Елена Асеева

Середина. Том 2

Глава первая

— Тоже хочу себе… как у Вежды, чтобы было ухо в камушках, — неуверенно произнес Яробор Живко и провел перстами по левой ушной раковине. — Сделаешь, Кали?

— Дражайший мой господин, — полюбовно отозвалась демоница, и, протянув руку, трепетно огладила мальчика по волосам, днесь после выздоровления купно покрывающих голову и лежащих там волнами. — На ушке будет больно и долго заживать. Давайте лучше в бровке. — Она нежно ткнула перстом в кончик левой брови юноши прямо над переносицей. — Какой вы хотите камушек? Мы скажем Господу Першему и он сотворит, что вы попросите.

— А какой можно камушек? — вопросил Яроборка и легохонько шевельнул плечами, ибо они у него затекли.

После болезни, он вельми долго был в ложе, не поднимался, так велели не столько бесицы-трясавицы, так распорядилась рани Темная Кали-Даруга, желающая полностью стабилизировать его психо-эмоциональное состояние. Теперь же когда ему разрешили вставать, демоница стала с ним заниматься… в комле, откуда убрали трон Вежды… увы! вместе с Седми и Небо отбывшим из Млечного Пути. Мальчику об отбытие Богов поведал Перший, долго потом его успокаивающий… его и Крушеца, поелику и последний тому обстоятельству дюже огорчился. Однако старшему Димургу удалось успокоить лучицу, а засим убедить Ярушку о необходимости того отбытия. Сославшись на то, что коли юноша желает видеть обок себя его — Першего, иным Зиждителям, у которых много забот в Галактиках, надо отбыть.

На месте некогда стоявшего трона теперь лежал высоко — ворсистый круглый белый ковер и несколько подушек. Кали-Даруга усаживала мальчика в самом центре того ковра сама помещаясь на широком тюфяке напротив и учила его, как надо правильно принимать видения. Это был новый этап в обучении и не только Яробора Живко, но и лучицы… И коли Крушец после разговора с Першим значительно успокоился и перестал давить на мальчика, то последний тем словно воспользовавшись вспять перестал слушать демоницу. Каждый раз, не просто стараясь перевести тему разговора, но и почасту прерывая рани, отвлекая и задавая лишь его интересующие вопросы. Нынче это было уже пятое и сызнова неудачное занятие.

— Какой вам нравится из земных самоцветов? — принялась терпеливо выспрашивать Кали-Даруга, все еще ласково поглаживая мальчика по коже лба и волосам, тем самым стараясь умиротворить и расположить в желании обучаться. — Смарагд, лал, янтарь, яхонт лазоревый, онихий, златоискр, тапас, акинф, кровяной онихий?

— А какой у тебя камушек? — робко задев перстом колечко в левой ноздре рани, где сейчас вспыхивал густо-синий с бархатистым оттенком камушек, поспрашал юноша.

— У меня яхонт лазоревый… ноне яхонт лазоревый, — ответила демоница и улыбнулась, ибо сипру, лазурит, сапфейрос, сапфир, сафир, синий корунд, яхонт синий был самоцветом ее Творца.

— Такой хочу, — озвучил все также несмело Яробор Живко свое желание и наново провел перстами по грани ушной раковины. — Хочу, чтобы как у Вежды, чтобы всегда помнить о нем… Как было хорошо подле него.

Юноша резко смолк и также торопливо поднялся на ноги, уставившись взором в стену комли. В то самое место оное когда — то явило ему поверхность четвертой планеты.

— Господин, ушко будет долго заживать, — вздев голову и глядя снизу вверх на мальчика, заботливо проронила Кали-Даруга, все еще надеясь, что тот продолжит занятия. — А, что предлагаю я, в бровке заживет быстро. Это символ. Если вставить в бровку фиолетово-красный берил, любой демон, узрев данный знак, поймет, что пред ним лучица каковой они должны безоговорочно служить.

— Кто увидит? — несогласно произнес Яроборка и глубоко задышал, точно ему стало не хватать воздуха. — На Земле демонов нет, ты же сама говорила, они там не живут. Но ежели ты советуешь, пусть… Пусть будет в бровке. Только тогда синий камень.

— Лазоревый яхонт, мой дражайший, господин, — полюбовно поправила Кали-Даруга мальчика. И когда тот в ответ отозвался медлительным кивком, рани протянула навстречу ему две руки и еще более участливее добавила, — тогда… Если я ответила на ваш спрос, присядьте и мы продолжим занятие.

— Нет, я устал… голова болит, — суетливо молвил Яробор Живко, попеременно хватаясь то за голову, то за грудь. — И дышится тяжело, — теперь он и вовсе рывком развернулся и спешно направился к своему ложу, вельми скоро взобравшись на него и улегшись на бок, спиной к демонице да тотчас замер.

Рани Черных Каликамов поднялась на ноги, и, степенно приблизившись к затихшему на ложе юноше, воссела обок, принявшись ласково оглаживать его волосы, спину прикрытую серебристым сакхи.

— Господин, мой драгоценный господин, — чуть слышно дыхнула она. — Вам все равно надобно будет вернуться на Землю, к людям… Вам надо жить там, иметь женщину, детей. Днесь в вашей жизни многое изменится, но она должна протекать на Земле. А для того, чтобы вы туда вернулись надо научиться принимать видения. Ежели вы будете терпимы, хотя бы чуть-чуть… Вы такой способный, уникальный мальчик сразу все освоите.

— И уберетесь на Землю, — перебивая на фразе демоницу, заключил Яроборка, и тело его судорожно вздрогнуло, будто и сама мысль покинуть маковку изводила плоть.

— Мы с вами будем часто видеться, и с Господом Першим тоже не редко, — все также убеждающе — настойчиво продолжила сказывать Кали-Даруга не замечая воочью прозвучавшую в словах парня грубость и все еще нежно голубя его спину и волосы.

— Мне плохо, — нежданно резко вскрикнул мальчик и положил руку на грудь… на то самое место, откуда когда-то выходил Крушец, и, где нынче ничего о том разрезе не напоминало.

Впрочем, плоть, видимо, запомнила данное состояние, и теперь, когда Яробор Живко начинал тревожиться, у него в груди появлялась спертость дыхания и резкая боль. Бесицы-трясавицы не раз проверяли состояние господина и не нашли никаких отклонений, заключив, что это происходит вследствие дрожи мышц грудины, также быстро проходящее стоило плоти всего-навсе успокоиться.

— Давайте я разотру, господин, — заботливо произнесла Кали-Даруга, разворачивая мальчика на спину и начиная мягкими, круговыми движениями растирать его грудь. — Вам нельзя нервничать, тревожиться, вы и так слишком возбудимы. Раз не желаете заниматься, так и не будем. Не стоит только волноваться, мой дорогой господин, або вам вельми вредно.

— Я без вас умру… Умру там на Земле, — прошептал юноша и сызнова тягостно вздохнул. — Так долго без вас был. Без Першего, тебя, Вежды… Так скучал, теперь не представляю, не представляю как смогу остаться без вас.

Полотнище синего облака, прицепившегося за один из угловых проемов стены, пошло малыми кругами и в комлю вступил Перший. Он наскоро окинул взглядом помещение, и, узрев мальчика на ложе, торопливо направившись к нему, на ходу вопросил:

— Живица, дорогая моя, что случилось с нашим Ярушкой? — вложив в каждое произнесенное слово столько любви и нежности, что всякая дрожь махом покинула юношу, и он порывчато сев, уставился на Господа.

— Опять беспокоила грудь, — пояснила Кали-Даруга и резво поднявшись с ложа, отступила в сторону, высвобождая тем самым место подле мальчика старшему Димургу.

Перший подойдя к ложу полюбовно огладил Яробора Живко по голове, не менее ласково его оглядел и лишь потом, обращаясь к рани поспрашал:

— Занятия опять не получились?

— Господину нужна уверенность, — отозвалась демоница. Одначе, она говорила не столько на ином языке, сколько как-то по иному, посему ее губы едва шевелились, а саму речь мальчик не слышал. — Он боится. И с тем нужно, что-то делать. Посоветуюсь с Родителем.

— Не стоит тревожить Родителя, — также слышимо токмо для рани молвил Перший, и его полные губы легохонько заколыхали сиянием. — Нужно все уладить самим. Правда, мой любезный, Ярушка? — теперь вже явственно Бог озвучил свой вопрос.

Яробор немедля отреагировал на слова Зиждителя так, словно понимал о чем, тот дотоль толковал с Кали-Даругой и с тем плотно свел меж собой зубы. Отчего последние тягостно заскрипели, будто жаждая разломиться напополам. Он также надрывисто дернулся в бок, стараясь уйти от голубящей его руки Першего и запальчиво проронил:

— Не буду, не буду заниматься. Я говорил уже о том не раз! Не буду! кому надо тот пусть и занимается.

Вероятно, Крушец слишком четко выполнял указания своего Отца, не теребить мальчика… И впрямь не только не теребил его, но даже нынче, в столь надобном вопросе обучения, не желал на него давить. Делая это наверняка нарочно, абы как можно дольше побыть подле Першего.

— Мой милый, — благодушно произнес старший Димург, он вельми крепко ухватил мальчика за плечо, придержав его подле себя. — Но если ты не станешь заниматься, навредишь только себе. Ведь на самом деле эти занятия нужны тебе, мой Ярушка… Только тебе. Когда вновь придут видения…

— Они не приходят, не приходят, поколь я тут у вас… Их нет! — с горячностью перебивая Бога затараторил Яробор Живко и шибутно закачав головой, рывком дернулся вправо, пытаясь вырвать плечо из цепких рук Першего.

— Тише… тише, мой бесценный, успокойся, — участливо молвил Господь, еще плотнее обхватив плечо мальчика, и неспешно присев на ложе, притянул его к себе. — Не надобно так тревожиться… Не надобно своенравничать, ибо сие враз не благостно отразится на твоем самочувствие. — Першему все же удалось остудить горячность Яроборки и прижать его к своему левому бока, слегка приобняв за спину. — Видения не ушли, — добавил он с расстановкой, словно стараясь достучаться в первую очередь до лучицы, — и не уйдут. Они всегда будут в тебе, и потому так важны эти занятия. Ты, мой милый, должен научиться их правильно воспринимать, и тогда не будет обмороков, переживаний столь тягостных для тебя. Кали-Даруга нарочно сюда прибыла, чтобы обучить и помочь тебе. Потому я прошу тебя, не противься занятиям. Порадуй меня своим согласием и старательностью.

— Нет, — глухо дыхнул в сакхи Зиждителя, юноша, вжимаясь в его шелковисто-струящуюся материю лицом и тем самым хороня себя. — Не буду соглашаться. Пусть мучают видения, лишь бы быть подле тебя… тебя.

Яробор Живко стремительно вскинул вверх руки и обняв Бога за грудь еще плотнее вжался в него так, точно жаждал… желал… мечтал в нем раствориться.

— Так нельзя, — вкрадчиво сказал Перший, и, склонив голову, нежно притронулся устами к макушке мальчика, легким дуновением слов всколыхав там густоту вьющихся волос. — Нельзя, чтобы мучили, изводили. Нужно быть покладистей.

Ярушка порывисто закачал головой, наново проявляя строптивость, не желая не то, чтобы заниматься, не желая даже слушать поучения старшего Димурга. Понеже четко осознавал, стоит ему научиться правильно принимать видения, как его незамедлительно отправят на Землю к людям… К людям к которым он чувствовал тепло, одначе жаждал находится подле тех кто был естеством своим близок к его основе Крушецу.

— Я в тех жизнях жил подле вас, — обидчиво отозвался Яробор Живко, уже не впервой сказывая эту фразу и защищаясь ею словно щитом от Земли.

— Нет… всегда жил на Земле. Я же говорил тебе. Да, бывал с нами, общался, — терпеливо пояснил Перший и наново поцеловал мальчика в волосики. Бог бережно ухватил перстами подбородок, слегка приподнял его голову и воззрившись в зеленые, будто прикрытые сверху карими вкраплениями глаза добавил, — общался, говорил… Но будучи человеком всегда жил на Земле. И днесь должен жить, потому мы от тебя и хоронились, оно как страшились, что ты начнешь упрямиться и своевольничать… Так как поступаешь теперь, и не пожелаешь выполнять положенного тебе. Ты меня весьма огорчаешь своим поведением, своими словами. Ты должен понять, мой Ярушка, коли ты не вернешься на Землю, не продолжишь человеческую жизнь, тогда не сумеешь приобрести, положенного божеству состояния… Тебя нужны человеческие чувства, страсти, такие как радость, веселье, любовь, боль, обиды, горечи. Тебе нужна человеческая чувственность и люди, с каковыми тебя роднит плоть.

Перший говорил эти слова уже много раз, и Яробор Живко все понимал, принимал, но не представлял себе, как теперь познав суть Богов, сможет вернуться к людям. Как должен днесь вести себя с ними, о чем говорить, а о чем молчать… и вообще как поступать. Кали-Даруга призванная ему в том помочь, мягко убеждала, что мальчик должен вести себя с людьми как прежде, не чем не высказывая своей уникальности, не объясняя где был и чему стал очевидцем. Ибо влекосилы и кыызы, успокоенные марухами, думают, что он направился в расположенную на одной из горных гряд пещеру для общения с Богами и вмале вернется… Он вернется, абы передать повеление Зиждителей, вести своих людей в Дравидию, в земли с мягким и теплым климатом, каковой благостно скажется на состоянии юноши.

— А как же знания Китовраса заключенные в пирамидальных храмах? — вопросил Яробор Живко лишь только услыхал, пояснения демоницы. — Ведь влекосилы считают меня золотым человеком и идут в Дравидию по этой причине.

— Те пирамидальные храмовые комплексы, — приятно-певуче протянула Кали-Даруга. — И впрямь хранят знания, но не для нынешних людей… В них вам господин и подавно входить не нужно. А людям вашим следует ступать южнее. Там, куда вас направят марухи, живут люди с примитивным уровнем жизни. И вы, придя к ним, принесете свои знания, веру и научите их почитать Господа Першего, построите им грады. И, сами будете жить, как и положено вашему сану. Вы станете княжем, повелителем, раджой… Нет! Лучше рао. Да, вы будете рао влекосил и кыызов.

— Мой драгоценный Ярушка, — дополнил свою речь Перший и теперь ласково облобызал лоб мальчика и его очи. — Будь покладистым, прошу тебя, порадуй меня… Пообещай мне постараться и позаниматься с Кали-Даругой.

Юноша туго вздохнул и резко сомкнул свои очи, або был не в силах смотреть на столь близко нависающее над ним лицо Бога. Он не мог не уступить и одновременно всеми фибрами своего естества не желал давать обещания… Обещание, которое нужно было, потом исполнить. Тугая слезинка выскочила из уголка правого глаза мальчика, она, кажется, с трудом пробилась через тончайшую щелочку, оставленную неплотно сомкнутыми веками, и, соскользнув по щеке, улетела куда-то вниз… в материю его сакхи.

— Господь Перший, — подала голос Кали-Даруга, несомненно, ощущая тяжесть, охватившую не только юношу, но и лучицу. — Не стоит давить на господина. Нужно время. Время есть. Родитель сказал, чтобы мы не тяготили мальчика, это вредно для него… для него и лучицы. Дадим ему отдышаться.

И вновь рани Черных Каликамов толкуя с Богом, почитай не шевелила губами, разговаривая на доступном только им языку, который не улавливало человеческое ухо, а возможно и сам мозг, впрочем, порой тот говор звучал, как резкие щелчки, треск, скрип и стонущие звуки, воспроизводимые единым мотивом. Старший Димург приник губами к очам юноши, точно похищая смурь, и нежно подхватив его тельце, поднял на руки, прижал к груди, принявшись ласково поглаживать по голове и спине.

— Чем дольше он тут. Тем тяжелее будет возвращение, — дыхнул Перший, также слышимо для одной демоницы и медлительно поднялся с ложа. — Живица там прибыли, как ты и просила твои служки. Я повелел Трясце-не-всипухе их разместить на маковке, но она после отбытия малецыка Вежды, как мне, кажется, совсем плохо соображает. Так, что поколь я буду знакомить Ярушку с нашими дорогими малецыками, сама утряси тот вопрос… И как-то встряхни Трясцу-не-всипуху, что ли… только прошу не испепели.

Рани Черных Каликамов широко улыбнулась Господу и нежно огладив перстами тыльную сторону его длани направленную в ее сторону, двинулась вслед за ним к выходу из комли.

Прибывшие служки-демоницы сменили отбывших вместе с Седми ее младших сестер, в которых после обряда отпала, как таковая необходимость.

Глава вторая

Старший Димург внес Яробора Живко в залу крепко прижимая его голову и притулив лицо к собственному плечу так, чтобы при перемещении из комли, последнему трепещущие полы завес не повредили зрение. Впрочем, сразу войдя в залу маковки, убрал ладонь от головы юноши, и неспешно спустив его с рук вниз, поставил на гладь пола.

— Познакомься, Ярушка, с Господом Мором из моей печищи, — представил Перший своего сына, а вернее по занимаемому в печище положению брата, поместившегося подле пустого кресла. — И с Богом Велетом старшим из сынов печище Атефов.

