты, рыбы. Ноги у мужчины согнуты, голова, придерживаемая пружинами, приподнята. А в тех местах, где растут волосы, прикреплены волокна саговой пальмы. Мужчине предписывалось отодвинуть в сторону деревянную фигуру мужчины, а фигуру женщины, наоборот, приблизить к себе, лечь на нее и прикоснуться к интимным местам, прикрытым волокнами саговой пальмы. Мы, конечно, не знаем, приятно ли живому мужику на деревяшке лежать, но аборигены утверждают, что эта процедура здорово в импотенции помогает и их жены мгновенно переставали по любовникам бегать, как только муж в таком «домике» побывал. Ну что же, дорогой читатель, вывод сам напрашивается: чем бы мужчина ни тешился…

Как вы уже обратили внимание, дорогой читатель, королевские куртизанки обыкновенно жили во дворцах, и часто их покои соседствовали с покоями короля. Но для особо «заслуженных» куртизанок строились дворцы, дарились замки, и нередко вход в спальню такой куртизанки сообщался сложным подземным лабиринтом, идущим из покоев короля. В нужное для себя время монарх беспрепятственно и вполне инкогнито проникал в альков своей любовницы, не будучи замеченным никем из придворных. Правда, это была тайна Полишинеля. Любовник Дианы Пуатье маршал Бриссак знал, например, всегда, когда король пробирался подземным коридором в ее покои. И пока король Генрих II чуть ли не впотьмах карабкался снизу к Диане, сверху ее поспешно Бриссак опускал.

Но бывали такие редкие короли, которые, несмотря на свой молодой возраст, очень зрело рассуждали: нечего метрессам богатые дворцы раздаривать, хватит с них и скромного, почти сельского домика. «Излишняя роскошь только любви помеха», — так примерно рассуждал французский король Карл IX, сам по себе скучнейший человек, что, конечно, не помешало ему в одну только Варфоломеевскую ночь уничтожить 20 000 гугенотов. Король даже самолично из окна своего дворца расстреливал бежавших в поплохе гугенотов-придворных. Но и потом всю жизнь угрызениями совести мучился, и везде ему кровь убиенных гугенотов мерещилась. Спать, бедный, по ночам не мог. Только и чувствовал себя относительно спокойно и безопасно в маленьком, в полном смысле этого слова, домике своей куртизанки Марии Туше, про которую одна из современниц метко сказала: «Репа, не баба». И вот этой «репке» король построил в окрестностях Парижа очень уж скромный домик и там при камине, в тиши и уединении «семейные» вечера проводил. Сына убаюкивал, а поскольку законная жена так бесплодной и умрет, то к ребенку здорово привязался. Хотя законным не в пример другим королям так и не решился его сделать. Эту мещаночку Марию Туше король присмотрел как-то на праздничном обеде, велел вечером в кабинет к себе привести, а поскольку не умел из-за застенчивости врожденной церемониться с женским полом (бывают же такие психопатические парадоксы), приказал ей лечь на софу и долго и молча наслаждался половым совокуплением. А поскольку покорность и непритязательность Марии Туше уж очень отвечала психологической настроенности короля, то он решил больше нигде метресс себе не искать и с иными лицами секс свой не разнообразить. Так и стала Мария Туше до конца дней короля единственной и верной его любовницей.

В этом «домике» король отдыхал, как говорится, душой и телом, и даже его припадки бешенства, коим король с малолетства был подвержен, отступали перед ласковым поглаживанием Марии своей ручкой его истомленного чела. Ничего-то он Марии не дарил, ни драгоценностей, ни титулов, токмо своей королевской любовью одаривал, но взамен требовал одного: абсолютную верность. Это было сказано твердо, раз и навсегда, когда дамочка вздумала вдруг прежние шашни свои с кавалером де Партье возобновить. Король призвал всех придворных дам во дворец, с Марией Туше включительно, на торжественный обед, одновременно позвал цыган и приказал им во всем блеске и красе проявить свой цыганский талант: обрезать незаметно у всех дам кошельки у пояса, что с необыкновенным мастерством и виртуозностью было цыганами исполнено. Дамы оглянуться не успели, как все их кошельки оказались у короля в руках. Он открыл кошелек Марии и обнаружил там любовное письмо кавалера де Партье к предмету своей страсти. Король велел кавалеру навсегда удалиться из дворца, никакому наказанию его не подвергал, но Марии твердо сказал: «Чтобы это было в первый и последний раз. Поняла?» Мария поняла, конечно. Не дура была. Никогда больше ни с кем любовными шашнями не занималась до самой смерти короля.

Император Калигула.

Альковы гомосексуалистов

ложное, неоднозначное и до сих пор еще, несмотря на многочисленные публикации, плохо изученное явление — гомосексуализм! Мы знаем одно: гомосексуалисты были, есть и всегда будут. И абсолютно не важно, хорошо или плохо к ним данная эпоха относилась. Словом, режь меня, бей меня или по головке гладь, но если я гомосексуалист, я им и буду, и никакие пристыживания меня, ни лечение мне не помогут, ну, может, за исключением спасительного гипноза, коим-то гипнозом наш Григорий Распутин от бисексуализма своего убийцу князя Юсупова лечил.

Да, приходится нам, дорогой читатель, с грустью констатировать, что всемирный гомосексуализм во все времена и народы существовал, как и самая древняя профессия мира. И испорченность нравов тут, оказывается, ни при чем! Просто у гомосексуалистов их нетрадиционный секс связан с генетическим предрасположением и заложен, так сказать, с молоком матери. Только одни развивают эту наклонность, другие, следуя общественному понятию о стыдливости и даже порочности этого явления, ее гасят, третьи превращаются в бисексуалистов, то есть могут и с мужчинами и с женщинами иметь половые связи.

Могут-то они, конечно, могут, но на психике это отражается, конечно! Все-то их мучит. То противоестественный инстинкт им покою не дает, то их общественное мнение клеймит позором и уставами уголовных законов, в которых никакой определенности нет. В Древнем Риме и Древней Греции на гомосексуальные связи сквозь пальцы смотрели, и половые связи с мальчиками были там так же распространены, как и с девочками. Правда, только до времен Юлия, ибо его закон уже осуждал на смертную казнь не только прелюбодея, но всякого мужчину, предающегося половым извращениям с другим мужчиной. В зависимости от этих извращений и появилось такое определение, как содомия, или, иначе, скотоложство.

Короли тоже люди, конечно, среди них встречались гомосексуалисты разных «мастей». Не так уж много, но были. И если, следуя мнению ученых восемнадцатого века, гомосексуализм — порочен, то других сексуальных пороков мы у королей не наблюдаем. Коротко — содомистов среди них не было.

Но это странное явление существует, конечно, в жизни, как бы мы ни старались замять или затушевать сей прискорбный факт. «Содомия, как известно, вовсе не редкость в коровниках и конюшнях. Иногда содомия совершается также с козами, суками и даже с курами. Содомия у женщин чаще ограничивается половым сном с собаками, но иногда происходит реально. В Париже одна женщина за входную плату в десять франков занималась перед тесным кружком развратников тем, что давала себя употребить бульдогу»[145], — информирует сексопатолог Крафт Эбинг.

Ученый приводит примеры такого нетипичного секса с лошадьми и даже с птицами по причине маленьких или, наоборот, больших органов мужчины. Конечно, посмеяться можно, когда в суде на вопрос судьи, почему обвиняемый занимался таким постыдным делом, как насиловал гусей своего соседа, тот отвечал: «Господь бог наградил меня таким маленьким членом, что ни с одной женщиной я был не в состоянии справиться».

Любопытные строки мы прочли у ученого-сексопатолога XVIII века Герцеги. Цитируем: «Во Франции мужеложство, а также скотоложство не преследуется, если оно совершается с обоюдного согласия»[146].

То есть по Герцеги выходит: если какая старая дева захочет, к примеру, сексуально пообщаться со своей любимой собачкой, она должна «впервь» получить ее на то согласие — иначе грех смертный и закон на страже стоит. Ну, скажем, разденется дамулька, влюбленными глазками на своего кобелька взглянет и ласково так осведомится: «Ну что, миленький, согласен ли ты немножко любовью со мной заняться?» И если кобелек даст ясный и вразумительный ответ согласия — все будет совершаться без нарушения законности. Каким образом — дать вразумительный ответ? О, это уже другой вопрос. И это уже закона не касается. Как хотите, так и выходите из положения, но чтобы без насилия. Ну протявкает, скажем, собачонка три раза, что на условном языке будет означать ее согласие. Ну а два раза — это несогласие, конечно. И если какой стражник нравов ее в суд потянет за гиперпарестезию, то есть за слишком экстремальное половое извращение, — ничего такой дамульке не будет. Она как дважды два докажет, что кобелек свое согласие на акт любви выразил, протявкал три раза, «соседи слышали». Но не дай нам боже, если под каким-нибудь слишком страстным драгуном, имеющим несчастье родиться с естеством такого размера, что ни одна женщина с ним справиться не может, кобыла начнет фыркать и копытами бить, явно выражая свое неодобрение сексуальному акту, — вот такого драгуна можно живо упечь в тюрьму на несколько лет, поскольку одобрения скотинки не было, а было насилие, в противном случае она стояла бы молча и мордой и хвостом радостно помахивала.

Словом, казуистика едина с этой самой парестезией, то есть извращением полового акта, и законы и дефиниции этого закона совершенно бессильны и несостоятельны. Недавно в польском сейме был принят закон о запрете на порнографию. Закон, конечно, правильный, поскольку на нас отовсюду прет такой дикий секс, что жить ни взрослому человеку, ни ребенку не хочется. Совсем интимность из домов и алькова вышибли. Но господа сенаторы никак не могли разгрызть вопрос: а что такое порнография вообще-то! И решили: порнография, это когда совокупляются половым путем с явной обнаженной видимостью половых органов. Значит, когда в ночном телевизионном «Плейбое» так чудесно красиво дамы и мужчины обнажаются и совершают такие красивые и почти бестелесные половые акты, это не порнография. Тут на видимое обозрение половые естества с их неэстетичной анатомией не выставлены. Мы, дорогие читатели, считаем, что всякий запрет родит «запретный» плод, который ох как сладок, но во имя ограничения истинного половодья дешевого, несмачного, халтурного секса со всех сторон надо бы немного к нему с уважением отнестись и не делать так безобразно визуально доступным. А то, того и гляди, не захочется женщинам и мужчинам вообще им заниматься.

Король Иосиф II.

Английский закон был более ортодоксален, чем немецкий, в отношении половых связей. Там должна быть соблюдена известная позиция при совершении соития. То есть традиционно, только спереди. И многие неверные жены, по утверждению писателя Брантома, этим законом злоупотребляли. Они своим мужьям, намеревшимся с ними развод брать, говорили следующее: «А я скажу священнику, что ты меня сзади берешь».

Но то, что в Европе порочным было, являлось обычным делом в африканских племенах. Там очень долгое время другой позиции, как только сзади, не знали, и съеденный дикарями мореплаватель Кук, о котором Высоцкий песенку распевал, очень восхищался такой естественной безнравственностью половых сношений дикарей, объясняя это наследованием половой жизни зверей. Хотя «чистая половая связь зверей» далеко не так чиста, как нам представляется. И они, эти зверюги, занимаются, оказывается, нетрадиционным сексом. И у них, этих зверюг, половые извращения наблюдаются, а уж мастурбация и онанизм на каждом шагу. Мы об этом уже вспоминали.

Со времен Онана это явление пошло, но отношение к нему в разные эпохи самое разное. Онан в знак протеста отцу, женившему его на жене своего брата и требовавшему рождения детишек, начал сознательно семя «извергать в землю», и пошел онанизм, раньше считаемый за источник распространения такой страшной болезни, как размягчение мозга. Мамаши своим отпрыскам ручки на ночь завязывали, чтобы они не дай бог своим «естеством» потихоньку не играли, как это дети часто делают, и ничего порочащего в этих практиках великий Зигмунд Фрейд не увидел, а сейчас, наоборот, наука дошла даже до того, что явно рекомендует это «самоласкание» и мужчинам и женщинам. Словом, особи, изнемогающие без секса и вот-вот в психопатизм могущие удариться, наслаждайте себя как только можете. Ручками ли, свечками ли, каким овощем ли — бананом или огурцом, но только не страдайте от недостатка любовных утех. А кто побогаче, заходите в секс-шопы — и там выбирайте на любой вкус и выбор: или куклу надувную с полуоткрытым глупым ротиком, или вибратор какой, или замечательный фаллос гладиатора.

Уже давным-давно это далеко не постыдное, а даже почетное явление. Мужчины деградируют, пьют поголовно, женщины им «до лампочки», они импотенцией объяты, а что дамам прикажете делать? Не иначе как возвратиться к практике дикарских племен, например, готтентотам, у которых мастурбация девушек стала местным обычаем. Нормальному сексу этот эрзац, конечно, во многом уступает, да что поделаешь: «на безрыбье и рак рыба».

Возвращаясь к нашим королям, сделаем заключение: гомосексуалисты среди них были, содомисты никогда.

Но, дорогой читатель, мы ввели бы вас в заблуждение, если бы всех гомосексуалистов под одну гребенку «причесывали». Нет, закон и наука их явно разделяет и делит на… совершающих порочные практики и их не совершающих. К недозволенным действиям, караемым законом, относится педерастия, то есть введение члена в заднепроходное отверстие. Об этом параграф N 176 Уголовного кодекса Германии ясно выразился. Но если ты «из меньшинств», а к тому же еще и эстет и тебе противно осуществлять блуд в том месте, откуда кал выходит, переходи в группу так называемых урагистов, то есть совершай свои сексуальные практики с мужчиной только спереди, «сложными онанистическими действиями», — тогда закон не нарушен и в суд тебя не поволокут. Между мужчинами оральные действия не противопоказаны, но только в том случае, если особа мужского пола имеет полных 14 лет. И когда такому мальчику исполнилось четырнадцать лет и один день, можешь смело его развращать, закон на твоей стороне, и суды для него недоступны.