Яробор Живко токмо мельком зыркнул на Мора и тот же миг уставился на Велета, каковой мощной горой возвышался в центре залы, подпирая ее свод собственной головой, отчего серые полотна облаков, точно поднырнув под прямые, жесткие, черные волосы Бога всколыхнули некогда зримую Владелиной склеенность, слегка их намочив и придав сей залащенной поверхности стальной оттенок. Это был массивно скроенный с сильным костяком и большим весом Бог, верно вдвое превышающий находящихся в помещение Димургов. Он дюже сильно сутулился, и, похоже, клонил вниз голову оттого, что на его спине отложистой горой торчал невысокий горб. Сами мышцы, выпирающие на плечах, предплечьях, бедрах, лодыжках, оголенной груди смотрелись дюже ребристыми и напоминали корни деревьев. Казалось они, испещряя части тела, не столько проходили под кожей, сколько над ней, едва касаясь ее своим краем, а потому воочью перекатывались туды…сюды по той поверхности, весьма рыхлой и по виду похожей на вскопанную почву, снятую лопатой. Цвет кожи у Велета был смуглый, и подсвечивался золотым сиянием, хотя порой она чудилась лишь насыщенно желтой. Уплощенное, округлое лицо с низким переносьем и приплюснутым носом, где могутно выпирали вперед массивные скулы, сохраняло общие признаки кыызов и явно указывало на их Творца. Узкими, черными были глаза Бога, с весьма сильно просматривающимися вертикальными складками кожи полулунной формы, прикрывающих внутренние уголки глазных щелей в области верхних век.

У Велета не имелось растительности на лице, а единственной одеждой ему служила набедренная повязка широкая, обмотанная вокруг бедер и закрепленная на талии поясом. Сама повязка густо-зеленого цвета имела множество мельчайших складок, и, доставая до колен, выглядела, несмотря на свою простоту, достаточно нарядной. Широкий сыромятный пояс, обильно усыпанный мельчайшими камнями переливающимися зелеными, бурыми и даже иссиня-марными цветами, стягивался платиновой застежкой изображающей ладонь с расставленными пальцами, где вместо ногтей на сих кончиках горели фиолето-синие сапфиры. Мощные стопы Велета не были никак не прикрыты, а на голове поместился удивительной формы и красоты венец, кажется, и вовсе своим навершием затерявшийся в облаках. Это были укрепленные на платиновом обруче четыре большие серебряные, округлые пластинки украшенные капелью коричневого нефрита, янтаря, зеленого малахита и изумруда. От стыков пластин вверх поднимались витые по спирали платиновые дуги, сходящиеся в едино над макушкой головы и удерживающие на себе крупный грубо отесанный, огромных размеров, черный алмаз.

— Ох! — взволнованно дыхнул мальчик, неотступно глядящий на Велета, и, шагнув назад уперся тельцем в ноги Першего. — Волот.

— Ага, вы так нас и называете, — хрипло отозвался Велет и бас его столь низкий густо наполнил эхом всю залу. — Великаны, волоты, мамаи, асилы… Эт, потому как мы сыны Асила.

— Ужас, — нескрываемо испуганно вторил словам Бога юноша и задышал прерывисто-скоро, точно стал задыхаться.

— Ты напугал мальчика, — раздраженно произнес Мор и плотные, вишнево-красные уста его искривились. — Говорил тебе, Велет, прими допустимый рост, так нет же надо, как-то нарисоваться. Итак, достаточно запоминающийся Бог, чего еще надобно. На одни твои жилы глянешь и надолго запомнишь.

Мор весьма напоминал Вежды… Он был такой же крепкий, высокий, как его старший брат и отличался от Першего своей статностью и точно здоровьем. Впрочем, с Вежды он разнился цветом кожи, каковая у него была много бледнее, почти светло-коричневая, да, также как и у всех Зиждителей, изнутри подсвечивалась золотым сиянием. Иноредь она темнела, становясь слегка смугло-красной. Короткими вроде пушка были курчавые волосы Господа, и на уплощенно-округлом лице с широкими надбровными дугами, несильно нависающими над очами, не имелось растительности. Крупные раскосые очи Димурга смотрели точно щурясь, а вставленные в прямые, черные брови (в самые кончики) желтые камушки янтаря, приподнимая уголки глаз вверх, придавали выражению его лица удивление. Весьма красивым был нос Мора с изящно очерченными ноздрями, конец какового, словно прямым углом нависал над широкими губами.

Не менее знаменательно смотрелся венец Бога, где подымающиеся вверх от обода четыре скрещенные меж собой серебряные дуги, были украшены лоптастыми листьями дуба и дланевидными клена, с миниатюрными цветками, собранными в кисти и зонтики, усыпанные рубинами, белым жемчугом, синим и желтым яхонтами. В навершие тех дуг поместилось огромное яблоко из желтого алмаза, с тонкой зеленой веточкой, кончик коей венчался тремя маханькими розовыми жемчужинами. На Море было одето темно-синее сакхи без ворота и рукавов, распашное книзу, едва достигающее колен, весьма мятое, будто его не просто никогда не гладили, а вспять нарочно носили таковым. На ногах у Господа, однако, находились серебряные сандалии с загнутым кверху носками, к подошве которых крепились белые ремешки. Один, из каковых начинался подле большого пальца и единился со вторым, охватывающим по кругу на три раза голень.

— Ну, чего ты милый малецык забухтел, — по доброму проронил Велет, и переведя взгляд на стоящего в шаге Мора нежно им его огладил. — Хотел просто показать нашему мальчику, откуда выходят легенды их народов.

— Волоты, — голос Яробора Живко явственно дрожал и в груди сызнова появился неприятный болезненный осадок так, что он прижал к тому месту ладонь. — По верованиям лесиков живут в неприступных горах, дремучих лесах и диких степях, сохраняя свою чудовищную силу и сказочный облик. Воплощение самой Мати Земли когда-то волоты были первыми людьми на Земле и обустраивали сушу, насыпали горы, копали узбои рек и озер, засеивали растениями поля и леса.

— Наш, дорогой мальчик, вельми много знает всяких преданий, — пояснил Перший, и, узрев его волнение, медленно опустился подле него на корточки, да пристроил свою большую длань ему на грудь. — Но я думал, он не напугается вида нашего Велета, старшего сына Бога Асила, могучего Творца горной породы. В целом легенды ваши, мой любезный, не далеки от истины, потому как на планету как таковую и впрямь впервые вступают Атефы, — и старший Димург прикоснулся губами к виску юноши, снимая той нежностью все его волнение.

— Однако, наша бесценность, — отозвался Велет, и, несмотря на низость, его бас прозвучал весьма благодушно. Бог повел своими могутными плечами и тем самым всколыхал испуганно замершие на его голове и венце полотнища облаков. — Узбои мы не копаем и растениями не засеиваем поля и леса. На это у нас нет способностей, на это способности у моего Отца Асила и малецыка Мора.

— Асила… Мора, — вслед за Велетом повторил мальчик и усмехнулся. Он слегка приклонил голову, и полюбовно поцеловал лежащую на его груди руку Першего таким образом благодаря за заботу. — Коли я поведаю, что сказывают о Море лесики, вы будете смеяться.

— И что мой дорогой они сказывают? — незамедлительно вопросил Мор и так как юноша зримо его не пугался, убрал руки от грядушки кресла, на которую дотоль опирался. Он все также неспешно обошел кресло и направился в сторону мальчика.

Яробор Живко нежданно резко засмеялся да столь задористо, что сверкнули радостью его очи и тотчас ему вторили улыбками Боги, особенно Перший. Ведь юноша весьма редко улыбался аль смеялся, чем самым вызывал волнение не только в рани Черных Каликамов, но и в бесицах-трясавицах.

— Могучее и грозное божество, — начал говорить, вероятно, саму байку мальчик и трепетно качнулся взад…вперед так словно его и держала только рука старшего Димурга. — Воплощение нечистых сил и самой смерти, повелевающая злобными приспешниками: бесицами-трясавицами, бесами, демонами, духами ночи, правит в тех владениях, что лежат за черной рекой Смородиной, чрез каковую перекинут Калинов Мост, Богиня Смерть, Мара, Мора.

Парень разком смолк, закрыл ладонью себе рот, будто страшась растерять свое веселье и еще звончей засмеялся. Казалось еще морг и этот смех, точно пробивающий себе русло, гулко-кипучий родник выплеснется махом изо всей его плоти.

— О… — несколько озадаченно, а может лишь подыгрывая мальчику, протянул Мор всей своей речью и заинтересованным видом жаждая расположить его к себе. — Не думал, что я Богиня.

— Ага…ага, а коли бы знал чья супруга, — и Яроборка сызнова прыснув смехом закачался туды…сюды, но в этот раз его колыхание было приметным, ибо Перший убрав руку от его груди медлительно поднялся, высвобождая место подле него сыну.

— Еще и супруга, надеюсь не Вежды али малецыка Стыня, — широко улыбаясь, отозвался Мор.

Он, наконец, поравнялся с юношей, и, сдержав шаг, завис над ним могутной стеной. Все также степенно сын Першего присел на корточки и с такой теплотой взглянул на мальчика, что тот опешил от проскользнувшей, и вроде огладившей его кудри, пламенной любви.

— Не-а… еще хуже… хуже, — додышал громко через смех Яробор Живко и торопко ступил вперед.

Мальчик стремительно вскинул вверх руки, протягивая их навстречу Господу, ощущая плывущую от него ни с чем несравнимую близость, которую он никогда ни испытывал от людей… ни даже от матери и отца. И миг спустя густоватое смаглое сияние озарило всю голову юноши, на чуток вроде ослепив и Мора, приветственно символизируя радость самого Крушеца.

— О, мой драгоценный, — голос Мора высокий, звонкий тенор, с нотками драматической окраски, так схожий с гласом Седми, многажды сотрясся.

Бог жаждал прикоснуться к мальчику и лучице. Однако не ожидал, что его прибытие… его близость столь ярко будет воспринята Крущецем. Он резво подхватил мальчика подмышки, и энергично поднявшись с присядок, прижал его к груди. Не менее суетливо принявшись гладить Яробора Живко по волосам, спине, целовать в макушку… Демонстрируя каждым прикосновением свою любовь в отношении лучицы и удовольствие оттого, что удалось повидаться с мальчиком, всяк раз прибавляя:

— Мой бесценный, бесценный малецык… мальчик. Наша радость, самое великое чудо. Так рад тебя увидеть, прикоснуться. — Господь прервался совсем на чуть-чуть, абы чрез лобызания не выплеснуть на голову юноши свое волнение, и немного погодя вопросил, — так, что… Чья Мор супруга? — несомненно, с тем проявляя особое внимание к словам Ярушки.

Юноша уже давно перестал смеяться, и днесь уткнувшись лицом в плечо Бога, на малость замер от наступившей внутри него благости и тишины.

— Ты пахнешь, как Перший и Вежды, — едва слышно прошептал он, разворачивая голову и глядя в слегка скосую грань подбородка Господа. — Не думал, что Зиждители пахнут… А Богиня Мора супруга Господа Першего.

— Гу…гу…гу, — засмеялся гулко Велет и не просто всколыхал полотнища в своде своим дернувшимся в навершие венца черным алмазом, а закачал исторгнутым звуком все помещение, где зябью колыхание пошли сами зеркальные стены. — Супруга Першего… Отца… Эт, же надо как заплели.

— Ты ноне Велет своим гыгытанием разрушишь маковку, — весьма недовольно процедил в сторону Атефа Мор, так словно его все раздражало. Впрочем, несколько секунд спустя уже много нежнее вопросил у мальчика, — и как же я пахну Ярушка?

Юноша приткнул нос к сакхи Бога и резко втянул в себя его дух, да будто наслаждаясь теми ароматами, неспешно ответил:

— Как ночная свежесть… Когда солнечное летнее светило, дотоль разморившее землю, сокрылось за горизонтом. И степенно спала жара. Когда синь небосвода выбросила свет холодных звездных светил и тем их сиянием остудила жар почвы, смахнула с ветвей, листвы и травы пылкость дня. Легкое дуновение пробежало по спящей природе, не тормоша создания, а принося на себе прохладу. Так пахнет Перший… и ты… Мор… Я вас так люблю. Вас Димургов, точно знал всегда, — мальчик перестал говорить, и, протянув к лицу Господа руку, нежно провел кончиками перст по грани его подбородка.

— Да, — нарушил сие толкование Перший, ибо знал, что мальчик днесь может припомнить о возвращение на Землю и засмурить. — Не вельми верно, не правда малецык. Ну, еще полбеды, что в тебе Мор узрели лишь женскую ипостась… Худо, что объявили моей супругой.

— Что ж Отец, будем благодарны лесикам, что они, — тотчас откликнулся Мор и так как юноша попросился вниз, неспешно наклонившись, поставил его на пол. — Что они не назвали твоей супругой Вежды или милого малецыка Стыня, это было бы совсем неприятно. А так только я… Я носящий в печище Димургов величание брата.

Молвь Мора и зябь его смеха сейчас поддержал и Перший, а Велет уже прекративший свое гыгытание нежданно вздел вверх руки и выхватил из свода серый кусок облака. Он рывком скинул его вниз, и огромный лохмоток облака живописал широким полотном округлое покрывало, плотно окутавшее тело Бога. По их чагравой перьевитости в мгновение ока проскочил зелено-бурый крап, каковой точно испустил из себя тонкие, отростки растений, витиеватые корешки, перепутавшиеся меж собой, выдавивших из мест особых скоплений колеблющиеся листочки. Сие чудно перемешавшиеся ветвями, стеблями, корешками и листочками покрывало пульсирующе дрогнуло… раз… другой, а посем в доли секунд опало прозрачной россыпью песка вниз так, будто живые растения опаленные племенем превратились в пепел. Обильно своей уже черно-серой россыпью они укрыли гладь пола барханами рыхлого песка. А пред удивленным взором мальчика предстал Велет такого же роста, как и Димурги (может токмо на голову их выше), обряженный в серебристое сакхи, опоясанное на стане широким сыромятным поясом с платиновой застежкой и даже обутый в серебристые сандалии похожие на обувь Мора.

— Ух, ты! — восхищенно проронил Яробор Живко, ибо дотоль ни Перший, ни Вежды при нем не принимали иного роста. — Вот это, да!

Велет весьма довольный проявленным мальчиком восхищением, и жаждущий к нему подойти и прикоснуться, теплотой своего взора и сияющей, золотыми переливами, улыбкой обозрел его с ног до головы, и очень мягко отметил:

— Это самый малый рост, каковой мы сыны Асила можем принимать.

— Самый малый, — заинтересованно повторил за Богом Яроборка, также желающий к нему подойти и дотронуться до его перекатывающихся мышц и одновременно того все еще пугаясь.

— Да, самый малый, — вступил с пояснениями Перший, несильно подтолкнув в спину юношу, очевидно, ведая его мысли и тем движением поощряя не препятствовать собственным желаниям. — Велет, Усач и Стыря самый малый рост принимают этот… Все остальные Зиждители могут равняться ростом с человеком.

— Значит, — покоренный зримым, проронил Яробор Живко, и сделал робкий шаг навстречу Атефу. — Моя суть тоже став божеством будет менять свой рост.

— Да будет и сможет, — чуть слышно отозвался Перший, а Мор и Велет расстроено переглянулись.

— Почему так? — прозвучал встревоженный голос Мора, и лицо его исказилось видимой болью, точно ему доложили о болезни сродника.

— Скорее всего в малецыке заложены настройки быстрого роста, — с трудом выдавил из себя Перший прохаживаясь по зале взад…вперед, где в единственно стоящем кресле поместился Мор, а Велет уселся прямо на пол вытянув вперед свои мощные перетянутые кореньями ноги. — Крушецу были необходимы определенные условия роста… и долгие первые жизни. А так как они стали обрывочными, и наша бесценность болела, оказалось слишком мало накопленного материала для успешной постройки естества… И малецык судя по всему, того даже не осознавая предпочел собственному росту формирование голосовых нитей.

Голос страшего Димурга за время пояснений постоянно дергался, а с последним словом и вовсе потух. Бог до сих пор не смог пережить известия об отклонении в росте у Крушеца.

— Кто об этом знает, Отец? — весьма участливо поспрашал Велет, с сочувствием следя взором за двигающимся по залу старшим Богом.

— Пока только Родитель, Небо, Вежды, Седми, Кали-Даруга, — ответил Перший, и, остановившись подле ног Атефа, с нежностью воззрился в его лицо. — Но должны узнать все Боги, абы быть готовыми поддержать нашего милого Крушеца.

— Ну, ничего… ничего, — вкрадчиво, успокоительным тоном произнес Велет, и, протянув в направлении стоящего старшего Димурга руку, с полюбовным трепетом прикоснулся указательным перстом к его губам. — Главное, что нет каких других изъянов, которые могли вызвать его тревоги. А рост… Рост Отец ты сможешь уладить.

Отец… и Велет, также как и иные Боги, почасту называл Першего — Отцом, вкладывая в данное величание много большее чем просто старший Зиждитель… что-то родное, значимое и доступное лишь их спаянным Родителем естествам.

Перший порывисто встряхнул головой, точно пробуждаясь от тягостных мыслей. И тотчас приоткрывшая очи змея, склонив вниз свою треугольную голову, уперлась почти в ухо Господа пастью и слышимо для него, что-то зашептала, пред тем, нежно облизав кончиком раздвоенного черного языка всю ушную раковину.

— Милый мой Ярушка, — мягко добавил старший Димург, вероятно, не в силах не то, чтобы говорить о росте, но и вообще о нем вспоминать. — Может, ты все же подойдешь к Велету. Он этого вельми жаждет. Желает дотронуться до тебя, прижать, но не смеет попросить, чтобы не напугать.

Юноша поколь неуверенно ступающий в направлении Велета, сделал более скорый шаг. А когда Атеф присев на корточки протянул ему навстречу руки прибавил ходу, и вмале перейдя на бег, прямо-таки влетел в его объятия. Яробор Живко и сам того не осознавая был связан через Крушеца не только с Димургами, но и с остальными Богами, посему и сам нуждался в существенно близком контакте.

— Милый, милый наш мальчик, наша драгость, малецык, — на удивление голос Велета после превращения стал звучать многажды ниже и теперь превратился в певучий, объемный бас. — Так приятно быть подле тебя. Такая удача, что Родитель выбрал меня, а не кого иного.

Атеф ласково прижал мальчика к груди, облобызал не только его лоб, но и как Перший очи, да нежно втянул его дух в себя, прижавшись носом к волосам.

— Ты пахнешь как зеленая поросль травы, — погодя вставил он, и теперь уже поцеловал его в макушку. — Такой замечательный мальчик… самый лучший. Мы все… все сделаем, чтобы тебе было хорошо, и днесь с Мором постараемся, чтобы ты любезный малецык не тосковал, и не грустил. Наша малость… наша малость, — это слово Велет, озвучил впервые. Однако оно прозвучало так полюбовно, словно Атеф сказывал о членах своей печищи, где значился самым старшим.

— Мне надобно вас оставить. Родитель желает со мной поговорить, и это впервые после обряда, потому вельми интересно и волнительно, — молвил Перший, останавливая взмахом руки толкования Велета и прислушиваясь к шипению змеи в венце, коя нависнув над его ухом, теперь вгоняла вглубь него свой язык.

Старший Димург зримо волновался и сказал свою речь с легким трепетанием в голосе, ибо понимал, что прибытие Мора и Велета могло привести к его отлету из Млечного Пути… Отлету который ни Яробор Живко, ни тем паче Крушец сейчас не смогли бы спокойно пережить.

— Ярушка, — мягко обратился он к мальчику, которого уже спустил с рук Атеф, поставив подле своих могучих ног. — Побудешь здесь с Богами, покуда меня не будет? Или отнести тебя в комлю, право молвить Кали-Даруги ноне занята, и сможет к тебе прийти несколько позже.

— Нет, не пойду в комлю, останусь с Мором и Велетом, — спешно отозвался юноша, оно как совсем не желал оказаться в комле, да еще и с Кали, которая вновь поднимет пред ним вопрос о занятиях.

— Хорошо, — верно уловив мысли мальчика дыхнул Перший и слегка качнул головой, тем самым, толи высказывая недовольство, толи просто направляя змею на положенное место в венце.

Змея незамедлительно вытащила из уха Господа свой раздвоенный язык, и, приподнявшись на хвосте, вздела вверх свою треугольную голову, дюже внимательно обозрев не только залу, Мора и Велета, но и самого юношу, точно запечатлела их образ. Засим она также неторопливо скрутилась в спираль в навершие венца, пристроив голову на хвост, и ядренисто пыхнула зеленью своих очей. Перший, мысленно послав веление сынам приглядывать за мальчиком, развернулся и не торопко покинул залу.

Глава третья

Поколь рябью поигрывали от ухода старшего Димурга зеркальные стены, очевидно, все еще храня в себе его серебристый цвет сакхи, Мор степенно направился к единственному креслу, и, воссев на него, резко вздел вверх руку. Он тем рывком, вроде как содрал со свода огромный пласт колеблющегося облака, на чуть-чуть живописавший фиолетовую поверхность, и скинул его вниз. Ком облака, подобно болиду преодолел расстояние от свода до пола, да гулко плюхнувшись на него, в мгновение ока образовал могутное серое кресло, присыпанное сверху мельчайшей голубоватой изморозью. Велет полюбовно огладил волосы мальчика, и, двинувшись к созданному для него креслу, очень нежно молвил:

— Благодарю, милый малецык, — Атеф не менее степенно опустился в глубины кресла, и те слышимо пухнув, живописали враз под его руками облокотницы, а под ногами, выкатившись из сидалища, долгий лежак. — И, что же ты желал поведать, мой любезный. Я не очень понял твое сообщение, ибо оно дюже спонтанно прозвучало, а переспрашивать не решился, або почувствовал, что ты взволнован. И зачем понадобилось малецыку Усачу срочно все бросать и лететь в Северный Венец?

— Чтобы забрать Стыня, — коротко отозвался Мор, и гулко вздохнув, смолк.

Яробор Живко с интересом оглядел замерших Богов, не сводящих с него трепетно-полюбовного взора, и принялся шевелить белые низкие испарения укрывающие местами черную гладь пола, разгребая их комковатое полотно правой ногой, стопа которой была обута в серебристую сандалю.

— Малецык Стынь поколь находится в Северном Венце, — все также значимо недовольно и почасту вздыхая продолжил пояснения Мор, явно нуждающийся в слушателе. — Туда оногдась прибыл Китоврас, и он присмотрит за малецыком, покуда его не заберет Усач. Там же Усач сам решит передать ли Стыня Асилу, Дивному или все же Воителю, как того сам желал милый малецык. А торопил я тебя и Усача, потому как боялся, что коли задержусь, Родитель наново передумает и пришлет в Млечный Путь Воителя взанамест меня. Сам же знаешь, как было по первому Родителем решено. Вежды мне сказал, ономнясь связавшись, чтобы я все бросил и незамедлительно прибыл в Млечный Путь. Ибо он поколь в Отческих недрах и возможно не скоро сможет забрать Стыня, так как предполагает, Родитель его накажет. А как бросить, коли не куда пристроить Стыня. А вдруг у бесценного малецыка случится отключение, надобно чтобы подле был кто из старших и знал как помочь. Мерик после посещения кремника на Хвангуре несколько отупел, как мне кажется… лучше бы продолжал красть чем то, что ноне происходит с ним… Всего боится, трясется и даже исполняет поручения несмело, словно не уверен в своих способностях. Совсем испортили черта эти тупоголовые криксы-вараксы, такая неприятность… такая… Посему я и обратился к тебе и Усачу за помощью. Зная, что Усач никогда не откажет мне, коли попрошу, да и ты тоже… Не решился, однако беспокоить старших Богов или Воителя, поелику он поколь не выяснит, что? как? зачем? почему? никогда не прилетит. А так Усач заберет Стыня и сам же его доставит к Воителю в Блискавицу али к Асилу в Геликоприон… И вообще, знаешь Велет, порой возникает такое ощущение, что кроме меня и Вежды в нашей печище все призваны только расстраивать Отца… Уж я не говорю о том, чтобы помогать.

— Ну, ну, мой любезный, — Атеф, наконец, перевел взгляд с мальчика и очень ласково воззрился на Димурга, а мышцы на его плечах перекатились туды…сюды так приметно, что заколыхалась материя сакхи, словно жаждая порваться. — Что ты такое говоришь, как это так призваны расстраивать нашего дорогого Отца. А потом недолжно тебе, моя драгость, забывать, что ты и Вежды старшие сыны… А скоро ответственность и вовсе многажды возрастет, стоит нашему бесценному малецыку переродится… Ты должен быть к этому готов… Готов, что забота о Стыне перейдет в целом на тебя. Поколь малецык будет восстанавливаться, возрастать и Отец, и Вежды будут большую часть времени подле него. И тебе в основном придется участвовать в жизни Стыня, поддерживать Темряя и Опеча. Эт, конечно, не значит, что я иль иные старшие Боги не будут вам помогать, но ты должен осознавать свое взросление… свое особое… существенное место средь Димургов.

Велет говорил достаточно неспешно, точно соизмеряя каждое свое слово, включая в речь не только наставление, успокоение, но и всю нежность, каковую испытывал к младшим членам печищ, и особенно к Димургам… К Димургам, в печищу которых, также как и Седми, когда-то желал вступить.

— Я это понимаю, и готов к тому, — отозвался все также досадливо Мор, и провел перстами по грани своего раздвоенного подбородка. — Но это бы еще и иные понимали, те самые, каковые вмале сделаются средними Зиждителями и ответственность на которых будет лежать не меньшая… Ты вот говоришь, не досадуй на Опеча, а как на него не досадовать… как? Замкнулся в своей Апикальной Галактике, ибо, видите ли, занят новыми творениями, которые ему позволил создавать Отец… Представляю, что он натворит там, после пережитого. Непременно создаст какого-нибудь нового антропоморфа с коим окромя Воителя никто и не справится.

— Ну, зачем ты так? Зачем? — мягкость в певучем, объемном басе Велета принялась нарастать, вроде он желал той звучащей мелодичностью снять напряжение с весьма гневливого Димурга. — Не надобно на Опеча серчать. К нему итак придирчиво относится Стыря, и до сих пор натянуто общается. Отчего малецык Опечь страдает… Посему надо нам старшим проявить миролюбие и разумность. И поступать как Словута али Усач.

— Миролюбие, — произнес совсем надсадно Мор и резко въехал головой и спиной в ослон кресла, чем вызвал его порывисто качание. — Куда еще больше миролюбия. Привез ему Стыня, абы срочно надо было побывать в Сухменном угорье. Магур-птицы доложили, что в этой Галактике нарастает давление в одной из систем. И попросил Опеча! попросил его, пригляди за малецыком, никуда от себя не отпускай. Так нет же, Опечь взял и отпустил нашу бесценность к Темряю, да еще и на сумэ. Но сумэ создано было надысь, и поколь слабо опробовано в чревоточинах, а вдруг что-нибудь случилось с судном, и драгоценный малецык пострадал. Но это часть беды… Хуже, что он отпустил Стыня к Темряю. Я понял бы если Опечь отпустил нашу кроху к Усачу, Стыре, Воителю или к Словуте. Но к Темряю… это все равно, что к Огню или к Дажбе. Хотя верно к Дажбе стало менее задачливо. — Мор нежданно резко дернул головой и махом на его лице дрогнули все жилки, по-видимому, он был чем-то весьма опечален. — Спрашиваю у Опеча, где Стынь? А Стынь давно уже у Темряя… Темряй замечательный малецык, но лишь тогда когда не экспериментирует… А когда он экспериментирует, да еще подле него Стынь, — теперь Димург горестно вздохнул. — Если бы ты Велет видел, что они там создали. Я просто уверен в том принимал участие Стынь и вероятно еще кто-то… Так предполагаю, это был Словута, хотя на него не очень похоже, но некие единицы наследственной информации явственно соответствовали его созданиям. А по поводу Стыня, так малецык почасту вносит в коды такое, что ощущается, наша драгость все еще больна и не оправилась от хвори. И то благо, что Отец сие не видел и Родитель был занят лучицей, иначе незамедлительно бы наказал Темряя… Темряя и Отца, конечно же. Ведь в тех созданиях, коли их так можно назвать, были нарушены все генетически информационные покодовые носители. А когда они принялись пожирать саму планету, допрежь того съев всю растительность, животных, птиц, и большую часть людей… я опешил…

— Как это саму планету? — удивленно переспросил Велет, и легонько подавшись вперед, развернув голову, заглянул в утопленное в парах сизо-серого кресла лицо Димурга.

— Так — таки саму планету, — все тем же нескрываемо-раздраженно ответил Мор, и громкий его голос заколыхал туманные полосы на полу, каковые настолько уплотнились, что не желали расползаться, хотя мальчик все еще пытался их растолкать ногой. — Они стали жрать саму почву, глотать камни. Я еще такого не видел, чтоб создание, глотая землю и камни, не гибло.

Велет зычно крякнул. Вероятно, он хотел рассмеяться, однако страшась сильнее рассердить и без того недовольного Мора, единожды подавил в себе смех. Оттого и получилось, что он крякнул или хрякнул. Димург стремительно вскинул взор, дотоль направленный на стоящего недалече юношу и подозрительно всмотрелся в лицо Атефа, точно заподозрил его в несерьезности. Но так как Велету удалось смешок заменить хряком, а лицо его, застыв, хранило задумчивую неподвижность, Мор погодя продолжил:

— Пришлось срочно… срочно их уничтожать, а они такие верткие оказались. — Димург замолчал, на лице его туго качнулись выступающие вперед желваки, и он весьма огорченно добавил, — не представляю даже теперь, что скажет Отец. От него будет невозможным утаить произошедшего с Палубой. А он так гордился этой планетой, где достаточно продолжительное время по оставленным им законам в благополучие жили людские племена. Всяк раз когда Отец бывает в Галактике Татания, он залетает в систему Купавки на Палубу. И что теперь делать… не представляю себе… Я заставил, конечно, асанбосам переселить выживших людей в одну из свободных систем Татании. Благо их басилевс Токолош на тот момент был недалече, и сразу прилетел на ногках со своими приближенными, но ведь жалко Палубу.

Велет энергично вскинул вверх руку и широко расставленными перстами прикрыл часть лица в районе губ, схоронив, таким побытом, сияние улыбки. Еще миг и, очевидно, не в силах сдерживаться, он, громко загоготав, отметил:

— Будем надеяться, что наша драгость Крушец не унаследует присущие только вашей печище способности во всем экспериментировать, або тогда и впрямь окроме Отца серьезных Богов у Димургов не будет, — и вовсе гулко заухал так, что закачавшее своей перьевистостью кресло принялось сбрасывать вниз целые лохмотки облаков.

— Не пойму чего тут смешного? Что теперь сказать Отцу? — обидчиво отозвался Мор и купно свел свои прямые, черные брови в кончики, которых были вставлены камушки приподымающие уголки глаз вверх да придающие лицу выражение недоумения.

— Что сказать. Как есть, так и сказать, — уже многажды ровнее молвил Велет, как-то весьма резко прекращая греготать, ибо услышал обидчивые тонки в голосе Мора… Мора, каковой слыл его любимцем, и всегда пользовался тем расположением. — Что ж теперь делать, коли Стынь дитя, а Темряй не намного его старше. Малецыкам сие шалопайство присуще и простительно. Жаль, конечно, что их чудачество коснулось дорогой Отцу планеты… А почему она подверглась такому разрушению, я не пойму. Ты, что милый мой, не мог как-то помягче расправиться с теми созданиями?

— Не мог, — тихо проронил Димург и медленно поднялся с кресла, желая тем скрыть свое огорчение от старшего брата. — Весьма, потому как разгневался. Уже ничего не мог творить мягче.

— А на кого те создания были похожи? Как они выглядели? И почему стали есть почву и камни? — внезапно подал голос Яробор Живко, как оказалось внимательно слушающий Богов и токмо для отвода глаз взбивающий испарения на полу. — Камни? — вопросил он вновь, — разве можно перекусить камень? — мальчик тотчас стукнул промеж себя зубами, вроде проверяя их крепость.

— Они их глотали, — повышая голос, и немедля убрав с лица, и обобщенно с фигуры все недовольство откликнулся Мор. — А выглядели весьма ужасно, — дополнил он, глядя на юношу сверху вниз. — Никакой пропорции и полное отсутствие принципов физиологического построения существующих созданий. Точно в них единожды сошлись коды разных творений, которые Родителем категорически запрещено смешивать, абы необходимо придерживаться выставленных им правил.

— А на кого они похожи? — перебил дюже пространственную речь Господа Яробор Живко.

Он, непременно, хотел вызнать как можно больше о том, что его заинтересовало в рассказе Мора. Одначе задавая вопросы, как всегда спрашивал только про определенные вещи, словно получал информацию не для себя, а для Крушеца.

— Похож, — задумчиво повторил Димург и неспешно пожал плечами, ибо был весьма слабо знаком с животным миром не только Земли, но и в целом Галактик. — Похож на кого-то… Но явно не на тех существ, которые обитали на Палубе, оно как те камни не глотают.

— Он похож на медведя, лося, волка, вепря? — вопросил Яробор Живко, стараясь направить пояснения Господа в том направлении, в каковом ему станет понятен и сам образ создания, и место где он обитал. — Или может это змея, ящерка… На кого внешне похож?

Мор не столько не желал ответить, сколько не представлял себе, как можно объяснить мальчику им видимое существо, сызнова пожал плечами.

— Тогда покажи, — Яроборка стал зримо волноваться, так как жажда знаний нежданно напоролась на простое недопонимание. — Перший тогда, создал из облака Галактику, — пояснил он и резко толкнул ногой пары плотно облепившую стопу и щиколотку. — И ты так сделай.

— Перший создал из облака Галактику? — изумленно переспросил Мор и губы его малозаметно колыхнулись. Мальчик торопко кивнул. — Но я не смогу создать образ того творения, — произнес достаточно умягчено Господь, узрев волнения юноши и стараясь его погасить. — Поелику весьма плохо его запомнил. И мне трудно с чем сравнить данное создание… Но все же большей своей частью он, наверно, напоминал змею.

Яробор Живко внимательно выслушав объяснения, дюже пронзительно всмотрелся в лицо Бога, словно хотел вызнать все им затаенное, чувствуя общую недосказанность в его ответах, и тягостно вздохнув, молвил:

— А что такое река Смородина? Она, как и все иное, это я уже приметил, имеет непосредственную связь с космосом.

— Река Смородина, — немедля отозвался Велет, приходя на помощь своему любимцу Мору. — Так насколько я ведаю белоглазые альвы зовут чревоточину, при помощи которой мы путешествуем средь Галактик.

— А кто такие белоглазые альвы? — тотчас вновь поспрашал Ярушка и тронувшись с места, направил свою поступь повдоль залы.

Он внезапно болезненно скривил губы, и, приткнув к виску ладонь, слегка вроде как придержал голову.

— Племя, созданное Седми. Это вельми хороший народ, они великие знахари и учителя людей… Призваны обучать человечество наукам волхования и звездной мудрости. Их помощью почасту в воспитание людей пользуются не только Атефы, но даже и Димурги, — ответил Велет и тревожно переглянулся с Мором, так как от них обоих не ускользнуло движение губ и руки мальчика.

— А ты, Мор, знаком с белоглазыми альвами? — определенно, прав оставался Седми, поток вопросов у Яробора Живко возрастал с каждым принятым ответом.

Мальчик нежданно резко остановился, и обхватил голову и второй рукой, губы его тягостно сотряслись, а из макушки порывистой зябью выбилось смаглое сияние, озарив, кажется, всю плоть тем светом.