«Форточка» в немецком законе, конечно, хорошая, продувает свежим воздухом, но все же нам кажется ортодоксальным этот закон. Там бедному гомосексуалисту большие ограничения. Ба, даже до баб добрались. Лесбиянство там, видите ли, запрещено. А вот Россия не пошла на поводу немецкой ортодоксальности. В России только содомия и гомосексуализм были запрещены, а лесбиянство, пожалуйста, сколько угодно! И лесбиянки расправили в России плечи, дорогой читатель! Ибо известно, что ничто так не мучает личность, как сознание нарушения закона. «Запретный плод» гомосексуалистам психику ломал, их ущербность на всеобщее обозрение выставлена была, что пуще тюрьмы их пугало. Ну ладно, в Париже они собирались, все гомосексуалисты, в кафе «Александр», в России где? В кафе «Подворотня»? И потому в России гомосексуалисты долгое, очень долгое время, особенно в эпоху развитого социализма, вечно всего боялись и своим порочным практикам предавались тайно, что красоту и эстетику, конечно, в этот акт не вносило, только нервы трепало: занимались сексом, с испугом на дверь поглядывая, того и гляди какой пристав или чекист ворвется и в тюрьму поволочет. И наказание жестокое его ждет: ну, может, не такое, как во времена Генриха VIII Английского, который гомосексуалистов подвел под статью государственных изменников, и одна была у них прямешенько дорога — на виселицу. Но и не такое, какое Людовик XIV ввел: презирал, но не наказывал. И совершенно уж не такое, как при Генрихе IV Французском: с добродушной усмешкой сей порок воспринимал, журил слегка, как добрый папаша своих непутевых отпрысков. Но то, что упекут на пару лет на Колыму или куда еще подальше, подозрение в эпоху соцреализма было. А они разве виноваты, если у них психика такая и знаменитый итальянский сексопатолог Летурно это так красиво определил: «существуют наклонности, противоположные относительному порядку цивилизованного общества»[147].

Летурно советует к таким ущербным людям, гомосексуализмом охваченным, относиться с пониманием и не осуждать, а даже помогать, то есть не упрятывать их в темницы разные вроде психушек, а кафе для них открывать, давая возможность общения. А то взяли моду, как только гомосексуалист — в психушку его, поскольку закон уж как-то не очень вразумительно сформулирован, и для полной ясности его, индивидуума-гомосексуалиста, объявляли сумасшедшим. А у него, дорогой читатель, такая сложная интеллектуальная психика, что до сумасшествия ему так же далеко, как от земли до неба. И противоречия с разных сторон его раздирают. Всю сложную гамму чувств гомосексуалиста выразил некий господин Г., доставленный в психиатрическую клинику. Он написал такое вот откровение: «Когда я отправлялся в публичный дом, то только за тем, чтобы видеть молодых людей, ибо я — соперник проституток. Когда я вижу молодого человека, то я сначала смотрю ему в глаза. Если глаза мне нравятся, то я рассматриваю его рот, чтобы убедиться, годится ли он для поцелуев, а затем наступает очередь половых органов, с целью убеждения, хорошо ли они развиты. Люди, имеющие мою наклонность, всегда одарены большим талантом. Наша любовь глубока и восторженна. Я считал отвратительным шарить своим половым членом в животе женщины. Как я слышал, именно этим отвратительным способом совершается совокупление. У меня никогда не возникало желания видеть женские половые органы — это мне противно».

Ну и ладно, уранист ты эдакой! Не дожил ты до нашей эпохи. Наше цивилизованное общество сейчас так исключительно гуманно к гомосексуалистам относится, что они даже жениться друг с другом могут и детей… ну нет, плодить детей они еще не научились, но вот взять на воспитание ребеночка им закон позволяет (во всяком случае, в Америке), и воспитывать сынка они будут совместно, только один дядя будет мамой, а другой папой, и все живут дружно!

Но это сейчас так, такой заботой и вниманием они окружены, а еще недавно гомосексуалист совсем запутался с этой неточностью законов и долго понять не мог: порочный он человек или непорочный? Одно утешение для него было, что гомосексуалистами были великие люди. Тут вам и Вольтер и Байрон, Платон и Александр Македонский, Нерон и современник Шекспира Бэкон, великий Фридрих II Прусский и философ и писатель Сен-Симон, и даже Сократ.

А все с древности, дорогой читатель, началось. Педерастия во времена классической Эллады пользовалась всеобщим распространением. Отсюда она перешла в Рим, где нашла для себя благодатную почву. Она была распространена в Персии и Китае. Многие не знают, что Александр Македонский был гомосексуалистом. Он хотя и не одну жену имел, но мальчиками не только не гнушался, но даже их предпочитал. И чело его матушки Олимпиады нередко омрачалось при известии об очередной аномалии своего сына. Смерть любимого любовника Гефастиона повергла Александра Македонского в глубокую скорбь. Эту любовную наклонность не мог затмить красивый персидский мальчик Багоас, кастрированный царем Дарием специально для сексуальных практик с ним. Сношения Александра Македонского с этим мальчиком вызвали жгучую ревность его жены Роксаны, так что она даже несколько раз пыталась его отравить. Нерон, имеющий несколько жен, среди которых красавицу Поппею, был явным гомосексуалистом и обожал своего раба Пифагора. В лектике рядом в лавровых веночках сидят, и Нерон поминутно его обнимает и в алые губки целует. Потом захотелось Нерону более пикантных гомосексуальных наслаждений. Он взял красивого раба Спора, приказал его кастрировать. Теперь Спор будет женщиной. И вот кастрированный раб в роскошном женском платье рядом с Нероном в лектике сидит, и император поминутно его в нежную шейку целует. И даже решил свадьбу устроить по всем правилам: новоиспеченных «супругов» Нерона и Спора торжественно в спальню ведут, а придворные их лепестками роз осыпают.

Но этот Нерон, дорогой читатель, какой-то несовершенный гомосексуалист: специальной тяги к нему не имел, но для общего образа извращенца это ему необходимо было: раз уж тиран-злодей, то со всеми атрибутами недозволенных извращений. И такие еще вот он для себя развлечения выдумывал: напяливал на себя звериные шкуры, садился в железную клетку, а рядом приказывал поставить привязанных к столбам мужчин и женщин с обнаженными половыми органами. По его знаку клетка открывалась, и Нерон, как бешеный зверь и весьма точно его имитируя (он был хорошим актером), набрасывался на половые органы мужчин и женщин и частично с ними копулировал, частично трепал, рвал, кусал и, насладившись этим зверством, обессиленный и успокоенный, великодушно позволял своему бывшему рабу, ныне вольноотпущенному Дориману «удовольствие докончить». Любил кастрированных мальчиков, что вообще в Древнем Риме очень практиковалось.

Да и не только в Риме. Это был очень ходовой и дорогой товар для всех турецких гаремов. Евнухи служили охранниками турецких наложниц: толстые, без малейшей растительности на теле и лице, с нежным дамским звонким голоском, они нередко были поверенными наложниц, которым не хватало общества даже такого ущербного мужчины, как кастрированный евнух. Кастратов охотно принимали на службу и римские папы. Они у них в хоре пели. И как вы, наверное, знаете дорогие читатели, но замечательными певцами с тонкими, почти сопранными голосами были известные итальянские певцы — Гримальди, Николини, Гаринелли. В средней части России существовало тайное общество, называемое «скопцы». Эта страшная секта отрезала мужчинам половые органы, чтобы, во-первых, значит, нечистые сексуальные вожделения человека не оматывали, во-вторых, якобы в угоду господу богу, поскольку считали, что раньше Адам и Ева были сотворены без различия в половых органах, а появилось оно значительно позже, после съедения ими греховного яблочка, значит, следует ко всевышнему вернуться в первозданном виде.

Кастраты, дорогой читатель, как и гомосексуалисты, бывают разного типа: полные, когда вырезается весь половой орган, средние, когда вырезаются только ядра, и частичные, когда вырезается только одно ядро. Страшный, нечеловеческий метод — полное кастрирование. Восьми-девятилетнего мальчика связывали по рукам и по ногам, в рот кляп всовывался, чтобы дикий крик его унять, и острой бритвой или специальным закругленным ножом одним взмахом отрезался орган с ядрами вместе. Потом в зияющее отверстие, в мочевод, вставлялась трубочка, а рану прижигали горячим маслом, а мальчика клали в свежий навоз и поили молоком. После трех дней затычку вынимали, и если моча лилась здоровой — жизни мальчика опасность не угрожала, только всю жизнь он уже будет ходить без своего полового органа, если моча была с кровью — пиши пропало — операция не удалась, мальчик в муках умрет и необходим «новый товар». Этим диким варварством особенно славился Китай, где повальное кастрирование мальчиков прекратилось только со времен уничтожения Китайской империи.

Гомосексуалисты особенно расплодились при Тиберии. И вот Калигула, который сам имел гомосексуальные наклонности, лицемерно, якобы для «оздоровления» моральности Рима, приказал всех их, бывших у Тиберия, вывезти в Сардинию и заставить там тяжело работать. Авось охота на мужской секс пройдет, до нар бы только добраться, от усталости ног не чувствуя. Что же, это хороший пример, только это — ущемление личности, и вряд ли в демократическом государстве такой номер пройдет.

На европейском дворе королей-гомосексуалистов было предостаточно, особенно в Англии и Франции. Мы вам расскажем о некоторых из них. С кого же нам начать? Значит, так: в Англии королей-гомосексуалистов не очень много было, всего три штуки мы насчитали. Маловато для мировой истории. Во Франции несколько побольше, в Италии… Древнюю Италию мы трогать не будем, там «гомосексуалист на гомосексуалисте сидит (или лежит) и педерастом погоняет», так было модно тогда наравне с женами и метрессами иметь любовную связь с мальчиками — рабы здорово от этого страдали! Почему-то считалось, что давать наслаждение в однополой любви патрициям должны особи с низким происхождением. И эту южную традицию очень хорошо усвоила мать Людовика XIII Мария Медичи, которая не возражала против ранних любовных практик своего подрастающего сына со слугой-итальянцем, но упаси боже с аристократами! Тогда тех живо из дворца изгоняли.

Позднейшая Италия, однако, поволокой тайны или стыдливости объята, не знаем, не разобрались, но только там не очень распространялись по поводу гомосексуализма своих монархов, выходит, что вроде бы и не было таких, конечно, если не считать Цезаря Борджиа, сына римского папы Александра VI. Да и то с этим самым Цезарем не все понятно: головорез, бандит, кардиналов то и дело отравленными конфетками или кубками с вином угощает, жизни лишает, а вместе с тем и на благородство способный, и нежным может быть, и ревнивым, и женщин любить. Как нам кажется, его гомосексуализм потому «бледноватый», что не от чистого сердца, то есть не от врожденной наклонности, а так, для общей гармонии всех подлостей и извращений, которыми он был объят. Сначала свою сестру Лукрецию невинности лишил, потом вмешался в убийство собственного брата, приревновав его к сестре, потом горячо любил многих итальянских красавиц, а в промежутках «отдыхал» с молоденькими мальчиками. Разнообразил разврат как мог — щедрая душа! «Ничего человеческое мне не чуждо», а правильнее «никакой разврат мне не чужд». Соберет в своем роскошном дворце пятьдесят проституток из дорогих борделей, разденет догола, фиги и финики на пол рассыпет и заставляет их собирать. Кто быстрее соберет — награду получает. А папочка, почтенный папочка, римский папа Александр VI, вместе с дочкой Лукрецией наблюдают вроде как судьи на футбольном матче, чтобы все добросовестно было. Отец, конечно, не промедлил с реваншем. Он брал трех здоровых мулов, приказывал привести пять кобыл, и это дружное трио наблюдало, как энергично жеребцы с кобылами справляются. Конечно, можно что-то там между строк прочесть и у историков, и у хроникеров того времени о гомосексуальных практиках Цезаря Борджиа, но ни один его любовник знаменитым не стал и «поименно» в историю не вошел. Это вам не любовники Александра Македонского, которые обессмертили свое имя, наравне с его конем, исключительно из-за своих постельных «подвигов» с великим полководцем. Вообще-то, дорогой читатель, гомосексуалистов в «чистом» виде, то есть когда сексуальные практики монархов осуществлялись только с лицами мужского пола, мы в истории не встречали. Во-первых, нельзя это королю было. Его непременно надо было женить во имя политических интересов и с целью рождения наследников, во-вторых, по-видимому, и сама натура королей была бисексуальна. И Генрих III, который своему погибшему на дуэли любовнику даже мавзолей воздвиг и, на коленях держа его отрубленную голову, плакал над ним, и у него красавцы-миньоны рядом с его покоями жили, все же имел жену. Правда, такую тихую, глупенькую и «затюканную», что она даже, наверное, не разобралась толком, что это там ее муженек со своими кавалерами, наводнившими смежные покои опочивальни супруга «minionami», вытворяет. Вполне довольствовалась тем, что Генрих III самолично ей волосы расчесывал. А он это занятие очень любил и не позволял дворцовым парикмахерам заниматься головкой жены. Сам Луизе лучше какого парикмахерского мастера волосы расчешет, жемчуга в них искусно вплетет, корсет затянет и платье надеть поможет. Он лучше всякой камеристки умел это делать, ибо большую часть своей жизни проходил в дамских платьях, в ожерелье и с кольцами в ушах. Совсем как барышня. Но в отличие от барышни себе в проколотое ухо не одну сережку вкалывал, а целых две. И вот с длинными, жемчугом и драгоценными камнями отделанными сережками и с ожерельем из двойного ряда амбры, оправленной в золото, даже послов иностранных принимал. И в этом отношении Генрих III большой прогресс в ювелирное искусство ввел. У него из ожерелий капал милый аромат, а у русских модниц что? У русских модниц с грудей падали подохшие блохи, поскольку носили они на своих оголенных шейках изумительные по роскоши и мастерству ювелирного искусства — блошелапки. И мы вам, дорогой читатель, в предыдущей книжке рассказывали подробно и ее конструкцию представили. Женские платья этот король любил очень.