— Нет, — Мор торопливо шагнул навстречу юноше, понимая, с ним происходит, что-то весьма странное, и, желая поддержать. — Я с этим народом не знаком… не пришлось. А днесь и вообще мне без надобности.

— А я знаком, — сие, похоже, сказал не Яроборка, а глухо дыхнул сам Крушец.

Прошло не больше нескольких секунд, когда мальчик весь напрягся, и надрывисто качнул головой, часто…часто задышав, точно задыхаясь. Еще морг и пред его очами густой хмарью промелькнуло видение. И также стремительно огромный, точно стеклянный осьминог с мощным телом и двумя большущими челюстями (напоминающими клюв), купно блеснул крупными очами, выплеснув из них вперед тонкие лучи света, пробивая ими марево густого космоса с кружащими окрест голубыми, багровыми и желтыми испарениями, где скользили, вращаясь, звезды, системы, планеты, астероиды, спутники, кометы, болиды. Он стремительно выбросил в стороны, свои подвижные восемь щупальцев, широко раззявив их, и показал голубоватое колышущееся брюшко. Из центра которого энергично вырвался светозарный луч и наотмашь ударил… Ударил Яробора Живко в лоб… так, что он звонко крикнул и почувствовал как скоро…скоро застучавшее сердце переполнив грудь попыталось рывком остановиться или разорваться.

«Господин, надобно дышать часто, будто нагоняете быстроту своего дыхания желая взлететь,»- послышался ровный голос Кали-Даруги наставляющий его на занятиях.

И в такт скорому бою сердца, Ярушка часто…часто задышал. Легкие махом отяжелев и укрупнившись, надавили на сердце, и, всколыхнув в нем кровь, помогли ей выплеснуться в сосуды, не позволив сему центральному органу плоти остановиться или разорваться. Однако тело юноши далее не знающее как действовать (ибо демоницу он ни разу, ни дослушал до конца) резко окаменело. Ноги не в силах держать рывком дрогнув, испрямились, и, не будучи способным, стоять, мальчик плашмя упал на пол, врезавшись в его черную гладь лицом, подтолкнув вперед испарения и тотчас исторгнув энергетический зов в пространство самой лучицы. В этот раз юноша не потерял сознание, одначе на какое-то время утратил ориентир в пространстве, а когда сызнова обрел себя и спало окаменение с конечностей, оставив небольшую корчу в лодыжках, услышал встревоженный говор Велета:

— Мор, мой милый малецык, как ты?

— Мальчика, мальчика подними, — едва слышно прозвучал голос Мора, в котором Яробор Живко безошибочно уловил испытываемую им мощную боль, отчего тягостно простонав, дернул ногами.

Велет, в первое мгновение не сообразив, что произошло, днесь торопливо поднялся с кресла, и, шагнув к младшему брату, придержал его за локоть. Димург, как дотоль юноша обхватив обоими дланями голову, дышал через раз и вместе с тем тяжело покачивался вправо…влево.

— Мальчика, мальчика, — прошептал Мор своими махом почерневшими губами, где, как и на всей коже, погасло золотое сияние, и сама она стала густо темной.

Велет также спешно ступил к недвижно лежащему в парах облаков на полу мальчику и присев подле нежно огладил его спину, да также бережно попытался приподнять с пола, чтобы прижать к себе.

— Не тронь! Не тронь меня! — истерично громко крикнул Яробор Живко и порывчато оттолкнул от себя руку Бога.

Он также рывком сел, поджал к груди ноги и схоронил лицо в коленях… Стараясь сокрыться от всех, переживая видение и осознавая, что испытываемая Мором боль была последствием его крика… его нежелания заниматься с Кали. Велет немедля убрал руку от юноши, не желая его еще больше тревожить, и опасаясь повторения видения, болезненных не столько для него, сколько для его любимца Мора. Впрочем, не желая оставлять мальчика на полу, Бог, легохонько взмахнув руками, подгреб к нему со всех сторон туманные испарения, которые сначала окружили, а потом словно подползли под него. Еще миг и они энергично, вспухнув, приподняли Яроборку над полом, образовав под ним объемный, круглый, чагравый пуфик.

— Мор, — беспокойном молвил Велет, и, поднявшись, шагнув к брату, придержал его покачивающееся тело. — Надо снять обод, — участливо произнес он, помогая Димургу воссесть на кресло, и сам, опускаясь на присядки напротив. — Отец ведь сказал тебе, малецык надо снять обод, украшения… все, что непосредственно связывает тебя и пространство. Иначе ты вмале будешь похож на Вежды. Мой милый, дорогой малецык, моя любезность.

Полюбовно протянул Велет и провел перстами по щекам, сомкнутым очам Мора перемещая с их кончиков золотое сияние на почерневшую от боли кожу Господа, снимая с него напряжение и умиротворяя. В залу можно сказать стремглав влетела рани и перво-наперво тревожно оглядела недвижно сидящего на облачном пуфике Яробора Живко. Затем она также скоро пробежалась взглядом по фигурам Мора и Велета да легохонько закачала головой, несомненно, расстроившись произошедшему. Кали-Даруга также спешно сойдя с места, в пару секунд достигла мальчика, и, остановившись подле, едва ощутимо и вскользь пройдясь руками по его спине и голове, заботливо протянула:

— Ом! дражайший мой господин.

— Не трогай! Не трогай меня! — горько произнес Ярушка и тягостно сотрясся, подавляя в себе рыдания, абы они дюже желали выплюхнуться из глаз и рта.

— Господин, — не отступала Кали-Даруга, потому что ведала, как нужно вести себя с мальчиком. — Весьма страшное видение, надобно выпить вытяжку, чтобы не было повторного.

— Отстань! Отстань! — молвил юноша совсем тихо, стараясь совладать с ужасом, охватившим все его тело, стараясь справиться со слезами и успокоиться, так как понимал, что коли ему не удастся, всю боль он вновь выплеснет на Мора. Так как когда-то выплескивал на Вежды, каковой заболел и отбыл из Млечного Пути, как Яробор считал, именно по этой причине.

— Не подходи ко мне! Не трогай! — звучало и вовсе приглушенно, тем Яробор Живко старался не столько огорчить рани Черных Каликамов, сколько жаждал задеть себя, оттого терпеливо сносил сызнова начавшуюся корчу пальцев на ногах.

Кали-Даруга четко улавливала тайный смысл не только сказанного, но и не досказанного, потому не отходя от мальчика, нежно целуя перстами, оглаживала его волосы на голове, проводила ладонями по спине, рукам. Она ощущала корчу на ногах юноши, видела, как резко вздрагивают его согнутые в коленях ноги, но поколь ничего не предпринимала, лишь ласково уговаривала:

— Мой дражайший господин, надо непременно успокоиться, выпить вытяжку. Вы ведь знаете, ежели видения пришли, нынче могут повториться.

— Не хочу спать, — несогласно отозвался Яробор Живко, и, подняв голову, воззрился в лицо рани, зримо передернув губами от теперь выплеснувшейся в правую лодыжку судороги и срыву дернув ногой, принялся ее растирать дланью.

— И не будете. Вытяжка только снимет напряжение, волнение, — мягко пояснила Кали-Даруга, и ноне вже смелее огладив мальчика по волосам, ретиво переместила все четыре руки к больной ноге, принявшись сама растирать корчившую лодыжку. — Чтобы не было повторного видения.

— Вы меня отправите на Землю… а…а… — застонав протянул юноша, ибо спадающая корча с лодыжки выплеснулась болью в грудь. — Я умру… умру Кали… Умру там! Скажи! Скажи Ему! Ему Родителю, что я не буду! не буду заниматься… Не хочу, не могу с вами расстаться! С вами и особенно с Отцом.

Демоница торопко выпустив из своих крепких рук помягчавшую ногу Ярушки, резво обхватив его тельце, полюбовно прижала к себе. И разком оплела всеми четырьмя руками тем самым стараясь вытянуть из него все волнение… всю боль и тревоги.

— Такое страшное видение, такое, — уткнувшись в грудь рани лицом, прошептал юноша. — Я знаю… знаю, это гибель… смерть Земли. И я словно, словно был на этой Земле или сам, сам был ею… Ею Мати Землей, живым созданием, дышащим, осознающим свою гибель, плачущим. Ох! Ох! почему я должен это видеть? Почему она погибнет? Зачем?

— Тише господин, — ласково произнесла Кали-Даруга, чувствуя, как податливо-мягкой стала плоть мальчика, теперь с него однозначно спало напряжение, або он выговорился. — Мой дорогой господин, выпейте вытяжки, прошу вас. И сразу спадет тревога и вам станет многажды легче.

— Хорошо, — согласно отозвался Яробор Живко.

Однако поколь не собираясь покидать объятий демоницы, кои были так схожи с объятиями его матери… Матери, смерть каковой мальчик так и не пережил. Посему такой хрупкий, нуждающийся в опеке враз почувствовал в рани именно материнское начало, заботу, теплоту, ласку в которой так нуждался… Нуждался не один он, а еще и божественный Крушец.

— Наш дражайший господин, — нежно запела рани демонов, заручившись согласием плоти, она теперь желала снять всякое напряжение с лучицы, оной в целом и была призвана служить. — Вы такой умница… умница. Такой способный мальчик, вспомнили мои наставления, вы самое настоящее чудо.

— Мору было больно… Было больно, какой я умница. Я только и запомнил, что надобно часто дышать, — прошептал Яроборка в грудь демоницы, стараясь тем принизить себя, так как был не в силах слышать про себя хорошее, после того как доставил Господу боль.

— Но ведь это единственное, что я вам сказывала, мой дражайший господин, — дополнила рани и слегка ослабив объятия, прошлась перстами по голове и спине юноши, нежно целуя их. — Единственное, что озвучила. И вы такой способный сумели использовать. Я еще не видела таких замечательных господ, таких способных, уникальных мальчиков.

— Не говори, не говори так Кали. Я того не заслуживаю, — протянул парень, ощущая всем своим естеством полнейшую благодать подле демоницы и говоря это теперь не в меру собственного унижения, а лишь для того, чтобы услышать ту самую полюбовную молвь.

Рани Черных Каликамов незамедлительно обхватила руками голову мальчика и слегка отстранив от себя, пронзительно всмотрелась в его зеленые усыпанные карими брызгами очи. Не прекращая иными двумя руками голубить волосы и спину Яробора Живко, Кали-Даруга весьма нежно, вкладывая в каждое слово трепет, испытываемый к Крушецу, проронила:

— Драгоценный наш господин. Вы такая бесценность для Зиждителей, для Родителя. Самое дорогое, что есть… вообще есть во Всевышнем. Все Боги тревожатся за вас, любят, жаждут встречи. Ибо вы столь чудесны, совершенны, чисты, что находится вдали от вас все равно, что не дышать. Дражайший, бесценный господин, пройдет совсем малая толика времени и вы станете Господом, — днесь демоница несомненно говорила с Крушецом, потому голос ее значимо понизился и зазвучал приглушено-низко. — И будете подле Господа Першего. Но ноне надобно слушать мои наставления, нужно выполнять обещание вами выданное. — И вновь голос ее набрал силу, теперь поучения направлялись на мальчика, — надобно заниматься, абы не изводили видения, и вы не нервничали.

Кали-Даруга резко смолкла. Так как действуя с особым умением вела свои поучения лишь до того мгновения, пока они не вызывали в Яроборе Живко и Крушеце недовольства. Потому каждый раз демоница постепенно их удлиняла, и тем самым никогда не вызывала досаду ни в первом, ни во втором.

— Такой умный, красивый, одаренный господин. Наша драгоценность, — досказала свои полюбовные величания рани. — Сумантра принесла вытяжки, чтобы вы успокоились, господин, — последнюю фразу она дополнила как-то отдельно от всего досель сказанного, и тотчас широко улыбнулась, отчего единожды затрепетал на ее подбородке второй язык.

Кали-Даруга легохонько подалась вправо, выпуская лицо юноши из объятий и давая возможность Сумантре, как она представила служку, подать на серебряном, круглом блюде стеклянный кубок с крышечкой. Служка, шагнув вперед, еще ниже склонила свою голову и протянула навстречу мальчику блюдо с кубком.

— Ой, — изумленно зыркнув на Сумантру дыхнул Яробор, понеже видел ее таковую впервые. — Она не похожа на тебя, это тоже демоница?

— Да, господин, демоница. Ее зовут Сумантра, она заменила улетевших моих сестер. И основой жизни Сумантры является служение мне, — отозвалась рани Черных Каликамов да приняв с блюда кубок, открыв на нем крышечку, подала его юноше.

Это была похожая на рани Черных Каликамов демоница. Хотя в отличие от Кали-Даруги Сумантра имела только две руки. У нее не было третьего глаза, впрочем, сохранился второй язык пролегающий по подбородку. Голубая кожа демоницы смотрелась много бледней. На лице в области переносицы лицезрелись два прокола, в виде маленьких серебряных шариков. Обряженная в блекло-фиолетовый сарафан, Сумантра черные, прямые волосы заплела в мельчайшие, не больше ширины перст, косички, одновременно собрав их в плотный хвост. Служка, замерев в двух шагах от рани, весьма низко клонила свою голову, и потому стало сложным разглядеть черты ее лица, цвет глаз и форму носа. Однако даже мельком глянувшая на Яробора Живко Сумантра поразила его миловидностью черт лица и гладкостью линий фигуры, миниатюрностью талии, округлостью бедер.

Мальчик, взяв кубок, принялся неторопливо пить солоноватую, бурую вытяжку, и протяжно вздыхать, так как тяготился ранее проявленной грубостью к Велету и рани. Он еще какое-то время вглядывался в стоящую напротив него Сумантру, и, опорожнив кубок, да возвернув его на блюдо, вопросил, обращаясь к Кали-Даруге:

— Я ее мог видеть?

Рани колготно пожала плечами, не столько не желая отвечать, сколько понимая, что отвечать правдиво сейчас не стоит, абы лишний раз не взволновать.

— Ну, конечно видел. В той своей жизни, когда жил подле тебя Кали. Как меня тогда звали? — догадливо молвил Яробор Живко и утер лицо ладонью, где мгновенно на лбу и на носу выступил бусенец пота, таким образом, окончательно выгоняя из плоти остатки волнения.

Кали-Даруга слегка качнула головой и служка, стремительно развернувшись, поспешила вон из залы.

— Нет, господин, Сумантру, вы не могли видеть подле меня, або она очень юная демоница, и стала моей помощницей совсем недавно, — достаточно уклончиво отозвалась рани Черных Каликамов и нежно провела перстами подносовой ямке мальчика, убирая оттуда капель воды.

Служка тем временем уже тюкнулась в зеркальную стену залы, кажется, мгновенно пустив зябь волнения по его серебристой поверхности, также скоро сменившейся на вступившего в помещение Першего. Войдя в залу старший Димург стремительно окинул взором находящихся в ней, и, остановив его движение на сыне, подле которого все еще на присядках сидел Велет, беспокойно спросил:

— Мор, малецык мой милый, как ты?

— Все хорошо, Отец, — отозвался тот… И впрямь сейчас благодаря поцелуям и присутствию подле него Атефа, Мор выглядел многажды живее.

— А ты, Велет? — с той же тревогой вопросил Перший у Атефа.

— Я дубокожий, Отец. Мне терпимо, — громко гыркнув протянул Бог и на его плечах сызнова заходили ходором покато выпирающие мышцы, желаю надорвать материю сакхи.

Перший сошел с места и медленной поступью приблизился к мальчику, он протянул в направление его головы руку и нежно огладил вьющиеся русые волосы.

— Господин очень способный мальчик, — негромко произнесла Кали-Даруга, по-видимому, стараясь его защитить.

— Да, моя бесценная живица, — чуть слышно отозвался старший Димург и малозаметно кивнул. — Я это увидел… Впрочем, как всегда… Умный, любознательный, способный… — Губы Господа перестали шевелиться, и слышимо только для демоницы, он дополнил, — это предпочтения нашего драгоценного Крушеца.

— Что сказал Родитель? — торопливо поспрашал Мор, он, как и иные, не слышал последней фразы Отца, потому и встрял в толкование. Его кожа уже полностью приобрела положенное золотое сияние, а голос на удивление стал вновь звучать недовольно.

— Сказал, чтобы я не давил на мальчика, — задумчиво поглядывая на Яробор Живко и вероятно прощупывая его, ответил Перший.

— Значит, ты не улетаешь Отец? — не менее возбужденно выдохнул Велет и степенно поднявшись с корточек, развернулся в сторону старшего Димурга.

— Поколь нет, мой дорогой, — бас-баритон Першего стремительно потух.

И, кажется, он весь замер, продолжая пронзительно всматриваться в мальчика. Нежданно его полные уста, судорожно дернувшись, искривились, змея в навершие венца также зараз растеряв золотое сияние, стала иссиня-черной и сердито зыркнула в сторону Мора. Прошло еще пару минут той тишины и Перший негромко дыхнул, обращаясь к сыну:

— Малецык… что там произошло на Палубе? Зачем пришлось срочно переселить людей в систему Волови очи, на планету Звездац?

Глава четвертая

В тот же день, укладывая Яробор Живко спать, Кали-Даруга напоив его вытяжкой (без коей он теперь плохо засыпал, або, как говаривали бесицы-трясавицы, сбил физиологические часы Земли) нежно произнесла:

— Мой дражайший господин, должна вам кое-что передать.

Демоница смолкла, тем давая время приготовиться к ее речи юноше, а сама принялась прикрывать его тонким, серебристым одеяльцем. Яробор Живко торопко качнул головой, и с интересом воззрился на рани, малость даже напряглись черточки на его лице. Кали-Даруга подпихнула под голову мальчика подушку, и неспешно опустившись на ложе подле, почитай на сам краешек, словно страшась потеснить своими грузными формами, дополнила:

— Передать от Родителя, — голос демоницы и вовсе понизился так, чтобы не встревожить юношу.

Однако легко возбудимый Яроборка торопко вскинул вверх голову, глаза его от волнения увеличились. Рани Черных Каликамов полюбовно надавила перстами левой руки на его лоб, возвращая голову вновь на подушку и единожды лобызая кожу, да поигрывая тональностью голоса, продолжила сказывать:

— Родитель вас очень любит и весьма о вас беспокоится, — глас демоницы полюбовно напевал, одновременно успокаивая теплотой взора, где в очах в густой тьме космоса кружили золотые лепестки света. — Родитель не станет вас ноне отправлять на Землю, коли вы того сами не пожелаете, ибо встревожен тем, что вы все время думаете о смерти. Сейчас это не допустимо, так как может привести к гибели вашего естества, лучицы, души, — более доступно пояснила Кали-Даруга.

И принялась, словно птица, обустраивать гнездышко подле своего птенца. Она заправила под ноги и руки юноши одеяло, подпихнула под плечи маленькие подушки, подложила еще с десяток мелких повдоль вытянутых конечностей, и лишь потом дополнила:

— Днесь никак недолжно думать о смерти, только о жизни… долгой… спокойной. Для того будет все устроено. Потому вы будете оставаться на маковке столь долго, сколько того пожелаете, чтобы успокоится и конечно, ежели того пожелаете, научиться справляться с видениями.

Яробор Живко слушал рани Черных Каликамов внимательно, и как только она смолкла, закрыл глаза и уснул. Кали-Даруга все рассчитала до долей секунд, чтобы с последним ее словом плоть заснула, чтобы впитала ее речь и осмыслила все вже после пробуждения. Но стоило мальчику уснуть, как демоница выдержав не больше пары минут, заговорила с лучицей, и на этот раз губы ее не шевелились, а в комле слышались лишь щелчки, быстрый треск, скрип и стонущие звуки, словно воспроизводимые единым мотивом:

— Господь Крушец, наш дражайший Господь, — сказала лучице рани. — Родитель просил передать для вас, чтобы вы не тревожились. Ваш Отец будет подле столько, сколько вам понадобится. Родитель не отошлет Господа Першего из Млечного Пути. Он не станет вас расстраивать, но и вы… Вы, Господь Крушец, в ответ исполните обещанное, не теребите мальчика, вспять подтолкните к обучению, ибо это нужно вам обоим. И успокойтесь, не нужно тревожится и беспокоится, поелику вы слишком… слишком любимы Родителем. Наше бесценное чудо, наша драгоценность. Милый, любезный мальчик Господь Крушец.

Именно эта полюбовная речь демоницы и обещание Родителя, Крушецу, не отсылать Першего из Млечного Пути подтолкнули Яробора Живко к тому, чтобы после пробуждения он приступил к занятиям. Неизвестно, чем удалось снять напряжение с плоти обещанием Родителя или все же давлением Крушеца, впрочем, мальчик с этого момента стал заниматься с желанием. Яробор Живко, конечно, и сам более не хотел доставлять боль Мору, жаждал прекращения видений, и подталкиваемый успокоительной молвью лучицы, ноне прилагал все усилия, чтобы освоить даваемое Кали-Даругой.

Право молвить, по первому, он не мог справиться с видениями, хотя вмале удалось научиться распознавать их, как таковой приход. Немного погодя Яробор уже даже не терял сознания, однако все еще сохранялась корча конечностей и окаменение, как и выбрасываемый Крушецом зов на Родителя… зов, а значит и боль на Мора.

Видения, как и допрежь того, то не приходящие подолгу, то внезапно выплескивающиеся целыми пластами несли в себе один и тот же фрагмент гибели Земли от луча, пущенного из брюшка стеклянного осьминога. Или живописали плотно покрытую горами мусора местность планеты, где вперемешку лежали куски, отломки, лохмотки, шматы, фрагменты… древесины, пластика, металла, резины, стекла… одежды, посуды, мебели, инвентаря, игрушек… И где-то точно справого окоема тулился тот самый грязный, исхудалый человек. Плоть, которого едва прикрывала рвань тряпья… Черный… толи от жизни… толи от грязи, он лежал прямо в густоте того мусора и сотрясался всем телом, гулко стеная, пуская кровавую слюну изо рта.

Если вначале, Яробор Живко переживал данные видения, не проронив слезинки, в силах справиться с охватывающей его болью. То погодя, окруженный особой заботой Кали-Даруги и Богов, по мере занятий, которые не приносили ничего кроме боли Мора, начинал нервничать и сызнова упрекать себя только теперь в тупости.

— Почему, почему я не могу сделать, как ты учишь, Кали? — вопрошал он рани, мешая всхлипы и слезы, растирая перстами виски и очи.

— Ничего, ничего, — участливо говорила рани Черных Каликамов, и, обнимая мальчика, успокаивала его поцелуями своих перст. — Этому господин весьма сложно научиться. Нужно время. Вы слишком к себе требовательны и несправедливы. Мы итак каждый раз продвигаемся вперед, и днесь почти не было корчи. Все получится, важно не волноваться. Нужно быть степенней, господин и помнить мои наставления.

— Что? Что я вижу? — позже, когда приходил его успокоить Перший, мальчик обращал к нему.

— Гибель планеты Земля, — также умягчено отзывался старший Димург, прижимая юношу к своей груди и целуя в лоб и очи. — Гибель она может быть разной. Порой от собственного людского безумия и вырождения, а порой от северги Богов.

Рани Темная Кали-Даруга не только обучала Яробора Живко, она всеми силами пыталась возродить в нем желание находится подле людей, вернуться на Землю, каковое было задавлено мощным давлением Крушеца. Однако теперь, когда успокоенный обещанием Родителя Крушец перестал давить на плоть, мальчику понадобилась помощь демоницы. Потому последняя неоднократно говорила с юношей о Волеге Колояре, Айсулу, людях оставленных им на Земле и ожидающих его возвращения. Особенно часто Кали-Даруга рассказывала о девочке, поясняя, что та за ним скучает… иногда даже показывая ее образ.

— Как покажешь? — впервые услышав такое предложение, удивленно вопросил Яробор Живко.

— Покажу Айсулу, ежели желаете, мой господин. Не саму конечно, а образ девочки, — вкрадчиво проронила Кали-Даруга.

Они сидели в комле, расположившись, как и всегда на полу. Мальчик на ворсистом ковре, демоница напротив на плоском тюфяке. Яробор Живко подозрительно посмотрел на рани, точно не доверяя услышанному, а потом все же поспрашал:

— Разве такое возможно? Ты же ее не видела? Ее, Айсулу? Ты же все время здесь, подле меня.

— Видела, — проникновенно отозвалась демоница, и, поднявшись с тюфяка, пересела на ковер ближе к мальчику. — Давеча я была на Земле. Господь Велет меня туда относил, так как я желала увидеть девочку сама. Сама, потому что Блага сказывала мне, что Айсулу очень сильно скучает за вами и почасту плачет.

Юноша медлительно отклонился от рани, днесь вспять желая стать от нее как можно дальше, его глаза вразы увеличились, и в их уголках блеснули круглые горошины слезинок, а губы трепетно дернувшись, негромко протянули:

— Ты мне сказываешь про Айсулу нарочно, оно как ведаешь, что я за ней тоскую.

— Она ведь вам нравится? — голос демоницы многажды понизился, и словно вполз в уши мальчика. — Потому я о ней и толкую, но если вы не желаете, господин, я вас более не потревожу.

— Нет! нет! — спешно откликнулся Яробор Живко и также скоро дернулся в направлении Кали-Даруги, верно страшась, что она уйдет или передумает ему показывать Айсулу.

Айсулу…

Мальчик и впрямь по ней скучал, скучал еще и потому как очень умная демоница ведала, что надо делать. Как говорится «невеличка капля, а камень долбит». Так точно поступала и в отношении юноши Кали-Даруга, каждый раз по капле сказывая ему о Земле и девочке. Нет, Яробор Живко не перестал желать быть подле Першего, но подталкиваемый и Богами, и демоницей, и самим Крушецом все чаще вспоминал Землю, а вместе с тем всех тех, кого там оставил. Не только Айсулу, влекосилов, кыызов, но и лесиков, своих братьев, сестер, сродников, с которым имел физическую общность.

— Нет, Кали, я хочу… хочу, чтобы ты о ней говорила. Хочу, чтобы показала, — торопко дыхнул мальчик и схватил рани за перста одной из правых рук. — Просто я боюсь не выдержать разлуки с Першим.

— А разве я говорила о разлуке, господин? — полюбовно вопросила Кали-Даруга и утопила в своих четырех руках пальцы и ладонь юноши, оплетя их и единожды облобызав. — Ведь я передала вам слова Родителя, чтобы вы не тревожились и не изводили себя мыслью о разлуке с Господом Першим. Ничего поколь не изменилось.

— Тогда покажи, — это Яробор Живко едва шепнул и взволнованно уставился в лицо демоницы.

— Вы только господин не тревожьтесь, чтобы не пришли видения, — еще нежнее пропела рани, и враз обхватила всеми четырьмя руками мальчика за плечи и голову да уставилась в ее лицо своими черными глазами. — Позвольте мне передать вам, господин, что я видела. Позвольте мне передать вам увиденное, мой дражайший мальчик.

Яробор Живко не отозвался, и как это почасту бывало, за него ответил Крушец. Он нежданно вельми четко сказал так, что слова те гулким согласием прошелестели в голове парня. И незамедлительно в очах Кали-Даруги, завертелись, многажды свершая круговерть золотые нити, вмале подавляя всякую черноту и окрашивая в ярко желтый цвет всю поверхность склеры. Миг погодя в голубой склере третьего глаза демоницы лучисто блеснула золотая полоса, и мальчик всматриваясь в нее, внезапно увидел, как резко по той поверхности пролегла трещинка, стремительно разомкнувшаяся на две створки, и он оказалась в межгорной долине, замкнутой со всех сторон грядами гор. Соляная морока кружила приметным туманом над поверхностью озера, колыхая не только воду в нем, но и высокие травы подле брега. Айсулу обряженная по легкому, в долгий без рукавов сарафан и с распущенными волосами, неотрывно смотрела на удлиненно-прямоугольный валун, увенчанный сверху округлой головой, коя также как и у влекосилов имела зримый хохол, выпуклые формы лица: лба, носа, губ и усы. Ниже под лицом пролегала вырезанная рука, удерживающая на стане рукоять меча, а подле самой земли живописались широкой полосой рунические письмена. Айсулу опустившись на корточки, пред камнем трепетно провела по тем письменам пальцами и слышимо вздохнула, а после горько заплакала. Здоровущие слезы, переполнив ее водянисто-голубые очи, на малость, кажется, поглотив и саму радужку, выплеснувшись, заструились по щекам вниз.

Яроборка резко дернулся, и, выскочив из удерживающих его рук рани, плашмя, точно подрубленный, упал на спину на ковер, немедля сомкнув глаза.

— Господин, — обеспокоенно молвила Кали-Даруга, и, приподняв юношу с ковра, оплела его всего своими руками, крепко прижав к груди, таким образом, чтобы макушка головы приткнулась к ее подбородку. — Вам нехорошо? — вопросила она заботливым тоном, а засим принялась нежно его покачивать вправо…влево… тем самым снимая напряжение… успокаивая… умиротворяя их обоих… ее мальчиков Крушеца и Яробор Живко.

Впрочем, Кали-Даруга, все рассчитала верно, и увиденный образ Айсулу сыграл значимую роль в перевороте желаний мальчика. И теперь он стал все меньше и меньше говорить о смерти и страхе разлуки с Першим. Скорее всего Крушец окончательно отпустил желания Яробора Живко, очевидно, пожалев и саму плоть, и людей, что зависели от нее. Предоставив возможность мальчику, самому определится с выбором своего места в этой жизни.

Обаче, поколь Яроборка окончательно ни в чем не определился и находился словно на перепутье. Вместе с тем он все чаще говорил с демоницей об Айсулу, а иноредь даже просил принести ее образ. Боги: Перший, Велет, Мор, и, несомненно, сам Родитель, замерли, страшась спугнуть мальчика. Но дело, как и было положено, находилось в руках мастера… Мастера, которому не раз удавалось убеждать весьма непокорные, строптивые и упрямые лучицы и плоти в коих они обитали.

Глава пятая

— Когда Отец прилетит Темряй? — вопросил у Першего Велет, поглаживая стоящего подле его кресла мальчика по голове.

Яробор Живко ухватил мощную руку Бога за мизинец, и, приблизив его кончик к устам нежно поцеловал, тем самым поблагодарив за исполнение просьбы. Ибо Велет всяк раз как он того желал, относил рани Темную Кали-Даругу на Землю. Однако озвучить своей благодарности юноша вслух не решался, так как действовал всегда только через демоницу, потому выражал признательность теми самыми поцелуями. Но и этого было достаточно, чтобы все три Бога довольно вздыхали, в надежде, что вмале Яробор Живко пожелает вернуться на Землю без нажима сам.

— Думаю скоро, — задумчиво произнес Перший, не сводя взора с мальчика и явственно удовлетворенно улыбнулся. — Как только у нашего Ярушки получится преодолеть видение, ибо малецыки их чувствуют на расстояние, благо не так мощно, как наш милый Мор.

И впрямь Мор весьма болезненно переживал цепь видений юноши, но все время старался данное состояние скрыть от Отца, Кали-Даруги и, конечно, Родителя. Определенно страшась, что его заменят на Воителя, тем паче Вежды поколь находился в Отческих недрах Родителя. Однако за этот промежуток времени, что Мор пробыл в Млечном Пути на маковке, Яробор Живко мощно привязался к нему, перенеся свою чувственность с Вежды на этого Димурга. И почасту проводил подле него свое время. Мор на удивление безошибочно научился угадывать интересуемое лучицей и отвечал на вопросы так как того жаждали. Он, как и Велет, и Перший приметил, что Яробор Живко задавая вопросы, интересовался определенным моментом в ответе, порой одной фразой или словом, понятием, кое волновало Крушеца. Потому мальчик выслушивал пояснения лишь до того самого интересующего его понятия, а Мору удавалось уловить тот самый волнующий лучицу момент и ответить именно на него. Отчего почасту их разговор носил вельми какой-то обрывочный характер. Иногда это выглядело так.

— А как ты творишь растительность Мор? — спрашивал Яробор Живко.

— Создаю информационные коды, — коротко отвечал Мор.

— А что такое информационные коды? — звучал новый вопрос юноши.

— Цепь определенных данных включающих в себя внутреннее содержание и внешний облик единичного объекта, — словно на одном дыхание выдыхал Господь, при том воочью не жалея туманных слов и понятий.

— А, что такое объект? — порой сим коротким вопросам мальчика не имелось конца.

Впрочем, Мор умел справиться и с этим, напоследок завершая свои пояснения одним словом:

— Растение.

— Зачем нужно, чтобы Темряй прилетал Отец? — недовольно поинтересовался Мор.

После того как Першему стало известно из мыслей Яробор Живко о произошедшем на Палубе, Мор стал более осмотрительней в своих толкованиях с Велетом. Старший Димург хоть ничего и не высказал сыну, одначе зримо опечалился и не столько тому, что погибла планета, сколько тому, что гнев сына был направлен против младших братьев.

— Хочу с ним поговорить, мой дорогой, — отозвался, сказывая вельми медлительно, Перший и переведя взгляд с мальчика на сына, нежно ему улыбнулся.

Яробор Живко наконец отпустил руку Велета и направил свою поступь вдоль залы, обходя стоящие в полукруге три кресла и восседающих в них Богов. Мальчик всегда с особым интересом изучал кресла с обратной стороны, где особенно ядренисто шевелились кучные бока облаков.

— О чем? — настойчиво допытывался Мор, и очи его многажды увеличились так, что явственно проступила темно-бурая радужка имеющая форму ромба, растянутого повдоль желтоватой склеры.

Зиждитель, несомненно, переживал за свою неудержимую досаду, каковая зябью прошлась по младшим братьям и планете Палуба. Досаду… гнев… негодование весьма часто им испытываемые и за которые его и вобрал в свою печищу Перший, ибо лишь он мог остудить и справиться с таким особо гневливым сыном.

— Не стоит тебе о том думать, мой любезный, — мягко протянул старший Димург, ощущая вину сына и стараясь успокоительной речью сие томление с него снять. — В следующий раз будешь немного осмотрительней… а днесь не стоит о том думать и переживать. А с Темряем я хочу поговорить о Стыне, это уже давно нужно было сделать… Однако я все время этот разговор откладывал.

— Стынь еще совсем юный… дитя. Ему позволительно шалопайство, — вступил в беседу Велет, который по своей сущности всегда старался выгородить младшего, не важно был ли то Опечь, Темряй али Стынь…Стынь который у всех Богов вызывал повышенный страх, любовь и нежность.

— Да, мой милый, согласен с тобой, — весьма благодушно молвил Перший, проведя перстами по грани нижней губы, тем самым переместив сияние с нее на кончики пальцев. — Стынь еще дитя, потому надобно в действиях стать осмотрительным Темряю. Я о том ему и хочу сказать… И думаю ему будет полезно встретиться с нашим дорогим малецыком и ощутить свою значимость как Господа в печище… Свою значимость и ответственность.

— Я уверен, малецык Крушец никогда не позволит себе того, что творят Темряй и Стынь, — не очень уверенно проронил Мор… так словно не утверждал, а вспять вопрошал.

Он медлительно подался вперед и по теплому зыркнул на прохаживающегося позадь его кресла Яробора Живко, задумчиво посматривающего на гладь черного пола.

— У Крушеца будет много иных забот, — откликнулся старший Димург и голос его наполненный горечью прозвучал весьма низко, точно желал схорониться от мальчика.