Кабинет Людовика XV. Версаль. Старинная гравюра.

Это вам не гомосексуалист Александр Македонский, который редко когда в платье какой богини облачался, чаще в тигровую шкуру или в доспехи и тунику какого бога. У Генриха III ассортимент переодевания один — дамское платье. Правда, он его разнообразил. Сегодня в платье амазонки щеголяет, завтра в тунике греческой гетеры, послезавтра шотландской пастушкой оденется. Свои рыжие волосы красил в черный цвет, сурьмил брови, румянил лицо, как кокотка какая, и подолгу просиживал перед зеркалом. Вы посмотрите только, как он подготавливается ко сну! Сценка ну прямо из будуара роскошной куртизанки. Вот он ступает в свою опочивальню. Весь пол усыпан живыми цветами, чаще розами, у которых срезаны стебельки, дабы не ранить нежных ножек короля.

Видите, как романтично! Это вам не грубый материалист Нерон, топтавший на рассыпанном полу груды золота, как наши бабы капусту в бочках топтали, а французские виноделы виноград — босиком. Нет, романтичный Генрих не поддастся грубому и вульгарному натурализму. «У него цветочный живой ковер сменялся каждый день независимо от поры года, и, если другие куртизанки осыпали себя цветами в вазах, нежно их нюхая, тут их топтали ногами. Опочивальня тоже напоминает дамский будуар. Взяв комнату своего братца, умершего короля Карла IX, он поспешно снял с ее стен все доспехи и оружие, а также охотничьи трофеи, которыми они были увешаны, а развесил картинки, вырезанные им самолично из книжек и приклеенные к стенам, рядом навесил мешочки с ароматными травами. Посередине опочивальни стояли две роскошные кровати, украшенные из литого золота колоннами с великолепными балдахинами из посеребренного полотна, вышитыми разноцветным шелком и золотой канителью, с покрывалами, из литых золотом мифических персонажей. Этой же материей были обиты кресла, диваны, занавески. Справа у постели золотой сатир держал в руке канделябр со свечами из розового воска. Это ароматические свечи. Король восседал на стуле из черного дерева с золотой инкрустацией. Держал на коленях восемь щенят — спаниелей. На лице слой жирной розовой помады. На лицо короля наложили маску из тончайшего полотна, пропитанную благовонными маслами.

Затем короля облекли в ночную кофту из розового атласа. В маске он будет спать. Натянули перчатки из кожи, они были покрыты слоем ароматического масла. Золотая чаша с крепким бульоном — вот и все! В камине полыхали сухие виноградные лозы. Пёс его Нарцисс спал в ногах хозяина»[148].

Ну не всегда, конечно, такое раздолье Нарциссу! Такая ему привилегия! Чаще там миньоны почивали. Просто сегодня любовники короля временно отсутствуют. Может, выходной у них? Легко, думаете, королевским миньоном быть? Это ведь самая что ни на есть трудная и не всегда благодарная работа. Во-первых, угождать королю в его не всегда нехитрых потребах! К тому же надо быть молодым, красивым и здоровым. Богатым не обязательно. Богатым каждый плебс скоро станет, благодаря подаркам короля — включая поместья и титулы. Это уж само собой, как и полагается в каждом порядочном монаршьем государстве, где любовным утехам фаворитки ли, фавориты ли служат.

Во-вторых, миньону полагается быть остроумным и смелым. В-третьих, сильным и хорошо владеющим оружием. В-четвертых, циничным, на случай если придворные исподтишка будут коситься на не совсем традиционные развлечения короля. Тогда надо их «убить» своим цинизмом и бравадой. В-пятых… Впрочем, стоп. Эдак мы и до сотни дойдем. Скажем просто, коротко и ясно: миньоном быть трудно. Многие их ненавидят, даже исподтишка закалывают кинжалами. Знаете, сколько королевских миньонов погибло от рук наемных киллеров? Примерно столько же, сколько королев умерло от родов, то есть довольно много. Что из того, что иногда умирали они на коленях короля? Что строили им потом мавзолеи и дорогие памятники? Жизни ведь миньонам не вернешь! А пока следующего себе подыщешь, то есть специальные сводни королю поищут и соответственно выучат, сколько времени пройдет? Короли и умереть могут, любовных утех не дождавшись. Словом — тяжела жизнь королевского миньона.

Зато, когда он хорошо телом своему государю послужит, хороший отдых и дальнейшая жизнь его ожидают. Ему даже жениться потом разрешалось, и он мог себе невесту выбрать по своему усмотрению. Король не препятствовал: «мавр сделал свое, мавр может уйти». Но уйти не с пустыми руками, конечно! На свадьбе сам король будет его дружком, а на крестинах ребенка посаженым отцом, а подарки и богатства… Тут уж и говорить нечего, это само собой разумеется, тут и титулы, и поместья, и брильянтишко какой для супруги! Миньоны короля Генриха III пользовались двумя чувствами: горячей любовью короля и огромной ненавистью народа. И народ, то есть чернь, постоянно их, миньонов, жизни лишал. А все оттого, что больно забияки, как опричники нашего царя Ивана Грозного, эти миньоны были, никого они не боялись. И даже если сами из лакеев вышли. Никакое социальное происхождение было тут не важно. Конечно, мы знаем много примеров такого демократического алькова и у наших русских цариц, например у нашей Елизаветы Петровны. Ее альков вечно был заполнен какими-то возчиками, лакеями, конюшими и прочим сбродом. Но они свое место знали и после царициного алькова свою холопскую рожу на публичное обозрение не высовывали. «Рожа должна знать, что она рожа», — сказал великий Антон Павлович Чехов. И «рожи» Елизаветы Петровны сидели тихо, в каком-нибудь своем закутке, по пословице «Сделал дело, спи смело». И о них, этих плебейских любовниках Елизаветы Петровны, мало кто знал, и история ни в коем случае не может обвинить нашу матушку государыню в порочных вкусах. Поди докажи, если даже в дворцовых книгах записано, что ее любовниками были знаменитый Иван Шувалов и Алексей Разумовский, правда, он фельдмаршалом потом стал, а вообще-то из певчих вышел. А вот миньоны французского короля Генриха III никакой скромности не знали. По Парижу как хозяева со шпагами расхаживают и почтенных буржуа без причины зацепляют. Ну и поплатились за свою нескромность: их убивали. Бывало, не успеет король на своих коленях одного любовника оплакать и мавзолей ему соорудить, глядь, другого мертвого несут. Эдак никаких слез у короля не хватит. Только он оплакал де Келюса, погибшего на дуэли, глядь, уже несут Можирона и Релюса, а потом прямо у ворот Лувра тащат заколотого Сен Мегрена. И даже родная сестричка постаралась любовным чувствам короля навредить: подговорила убить любимого того любовника Мар Дюгаса. Ну, конечно, такой убыток миньонов в королевском алькове превратил их в товар дефицитный, и им еще большие бесчинства прощались. И они с еще большим забиячеством по Парижу в завитых и напудренных длинных волосах ходят и задами виляют. Совсем невыносимо стало народу на это безобразие смотреть. А тут еще Генрих III приказал освободить от тюрьмы и смертной казни одного своего миньона, который в припадке ревности зарезал кинжалом свою беременную супругу на последних месяцах тягости. Король прямо министрам сказал: «Закройте дело, будто его и не было». И что же? «Дело» пришлось закрыть, и убийца-муж безнаказанно по городу разгуливал.

Ну, видит матушка короля Екатерина Медичи, что плохо делается во французском королевстве. Миньоны попеременно у короля в спальне пребывают, из-за своих перегородочек вышедши. Это значит, что у них в Лувре рядом с покоями короля были и свои собственные покои, из-за экономии разделенные тонкими перегородками, даже до потолка не достающими. И каждый миньон знал, в какой день понедельника или вторника он будет, как на службе, служить в алькове короля. Опечалилась Екатерина Медичи: наследника нет и, кажется, не предвидится, если ее сын ограничивает свои сношения с супругой только заплетением ее волосиков да поцелуями в лобик. И она пришла к Луизе с деловым предложением государственной важности: чтобы та, не ожидая хорошей погоды у моря, которой, кажется, никогда не будет, а во имя спасения династии взяла и проспалась пару раз с каким-нибудь лакеем. Мало ли хорошеньких пажей по Лувру гуляет! Екатерина Медичи не только разрешает своей невестке это сделать, но даже настаивает. Луиза, добродетельная христианка, конечно, это предложение с негодованием отвергла и до конца своей жизни, то есть уже после убийства Генриха III, все за его грехи молилась. «В браке вела себя скромно, благородно и хранила целомудренность и верность супругу»[149], — галантно скажет о ней Брантом, под острый язычок которого вообще-то попали все великие мира сего. Да и что другое можно сказать о ком-то, кого почти нет на этом свете, такие они маленькие и незаметные? После смерти мужа Луиза Лотарингская течение своей сонной жизни не изменила, такой же богобоязненной и девственной осталась. Вместо того, чтобы любовников себе взять и наконец-то вкус к жизни почувствовать, она все память о муже хранила, день и ночь на коленях в слезах и молитвах простаивая, молясь о спасении души супруга. Так что ее вдовья жизнь была точной копией той жизни, когда она французской королевой была. Ничего интересного, ничего яркого, все серо и однообразно, как осенний пасмурный день. Таким сереньким воробушком и из жизни ушла, ни памяти, ни потомства после себя не оставив. Вот уж у кого полагалось бы Барону из «На дне» спросить: «Зачем жила? Чтобы переодеваться?» Вот уж кому должно было быть «больно за бесцельно прожитую жизнь», а она даже не догадывалась, что у нее такая беспросветная жизнь, твердо веря, что мужьям, королям для утехи — мальчики, женам — молитвы.

Мы, дорогой читатель, наблюдаем интересное явление в жизни монархов-гомосексуалистов — королей. Все они бисексуальны. То есть в «чистом» виде гомосексуалистов, которые не могли бы с женщинами жить, среди них нет. Генрих III в ранней юности был бисексуален, и даже с большей склонностью к женскому полу, чем к мужскому. Он мог испытать очень глубокое чувство к женщине. И такой женщиной была Мария Клевская, жена Конде. Из своей далекой Польши, где тогда Генрих III был польским королем, он потом, после смерти своего брата Карла IX, тайно удерет, и его, как дезертира, польский сейм детронизовал. Так вот он втюрился в эту самую Марию Клевскую — дальше некуда. Не обошлось, конечно, без потусторонних сил. В его любовь к Марии Клевской вмешались колдовские чары. Он однажды за обеденным столом вытерся потной рубашкой Марии Клевской, и все — влюбился в нее неземной любовью. Как рубашка Марии Клевской, да еще потная, за королевским столом очутилась, история не выясняет. И если нам выясняет история, как очутилась за печью в день казни Марии Антуанетты ее окровавленная сорочка, свернутая в тугой комок: королева, переодеваясь на казнь в чистую нижнюю сорочку и страдая обильным кровотечением, стыдясь присутствия жандарма, который не спускал с нее глаз (так ему было приказано), заслонилась придворной девушкой и, быстро сняв окровавленную сорочку, свернула ее в узел и сунула за тюремную печь, то о возникновении рубашки Марии Клевской история умалчивает. Не важно. Важно только, что с этого момента Генрих III места себе от любовной истомы найти не может. И из далекой Польши летят в Париж письма к любимой женщине, написанные собственноручной кровью Генриха III. Врач Генриха Сувруа прямо не успевал для письмописания вены Генриху III открывать. Раньше, как вы уже знаете, дорогой читатель, вены вскрывали и кровь пускали по любому поводу: это был самый действенный метод лечения. Так врачам казалось. Ну и конечно, уморили они многих великих мира сего таким кровопусканием. Тут вам и маркиза Помпадур, и жена Людовика XV, и наследник его, и многие-многие другие. Недаром Наполеон Бонапарт, не доверяя этому методу-панацее, спрашивал врачей: «А известна ли вам та доза кровоиспускания, которая для организма опасна?» Врачи ничего вразумительного сказать не могли: раз ты болен, пустим тебе кровь. Не помогает? Еще раз пустим. Пока насмерть не обескровим.

Карл XII.

Но чтобы сам король добровольно просил ему кровь пустить, которую он в качестве чернил использует, такого еще не случалось ни во французском, ни в каком другом королевстве, дорогой читатель! Нам эта картина так представляется: вот, значит, пишет Генрих III очередное письмо своей платонической возлюбленной, кроме своего пота, ничем возлюбленного не одарившей, а чернила, пардон, кровь так и брызжет из-под гусиного пера, кровавые грозные пятна на послании оставляя. А рядом Сувруа со своим шприцем стоит и внимательно присматривается, сколько еще чернил, то бишь королевской крови, королю потребуется, чтобы письмо докончить. В зависимости от этого на большую или на меньшую глубину шприц вонзал. Потом рана дезинфицируется, не дай бог инфекция прицепится, и до следующего любовного послания. Мы не знаем, как долго бы еще длилось кровоиспускание короля, если бы Мария Клевская не умерла во время родов. Тогда Генрих III, сохраняя глубокий траур по своей возлюбленной, напяливает на себя монашеские одежды и обвешивается черепами и такими же черепными коробками приказал покрывало свое вышить. И в таком, мягко говоря, странном для короля виде принимает иностранных послов. Чудак человек! То есть чудак король! То по женщине слезы льет, то по убитым мужчинам-любовникам!