Одначе, верно не схоронился, потому как юноша, остановившись в шаге от возвышающегося, вроде объемной облачной кучи, кресла Мора, резким движением воткнул в плотно собранную поверхность свои перста, и когда они утопли в той глубине, вопросил:

— А кто такой, Крушец?

Также стремительно мальчик сжал руку в кулак, и рывком вырвав ее из поверхности кресла, поднес к лицу. Курящийся голубоватый дымок точно оплел и сами пальцы, и тыльную сторону длани. Он едва зримо просочился сквозь тонкие щели сомкнутых перст и неспешно воспорив кверху коснулся губ Яробора Живко. Также нежданно и резко густые испарения заскочили в ноздри, да купно их связали. Так, что крылья носа плотно прижались к носовой перегородке, приостановив доступ воздуха в легкие. Мальчик торопливо дернул головой, и надрывно чихнул, тем самым исторгнув из себя враз спирально закрутившиеся испарения (оные тотчас направили свою полет к спинке кресла), лишь посем глубоко задышав.

— Так вредно делать, — незамедлительно проронил Перший. Видно не столько узрев происходящее с юношей, ибо его кресло стояло диаметрально креслу сына, сколько данное состояние ощутив. — Пары могут сдавить дыхательные пути изнутри и произойдет удушье. Не делай так больше, Ярушка, — сказал Господь достаточно обеспокоенно, не скрывая своей заботы и нежности к мальчику. — Крушец, — добавил он погодя, будто стараясь тембром голоса особо выделить и само имя и того, кто его носит. — Это Бог.

— Бог, — разочарованно повторил Яробор Живко, и, разжав ладонь, встряхнул ею, сгоняя с руки остатки курящегося дымка вниз на пол.

Однако голубоватые испарения, медлительно свершая коловращения, направили свое движение к ослону кресла. Они полюбовно коснулись скученной поверхности кресла, и, завертевшись более узким навершием начали бурить дыру, очевидно стараясь втянуться в глубины ее ослона.

Тугой горечью отозвалось внутри Яроборки, точно то, что ему было дорого и близко внезапно грубо отобрали. И кажется более того повелели о том не вспоминать, поелику само величание Крушец (весьма редко употребляемое при нем Богами) казалось таким трепетно ему близким… вроде второго я… вторым его именем Живко… аль Яробор… точнее первым его именем… его сутью… душой. Мальчик не раз оставаясь, что последнее время было редко, один-на-один, обращал это имя к себе и прислушивался. Порой ему даже чудилось, на это величание кто-то отзывался… так глубоко и проникновенно, что сызнова звучал чудесный наигрыш свирели. Яробор Живко обидчиво дернулся с места и глухо вздыхая, двинул свою поступь теперь к креслу Велета, словно собираясь и его проверить на прочность. А позади него голубые испарения степенно втянулись в ослон кресла Мора, соприкоснувшись с себе подобными и завертелись в той особой сизо-серой скученности облаков, очевидно жаждущих пролить остатки своего недовольства холодными каплями дождя.

— Лучше бы ты Отец, вызвал Опеча, — прерывая некоторое время царившую тишину в зале, молвил Мор.

Он, как и Велет, и Перший был рад, что Яробор Живко не продолжил цепь своих поспрашаний тем паче касаемо Крушеца.

— Опеча не надо и вовсе беспокоить, мой дорогой малецык, — медлительно ответил старший Господь.

Перший хоть и перебрасывался молвью с сыном сам, впрочем, неотрывно наблюдал за идущим мальчиком. Так словно кресла и сидящие в них сыны не были ему препятствием. Он, конечно, слышал горечь мыслей Яробора Живко, по поводу его ответа… знал, что мальчик все сильнее и чаще вступает в контакт с Крушецом. И этому обстоятельству Перший был рад и единожды им огорчен. Рад, потому как данный контакт свидетельствовал о силе Крушеца и способности его легко управлять плотью. А огорчен, потому как это показывало, что Крушец не исполнил указанного ему и не перестал теребить мальчика.

— Малецык Опечь должен полностью себя обрести, и пройти выписанное ему Кали-Даругой лечение, — дополнил свою вкрадчивую речь Перший и так как мальчик вышел из тени кресла и остановился, перевел взгляд с него на сына. — Он должен полностью восстановиться. Поэтому ему и разрешено созидать, что его ноне успокоит, придаст уверенности и важности.

Старший Димург резко смолк, точно почувствовав как энергично дернулись черты лица Яробора Живко. Он остановился не просто так… Остановился, почувствовав приход видений. Ноне мальчик стал понимать их приход, точно кто-то ему в том подсказывал. Ощутимое тепло прокатилось внутри головы юноши, а после заполнило собой рот и нос. И Яроборка принялся, как учила Кали-Даруга часто-часто дышать… наращивая тем дыхания али вспять словно задыхаясь. Он мгновенно сомкнул очи и в наступившей тьме зажег, движением мысли яркую голубую звезду, в центре будто коловращающуюся. Долгие четыре луча отходили от центра звезды и едва подсвечивались четырьмя менее значимыми и более блеклыми широкими полосами.

Еще самая толика времени и тело Ярушки качнулось. Он враз перестал нагнетать дыхание, затаил его, а затем медленно вместе с горящей звездой, выдохнул ее изо рта, мысленно направляя сие вращение вслед тому порыву ветра. Желтоватое коло, купно описавшее голову замершего мальчика, вроде втянулось в макушку и чуть зримым дымком выпорхнуло из приоткрытого рта. Протяжный крик лучицы, перемешанный с тем дымком, оказался достаточно низким и как просил Перший мягким. Он единым мановение взвился в свод залы и шибутно расплескав серые полотнища облаков, пробив в них черную водокруть, в доли мига исчез в тех испарениях.

Яробор Живко открыл очи и тягостно качнулся. Однако в этот раз устоял на ногах, но проделанная манипуляция отобрала у него много сил так, что мальчик погодя опустился на пол. И если по первому он на него сел, то за тем все же лег, туго задышав. И немедля с кресел поднялись Велет и Перший. Атеф оказавшись как раз обок мальчика взволнованно зыркнул на него сверху вниз, как таковой дубокожий, он ощущал видения всего-навсе немощными толчками. Потому днесь не сразу понял, что произошло, и страшился как-либо огорчить юношу. Поэтому недвижно лежащего Яробора Живко на руки и поднял Перший. Каковой сразу сообразил, что мальчику вкупе с лучицей удалось правильно принять видения. И коли Крушец воспринял его как таковой образ, юноша смог закрыть видение представленной картинкой, тем самым защищая мозг и плоть от волнения.

— Мой умница, — нежно протянул старший Димург, прижимая мальчика к груди. — Какой умница… У тебя получилось, так скоро, это даже удивительно… Удивительно какой ты способный.

— Мне плохо, — чуть слышно прошептал Яроборка, побелевшими губами и в целом его лицо лишилось красок, и сами собой сомкнулись очи. — Почему так плохо?

— Просто потратил много сил… Сейчас Кали-Даруга принесет вытяжки и тебе сразу станет легше, — заботливо произнес Велет, поглаживая лежащего на руках Першего мальчика по голове, выравнивая его довольно-таки удлинившиеся кудри волос.

Рани демониц и впрямь не замедлила явиться в залу с кубком в руках. Она бережно напоила вытяжкой юношу положенного на низкий топчан, созданный Мором, который оценил способности первого и Крушеца на себе, почитай не ощутив усталости и боли. Только размазанное движение образов, такая кроха в сравнении с тем, что было испытано допрежь.

Яробор Живко немного погодя отошел от пережитого, но сил, похоже, не приобрел, ибо как пояснила Кали-Даруга, ему необходимо было хорошо выспаться.

— И, что я буду так каждый раз терять силы? — спросил мальчик, все еще не подымаясь с облачного топчана и ощущая лишь заботливое поглаживание рук демоницы по всему телу… груди, спине, конечностям снимающих напряжение.

— Нет, дорогой мой господин, — голос рани, звенел от торжества, понеже она была довольна и горда своим вскормленником. — Еще несколько раз вы испытаете такую усталость и слабость, а засим все станет проходить много мягче, но в любом случае вам будет нужен отдых после видений. Вы такой уникальный мальчик, господин. Такое совершенство, чудо, таких господ мне еще не приходилось воспитывать. Мой дорогой, драгоценный господин.

— А кто же? кто будет мне помогать, — дернувшимся голосом молвил Яробор Живко и единожды сотрясся всей плотью. — Мне помогать, когда я вернусь на Землю? Когда тебя Кали не будет рядом?

Глава шестая

После того удачного заслона выставленного Яробором Живко и Крушецом, цепь видений не стала учащаться, однако она продолжила положенное ей течение. Но теперь юноша умел с ней справляться, и ему все чаще и чаще удавалось заменить само видение голубой звездой, а лучице крик мягким дуновением протяжного звука, каковой Зиждители воспринимали, но оный не вызывал в них боль и утомление. Слабость мальчика вскоре также снизилась. Он, конечно, все еще испытывал утомление, но то с которым мог справляться без глубокого сна и долгого отдыха.

Кали-Даруга, как и обещала, сделала Яробору Живко прокол в левой бровке, прямо в его кончике, почти на переносице, вставив туда серебряное колечко с крупным густо-фиолетовым сапфиром, который она почасту также величала яхонт лазоревый. Само колечко было мельчайше переплетено ниточками с ажурными листочками весьма, крошечного размера.

Демоница обильно натерла бровь мальчика бело-голубой вязкой мазью, спустя пару минут впитавшейся в кожу и воочью живописавшей проступившие под ее поверхностью кровеносные сосуды и нервы, каковые нельзя было задеть во время прокола. Рани легонько оттянула участок намазанной кожи (онемевшей в том месте) и, уперев в нее концы колечка резко его сжала. Тем самым она враз проткнула кожу и вдела в нее кольцо. Юшка почти не шла… ну, может пару капель, которые Кали-Даруга утерла и тотчас нанесла на само колечко и кожу густо-бурой мази.

Демоница наносила ту бурую мазь еще пару раз на прокол, в основном после купания и перед сном. Боли никакой не было и Яробор Живко пожалел, что не настоял на своем и не проколол, как того желал, ушную раковину. Однако теперь просить Кали о том не стал, ибо понимал, что коли та сказала не надо, несомненно, сумеет его переубедить.

Днесь когда видения удавалось подавлять, мальчик стал и вовсе ощущать не отвратность своего возвращения на Землю. Ему об том не говорили, ни Боги, ни демоница… это давление он оказывал сам на себя, и почасту внутри возникала тоска по красотам Земли, и во сне виделась плачущая Айсулу. Яробору Живко было сложно признаться, что на Землю его тянет. Ему хотелось пройтись по каменистой ее поверхности, всколыхать рукой кланяющиеся стебли луговых трав, втянуть носом горный аромат перемешавший сладость разнотравья и хвойной смолы, аль увидеть подымающееся на небосвод яркое желтое светило.

Яробор Живко был человек! Он не был Богом.

Посему должен был жить на Земле, потому туда его все сильнее тянуло и звало. С пришедшей тоской по людям, с испытываемым напряжением, как-то мгновенно стали учащаться и видения, и вместе с тем мальчик ощущал себя разбито-уставшим. Кали-Даруга несмотря на протесты поила его вытяжками, но зная истинную причину той усталости, мягко, и одновременно настойчиво то редкими, то вспять частыми толкованиями об Айсулу подталкивала юношу к возвращению на Землю. Определенно, в таком рельефном состоянии прошло достаточное время. И, впервые мальчик вопросил о планете у Велета, порой бывающего там. Это был ключевой такой разговор мальчика с Богом о Земле… ключевой, первый и весьма важный. И вначале коснулся он времени года планеты.

— Не ведаю, мой милый, какое там время года, — умягчено отозвался на спрос Велет и, кажется, сам напряженно замер, боясь спугнуть само толкование.

Ноне они сидели в зале вдвоем, потому-то Яробор Живко и завел эту беседу. Перший и Мор поколь не пришли в залу. Велет после занятий, которые все еще Кали-Даруга проводила с мальчиком (закрепляя и повторяя действия в случае прихода видений), забрав его из комли, перенес в залу. И теперь они поместились вдвоем в облачном голубо-фиолетовом кресле Бога. Велет нежно голубил волосы юноши, почасту целовал его в макушку и трепетно прижимал к своим мощным, вспученным мышцам, перетягивающим все туловище и конечности, которые зримо выпирали даже через материю черного долгополого сакхи. Большие губы Бога, когда он касался лица мальчика, казалось, зараз покрывали больше его половины, и в них плыло столько любви, нежности, что ее ощущал не только человек, но и Крушец, изредка подсвечивая голову последнего смаглым, не ярким сиянием.

— Ну, ты же там был давеча, — негромко, словно страшась, что его услышит Перший, произнес Яробор Живко.

Он не хотел, чтобы старший Димург знал об испытываемой им тоске и разговоре, не понимая, что и сама беседа и приход Велета, это все продуманная стратегия Кали-Даруги по возвращению его на Землю.

— Был, мой любезный. И там было тепло… возможно, — ответил Велет, он нарочно говорил обрывочно и туманно, абы вызвать в мальчике желание интересоваться планетой. — Трудно сказать, что там на Земле. Я ведь там бывал дотоль, до этого прилета в Млечный Путь, всего ничего. В самом начале творения самой Системы, не столько планет, сколько самой Системы. А на самой планете всего один раз, много времени назад, когда туда прибыли первые люди. Малецык Круч, наша любость, селил на этой планете народы, посему мы туды и прибыли… Да и то побыли самую малость и отбыли.

Мальчик тягостно вздохнул так и не получив желаемого ответа от Велета, отчего та тягомотина точно надавив на голову пригнула ее книзу.

— Я какой-то… какой-то, — досадливо молвил юноша и туго выдохнул. — Совсем… совсем какой-то с изъяном… ненормальный словом.

— Ох! — немедля всполошился Бог, ибо слышал такое поругание от мальчика впервые и явно того не ожидал. — Что ты мой драгоценный на себя говоришь? Что ты? Разве можно о себе такое говорить, — и торопливо обхватив широкой дланью голову Яроборки приткнул к своему боку, уложив ее щекой, точно на выпучившуюся мышцу.

— А как еще это назвать? — Яробор Живко гневался на себя и теперь уже за смурь по планете. — Как назвать? Сначала, тоскую по Отцу, по Першему, по Бога, потом по людям. Я ни то, ни се… Ни человек, ни божество, так нечто неопределенное. Оттого верно себя и мучаю постоянной смурью, тоской. Устал уже сам от себя. Потому и думается мне, что какой-то с изъяном… какой-то урод.

— Не говори так, прошу тебя, — настойчиво сказал Велет, и в тоне его прозвучало огорчение. Он сызнова наклонился к мальчику, приткнул свои большие губы к его лицу и мягко протянул:

— Не могу такое слышать. Ты слишком мне дорог. Когда ты так говоришь на себя, точно принижаешь самого Першего, нашего Отца, чей сутью являешься. Сие неможно слышать. Неможно, поелику для меня Перший, значит очень много. Он мне ближе Асила… Наш общий Отец. Точнее даже больше Отца, единое целое с Родителем, почти не отличим от Него… Лишь много мягче, нежнее Родителя. Ты, просто, Ярушка, как не было того тебе неприятно слышать, ноне должен жить на Земле, так как родился и взрос там. Потому тебя туда и тянет. Единожды с тем ты мощно связан с нами… оттого и тоска. Это все естественно, разве Отец не говорил тебе об том? — Он нежно прикоснулся к коже лба и легонько вздохнув, обдал мальчика своим духом… ароматом только, что снятого черенком лопаты пласта осенней, уже мерзлой почвы.

— Я боюсь говорить о том с Першим, с Отцом, — Яробор Живко и вовсе зашептал, теперь уже страшась и старшего Димурга, и Родителя с коими было едино его естество. — Боюсь, что он выполнит мое желание и отправит на Землю. А там я умру без него, ибо не представляю, как смогу жить и не видеть вас. Знал бы ты, как я днесь хочу увидеть Вежды, Небо и Седми… так хочу.

— Мой милый мальчик, моя радость, — голос Атефа также трепетно понизился, перестав своей певучей объемностью колыхать облака, наполняющие всю залу. — Но теперь все изменилось в твоей жизни, разве ты этого не понял? И если ты вернешься на Землю и там вдруг затоскуешь, как только пожелаешь я или Мор, мы принесем тебя на маковку в доли мига.

— Но Кали… Кали которая меня слышит и чувствует на Земле не будет. Как же я с вами свяжусь? — юноша сие прошептал и напряженно застыло его взволнованное тельце, старясь стать ближе к Атефу.

— Через Благу, — немедля пояснил Велет и только теперь точно убедил Яроборку в истине, отклонив от него голову, испрямил свою могучую спину. Единожды с тем движением перекатились мышцы Бога и точно качнули на себе голову мальчика.

Королева марух Стрел-Сорока-Ящерица-Морокунья-Благовидная вошла в комлю к мальчику, как раз перед самым его сном, и замерла напротив ложа, низко склонив стан. Это была обещанная демоницей встреча, к которой Яробора Живко постепенно подготавливали. Блага обряженная в бирюзовое долгополое одеяние имеющее множество мельчайших, узких складок, подчеркивающих покатость стройных форм тела без как таковых зримых швов, стыков, пуговиц, застежек и рукавов с зализанными назад серебристыми, короткими волосами смотрелась явственно встревоженной. Оттого порой с под ее волос на макушке вверх самую малость вскидывались и немедля наново опускались лоптасто — удлиненные ушки.

— О…о, — разочарованно протянул сидящий на ложе мальчик, обращаясь к стоящей подле него рани. — Ты, Кали сказала, придет королева марух Блага, творение Господа Мора, а пришла Берегиня, с которой я уже встречался.

Королева резко опустилась пред юношей на одно колено, и еще ниже склонив голову, горестно пояснила:

— Я не Берегиня, господин. Всего-навсего творение Господа Мора, кое по распоряжению Господа Вежды должно было скрыть от вас при встрече их бытие.

Ярушка не ожидающий проявленной марухой коленопреклонности на чуток даже опешил, а погодя резво передернув плечами, торопко молвил:

— Встань, Блага, встань. Кали скажи, чтобы Блага поднялась.

— Блага поднимись с колена. Ты слышала распоряжения господина, не нужно его тревожить, — тотчас проронила демоница и улыбнулась.

Она трепетно провела перстами обеих правых рук по плечу мальчика и тем самым сняла с него всякое волнение. А королева также стремительно, как дотоль опустилась, поднялась с колена, впрочем, все еще не вздела голову, словно стыдясь воззриться в лицо юноши, и удрученным голосом дополнила:

— Мне весьма жаль, господин, что пришлось вам лгать. Это для нас марух в отношении лучиц караемо.

— Нет… Нет, ничего, — успокаивающе отозвался Яроборка и широко улыбнулся, стараясь всем своим благодушным видом снять вину пред ним с королевы. — Я понимаю, что тебе так указали Боги.

— Господь Вежды, господин, — поправила юношу Блага и, наконец, испрямив спину, с теплотой воззрилась на него. — Я не подчиняюсь Зиждителям из печищи Расов и Богам из печище Атефов, только Димургам… также как и демоны, — и, теперь трепетно прошлась взглядом блистающих очей, не имеющих зрачка, где прозрачной голубизной поражали овальной формы радужки, описанные бело-прозрачной склерой, по фигуре рани Черных Каликамов так, точно смотрела на обожаемую мать.

— Блага, наш дорогой господин, желает, чтобы ты рассказала ему о девочке. И подтвердила мои слова, что всякий миг, каковой господин дотоль находился на Земле, приглядывала за ним, — молвила Кали-Даруга.

Она на удивление весьма мягко относилась к королеве так, точно была с ней в приятельских отношениях. Что было весьма странно, поелику демоница значилась строгой ко многим иным творениям Богов, а к неким относилась и вовсе беспощадна… Почасту она их просто терпела, ради своих мальчиков… Одначе Блага, из множеств созданных Зиждителями существ, слыла любимицей Кали-Даруги и находилась на особом у нее счету. Рани во всем и всегда выделяла племя марух, и нередко пользовалась их услугами при взращивании лучиц.

— Ох, Кали, — огорченно перебил мальчик демоницу, и, подавшись к ней всем корпусом, поцеловал в оголенное плечо. — Я не сомневался в твоих словах… нет… просто.

Яробор Живко также резко стих и теперь уже распахнув руки, обнял рани Черных Каликамов, прижавшись к ее груди головой, словно ощущая, что своим недоверием мог обидеть столь дорогое ему существо.

— Да, через Благу, — многажды повышая голос, протянул Яроборка и тягостно вздохнул, плотнее прижимаясь к боку Велета. Ноне, когда тот принял самый малый свой рост и с тем вроде стал ближе к мальчику. — Я видел и толковал с Благой. Ты только не сказывай Першему, Отцу, что я хочу увидеть Землю. Знаешь, я боюсь, что как только попаду туда, Родитель незамедлительно отправит Отца. — Мальчик также почасту после обряда стал называть Першего Отцом, однако пока только когда торопился и нервничал. — Отправит Отца… туда… куда-то далеко.

— С чего ты решил, что Родитель так сделает? — вопросил Атеф и погладил юношу по спине, ощущая его нервозное напряжение плоти, або этот свой… именно свой… не Крушеца страх он озвучивал вслух впервые.

— Я слышу же… слышу, — весьма огорченно дыхнул Яробор Живко и также резко дернул головой в бок, стараясь за выпученной вроде горы груди Бога рассмотреть его лицо. — Ты думаешь, я не понимаю, о чем вы толкуете? Да? — вже звучала неприкрытая обида, будто сомневались в его способности соображать. — Ты и Мор вы почасту говорите об отлете Отца. Почасту спрашиваете его о том и сами не желаете той разлуки. А я и вовсе ее боюсь… Боюсь, что как только окажусь на Земле, Родитель отправит Отца куда-то далеко и мы более не увидимся.

Мальчик тотчас смолк и судорожно всхлипнув, содрогнулся всем телом. И та покатая волна дыхания исторгнутая, кажется, из самих глубин естества юноши прокатилась легкой зябью по трепещущей черной материи сакхи Бога, по его смугло-желтоватой коже подсвеченной изнутри золотым сиянием.

— Я скажу о твоем страхе Родителю, когда буду с ним толковать, — благодушно отозвался Велет, узрев, как ярко пыхнуло светом коло позадь головы мальчика, которое и вызвало ту самую зябь его одеяния и кожи. — Я уверен, Родитель не станет тебя огорчать или тревожить поколь отбытием Отца, так как вельми обеспокоен твоим смятением.

Голос Атефа наполненный такой теплотой, будто сплотившись с его дланью, нежно приголубил волосы Ярушки, которые теперь под уходом Кали-Даруги отрасли у него до плеч и вьющейся копной укрывали голову.

Глава седьмая

Нежданно зыбким волнением пошли, похоже, все четыре зеркальные стены четырехугольной залы и в помещение вступили зараз два Зиждителя. По первому Яробору Живко показалось даже, что вместе с Мором в залу вошел Вежды, ибо этот Бог был такой же крепкий и статный, словно отличающийся особым уходом и заботой. Однако, мгновение спустя мальчик, вглядевшись в лицо Господа, понял, что это хоть и Димург, но не Вежды, а иной ее член. У этого Бога кожа была густо коричневого цвета с присущим всем Зиждителям золотым сиянием, а лицо имело грушевидную форму, где значимо широкой в сравнении со лбом смотрелась линия подбородка и челюсти. Особой длинной и мясистостью отличался нос да выдающиеся вперед надбровные дуги Господа. Толстые губы, поигрывающие золотыми капелями света и чуть выступающие вперед миндалевидные темно-карие глаза (оные порой теряли темный тон и становились почти желтыми) с располагающимися поперек слегка удлиненно-вытянутыми зрачками, придавали лицу Димурга сосредоточенное выражение.

Этот Бог вообще больше напоминал Расов, в частности Небо, своими долгими курчавыми черными волосами до плеч, бородой и усами. Сияние кожи слегка золотило и черные волоски его усов, короткой бороды, кончики каковой были схвачены в небольшие хвосты и скреплены меж собой черными крупными алмазами. Широкая цепь, полностью скрывающая лоб Господа с плотно переплетенными меж собой крупными кольцами ядренисто полыхнула лучистым серебристо — марным отливом, лишь на морг показав на своем гладком полотне зримые тела, морды зверей, рептилий, земноводных и даже насекомых, тем точно поприветствовав мальчика. Обозрев могутную фигуру Господа Яроборка вмале догадался, что пред ним Темряй, прибытия которого ожидали, все Небожители.

— Здравствуй, Ярушка, — густым басом молвил Темряй, желая расположить к себе юношу и как итог прикоснуться к нему и пообщаться с лучицей.

Бог был обряжен в белую рубаху и укороченные белые шаровары. Помимо этого на плечах его покоился тончайший голубой плащ, огибающий рамены с двух сторон и стянутый на груди большой пряжкой в виде массивного черепа медведя. Морда зверя была словно творена из кости, хотя переливалась серебристым светом, а из приоткрытой пасти выглядывали мощные клыки. Казалось, даже в глазницах медведя вращались по коло вихрастым всплеском серебристые пары. Темряй, однако, более не имел прикрас, ни браслетов на руках, ни перстней на перстах, ни цепей на шее, ни серег и проколов в ушах, бровях. Токмо в левой ушной раковине Господа находился крупный платиновый квадрат, уголки коего украшали камушки коричневого янтаря.

— Велел тебе все снять, — недовольно пропыхтел Мор, не снижая своей поступи и направился к пустому креслу, стоящему подле кресла Велета. — Так нет же, ты все время перечишь. — Наверно Мор начал вычитывать брата еще в галерее маковки и прервался на миг, абы войти в залу. Он словно и не приметил, что Темряй поздоровался с мальчиком, продолжив свои поучения, — ты все время мне противоречишь… Почасту споришь, своевольничаешь, не подчиняясь распоряжениям старших. Разве так допустимо поступать Господу, каковой вскоре станет величаться средним в печище?

Темряй медленно перевел взгляд с лица юноши на брата и зыркнул прямо тому в затылок, словно стараясь таким толчком сомкнуть его рот и вельми по — ребячески отозвался:

— Вскоре, мой дорогой брат. Стану вскоре, а днесь поколь младший Господь… Так, что уймись Мор, хватит гневаться, достаточного того, что случилось с Палубой и малецыком Стынем.

Наверно этого Темряю не следовало говорить, потому как Мор нежданно, так и не достигнув кресла, остановился и стремительно обернувшись, пульнул в младшего брата широкую полосу черного марева, выскочившую в доли секунд из его очей. Полоса достаточно ретиво и мощно вдарила Темряя в грудь сменив цвет его рубахи с белой на крапчато-бурый, при том значимо качнув назад…вперед фигуру Господа.

— Ай! — испуганно вскрикнул Яробор Живко и порывчато дернувшись, ударился о покато-вспученный мышцами бок Велета головой.

— Думай, что говоришь, малецык, — гулко прозвучал высокий, звонкий тенор Мора, наполненный таким негодование, что уже сам звук сотряс тело брата, а с его рубахи вниз осыпались бликами света на пол все бурые пятна.

— Прекратите оба. Вы напугали нашего Ярушку, — теперь весьма досадливо молвил Велет.

И речь Атефа прозвучала столь повелительно, что сразу стало ясным, кто в этой зале есть сейчас старший Бог. Велет нежно приобнял левой рукой, туго задышавшего мальчика за плечи и немедля склонив голову, прикоснулся губами к его макушке.

— А, ты, милый малецык, — отметил Атеф, обращаясь к Темряю. — И впрямь думай, что сказываешь. Ибо не допустимо младшему ерничать в отношении старшего.

— Не хотел задеть, — дюже миролюбиво протянул Темряй, и, перестав раскачиваться, сойдя с места, медленно направился к креслу Велета, на ходу бросив уже воссевшему Мору. — Не хотел задеть, брат.

— Ничего, мой любезный, со всеми бывает, — на удивление достаточно мягко после выплеснутой досады отозвался Мор, и голос его, понизившись до песенной погудки, постарался успокоить младшего брата.

Темряй меж тем подошел к креслу Велета, и, склонившись к нему, поцеловал в край ушной раковины, предоставив возможность Атефу облобызать свои очи, виски и даже кончик носа. Затем Димург неторопко опустился на корточки пред сидящим в кресле мальчиком и широко улыбнулся, отчего всколыхнувшееся золотое сияние густо окрасило в яркие тона волоски усов и бороды над губами.

— Чем Мор в тебя стрельнул? — чуть слышно вопросил Яробор Живко, успокоенный любовью Велета и улыбкой Темряя.

— Досадой, — также тихо ответил тот.

Мальчик медленно протянул руку в направлении лица Бога и провел перстами по его подбородку, увитому негустой бородой, не менее трепетно сказав:

— Почему ты отличаешься от Першего, Мора и Вежды? И имеешь бороду и усы как Расы?

— Потому как я иной, — ответствовал Темряй и незамедлительно вздев руку, указательным перстом провел по подбородку мальчика, где едва зримо проступал белый пушок, свидетельствующий, что последний не будет иметь бороду и скорее всего усов.

— Как и я, — удрученно проронил юноша, словно вновь ощутив смурь единожды по Першему и Земле.

— Ты не иной, — бас Темряя наполнился таким трепетом. Он зазвучал… запел своей густотой, обволакивая не только мальчика, но и его старших Богов братьев.

И вдобавок, точно дернул со свода залы полотнища облаков, мгновенно свернув их в спирали. Темряй внезапно стремительно вскинул вверх руку, и малозаметно дрыгнул перстами. И тотчас облачно-серая спираль закружилась в вышине свода, плюхая в разные стороны небольшими пятнами, кои принялись оборачиваться и вовсе в крошечных, голубых бабочек. Насекомые торопко взметнули своими крылышками и запорхали почитай подле самых облаков в своде залы.

— Ты наш… наш мальчик, наш малецык, — полюбовно протянул Темряй, не сводя нежного взора с лица юноши и речью своей, лаская не только его, но и более близкую ему лучицу. — Самый дорогой и бесценный малецык! Наше чудо! — невыразимо мягко дополнил он, и резко щелкнув перстами, в мгновение ока перехватил полет одной из бабочек в воздухе.

Поймав ее на кончик указательного пальца, да неторопливо поднес к лицу юноши. Голубая бабочка, опираясь на короткие, тонкие ножки замерше вытянулась на персте Господа. У бабочки, было небольшое бирюзово-серое тельце с округлой головой и разместившимися на ней по кругу четырьмя красными крапинками глаз, долгие нитевидные усики. Голубые крылья с рисунком из блекло-желтых полос (соответственно четыре округло-треугольных передних и четыре овальных задних) едва зримо колыхались. Яробор Живко по первому внимательно вглядывающийся в спиралевидное облако, мало-помалу иссякнувшее… распавшееся на бабочек, закруживших по залу, перевел взгляд на Бога. Также медлительно он воззрился на бабочку, присевшую на персте Темряя и задумчиво поспрашал:

— А, что случилось со Стынем, Мор?

— Огорчился, — немедля откликнулся Димург, как всегда коротко пояснив о произошедшем. — Но я сумел его успокоить, не тревожься, мой дорогой Ярушка, — также как допрежь того его младший брат вкладывая в каждое слово нежность.

В залу бесшумно вступил Перший, мгновенно пробежавшийся взглядом по сынам и остановив его на мальчике. Яробор Живко несомненно ощутив тот взор на себе оторвался от колышущей крылами бабочки и уставившись на старшего Димурга молвил:

— Отнеси меня Отец на Землю. Хочу увидеть окиян, что это такое, — и глас его дрогнул, губы легохонько затрепетали, а в глубинах очей блеснули крупными каплями слезы.

— Хорошо, мой бесценный, — откликнулся Перший, приметив состояние юноши. — Когда того пожелаешь. Но не ноне… позже, — это он добавил нарочно, чтобы снять напряжение окутавшее мальчика, и кое могло перейти в видение… Видение, каковое даже будучи погашенным, сейчас могло отозваться в Темряя утомлением и болью.

Яробор Живко поднял с колена правую руку, и, описав ею коло обок бабочки, продолжающей колыхать крыльями на персте Господа, словно успокоившись полученной отсрочкой на расставание, много ровнее сказал:

— У бабочки на Земле нет такого количества крыльев, это не земное создание.

— Да? — удивленно протянул Темряй и черты его лица дрогнули.

Димург, несомненно, не ведал того обстоятельства и желая, как и иные Боги, вызвать в мальчике желание вернуться на Землю, просто-напросто дал маху.

— Ага… На Земле у них всего четыре крылышка, два передних и два задних, — пояснил мальчик и звонко засмеялся.

Он понял… теперь точно прозрев, понял, что Боги желают его возвращения на Землю не потому, что не любят его, стыдятся аль еще чего. Просто они знают, что сейчас его место, его жизнь должна проходить именно на Земле. Подле людей… всяких разных людей, таких как влекосилы, кыызы, тыряки, лесики, нурманны…

— Ты мне показываешь не земную бабочку, — досказал мальчик и глубоко выдохнул не только смех, но и тягость, что дотоль владела им. — Это бабочка с какой-то иной планеты. Где такая живет, на Палубе?

— На Палубе теперь верно ничего не живет, окроме рытвин и буераков, — весьма гулко вставил Велет и мощно загыгытал, тем самым поддерживая радость юноши.

— По-видимому, Мор огорчил не только Стыня, но и Палубу, — тотчас подхватил Яробор Живко, узрев, как довольством вспыхнуло золотое сияние кожи Темряя.

Мальчик стремительно раскинул руки, и, подавшись вперед, крепко обхватил широкую шею Димурга, приткнув лицо к плечу, выплескивая туда радость от столь необходимой Крушецу близости Зиждителя. Широким светом улыбок немедля просияли лица Першего и Мора. И Боги, переглянувшись, обменялись зримым удовлетворением, ибо явно показалось желание мальчика, да еще и впервые озвученное, понятое и возможно принятое вернуться на Землю.

Глава восьмая

— Так, где живет эта бабочка? — вопросил Яробор Живко, обращаясь к младшему Димургу.

Юноша уже давно покинул объятия Темряя, и сам того не приметив, оказался в кресле подле Першего. Боги, поместившись в объемных креслах в середины залы, только что начали толковать, когда их резко прервал вопрос мальчика, прозвучавший достаточно громко. Те самые бабочки, которых создал младший Димург, несколько минут назад рассыпавшись на блики света (как пояснил Перший, в связи, с несовершенством материи), присоединились к серым облакам в своде или голубоватой дымке, все еще курящейся по полу помещения.

— Где живет, — задумчиво отозвался сидящий напротив старшего Димурга и мальчика Темряй, толи от усталости, толи от дальнего пути, каковой проделал, примостивший ноги на лежак вытянувшийся из сидалища кресла.

— Живет на другой планете, в другой Галактике, — пришел на подмогу сыну Перший, оглядев сзади присевшего на краешек его кресла юношу. — Ты правильно приметил. На Земле Темряй не распределял расселение животного мира, как и обобщенно в Млечном Пути. Он не отдавал распоряжений прокудам, существам, которые занимаются отбором той или иной группы животного сообщества. Сие осуществлял я, по просьбе младшего из Расов, малецыка Дажбы, ибо Млечный Путь находится в его непосредственном управлении. Малецык Дажба, вельми, как и иные сыны, благоволящий ко мне просил именно меня заняться тем отбором… Да и на тот момент Темряй был достаточно юн, и я не стал его перенапрягать.