Ну гомосексуалисты Генриха III умирали в боях или на дуэлях — это не так постыдно, как быть убитым за принадлежность к гомосексуализму. А ведь история знает такие примеры, когда гомосексуалисты погибали только потому, что они своей нетипичной страстью были охвачены. Про живших в четырнадцатом веке Изабелле Французской и английском короле Эдуарде II слыхали небось? Можем повторить рассказ. Изабелла, как женщина, чувствовала себя ущемленной в своих правах. Муж, наплодив наследника, отправился из королевского алькова совсем восвояси, поскольку посчитал, что он долг перед государством выполнил, теперь можно и сексуальную приятность с красивыми мальчиками вкусить. Изабелла плакалась в жилетку французскому королю, своему батюшке Филиппу Красивому, дескать, «что это, родимый тятюшка, за порядок такой? Мой супруг поступает со мной, как с выжатым лимоном. Все мои последние соки выжал четырьмя тяжелыми родами и теперь с сознанием хорошо исполненного долга в гомосексуализм ударился, спальню мою игнорирует, а с молоденькими мальчиками бесчинства творит, аж перед соседями, то бишь придворными, стыдно». Ну Филипп Красивый в семейные дела вмешиваться не пожелал, у него тут проблемы с вероломными невестками, женами своих сыновей, которых надо в тюрьмы сажать да травить помаленьку. Словом, войной на Англию не пошел. Тогда Изабелла Французская, взяв инициативу в свои руки и прихватив своего любовника Мортимера, сама двинулась с войсками на Англию, мужа с престола свергла и села на английский трон. И правила так жестоко, что за свои злодеяния получила прозвище «Волчица Франции». А злодеяния ее и впрямь изуверские, достаточно вспомнить, с какой жестокостью и изощренным садизмом она с мужем и его любовником Деспенсером расправилась. Деспенсера живьем кастрировала, а потом распорола ему живот. Мужа, бывшего английского короля Эдуарда II, посадила в замок Берклей и, перед тем как физически его уничтожить, такую вот пытку применила: разогретый докрасна железный прут воткнула ему в задний проход. А что? Не блуди! Вот ведь как бесславно дела и жизни гомосексуалистов-королей кончаются.

Также бесславно, но намного раньше, в Древнем Риме гомосексуалист Помпей жизнь свою окончил. А дело так было. У хромого, заики и вообще урода Клавдия Тиберия от первой жены, с которой он развелся, была дочь Антония. Ну Антония батюшку уважала, особенно когда он императором стал и выдал ее замуж за римского красивого гражданина Помпея. И жить бы да жить этому Помпею со своей молодой женой, да грех гомосексуализма его попутал. Он, чувствуя в себе неотразимые порочные наклонности, за большие деньги купил себе раба и устроил тому роскошные апартаменты у себя во дворце и день и ночь того спальню не пропускает. Не выдержала Антония и, подобно французской Изабелле, тоже начала отцу в жилетку, или в тунику какую, плакаться: «Что это, дорогой батюшка, выходит? Вы от меня внука ждете, а какой тут может быть внук, если мой муж себе жену своего пола выбрал. Ко мне в спальню и ночью не ходок, а с рабом своим и днем сексом занят». Не выдержал Клавдий Тиберий такого надругательства над женским полом вообще и над своей дочерью в частности. Приказал своим воинам немедленно подняться наверх и, не сходя с места, зарубить мечами мужа Антонии и его любовника. А сам внизу стал дожидаться. Воины, конечно, тут же влюбленную парочку прикончили, спустились вниз и донесли императору об исполнении его приказа.

Процветал гомосексуализм и при дворе римского папы Александра Борджиа. Правда, он сам гомосексуалистом не был, а даже преследовал эту порочность. Всем порокам был привержен и потакал Александр Борджиа, но вот гомосексуализм как-то не вмещался в его своеобразное понятие моральности и, узнав, что сын его Цезарь взял себе любовником писаного красавца Асторе и с ним знойные ночи проводит, оставив и жену и любовниц, церемониться не стал, даже благородное отравление к нему не применял: он просто приказал его придушить как собаку.

Часто короли, подверженные гомосексуализму, стеснялись своих практик и реализовали их тайно, сами вечно угрызениями совести мучаясь. И показателен в этом отношении может быть прусский великий король Фридрих II. Его отец смолоду в черном теле держал, унижал сильно, и по щекам бивал, и в темницу бросал, и даже что-то об убийстве непослушного сына намекал, так что Фридрих II выработал в своем характере совершенно ему несвойственную черту: внешнюю покорность, но внутренний бунт все время надо было глушить. И вот по этой или по другой причине, но только у него, которого отец насильно женил, не спрашивая его согласия, стали обнаруживаться черты гомосексуализма. Только его предмет страсти должен был быть духовно ему близок. Иначе он не мог. И вот его слуга Фредерсдорф был таким человеком: оба любили на флейте играть, и, заметьте, все грустные мелодии, и часто из спальни его величества раздавались дуэтом звуки флейты, перемешанные с любовными воздыханиями. Однако слуга Фредерсдорф не выдержал своей двойной жизни — повесился на собственном галстуке.

Как вы уже знаете, гомосексуальные склонности обнаруживал и французский Людовик XIII, и его любовник здорово над ним взял власть, а королева Анна Австрийская сильно терпела эту порочность у мужа: она двадцать с лишним лет не могла забеременеть. Английские Вильгельм II и Вильгельм III и Ричард I были бисексуальны.

К гомосексуалистам причисляют и Сен-Симона, и министра французского короля Франциска I, и любовника Дианы Пуатье, которая была также самой могущественной любовницей Генриха II, герцога Бриссака. Про него придворные говорили: «Он имел зараз склонность к двум противоположным удовольствиям»[150].

Пугающую холодность по отношению к молодым женщинам обнаруживал в юности и Людовик XV. Увлечение его мальчиками стало настолько серьезным, что советники короля собрали искомых красивых мальчиков и отправили их в ссылку. Когда юный Людовик XV спросил, за что их сослали, ему ответили, что «они ломали ограды». Это стало условным паролем в Версале. «Ломать ограды» — значит, заниматься гомосексуализмом. Ну, порочные влечения этого короля были задушены в зародыше и дальнейшего распространения не получили. Но иначе обстояло с отцом регента Людовика XV Филиппом Орлеанским, родным братом Людовика XIV. Этого по каким-то своим политическим соображениям кардинал Мазарини просто сделал гомосексуалистом, обнаружив у того порочные наклонности. С самого детства у королевича прививали сознание ущербности женского пола. Самого его одевали в женские платьица, в головку вплетали роскошные банты, в ушках он носил сережки, а играть ему позволяли с красивым мальчиком, переодетым девочкой. И вот под влиянием такого воспитания гомосексуализм Филиппа Орлеанского развился, конечно, в такую форму, когда женщины ему стали безразличны, а мужчины очень даже нет. Первая его жена Генриетта Английская, дочь Карла I Английского, здорово мучилась от этой ущербности своего супруга. Ее и отравил-то любовник мужа. Вторая, некрасивая и даже уродливая принцесса Палатинская, родившая мужу с большим трудом сына, ставшего регентом Людовика XV тоже под именем Филиппа Орлеанского, не только мучилась от сексуальных практик мужа, но и открыто выражала свое возмущение, говоря: «Ох, если бы вы знали, как невыносимо жить с извращенцем». Но извращенность Филиппа Орлеанского принимала зловещие формы диких оргий, когда вовсю издевались над женщинами, преимущественно бедными парижскими проститутками. Чего только не выделывал с ними вместе со своими дружками Филипп Орлеанский: и свечи-то зажженные они им в задние проходы вкладывали, и петарды какие-то под их креслами взрывали, и прочие бесчинства, словно мстя этим бедным существам за то, что они родились женщинами. Брат Людовик XIV, могущественный король, сквозь пальцы смотрел на эти «шалости» своего младшего брата, наверное, потому, что не видеть ничего и ни о чем не слышать было удобно королю, не допускавшему даже мысли, что в обожествляемом Версале подобное возможно. Но полностью прикрыть «шалости» Филиппа Орлеанского не удалось, поскольку уж очень шумной стала история любовного треугольника между Филиппом Орлеанским, его женой Генриеттой Английской и любовником Филиппа красавцем Гуччо.

И вот этот Гуччо, неописуемый красавец с изысканными и вежливыми манерами, но дерзким, а даже вызывающим взглядом, вдруг меняет свои любовные наклонности. Знаете, как это часто у бисексуальных гомосексуалистов бывает: сегодня они с другом, завтра с подружкой, с кем более приятнее, пожалуй, и сами не в состоянии разобраться. Словом, этот красавец Гуччо влюбляется в супругу своего гомосексуального сотоварища Филиппа Орлеанского, Генриетту Английскую, мать которой — это жена обезглавленного Карла I Стюарта. А она, хотя и молоденькая и воспитанная в строгих монастырских правилах (мать ее во французских монастырях остаток жизни провела), сначала смотрела абсолютно сквозь пальцы на любовную связь своего супруга с князем Гуччо. Ей даже это было на руку, поскольку она тогда могла беспрепятственно флиртовать с королем, Людовиком XIV. У того глаза фиалковые, у нее черные, и вот по принципу взаимного притяжения они почувствовали симпатию друг к другу. Конечно, до никакой сексуальной связи не дошло еще, пока они только совместно в Сене купаются и на прогулки верхом ездят. И вот постепенно, когда симпатия к своей свояченице могла перерасти в любовное увлечение, вмешивается мать короля Анна Австрийская и строго прочитывает ему нотацию о неуместности такого поведения, при котором его брат Филипп Орлеанский мрачный от ревности ходит. Король, чтобы усыпить подозрения матери и брата, решает выбрать среди фрейлин Генриетты безразлично какую фрейлину как ширму, делая вид, что в нее влюблен. Генриетта Английская, у которой флирт в крови королевской раньше ее родился, и неизвестно от кого, поскольку матушка и батюшка целомудрием славились, охотно с этим соглашается. И вот они выбирают не очень красивую, а так себе придворную даму Луизу Ла Вальер для «ширмы». И что была она действительно так себе, ничего особенного, нам об этом многие хроникеры и историки сообщают, а мы вам об этом уже сообщали.

И вот король влюбился в Луизу молодой, юношеской, горячей любовью, и никакие Генриетты Английские ему уже не нужны. Он надышаться на свою «хромоножку» не может. Генриетта, конечно, почувствовала себя уязвленной и с носом оставленной, но чтобы уж не совсем быть с носом, решила отбить у собственного мужа его любовника красавца Гуччо. И вот она, как настоящая кокетка, мобилизовывает все свои женские хитрости и прелести, чтобы того перетянуть на свою сторону и здорово в себя влюбить. Это ей замечательно удалось. Гуччо влюбился навсегда и прочно! До самой смерти Генриетты он будет дарить ее любовным чувством, несмотря на все препятствия и неудовольствия королевского двора и самого короля. Его жизнь станет сплошным приключением, и мы не удивимся, если где-то появятся или уже появились авантюрные романы с центральным героем князем Гуччо. Уж больно занимательный сюжет для авантюрного романа из его жизни рождается. Сейчас Гуччо занят тем, что засыпает любовными посланиями обожаемую Генриетту Английскую, жену своего любовника. Та, прочитав очередное послание, насладившись им, отдает от греха подальше придворной даме Монталес, и та хранит эти письма в специальной шкатулке. Филипп Орлеанский заметил, конечно, эти недвузначные взгляды своего бывшего любовника на его жену. По Лувру разъяренным зверем бегает, косые взгляды на своего экс-любовника бросая. И готовится изжить его с белого света. А Гуччо, отчаянный малый, ищет любой повод, чтобы тет-а-тет с Генриеттой остаться. Он даже может переодеться в женское платье и предостеречь ее где-нибудь в темном коридоре, чтобы ручку пожать или в лучшем случае эту ручку поцеловать. Но, конечно, горячий молодой темперамент требует более сильного и полного, то есть полового, чувства. Его шестнадцатилетняя жена беременной, как сонная сомнамбула, ходит, он на нее внимания не обращает, он занят своей любовью к Генриетте Английской. И вот в отместку, или, может быть, не только в отместку, но Филипп Орлеанский постоянно свою жену делает беременной. Вечно она или рожает, или с животиком ходит, что для чувства Гуччо абсолютно не помеха. Однажды он забрался в ее спальню чуть ли не на другой день после ее тяжелых родов. Мы лично считаем, дорогой читатель, что беременность должна умалять любовные чувства, но только не в эпоху Людовика XIV. В эту эпоху фаворитки и жены в большей своей части жизни беременными ходили, и любовникам это отнюдь не мешало в их горячих любовных чувствах.

Маргарита Наваррская.

Словом, Генриетте Английской ее роды и беременность отнюдь не мешали и не умаляли ее чувства к Гуччо, и вообще вся эта игра с женским переодеванием своего любовника, его пламенными посланиями ей очень даже нравится! Тогда один из придворных, некий Вардес, вдруг пожелал сам занять место Гуччо и стать любовником Генриетты Английской. В таких случаях лучший способ устранить соперника — сообщить о преступных чувствах того куда следует, и Вардес едет к отцу Гуччо и сообщает тому о великой опасности для королевства французского и готовящемся скандале, если раскроется на королевском дворе связь его сына с Генриеттой Английской. Отец в ужасе и страхе за будущее своего сына, который сам в петлю лезет, умоляет короля услать сына куда подальше в армию, руководить войсками, и король, ни о чем еще не догадываясь и считая, что сия просьба исходит от самого Гуччо, отсылает его на войну.

Дорогу к сердцу Генриетты придворный интриган Вардес себе расчистил! А вдобавок еще и «открыл глаза» мужу Генриетты Филиппу Орлеанскому, и тот живо помчался за авторитетной матушкой Генриетты, обитавшей в каком-то монастыре, привез ее во дворец, и та прочитала острую дочери нотацию о «чести и достоинстве». Ну, конечно, Генриетта в слезы, призналась во всем мужу, обещала больше никогда с Гуччо не встречаться; королевский брат легкомысленную супругу простил, поцеловал, и все закончилось благополучно. Да не очень! Продолжение следует, как в телевизионной серии, оставившей нас на самом интересном месте. Но в интересном положении сейчас Генриетта ходит, скоро ей опять рожать! Это, конечно, не помешало теперь интригану Вардесу в соблазнении Генриетты. О, он уже ее доверенное лицо! Он уже шепчет ей на ушко, что супруг ее, того… Ну словом, опять за свои гомосексуальные практики взялся, и теперь его любовником некто Марсильяк, к которому он всех подряд ревнует, и женщин и мужчин. «Фу ты напасть какая!» Наверно, так сказала себе Генриетта, поскольку пред ней еще одна боевая задача: соблазнить и этого любовника своего мужа, и она принимается за дело. Опять улыбки, ужимки, кокетство во всеоружии. А Марсильяк боится в нее влюбиться! Он только глазками стреляет и комплименты ей раздаривает, на большее не решается! В Филиппе Орлеанском опять ревность к жене заговорила, и он даже решается от греха подальше отослать из дворца своего нового любовника, только чтобы не давать жене повода для новых флиртов.

А князь Гуччо, повоевав там где-то в чужих краях, вдруг в Польше очутился, и, несмотря на расстояние, чувства его к Генриетте отнюдь не уменьшаются, а даже увеличиваются, и, плывя в чужие края, он терпит такие сильные любовные муки, что призывает бога бурь и вихрей — как он не Меркурием ли называется, — чтобы послал им шторм и к черту перевернул корабль, ибо лучше затонуть, чем терпеть такие невозможные любовные муки. Но корабль не затонул, благополучно до места доплыл, и вот уже Гуччо где-то там в чужой Польской земле воюет. А дальше не быль — сказка! Разве такое в жизни бывает, чтобы смертельная пуля попала ему в желудок и ударилась о металлическую коробочку, в которой был портрет Генриетты Английской и которую Гуччо всегда носил с собой? Портрет его бывшей любовницы его спас! Такое в жизни бывает? Оказывается, так, и это исторический, а не выдуманный факт! И вот Гуччо героем возвращается на королевский двор. Бывший его любовник Филипп Орлеанский его простил и разрешил пребывать на своем дворе! И любовь этих двоих — князя Гуччо и Генриетты Английской — разгорелась с новой силой! У Генриетты, конечно, очередной ребенок родился, и она, бедная, разрывается на части прямо между способностью свидание Гуччо назначить и ухаживанием за своим младенцем-сыночком! Любовные послания возобновились с новой силой. Филипп Орлеанский, догадываясь о склонности жены к своему бывшему любовнику, которое-то чувство не умалило ни время, ни расстояние, приказывает Гуччо никогда не показываться на глаза его жене. Видеться им, бедным влюбленным, уже негде. Но, как всегда, помог случай. Однажды, придя с мужем на маскарад, Генриетта, замаскировавшись под пастушку, схватила за руку случайно подвернувшегося пастушка, и им совершенно случайно оказался Гуччо. И даже жизнь ее спас. Как всегда беременная, Генриетта споткнулась на лестнице и чуть ли не кубарем полетела бы вниз, если бы ее не подхватил Гуччо. И что за странная насмешка судьбы. Или, может, счастливая, то она ему жизнь спасает, то он ей. Любят друг друга безумно, а она вечно от мужа беременна и рожает, а его жена от него рожает, а влюбленные едва могут двумя словами за два месяца обменяться и одним любовным посланием. А где упоительные интимные ночи, о которых мечтали, лежа в объятьях жен и мужей? Мечты, мечты — таким непоправимым мечтателем и уехал Гуччо снова на фронт, на этот раз уже окончательно, чтобы на этом свете никогда больше не увидеть свою Генриетту. А на том свете? За тот свет мы не ручаемся! Их сердца так дико, так безумно стремились друг к другу, что, наверное, справедливый господь бог позволил им там встретиться.

Вывести из гомосексуализма можно, конечно, если склонности к нему в ранней стадии обнаруживаются. Тут ведь как с раковой опухолью: чем раньше ее обнаружат, тем больше шансов на успех излечения. Излечили же Людовика XV от этой склонности, проявляемой у него в юношеском возрасте. Подсунули ему парочку опытных развратниц, которые сексуальные удовольствия вознесли на такой пьедестал, что Людовик XV и думать забыл про мальчиков, на всю жизнь безмерно привязавшись к женскому полу. А вот родного брата Людовика XIV герцога Орлеанского Филиппа не только не отучили от гомосексуальных наклонностей, но, наоборот, развивали их.

Другой герцог Орлеанский (Орлеанских много!) в 1766 году отучил от гомосексуализма своего сына герцога Шартрского при помощи проститутки (они часто такого типа услуги оказывали) Розы Дютэ. У этой шлюхи был большой пятнадцатилетний сексуальный опыт. Ну отец честно девицу предупредил: работа ей предстоит сложная, поскольку у его сына этот самый гомосексуализм в генах обитает. Его прадед герцог Филипп Орлеанский (ну да, брат Людовика XIV), увы, был гомосексуалистом. «Не волнуйтесь, ваше сиятельство, — ответила девица, — я девка опытная, такую „Варфоломеевскую ночь“ вашему сынку устрою, живо про мальчиков забудет». Ну, конечно, плату за свои услуги неимоверную назначила. Герцог Орлеанский в затылке почесал, ошеломленный таким гонораром, да что поделаешь: врачи-психиатры были совершенно неспособны сынка его от порочной наклонности излечить. Одна надежда на хорошую шлюху. Девица Роза Дютэ предложила герцогу воочию убедиться в ее искусстве подглядыванием в замочную скважину. Ну проделали дырку в стене, герцог прильнул, и то, что он там увидел, вселило ему такую уверенность в успехе начинания, что он даже финала не захотел просматривать: все было ясно. Три дня подряд Роза Дютэ давала уроки Филиппу Шартрскому, и тот оказался достойным учеником, напрочь про мужской пол забыл, теперь ему только женщин подавай, и в такой разврат окунулся, что отец даже сожалел, что не пустил гомосексуальные наклонности сына течь по собственному руслу. Ну а девка Роза Дютэ с этого момента большую фортуну заграбастала. Ее прямо нарасхват брали маменьки для своих испорченных сыночков. Ибо метод Розы Дютэ действеннее и эффективнее любой медицины оказался.

«Безоговорочным» гомосексуалистом, дорогой читатель, был английский король Яков I. Ну тот самый, сынок обезглавленной Марии Стюарт, отцовство которого лорда Дарнлея историками оспаривается и все больше к ее любовнику Давиду Риччо склоняется. Но это для нас сейчас не важно, кто был действительно отцом Якова I, красавец лорд Дарнлей или уродец Давид Риччо. Мы сейчас не академическим исследованием заняты, а главой о гомосексуализме. Так вот, этот король был гомосексуалистом «безоговорочным», то есть его любовные связи с мужчинами вполне доказаны, в отличие, скажем от «небезоговорочного» гомосексуалиста, к коим мужа Анны Австрийской — Людовика XIII причисляют, поскольку на сто процентов его связь с мужчинами не доказана, а так процентов на восемьдесят пять. Вот Яков I, согласившись на условия Елизаветы Английской «молчать в тряпочку» и шум ни в Европе, ни в мире не поднимать из-за злодейского убийства его матери, взамен получил два королевства: Англию и Шотландию. Был он внешне очень непривлекателен и с отвратительными манерами. Рот его слюнявил, сам он шепелявил, а рука его то и дело блуждала по собственной ширинке, и, даже сидя на троне, он не мог отучиться от этой пагубной привычки, на онанизм смахивающей.

Ну правда, ученые-сексопатологи и в этой, прямо скажем, неприличной манере, гораздо худшей, чем, скажем, сморкание вместо носового платка двумя пальцами, оправдание нашли. Дескать, у некоторых племен таким образом принято злых духов отгонять. У Е. Гольцмана читаем: «В Сицилии, Греции, России считалось очень эффектным средством против сглаза — дотронуться до собственного полового органа. В Калабрии же практиковалось крепкое сжатие члена или потрясение им»[151].

Так что не будем спешить в обвинении непристойности женщин, приехавших на празднества Нила, о котором-то поведении нам рассказывает Геродот: «Они стояли на берегу и издевались над дикарками, показывая им обнаженные половые органы». Ведь вовсе эти женщины не издевались над бедными дикарками, едино злых духов от себя отгоняли. Но у нас Григорий Распутин, публично обнаживший свой половой орган в московском ресторане «Яр», пострадал здорово на репутации: никакой пристав не усмотрел в этом акте явления изгнания злого духа, только дикую непристойность, спровоцированную обильно выпитым алкоголем.

Один из историков, кипя негодованием, так выразился о Якове I: «Король — просто мерзкий старик, ходит всегда грязным, как пьяный шотландский грузчик, никогда не умывается, даже рук не моет»[152].

Как обычно бывает у гомосексуалистов-королей, все они имели жен-королев. Иногда детей плодили, иногда нет. Не имел детей со своей женой Генрих III Французский. А вот Яков I детей имел, хотя его жена Анна Дунайская не только не красавица, а даже совсем напротив: с выпученными глазами, крючковатым носом и гнилыми, черными зубами. Как с такой чернозубой уродицей в постель ложиться, наследников плодить? Но король ложился и плодил. Для королевского трона это обязательным было, а вот для утех телесных у него фавориты существовали. И когда на королевском дворе уже рос Карл I, ему потом Кромвель на эшафоте голову срубит, и несколько девочек-дочерей появилось, Яков I с сознанием хорошо исполненного государственного долга перестал посещать спальню жены, полностью перенесясь на мужчин. Фаворитов у него было много, и тех не очень значительных, которые не особенно на политические дела Англии влияли, и тех фаворитов «первого класса», которые были настолько могущественны, что вмешивались в государственные дела. Царствование тех первых было непродолжительным, и, натешившись ими, король обращал свое внимание на нового красавца. Но когда фавориты получали отставку, они вместе с этим получали и богатое приданое, так сказать, в компенсацию за утраченную девственность. И всех этих Гьюмов, Гербертов, Геев (не отсюда ли произошло название гомосексуалиста — гей?) сделали графами, дали поместья и даже женили на их избранницах. Это был очень даже гуманный король, он «сам жил и фаворитам жить давал». Не умертвлял, как некоторые другие короли, за малейшую измену, ибо часто эти вынужденные гомосексуалисты свой взор на женский пол обращали и не прочь были жениться. «Пожалуйста, сколько угодно», — говорил в таких случаях Яков I и даже прижитых гомосексуалистами-фаворитами детишек, как хороший дедушка, на своих плечах таскал. А вот с более любимыми фаворитами дело было посложнее. Тут король, привязавшись, не мог вот так легко их из своих когтей, пардон, алькова, выпустить. И в этом отношении мы обращаем внимание ваше, дорогой читатель, на двух могущественных фаворитов Якова I — Роберта Карра и герцога Бэкингема. Того самого, от «Трех мушкетеров» — спросите вы? Да, да, конечно, его, только Александр Дюма, как каждый романтический писатель, много фантазии и фикции, так сказать, в свое повествование ввел, и образ Бэкингема, безумно влюбленного в Анну Австрийскую, набрал у него высот романтического рыцаря, без «страха и упрека». В реальности все прозаичнее и «преснее» было.

Начнем с Роберта Карра.

Привилегированная сводница, поставщица королю Якову I хорошеньких мальчиков леди Суффолк, она же шпионка испанского короля Филиппа III, как-то зашла ненароком в королевскую конюшню и ахнула: такого необыкновенного красавца-мальчика она там узрела на должности младшего конюха! Румяного, женоподобного, с темными глазами и длинными ресницами, нежным румянцем и такой же нежной улыбкой. Ну, прямо херувимчик! Жаль Тициана тут нет, портрет с него писать. Она, конечно, живо за такой необыкновенный «товар» ухватилась, и вот Роберта Карра (так мальчика звали) отправляют в Париж малость культуре поучиться, искусствам и там разным небольшим наукам, а главное грации и обаятельности, которыми королевские дворы Франции славились. «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Возвратился Роберт Карр вполне «отшлифованный» и хорошо изучивший науку обольщения. Теперь ему надо обольстить самого короля, чтобы все было ненароком, случайно и без всякой насильственности со стороны кандидата в фавориты. Его сажают на коня в прекрасной одежде, дают копье для участия в турнире и приказывают не очень-то свое искусство показывать, только быстрее с коня изящно упасть, чтобы король все это видел и раненым заинтересовался. Тщательно спланированный сценарий превзошел в исполнении хорошего актера Роберта Карра все ожидания. Он, покрасовавшись в седле настолько долго, чтобы вызвать восторг короля, узревшего такое «чудо» на своем дворе, вдруг валится с коня: он легко ранен и почти истекает кровью. Король лично к нему подбежал, так ему Роберт Карр понравился, лично его легонькую рану перевязывает, приказывает нести в королевский дворец и поместить рядом со своими апартаментами. Все! Дело сделано. И прямо по Грибоедову: «Упал он низко, встал здорово». Роберт Карр с королевской постели поднялся заслуженным фаворитом. И сразу же был произведен сначала в звание виконта Рочестера, а потом он стал уже маркизом Оркни. И король настолько в него влюбился, что все его капризы беспрекословно выполнял, во всем повиновался, как повинуется супруг нежно любимой супруге. В пять лет Роберт Карр на невообразимую высоту забрался и стал первым лицом в королевском дворе.

Яков I говорил своим фаворитам: «Вы можете царапать мне сердце, но не водить за нос», но они не церемонясь делали и то и другое, убегая из королевских объятий в объятья интересных дам. Видно, их бисексуальная натура больше тяготела в сторону женщин, чем мужчин, тем более любовничек-король неземной прелестью не отличался, а внешне так прямо отвратителен был. И вот в Роберта Карра влюбляется одна знатная дама, а именно графиня Эссекс, замужняя причем. Поговаривали, что получить графине Эссекс взаимность Роберта Карра было не просто и она будто бы даже к чернокнижнику обратилась и тот ей какое-то любовное зелье состряпал. Но с зельем или без оного, не знаем, свидетелями не были, но вот уже Роберт Карр лежит в постели с графиней Эссекс, и они лелеют черные мысли, как бы супруга графини извести, сжить с белого света, то есть попросту физически уничтожить. Графиня Эссекс решила пока своего любовника риску не подвергать, а обратилась за помощью к родному брату, чтобы тот, значит, спровоцировал скандал, оскорбил, что ли, ее мужа, и как бы заботясь о «чести и достоинстве» сестры. Ну раньше, сами знаете, дорогой читатель, как честь защищалась, не в судах, конечно: бери оружие в руки, пару секундантов, и пих-пах, на дуэли один труп или тяжело раненный уже лежит. Все было совершено по хорошо продуманному сценарию, брат мужа сестры оскорбил, тот его на дуэль вызвал, и вот уже секунданты шаги отсчитывают, пистолеты проверяют, как вдруг наезжают королевские гвардейцы и именем короля всех арестовывают, ибо приказом Якова I дуэли запрещены. Ну пришлось неудавшимся дуэлянтам несолоно хлебавши штраф платить, да еще ручки друг дружке пожимать и извиняться за кровавое намерение. Ну тогда графиня Эссекс, уж очень сильно в Роберта Карра влюбленная, идет опять к тому же чернокнижнику, который так удачно ей любовника приворожил, и просит того сотворить восковую куколку. Вы, конечно, знаете уже, дорогой читатель, как это делается, мы вам в какой-то там главе об этом рассказывали: лепится такая фигурка, очень даже на жертву по внешнему виду и одежде смахивающая. Чернокнижник Симон Форман, получив хороший гонорар за свое черное дело, старался, конечно: может, самолично иголочкой костюм фигурке шил точно из такого же материала, как взаправдашний граф Эссекс носит, и старательно его, то есть фигурку, пребольно в районе сердца этой же иголкой проткнул. А графу Эссексу от этой порчи хоть бы хны! Он, наверное, какой камушек за пазухой носит, противоядие от порчи так сказать. Словом, порча не подействовала, муженек жив и здоров и по утрам совместно с супругой кофе пьет, ручку ей целует, не подозревая, какие козни вокруг него обитают.

Ну тогда упорная, предприимчивая графиня Эссекс, которой уж совсем невмочь было с Робертом Карром законным браком сочетаться, идет к самой могущественной колдунье — отравительнице Мери Вуд (не хуже Локусты при Нероне профессией владела) и несет ей неимоверной цены бриллиантовый перстень и еще тысячу фунтов стерлингов наличными в новых банкнотах. Колдунья денежки старательно пересчитала, перстенек под свет внимательно рассмотрела, не фальшивый ли, и дала графине Эссекс отраву в порошке — в воде растворять и каждое утро в кофе муженьку подсыпать. Но что вы думаете, дорогой читатель, в самом деле сделала эта ведьма, получившая так много за свои труды? Она, наслышанная о многочисленных сожжениях на кострах ведьм с предварительными нечеловеческими пытками, дает графине безвредный порошок, от которого и коты не дохнут, а мухи и те с трудом. Графиня Эссекс старается вовсю, подсовывает мужу в кофе все больше и больше этого порошка, а того даже отрыжка не берет, которая нашего Распутина и то брала, когда его отравители выветрившимся мышьяком, принимаемым за цианистый калий, травили. Ну тогда графиня Эссекс, окончательно потеряв к черту веру во всех чернокнижников и ведьм на свете, засучив рукава принимается за работу сама. То есть не совсем сама, а с любовником на пару. И вот они, не церемонясь больше с жизнестойким муженьком, грубо и прозаически, но вполне гарантированно делают ему клизму из… сулемы. И муж благополучно ноги протянул. Уф, наконец-то! И как в хороших сказках кончается, сочетались законным браком Роберт Карр и графиня Эссекс. Король молодых самолично поздравил, замок Шерберн им подарил, и жили они… О нет, не как в сказке, долго и счастливо, а совсем немного. И такие тут неприятные делишки выявились, уму непостижимо! Будто этот самый Роберт Карр с графиней Эссекс не только мужа графини отравили, но даже наследника престола, Генриха, сына Якова I, и будто бы и на дочь его Елизавету покушались. Все это следственная комиссия установила при допросах ведьм, а особенно некоей Анны Тюрнер, которая про отравительные кухонные дела графини Эссекс много для нее неприятного комиссии под жестокими пытками поведала. Ну, всех, конечно, и чернокнижников, и ведьм, и новоиспеченных супругов, под замок. Ведьм и чернокнижников повесили, а Карров король приказал не трогать. А как же, приятные воспоминания прошлого тут большую роль в решении короля сыграли. И этот то ли слабоумный, то ли шутоватый король (некоторые историки считают, что то и другое вместе), прощаясь с Карром, которого в башню заточили на долгое поселение, прослезился, нежно его обнял и поцеловал и скорое освобождение супругам обещал. И что вы думаете, дорогой читатель! Когда все потихоньку утихло и людская молва и общественное мнение заглохло, как всегда в истории и современной жизни бывает, преступников освободили, куда-то в провинцию выслали, и доживали они свой век хотя и не в столице, но вполне в благоустроенных условиях.

А все благодаря большой любви короля к своим фаворитам. Но никого он так сильно не любил, как своего герцога Бэкингема. Того? Спросите вы, дорогой читатель, и мы вам затруднимся ответить. Вроде того, от А. Дюма и его «Трех мушкетеров», а вроде и не того. Ибо в реальной жизни этот самый Бэкингем, оголенный от романтической поволоки великого французского писателя, превратился в какую-то подозрительную спекулятивную личность подхалима, подлеца и прочего самого плохого. Двух королей, Якова I и его сына Карла I, обуздал так, что оба от «Стинни» без ума. Но если в отношения Бэкингема к отцу эротический элемент подмешан и тот ему такие вот письма писал: «Наплевать мне на мое супружество, на все, на все, только бы вновь иметь тебя в своих объятьях! О боже, дай мне это счастье, дай, дай», то в отношениях к сыну была просто неземная дружба без всякого «сексу». Но здорово, конечно, Стинни попортил кровь жене Карла I Генриетте Французской. Вечно короля против жены настраивал, хотя сам был свахой, и, не сумев отвоевать невесту для короля в Испании, с коей миссией туда был послан, с успехом осуществил это во Франции. Думал, конечно, «прибрать» к рукам эту самую Генриетту, а она строптивой оказалась, и тогда у них раздор. И очень часто король был на стороне своего любимца Стинни.

Красавец он, дорогой читатель, бесподобный. Дадим голос то ли историку, то ли писательнице Э. Энтони: «Самый красивый мужчина этого века и самый распутный из всех фаворитов, коих только знала Англия, а рядом маленькая невзрачная жена, которой сплошь и рядом пренебрегал ради английских красавиц. Глаза ярко-голубого цвета, одет в пурпурно-бархатный костюм, расшитый огромными жемчужинами, невероятных размеров бриллианты в шляпе и на эфесе шпаги. Свита из семисот человек»[153].

Что за щеголь! Никто перед ним не устоит! Не устояла и Анна Австрийская. И что бы ни говорили и ни писали сейчас поборники монархии, задавшиеся целью «обелить» малость историю и преподнести королей и королев несколько целомудреннее, чем они были на самом деле, мы скажем без обиняков: да, это были любовники. И не интересует нас, сколько там раз у них секс был (многое говорит за то, что немного), но их переписка свидетельствует сама за себя. Бэкингем любил Анну Австрийскую. Носил ее письма в шелковом футляре, под рубашкой, на своей шее. Ее портрет во весь рост висел в его каюте на корабле, ему принадлежащем. Своих любовниц он выбирал, чтобы они хоть немного походили на Анну Австрийскую. Отсюда и Марион Делорм и княгиня де Шеврез. А вообще-то этот малый с любвеобильным и широким сердцем: всегда страстно, всегда трепетно любил всех любовниц, но только не собственную жену, а к этому еще ему надо было удовлетворять сексуальные притязания короля. Но тот щедро платил. Вот Стинни через два года своего фавора уже маркиз, через парочку лет уже князь, потом первый министр Англии. Народ все видел, народ все замечал, тем более Яков и не думал из своих гомосексуальных наклонностей тайну делать. У него было все открыто. Он мог в присутствии всего двора подойти и крепко поцеловать фаворита в губы. А в губы любил целовать, подобно некоторым великим государственным деятелям эпохи развитого со… пардон, застоя. И никто открыто ни протест не выражал, ни брезгливость. Один только, больно чистоплотный, не выдержал и после поцелуя короля с язычком взял и плюнул. Ничего ему за это не было. Король был снисходителен. Это не то что наша Анна Иоанновна, которая французскому посланнику чуть голову не отрубила, когда он вытер платочком то место на чарке с венгерским вином, которое она, немного отпив, милостиво предложила ему докончить.

Недолго пришлось пожить Бэкингему. В возрасте 36 лет он был убит неким Фельтоном. Королю Якову I не пришлось уже оплакивать своего любимого фаворита, так как он уже не жил. А то, вероятно, памяти фаворита какой мавзолей или костел вроде собора Парижской Богоматери был бы выстроен, и все бы думали, что великому человеку за особые заслуги памятник поставлен, не за его гомосексуализм.

Императорская семья Франца-Иосифа (Франц-Иосиф, король Бельгии Леопольд II, принцесса Елизавета (Сиси), наследный принц Стефан, принцесса Рудольфа и королева бельгийская Мария-Генрика.).

Альков-гнездо

идишь себе, дорогой читатель, где-нибудь ранней весной в деревне, солнышко пригревает, из окошка маленького домика на лужайку поглядываешь, а там кустики, на них птички копошатся, гнездышко строят. То и дело какие-то веточки носят в клювиках, мох, соломинку, глядь, и уже гнездышко обустроено. Сейчас в него самочка сядет, яички снесет, потом из них птенчики выведутся. Хорошая, дружная и заботливая птичья семейка!

Вот такую «птичью» жизнь придумала для себя австрийская королева-императрица Мария Тереза. Но только 6 придачу к мещанскому домику ей надо еще почти единолично, почти абсолютно государством править. И то и другое она делала хорошо. Иначе не умела. Матерью была хорошей, шестнадцать детишек народила, свекровью пол-Европы прослыла и справедливой, умной и доброй королевой. Такое в природе не случается. Это редкость. Это феномен природы, от бога, что ли, данный? Сама Мария Тереза так и говорила всем этим «недоверкам» подданным, когда она после смерти своего батюшки испанского короля Карла VI и великого князя Австрии на трон садилась: «Мне, конечно, легче было бы только домом заняться и своей малой Тосканией управлять, но бог послал мне миссию управлять Австрией. И я свою миссию выполню хорошо. Бога не подведу». Свое слово она сдержала. И женой была хорошей, и правительницей отличной. Как это можно совместить, правление государством с вечным рождением детей? Да, это было трудно, скажем вам прямо. Иной раз у нее дикие родовые схватки начнутся, а в коридоре послы с важной миссией дожидаются, и министр над подушкой с бумагами срочными торчит. Что же? Приходилось свои вопли на лучшее время откладывать, а заняться государственными делами. Иностранные послы только через пару десятков лет поняли, что толстая матрона, сидящая перед ними на троне, и та толстая юная девочка в начале правления — это одно и то же лицо. Но ее толстота юных времен была беременностью вызвана, и редко когда она без живота ходила. В этом отношении ее муженек Франциск-Стефан здорово постарался. И когда мы смотрим на ее портрет юности и позднейших дней — грустно становится. Что за печальная метаморфоза Наташи Ростовой! Тоненькая как тростиночка, с прекрасными черными и как бы удивленными глазами, с живым, хотя и не совсем правильными чертами лица, личиком, подвижным и как бы изнутри одухотворенным каким-то внутренним огнем, постоянной мыслью, вдруг по мановению палочки злой волшебницы превратилась в толстую матрону с добродушным лицом, пухлыми щеками и двойным подбородком! Не такую ли героиню нам представил Лев Толстой?

«Старость, конечно, не радость», и, собственно, ничего нет удивительного, что через пару десятков лет Мария Тереза превратилась в то, во что превратилась. Но так спокойно, так торжественно отринув свое женское «я», спокойно идти навстречу своей старости и даже не попытаться несколько отдалить эту сморщенную старуху без косы?

Диана Пуатье в свои шестьдесят восемь лет восхищала поэтов и любовников, которые ей больше тридцати не давали. У нее специальные маски и купанье в ослином молоке. Клеопатра, будучи уже не молоденькой и на пять лет старше жены Марка Антония, сумела до безумия влюбить его в себя и сохранила для него невыразимую женскую привлекательность. Поппея, будучи почти на столько же старше Нерона, была для него как женщина неотразима. Элеонора Аквитанская, старше мужа на одиннадцать лет и родившая большое количество детей (двоих с первым мужем, шестерых со вторым, английским королем Генрихом II), была для него так желаема, что, заточив ее в темницу, он постоянно приходил к ней для полового сношения. Ментенон, эта холодная, умная змея, в семьдесят лет была желаема для Людовика XIV, для любовного совокупления познавшего самых обольстительных женщин Франции.

Да мало ли можно привести примеров, дорогой читатель, когда королевы отдаляли свою старость и приближали свою обольстительность. Мария Тереза моложе своего супруга на целых девять лет. Но посмотрите на нее, с какой отеческой опекой старшей сестры или даже матери ведет она его в свой альков. Франциск-Стефан не возражал, он, наверное, считал, что чем больше его жена будет рожать, тем меньше государством править будет и на его долю хоть что-либо достанется. А то загнала совсем беднягу в угол. Никакими даже самыми малыми, самыми даже пустяковыми делами государства править не позволяет. Только сама. Даже наша Екатерина Великая уж на что абсолютизм любила, но и она маленько позволяла своим фаворитам государством править. А Мария Тереза только и знает одно дело мужу — альков. А о нем и так идет недобрая слава по государству, дескать, недостоин он Марии Терезы. У нее ума — палата, а у него что в голове? Одни карты да охота. Ну немножко, конечно, несправедливы придворные к Франциску-Стефану. Он, конечно, как Обломов, ленив, но все время на софе не лежал, он там занимался разным коллекционированием. Посмотрите, какая у него великолепная коллекция медалей и монет. А минеральные камни! Любой музей купил бы у него такие редкие, по всему свету собранные, из пепла самого Везувия вытащенные экспонаты. А его фабрика текстильная, а его фарфор, а его… О боже, у короля-императора «без портфеля» занятий много. И супруга очень даже радовалась, что ее муж такой занятой человек и ему некогда в политику лезть, в которой он ничего не понимал, а когда непонимающий в нее лез, то всегда все кончалось величайшим афронтом для Австрии. Так что лучше для всех будет, чтобы король сидел во дворце и свои редкие экспонаты рассматривал. Но он не пожелал быть приживальщиком при женской юбке или при короне его жены. Он решил сам себе на хлеб заработать. И что вы думаете? Значительно преуспел, как хороший финансист. Он так свой капитал на разных спекулятивных биржах умножил, что всех своих шестнадцать детишек хорошо обеспечил, да и любовнице еще на хороший особняк осталось. Мария Тереза на шалости своего мужа вне алькова смотрела снисходительно. Эта трезвая, реалистичная женщина отдавала себе отчет, что в вечной суете и спешке, в своей вечной занятости она стала очень неинтересная как женщина: растолстела, не красится, не мажется, за модой не следит, балахон на себя напялит, да и еще и придворным дамам запрещает губы красить. Одна не выдержала и сказала: «Губы мои. От бога, а не от королевства. А бог мне их красить не запрещает». И она решила, поскольку неинтересная, непривлекательная стала как женщина, что мешать мужу в маленьких альковных развлечениях не будет. Пусть тешится. Но только, конечно, чтобы флирт не очень сильный был, чтобы неземные чувства там не обитали, а все ограничивалось бы минимальной эротикой, и лучше если бы без внебрачных детишек. Своих некуда девать, а надо еще вырастить и всех замуж повыдавать или женить удачно.

И Франциск-Стефан прекрасно понял, что от него требуется. Любовниц любил не очень, денег из государственной казны не транжирил на них, а если одной, другой ну там купит какую модную лошадку или особняк ей подарит, так ведь это из собственного кармана: у него в банке большие проценты растут.

Мария Тереза очень ценила свое семейное гнездышко. Ее дворец напоминал мещанский маленький домик с геранями на окнах и канарейкой в клетке. На обед выделялось семье целых три часа. С часу дня и до четырех. В это время все садились за большой обеденный стол и, дружно закончив трапезу, занимались разговорами, беседами. Дети делились с родителями своими проблемами, родители давали им советы, учили жизни. Часто они все гуляли по парку или устраивали пикники. Вечером взрослые садились за карты. Франциск-Стефан если какой порок привил своей жене, так единственный, научил ее безумно полюбить карточную игру, а после его смерти, когда Мария Тереза примирилась со своей вдовьей участью и навсегда траур надела, это было единственное ее развлечение. Ну что же. В карты любили играть абсолютно все монархи. Ни одного не было, который бы не любил играть в карты. Пардон, один был. Людовик Святой. Но тот свою земную жизнь такой бестелесной сделал, что, возьми он в руки карты, они тотчас бы превратились в молельник.

Редко какая королева так безумно любила своих детей, как Мария Тереза. Однако ее безумная любовь никогда не была слепой. Она всегда воспитывала своих отпрысков с трезвым суждением, в надлежащей строгости, в которую никогда ни деспотизм, ни тирания не примешивались. От детей требовалось: порядок во всем, строгий распорядок дня, быть всегда вежливыми с людьми низшего сословия, но не фамильярничать, со слугами не разглагольствовать, а спокойным тоном отдавать приказы. Одежду носить простую, никакой моде не следовать и сахар не есть. А главное, беспрекословно слушаться родителей и во всем им подражать. Дети настолько усвоили эту истину, что и в рождении собственных детей старались с матушкой сравняться. У одной дочери было восемнадцать детей, у другой двенадцать, у третьей девять — подкачала, зато сын Леопольд реванш взял: у него шестнадцать детей.

В смысле образования было хуже. Тут не уследила императрица, и некоторые дети совсем неучами вышли. Первые старшие, Иосиф и Леопольд, еще куда ни шло, у них учителей было полно, они и испанский знали, и французский, и итальянский, и латынь, а вот остальные дети, все больше боннами да какими-то актерами воспитанные, совсем невежественные растут. А особенно младшая Мария Антуанетта. Мать за голову от ужаса схватилась, когда обнаружила, какие бледные знания имеет ее дочь. Французского не знает, едва читает, арифметику ни в зуб ногой, латынь — два слова, зато танцует менуэт как танцовщица и реверанс у нее красивый получался. Ну нет, с таким образованием она не может ехать королевой на французский двор. А с шести лет уже обручена с Людовиком XVI, и только четыре года осталось до брака с ним. Мать быстро нанимает учителей, и те впихивают в Марию Антуанетту всевозможные науки, так что у нее от этого гороха с капустой такой туман в голове, что на дважды два она с затруднением ответ дает. Ну никак наука не лезет в красивую головку Марии Антуанетты. За несколько недель до свадьбы мать позвала ее в свой кабинет на финальную часть эдукации: интимную. По-видимому, какие-то истины она впоила дочери, если та потом будет письма ей писать относительно трудностей в алькове с мужем-королем Людовиком XVI: «Уж я стараюсь, стараюсь, дорогая матушка, обольщать супруга, как курва какая, а все безрезультатно».

И действительно, семь лет будет девственницей ходить, истерично смеяться и от этой истерии безбожно изнурять французскую казну. Но сейчас ее смех далеко не истеричен. Она красивым веселым мотыльком по Венскому двору порхает и под аккомпанемент и музыку самого Моцарта свои сонаты распевает. А этот юный гений Моцарт очень любил совместные музыкальные вечера с принцессой Марией Антуанеттой. Мать по этому поводу нарадоваться на дочь не может — музыкальная, в нее пошла. И вспоминаются ей свои вечера, при батюшке Карле VI, когда на двор приглашалась итальянская опера и юная Мария Тереза такие октавы своим колоратурным сопрано брала, что знатоки большую карьеру ей оперной певицы предрекали. А ее рисование? «Виртуоз, да и только», — без всякой лести хвалили художники. А ее игра на фортепьяно? Мария Тереза смотрит на свои пухлые ручки с толстыми пальцами и тяжело вздыхает. И куда все подевалось? Где ее прекрасная езда верхом, стрельба из лука, где великолепные знания истории, литературы, языков — французского, испанского, итальянского, латыни, — эх, прошляпан талант! Зато она — го-су-да-ры-ня с большой буквы! Матушка-государыня — справедливая, добрая, простая, без всякой надменности и спеси, со всеми приветливая! А свое плохое настроение даже в собственном алькове не позволяла себе выражать. И в этом отношении очень напоминала нашу великую Екатерину II, и ни в коем случае великую Елизавету I Английскую. Если первая была со всеми, начиная от слуг и кончая министров, обходительна, приветлива и вежлива, то вторая при гениальном государственном уме вечно в истериках по дворцу бегала и министров по щекам лупила!

Мария Тереза расширила мощь своего государства — таково мнение всех. Но мы в политику не вникаем, нас больше ее человеческие черты интересуют. А это — прекрасный человек. И о своем государстве она заботится так же, как о своем личном гнездышке. Екатерина Великая называла Россию своим «маленьким хозяйством». «Ну как вам нравится мое „маленькое хозяйство“?» — спрашивала она послов. В маленьком собственном хозяйстве хорошей помещицы всегда хозяйская рука видна. А разве это плохо? Мария Тереза в своем хозяйстве — Австрии навела огромный порядок при одновременной заботе о народе и обществе. Кто ликвидировал пытки задолго до того, когда в России это сделал Александр I? Мария Тереза. Кто заменил барщину на оброк как на более действенный метод ведения крестьянского хозяйства, когда в России даже еще и не почесывались, чтобы это сделать? Мария Тереза. Кто дал должный ранг школам, культуре, образованию? Мария Тереза. Кто увеличил пособия в приютах? Мария Тереза. Кто сказал, что «богатый народ — богатое государство»? Мария Тереза, у которой слова никогда не расходились с делом. И только одну неудачную попытку можно зачесть ей как поражение — введение моральности. Она во имя ей одной понятной моральности решила окончательно истребить проституцию, в коих целях было образовано Министерство по делам нравственности. Бедных проституток начали истреблять с не меньшим усердием, чем Филипп Красивый своих тамплиеров. Их, правда, в отличие от Филиппа Красивого на кострах не жгли, но им обривали головы, везли на площадь, ставили с завязанными руками к позорному столбу и лупили что есть мочи, блудный дух из них выбивая. А если попадалась рецидивистка, которой одной порки и лишения своих кос было мало и она опять за свой процедер принималась, то ее сажали на барку и везли на какие-то там отдаленные работы в рудниках. Многие девушки пуще смерти боялись этих работных домов, напоминающих концентрационные лагеря, и поголовно бросались с барки в воду: уж лучше быть потопленной, чем всю жизнь на рудниках маяться.

Попытка уничтожить проституцию успеха не имела, как в СССР не имела успеха попытка искоренить насильственным путем алкоголизм. Появлялись все новые отравления от заменителей алкоголя и все более усовершенствованные самогонные аппараты. Проститутки Марии Терезы ушли в подполье и, замаскировавшись под какую-нибудь бедную швею, процедер свой управляли, только без надлежащего медицинского контроля, и кроме бича эпохи — оспы, примешался другой бич — венерические болезни. Министерство по нравам Мария Тереза вынуждена была упразднить, махнув на разврат рукой: «А, е…сь себе на здоровье, только бы врач вас регулярно осматривал!»

Считала себя совершенно счастливой в личной жизни, ибо имела счастье выйти замуж за совершенно посредственного человека, над которым можно было доминировать в области государственной, дав ему полную доминацию в делах альковных. И всякую попытку мужа сблизиться с ней, когда он возвращался от своих любовниц, не только не отдаляла, а, наоборот, поощряла, говоря: «Ох, этого никогда не бывает достаточно!» Сама же никогда ему не изменяла и ни одного любовника за всю свою долгую жизнь не имела. Ее гнездо было чисто, никакими другими кукушечьими яйцами не запачканное. Как мать в общем была со своими детьми счастлива, да не очень. Особенно много хлопот и невыспанных ночей доставляли ей двое: старший сын Иосиф, который после смерти отца будет вместе с матерью править под именем Иосифа II, и дочь — Мария Елизавета. (Заметьте, дорогой читатель, что все оставшиеся в живых дочери носили первая имя матери — Мария, и только после этого прибавлялось их собственное имя: Мария Кристина, Мария Амалия, Мария Жозефа, Мария Анна, Мария Антуанетта.) Иосиф II был человек со сложным, самостоятельным характером, который беспрекословно не желал идти на поводу указок матери, и на этой почве между ними происходили частые ссоры.

Дочь же Мария Елизавета — девица с трагической судьбой. Красавица, умница и… огромная неудачница. Вот уж по отношению к кому права была пословица «Не родись красивой, а родись счастливой». Вечно куртизанки у нее законных женихов-королей отбивали. Захочет она, скажем, выйти замуж за польского короля Станислава Понятовского, уже и корреспонденция на высшем уровне послами передана, и согласие жениха получено, и Мария Елизавета будущему счастью польской королевы с красивым королем радуется, как приходит ответ от Екатерины Великой: «Ни в коем случае». Понятовский ее любовник, а она его на польский трон посадила. Нечего ему самостоятельность в матримониальных планах обнаруживать. Ну Станислав Понятовский после категорического «вето» государыни ретировался, да и Мария Тереза отступила — против воли Екатерины Великой идти нельзя. Ну тогда она на запад сунулась, к вдовому Людовику XV, тот не против женитьбы. Девица красивая, хорошо и строго матушкой воспитанная, альковные дела могут здорово подправиться, и, глядишь, при такой тенденции к обильному рождению детей в династии Марии Терезы не один дофин у него появится. Он дает свое согласие. Мария Елизавета рада, начинает приданое шить, как вдруг приходит ответ — жених ретировался, ему мадам дю Барри, его любовница, не разрешила. Ну с дю Барри Мария Тереза тоже не захотела бороться. Какая всесильная куртизанка почище королевы власть имеет, а на такую дю Барри выглядела.

И тогда Мария Тереза сунула свою дочь в монастырь. Еще одна дочка монашкой станет — Мария Анна. А вот красавица Мария Кристина, старшая, у которой талант художницы так расцвел, что академия художества ее своим равноправным членом сделала, вышла замуж по любви, за сына польского короля Августа III Альберта. И была это хорошая любящая пара, очень уважающая мать и свою свекровь. Только на Альберта и Марию Кристину могла надеяться Мария Тереза, ибо здоровье ее к шестидесяти годам сильно пошатнулось. Ходит она с трудом, чаще спит в кресле, мучает ее астма, она задыхается и спит при открытом окне в любое время года, потому что ей вечно душно. От сквозняков и сырого воздуха у нее сильно развивается ревматизм, и она даже не может владеть правой рукой, чтобы написать перед смертью свое последнее письмо непутевой дочери Марии Антуанетте, которая ведет себя на французском дворе, прямо скажем, плохо. Последние строчки дочери написаны левой рукой.

Весь как будто бы добродетельный и умеренный образ жизни отразился негативно на здоровье Марии Терезы. Это вечное сиденье за письменным столом, это полное почти отсутствие прогулок, это нежелание никуда путешествовать, дальше Вены она носа не высовывала, хотя очень хорошо знала провинции своего государства. А тут еще сын ее оставил: Иосиф II сейчас в Могилеве ведет переговоры с Екатериной Великой, которую Мария Тереза терпеть не может за ее безнравственное поведение и за убийство мужа. Сын не послушался матери, и мать умирает почти в одиночестве. Но она напрягает последние силы и, уже приняв причастие, успевает послать через посла приветствие венгерскому народу: «Детки, живите дружно!» К миру, спокойствию, моральности стремилась Мария Тереза и этому учила своих подданных. В этом она видела человеческое счастье! Нехитрое, правда, без войн, без неземных страстей, без кровавых преступлений, без которых ни одна история не обходится. Но не в этом ли мудрость жизни, дорогой читатель! Умерла она в 1780 году в возрасте шестидесяти трех лет. В Вене стоит ее гробница, напоминающая большой альков, рядом две медные таблички: «Здесь покоятся Мария Тереза и ее супруг Франц-Стефан, великий человек, ибо сделал счастливой великую женщину».

И это все, дорогой читатель! Мы закончили наше повествование, стараясь не очень утомить вас своим балагурством, предлагая обратить внимание на одну важную истину: любовь — это, конечно, хорошо, и она «великая сила», но без эротики и ее наслаждений она мало чего стоит. Ради наслаждений страдали, гибли и мучились великие монархи мира сего.

Примечания

1

Альмерас. «Королева Мария Стюарт». М., 1911, с. 21.

2

В. Холт. «Диана и Катрин». М., 1996, с. 74.

3

Там же, с. 157.

4

С. Бардо. «Тайна смерти». М., 1995, с. 443.

5

В. Холт. «Диана и Катрин». М., 1996, с. 236.

6

А. Дюма. «Жизнь Луи». Спб., 1993, с. 693.

7

Э. Гевлок. «Автоэротизм». Спб., 1911, с. 12.

8

Альмерас. «Королева Мария Антуанетта». М., 1911, с. 158.

9

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 113, 158.

10

Там же, с. 58, 158.

11

Там же, с. 41.

12

Там же, с. 56.

13

Там же, с. 56.

14

Там же, с 155.

15

Там же, с. 49.

16

Э. Левьер. «Мария Антуанетта». Ростов-на-Дону, 1997, с. 209.

17

П. Мантечацца. «Гигиена чувств». М., 1893, с. 78.

18

Е. Маурин. «Возлюбленные фаворита». Нижн. Новгород, 1994, с. 348.

19

Г. Оберкирх. «Воспоминания». Варшава, 1981, с. 173.

20

К. Биркин. «Временщики и фаворитки». Спб., 1874, с. 155.

21

Э. Энтони. «Виктория и Альберт». М., 1996, с. 517.

22

Гуи Бретон. «В интимном окружении королев и фавориток», т. 10. М., 1993, с. 10.

23

А. Дюма. «Жизнь Луи». Спб., 1993, с. 541.

24

Лаура д’Абранес. «Воспоминания». Варшава, 1974, с. 155.

25

Э. Энтони. «Виктория и Альберт». М., 1996, с. 531.

26

Гуи Бретон. «Любовь, которая сотворила историю», т. 1. М., 1992, с. 94.

27

Там же, с. 102.

28

К. Линдсей. «Разведенные, обезглавленные, уцелевшие». М., 1996, С. 24.

29

Локоть — 0,45-0,47 см.

30

Г. Партер. «Филипп II». Варшава, 1985, с. 158.

31

К. Биркин. «Временщики и фаворитки». Спб., 1870, с. 98.

32

С. Грибовский. «Генрих VIII и реформаторство в Англии». Варшава, 1969, с. 122.

33

К. Линдсей. «Разведенные, обезглавленные, уцелевшие». М., 1996, с 97.

34

С. Грибовский. «Генрих VIII и реформаторство в Англии». Варшава, 1969, с. 123.

35

«История Елизаветы Английской», б.а. Спб., 1795, с. 132.

36

В. Лысяк. «Французская тропа». Варшава, 1979, с. 56.

37

Сен-Симон. «Мемуары», т. 1. М., 1934, с. 93.

38

Де Робин. «Карл его величества». Варшава, 1995, с. 118.

39

Ж. Бидвел. «Драгоценное сокровище». Силезия, 1971, с. 11.

40

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 410.

41

Симона Виляр. «Делатель королей». М., 1994, с. 81.

42

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 63.

43

Гуи Бретон. «Любовные истории в истории Франции», т. 10. М., 1996, с. 1–12.

44

Г. Плосс. «Женщина в естествознании», т. 1. Спб., 1898, с. 322.

45

Там же, с. 327.

46

М. Барнс. «Торжество на час». М., 1995, с. 336.

47

Гравсес. «Клавдий и Мессалина». Варшава, 1982, с. 90.

48

М. Барнс. «Торжество на час». М., 1995.

49

Э. Фукс. «Иллюстрированная история нравов», т. 3. М., 1913, с. 226.

50

Али Мазахети. «Ежедневная жизнь мусульман». Варшава, 1972, с. 13.

51

Ю. Лотка. «Тайны гаремов». Краков, 1992, с. 90.

52

Ю. Лотка. «Тайны гаремов». Краков, 1992, с. 90.

53

Лектика — (лат. lectica) носилки, которые использовались в Греции, Риме и Азии для переноски людей.

54

В. Холт. «Власть без славы». М., 1997, с. 173.

55

К. Биркин. «Временщики и фаворитки». Спб., 1871, с. 279.

56

С. Цвейг. «Мария Стюарт». М., 1959, с. 117.

57

Там же, с. 127.

58

Ш. Летурно. «Физиология страсти». М., 1959, с. 193.

59

Там же, с. 190.

60

Там же, с. 157.

61

Генрих Манн. «Молодые годы Генриха IV». М., 1957, с. 546.

62

Ж. Бидвел. «Драгоценное сокровище». Силезия, 1971, с. 112.

63

Стендаль. Собрание сочинений, т. 2, М., 1978, с. 300.

64

С. Цвейг. «Мария Стюарт». М., 1959, с. 89.

65

Ж. Бидвел. «Драгоценное сокровище». Силезия, 1971, с. 126.

66

Там же, с. 145.

67

Стендаль. Собрание сочинений, т. 7. М., 1978, с. 116.

68

И. Шерр. «Исторические женщины». Спб., 1898, с. 55.

69

Л. Констант. «Воспоминания камердинера императора Наполеона». Варшава, 1972.

70

А. Дюма. «Жизнь Луи XIV». Спб., 1993, с. 503.

71

Я. Дашкевич. «Фавориты монархов Франции». Люблин, 1983, с. 193.

72

Цитируется по Э. Фукс. «Иллюстрированная история нравов», т. 3. М., 1913 г.

73

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 227.

74

Г. Оберкирх. «Воспоминания». Варшава, 1981, с. 155.

75

Сен-Симон. Мемуары, т. 1. М., 1934.

76

Я. Дашкевич. «Королевские фаворитки во Франции». Люблин, 1983, с. 190.

77

Сен-Симон. Мемуары, т. 1. М. 1934, с. 86.

78

К. Биркин. «Временщики и фаворитки». Спб., 1871, ч. 3, с. 34.

79

Госпожа Севиньи. Письма. Спб., 1903, с. 185.

80

Ф. Хандернагор. «Аллея великого короля». Варшава, 1991, с. 326.

81

Ф. Блюш. «Людовик XIV». М., 1998, с. 552.

82

М. Вислоцкая. «Искусство любви». Варшава, 1985, с. 79.

83

X. Андикс. «Женщины Габсбургов». Вроцлав, 1991, с. 129.

84

Загоскин. «Москва и москвичи». М., 1918, с. 328.

85

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 157.

86

А. Дюма. «Жизнь Луи». Спб., 1993, с. 561.

87

Г. Плосс. «Женщина в естествознании». Спб., 1899, с. 372.

88

С. Бардо. «Тайна смерти». М., 1995, с. 350.

89

К. Шульц. «Камень и мука». Варшава, 1987, с. 16.

90

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 148.

91

Г. Манн. «Молодые годы Генриха IV». М., 1988.

92

Гуи Бретон. «Женская война в королевской армии». Варшава, 1995, с. 113.

93

А. Дюма. «Жизнь Луи». Спб., 1993, с. 564.

94

Р. Черчилль. «Дочь Генриха VIII». М., 1995, с. 163.

95

В. Авсеенко. «Поход Карла VIII». Киев, 1863, с. 9.

96

Гуи Бретон. «От Анны де Боже до Марии Туше», т. 2. М., 1993, с. 14.

97

Г. Бидвел. «Ричард III». Катовице, 1974, с. 313.

98

Сен-Симон. «Мемуары», т. 1. М., 1934, с. 93.

99

Альмарас. «Королева Мария Антуанетта». М., 1911, с. 20.

100

И. Шерр. «Исторические деятели» Спб., 1898, с. 211.

101

Ю. Лиманов. «Анна Ярославна». М., 1996, с. 13.

102

А. Нейман. «Дьявол». М., 1940, с. 202.

103

Симона Вилар. «Королевский гонец». М., 1996, с. 311.

104

М. Богуцкая. «Бона Сфоза». Варшава, 1989, с. 146.

105

Гуи Бретон. «Любовь по-санкюлотски», т. 6. М., 1996, с. 178.

106

З. Кухович. «Образы необыкновенных женщин». Лодзь, 1972.

107

В. Авсеенко. «Поход Карла VIII». Киев, 1863, с. 13.

108

Г. Плосс. «Женщина в естествознании». Спб., 1898, с. 418.

109

Э. Фукс. «Иллюстрированная история нравов», т. 3. М., 1918, с. 78.

110

Гуи Бретон. «Любовь, которая сотворила историю», т. 1. М., 1992, с. 94.

111

А. Петрункевич. «Маргарита Ангулемская и ее время». Спб., 1899, с. 324.

112

Р. Гервасо. «Борджиа». Варшава, 1988, с. 5.

113

Там же, с. 127.

114

Там же, с. 110.

115

Аксамитный — бархатный.

116

X. Андикс. «Женщины Габсбургов». Краков, 1991, с. 165.

117

И. Бровер. «Иоанна Безумная». Варшава, 1991, с. 50.

118

К. Биркин. «Временщики и фаворитки». Спб., 1870, с. 27.

119

Г. Бидвел. «Ричард III». Силезия, 1982, с. 10.

120

Р. Перноуд. «Королева Благка». Варшава, 1971, с. 127.

121

Ф. Блюш. «Людовик XIV». М., 1998, с. 552.

122

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 45.

123

Там же, с. 45.

124

Марк Блох. «Короли чудотворцы». Варшава, 1998.

125

Гуи Бретон. «Любовь, которая сотворила историю», т. 1. М., 1992 г., с. 224.

126

Там же, с. 135.

127

Там же, с. 134.

128

Альмарас. «Королева Мария Антуанетта». М., 1911, с. 257.

129

Гуи Бретон. «Женщины и короли в истории Франции». М., 1994, С. 359.

130

А. Лебфельд. «Наполеон III». Варшава, 1979, с. 188.

131

Гуи Бретон. «Век распутства». М., 1996, с. 148.

132

Э. Гевлок. «Автоэротизм». Спб., 1911, с. 20.

133

Б. Патридж. «История оргий». М., 1997, с. 17.

134

Там же, с. 119.

135

Альмарас. «Маркиз де Сад». Спб., 1907, с. 49.

136

Г. Плосс. «Женщина в естествознании». Спб., 1898, с. 354.

137

Э. Ж. Гонкур. «Элиза», т. 1. М., 1911, с. 118.

138

Брантом. «Галантные дамы». М., 1998, с. 49.

139

Э. Фукс. «Иллюстрированная история нравов», т. 3. М., 1913, с. 14.

140

Гуи Бретон. «Женщины и короли», т. 6. М., 1996, с. 197.

141

Там же, с. 136.

142

Л. Констант. «Воспоминания камердинера императора Наполеона». Варшава, 1972, с 69.

143

Там же, с. 34.

144

Лаура де Абрантес. «Воспоминания». Варшава, 1974, с. 112.

145

Крафт Эбинг. «Половая психопатия». Харьков, 1887, с. 117.

146

Герцеги. «Половая психопатия». Спб., 1906, с. 197.

147

Ш. Летурно. «Нравственность». Спб., 1908, с. 64, 65.

148

А. Дюма. «Графиня де Монсоро», т. 6. М., 1978, с. 63.

149

Брантом. «Галантные дамы». М., 1988, с. 360.

150

Альмарас. «Королева Мария Антуанетта». М., 1910, с. 30.

151

Е. Гольцман. «Дурной глаз и порча». М., 1996, с. 116.

152

Е. Маурин. «Возлюбленные фаворита». Нижний Новгород, 1994, с. 359.

153

Э. Энтони. «Виктория и Альберт». М., 1996, с. 148.

Content

Эльвира Ватала
Великие любовницы

Приоткрывая альков

Генрих II

Альковы юных супругов

Людовик XIII

Альковы, проклятые римским папой

Альковы отрубленных голов

Анна Болейн

Погибшие и уцелевшие в алькове Генриха VIII

Кровавый альков Марии Стюарт

Альков великой Елизаветы I

Кровавый альков Клавдия Тиберия

Альковы — монастырские кельи

Ла Вальер, Монтеспан, Ментенон

Альковы отвращения и насилия

Мария Медичи

Иосиф II

Людовик XI

Зигмунт Август

Мария Гонзага

Мария Тюдор и Людовик XII

Лукреция Борджиа

Леопольдина

Элеонора Португальская

Альковы безумных и больных

Иоанна Безумная

Другие безумные

Сисси

Альковные чудеса Альберхта и Людовика Святого

Альков Людовика XV

Альковы — «домики для удовольствий»

Альковы гомосексуалистов

Альков-гнездо

Примечания