— Ибо Отец считал, это мне было не по силам и могло надорвать, — смешливо дополнил Темряй и широко улыбнулся.

Той молвью он не столько старался задеть Першего, сколько, похоже, имел в своем характере такие черты, оные земные люди назвали бы, манерность, ерничанье и капризность.

— Никогда не промолчишь, — досадливо дыхнул Мор, каковой обладал не менее скверной чертой характера вечно испытываемым недовольством на окружающих его Богов и существ… и не бурчал только на Стыня и Першего… и теперь похоже еще на Крушеца.

— Да, — несмотря на выпады сынов, ровно протянул старший Димург и провел перстами по поверхности своей верхней губы, с тем словно выплеснув зябь сияния в подносовую ямку. — На тот момент малецыку это было не по силам, и он мог надорваться, мой бесценный Темряй, правильно заметил… Малецык, ты привез с собой заказанное Кали-Даругой? — это Господь вопросил у сына, желая, судя по всему, погасить поток поспрашаний в мальчике.

Однако Яробор Живко будучи по характеру любопытно-дотошным, того вопроса Господа не уловил, и сызнова спросил, обращаясь к Темряю:

— Так значит, эта бабочка живет не на Палубе? А где тогда?

— В Северном Венце скорей всего, — теперь весьма направленно ответил на вопрос Мор, каковой коли не мог избавиться от них недомолвками сказывал всегда правдиво.

Яроборка незамедлительно спрыгнул с кресла, и, расправив спину, пошевелил плечами. Он сделал несколько шагов вперед, и, расставив широко перста на правой руке, зачесал назад почасту наползающие на глаза густые волосы, каковые уже не раз просил у демоницы укоротить. Впрочем, всякий раз почему-то прекращал настаивать, стоило лишь Кали-Даруге приголубить их.

— Привез Отец, — ответствовал на вопрос Першего Темряй, надеясь начатым разговором прервать цепь поспрашаний мальчика.

Обаче Темряй просто не знал Яробора Живко, который когда желал, что-то вызнать становился не только настойчивым, но, кажется, и нахальным. Мальчик сделал еще пару-тройку шагов вперед, стараясь отойти подальше от кресла Першего, а после, резко остановившись и развернувшись направо, уставился на Велета, которому совсем редко удавалось уйти от таких вопросов, посему Бог всегда обо всем рассказывал открыто.

— Велет, — обратился Ярушка к Атефу. — А, что такое Северный Венец и кто там живет?

Юноша прекрасно подмечал слабые стороны Богов и посему начиная о чем выспрашивать, ориентировал вопросы таким образом, чтобы непременно получить ответ. В последнее время, очень редко направляя их на Першего и Кали-Даругу, которые легко уходили от прямого ответа.

— Северный Венец Галактика Димургов, — не ожидая вопроса, тотчас отозвался Атеф. — Эта самая старая Галактика в нашей Вселенной, сотворена Родителем в честь рождения нашего Отца, старшего Его Сына, Господа Першего. Одна из самых густонаселенных Галактик, где проживают не только гипоцентавры, демоны, но и иные творения, такие как криксы-вараксы, бесицы-трясавицы, черти, нежить, куренты, прокуды… Многие из этих племен хоть и созданы Веждой и Мором предпочитают жить не в своих родных Галактиках: Голубоватая Вьялица и Весея, а именно в Северном Венце. А управление и надзор за данной Галактикой осуществляют гипоцентавры, один из человекоподобных и старейших народов Всевышнего. В Северном Венце некоторое количество систем населены человечеством, впрочем, за ними также приглядывают гипоцентавры.

Перший незамедлительно вскинул с облокотницы левую руку, и, направив вытянутые перста на Велета, остановил его скорую и несущую в себе большую информационную подоплеку речь, очень мягко сказав:

— В Северном Венце в основном живут не люди, а создания, которые оказывают нам Димургам помощь.

— Это не люди, — не поворачиваясь к Першему раздумчиво протянул мальчик, все еще теребя свой долгий чуб на голове. — Есть создания, которых достаточно много. Они все разные по своему образу и способностям. Они также очень близки к Богам, потому вы не прекращаете с ними общения, або они осуществляют тот самый отбор, то самое управление, надзор и помощь. Они взращивают и разводят растения, животных, людей. Тогда… тогда я не пойму, — теперь Яробор Живко задавал вопрос Першему, как к старшему здесь, к тому, кто мог ответить, и с тем резко повернулся в его сторону. — Я не пойму, зачем созданы люди? Коли вы не имеете с ними близкой связи, коли они не помогают вам, а вспять все уничтожают… Каков смысл их существования, бытия?

— Ты очень… очень умный мальчик. Даже удивительно как переплелась в тебе любознательность, острота ума и стремительность выводов, основанных не столько на долгом процессе размышлений, сколько на мгновенности мысли, — весьма полюбовно протянул старший Димург и туго вздохнул.

Господь вроде как загрустил, абы замечал, что каждая плоть, которую выбирал его драгоценный Крушец, была исключительно умной… И, конечно, Перший страшился, что его бесценный малецык не отступит от своих предпочтений в последней человеческой жизни, когда надобно будет выбрать именно здоровую, крепкую плоть, не столько умную.

— А ты, Отец, — строгим голосом отозвался Яроборка, словно собираясь его вычитывать. — Обладаешь способностью в мгновение ока переводить тему разговора в другое направление так, что я того даже не замечаю.

Старший Димург едва слышно усмехнулся, а Темряй это озвучил более жизнеутверждающе. Потому как всегда ощущал (коли говорить людскими понятиями) себя удачливым. Поелику придя, в свое время, на Коло Жизни, был там встречен Першим, каковой в тот раз не пожелал его уступать Расам. Темряй всегда трепетно относился к Отцу и до сих пор вспоминал время проведенное подле него. Не важно было ли это в его человеческих гранях, ноне наполняющих божественную суть, али вже будучи Господом, членом печищи Димургов… на самом деле любимцем Вежды и Мора, дорогим, бесценным, милым для них малецыком.

— Порой я это делаю, потому как не могу объяснить тебе некие вещи и понятия, — произнес старший Димург и слегка подавшись верхним корпусом тела вперед, крепко обхватил руками локотники кресла, утопив в них перста, почитай до средних фаланг.

Он словно навис над головой мальчика своей могутной массой и взволнованно вгляделся в его лицо, черты коего резко дернулись, что могло означать приход видений. Одначе сие оказалось просто волнением Яробора Живко, и когда лицо его вновь стало видимо спокойным, Господь дополнил свою прервавшуюся молвь:

— И по поводу существования человека в частности… Тем не менее, могу сказать, что Галактика Северный Венец одна из самых знаменитых еще и потому как в ней чаще иного бывают Димурги, занимаясь воспитанием младших членов своей печищи. Это уникальная Галактика, в которой собрано достаточно большое количество всевозможных видов систем, и сама она имеет весьма причудливую форму, чем-то напоминающую вашу руну Силы —. Руна которая, считают лесики, имеет способность к изменению мироздания и себя в нем. Однако, как я могу заметить обладает зримым внутренним и внешним постоянством.

Теперь, видимо, Ярушка остался доволен ответом, а быть может, просто задумался, что, как отметил Перший делал не часто… большей частью действуя рывками. И тотчас, стоило ему затихнуть, а подле него образоваться округлому облачному пуфику, намотавшему голубые испарения, дотоль плывущие по полу, старший Димург сызнова заговорил с сыном:

— Где они сейчас, милый малецык, — обратился он к Темряю, все еще оглядывая морщившего лоб мальчика степенно воссевшего на пуфик. — Темряй, — позвал Перший сына. — Ты меня слышишь, моя любезность?

Темряй днесь будто пробудившись, дернул в бок головой и на поверхности его венца пролегающего по лбу показались поместившиеся в рядье головы медведей, ощетинивших свои широкие пасти. И в том мгновенном проявления проступили они не только разнообразной формы, но и тональности шерсти, смотрящейся от белой вплоть до густо-черной. Господь медленно отвел взор от мальчика, и, воззрившись на старшего Димурга неторопко ответил:

— Поколь в каабе, Отец. Мор ничего мне про них не указывал, потому они на судне.

— Так ты же не сказал, что привез их, — сердито откликнулся Мор, и губы его покато выпучились вперед, живописав их внутреннюю розовато-коричневую часть. — Нельзя же в самом деле быть таким несерьезным малецык.

— Тише… тише, — мягко молвил Перший, и легонько качнул головой.

Тем самым малым колыханием божественной головы старший Димург словно взбил в своде залы, сросшиеся в плотные комы облака, потерявшие всякую курчавость от долгой беседы Небожителей. Они, нежданно слышимо хлюпнув, принялись ссыпать из своих кучных боков малые бусенцы воды (похожие на мельчайший дождь), вниз на Богов и мальчика. Этим Перший пытался несколько охладить задумчивость Яробора Живко и негодование сына.

— Не делай из всего заботу Мор, — продолжил старший Димург свое полюбовное поучение. — Будь мягче. Не сказал, верно, забыл, аль не предал значения, ничего… Сам спроси как старший, будь ровнее. Темряй, как бы не ерничал, поколь достаточно юн. И повзрослеет, очевидно, когда появится Крушец.

Последнюю фразу Перший протянул таким тепло-трепетным голосом, что его бас-баритон заколыхался песенным мотивом в зале и незамедлительно вызвал умиротворение в обоих сынах. Отчего они, много нежнее переглянувшись меж собой, улыбнулись.

— Вызови их из кааба Темряй, будь добр, — немного погодя, когда сыны и вздохнули степенней, повелел Перший. — Пусть отправляются к Кали-Даруге. И коли живица кого отберет из них, познакомим отобранных с нашим драгоценным Ярушкой, так как они были вызваны нарочно для него.

Темряй не мешкая порывчато кивнул и возложив правую руку на пряжку — голову удерживающую плащ на груди, на малость и сам окаменел.

— Потом сними, — указал взором в сторону пряжки старший Димург, когда младший сын сызнова ожил. — Это может увеличить восприятие боли, что весьма для тебя опасно, мой милый… Поелику наш малецык, покамест еще горячиться.

— С кем вы хотите меня познакомить? — снова встревая в толкование Богов, вопросил Яроборка.

Он вельми порывисто потряс головой смахивая с волос капель воды, что поколь проливали на него облака, и, развернув в сторону старшего Господа правое плечо, где материя рукава сакхи смотрелась дюже сырой, почитай до запястья, недовольно молвил:

— Перший, я уже весь мокрый.

— О, прости, мой бесценный, — откликнулся старший Димург, чуть-чуть погодя отзываясь на недовольство мальчика.

А все потому, что был отвлечен, донесениями змеи. Каковая склонивши свою треугольную голову вниз, с навершия венца, шевелила раздвоенным, ноне голубоватым языком, подле самого уха Зиждителя, иноредь вгоняя кончик в глубины слухового канала. Перший резко дернул правой рукой, вернее лишь ее перстами, вроде ленясь поднять с облокотницы, тем движение, несомненно, собираясь остановить капель дождя. Одначе, плотно сбитые в своде залы облака гулко плюхнув бочинами, разком выплеснули из себя не меньше пары ведер воды прямо на сидящего под ними мальчика. Мощно окатив его с головы до ног и теперь уже сделав окончательно мокрым.

— Ай! — досадливо вскрикнул юноша, не ожидая, что с ним так грубо поступят, и зыбко передернул плечами, по каковым теперь уже прямо-таки катила потоками вода.

— Ох!.. прости… прости мой драгоценный, — участливо дыхнул Перший и недовольно качнул головой в сторону змеи, прогоняя ее от своего уха (однозначно занятый шипением последней, Господь окатил мальчика водой не нарочно).

— Не в ту сторону шевельнул перстами, — словно вступаясь за Отца, пояснил Темряй.

Он спешно поднялся с кресла, и, ступив к мальчику, укрыл его снятым с себя плащом. Накрыв ему сверху и сами волосы, при том, на удивление, оставив застежку покоящейся на рубахе, очевидно прицепленной к материи.

— Прости мой бесценный, — сочувственно молвил старший Димург, и явственно дрогнули черты его лица, видно он был вельми расстроен тем, что так необдуманно шевельнул перстами. — Случайно вышло.

— Ничего Перший, — мягко отозвался Яробор Живко, ощущая как степенно стали высыхать под плащом (поверхность которого малозаметно засветилась лазурью) не только его волосы, но и материя сакхи.

Темряй опустившись на присядки обок мальчика, полой своего долгого плаща утер его покрытое мжицей лицо, и провел дланью враз по голове, спине придавая тем самым более насыщенное сияние самой ткани, и осязаемое тепло плоти.

— Темряй, — слышимо лишь для Господа протянул юноша и зыркнул в его очи, прямо в крупные желтые радужки, пересеченные удлиненно-вытянутыми зрачками расположенными поперек, и одновременно входящими своими краями в белую склеру. — А ты можешь показать мне того змея?

Последние слова мальчик и вовсе прошептал так, что Димургу пришлось низко склонить голову к его устам, абы услышать, и слегка ее даже развернуть.

— Какую змею? — также тихо переспросил Темряй, весьма заинтересованный желанием Яробора Живко.

— Ну… ту самую, — юноша резко отстранился от головы Зиждителя и зыркнул на Першего, к которому в ухо сызнова принялась лезть змея с венца, судя по всему передавая, что-то дюже важное. — Ту, — дополнил он, приметив, что старший Димург их разговора не слышит, — которая съела на Палубе все камни.

— Змея? — повторил непонятливо Темряй и мальчик так и не сообразил, впрямь Господь его не понимает, или только делает таковой задумчивый вид. — Какая змея? Какие камни? — вновь вопросил Зиждитель, и, развернув в сторону мальчика свое лицо, живописал на нем недопонимание.

— Ярушка желает увидеть твое создание, — ворчливо вставил в беседу Мор, который научился мгновенно распознавать поспрашания юноши. — Каковое ты сотворил и поселил на Палубе. И которых я несколько гневливо уничтожил… Ярушка и меня просил их показать, но я не запомнил образ, посему не сумел ему, что-либо явить.

— Еще бы запомнить, — это Темряй и вовсе дыхнул в Яроборку. Губы его не шевелились, не колыхались волоски усов, однако парень ту молвь расслышал. — При сей стремительности уничтожения, и вовсе неможно было разобрать, кто попал под твой гнев. Однако, — теперь Бог явственно заговорил, — я не смогу Ярушка, тебе показать своих созданий… Созданий которые назывались халы, ибо Отец мне этого не позволит.

Мальчик надрывисто дернулся вправо так, что в доли секунд с его головы точно стекла мягко лоснящаяся материя плаща, показав совершенно просохшие волосы. Он просяще воззрился на Першего, коего, наконец, оставила в покое змея, занявшая положенное место в навершие венца, и торопливо вопросил:

— Перший… Отец, — старший Димург немедля перевел дотоль блуждающий по залу взгляд на юношу. — Пусть Темряй мне покажет халу.

— Какую халу, мой драгоценный? — переспросил Перший, понеже на тот момент не слышал толкования сына и юноши.

— Ту, самую, какую хочу, — уклончиво ответил мальчик и тем самым вызвал бурный смех в Темряя и гоготание в Велете.

— Мне кажется не стоит… днесь я хотел, — начал было неспешную молвь старший Димург.

Впрочем немедля был прерван обидчивой речью мальчика, оный так-таки сотрясся от огорчения:

— Почему не стоит? Стоит! Хочу увидеть халу, что тут плохого? Что плохого, коли меня все интересует? Я бы и сам хотел не интересоваться, не познавать, но это сильнее меня. — Яробор Живко прервался и теперь туго качнулись желваки на его лице. — Ты, Перший, все время говоришь нет, или уходишь от ответа. Потому я уже и не стараюсь задавать тебе вопросы, чтобы не расстраиваться.

Юноша поколь удерживающий руками на груди полы плаща, резко их разомкнул, и, стряхнув с плеч вещь, торопливо уткнул лицо в ладони. Он не столько сердился на Першего, сколько порой выслушивая от него отказ, ощущал в сравнении с Господом свою человечность… и вроде как разобщенность, что был не в силах перенести. Старший Димург тотчас поднялся с кресла, приблизился к мальчику и зараз, словно даже не наклоняясь, поднял его на руки. Он, определенно, уловил ту пронзительную боль Яробора Живко, и не желал, чтобы Крушец принял ее на свой счет. Прижав мальчика к груди, Бог нежно провел рукой по его едва влажному сакхи, приголубил вьющиеся, светло-русые волосы и ласково прикоснувшись к ним устами, полюбовно сказал:

— Мой дорогой Ярушка, я весьма расстроен, что так тебя огорчил… Не хотел, мой бесценный мальчик. Но я уже пояснял, что не всегда могу ответить на твой вопрос, как того требует ответ, а потому, абы не говорить не правду, стараюсь перевести тему толкования. Придет время, и я отвечу на все твои вопросы, мой милый малецык, — дополнил он мягко, тем успокаивая лучицу… в первую очередь ее. — Тогда ты будешь готов и сможешь понять, и сам ответ, и его суть. И ноне я не хотел тебя огорчить, просто Темряй по просьбе Кали-Даруги привез на маковку неких созданий, Творцом коих является… Оные будут помогать живице, ухаживать за тобой, и я хотел тебя с ними познакомить, но ежели ты желаешь узреть…

— Желаю… желаю, — торопливо отозвался мальчик, и глубоко вздохнув, недвижно замер на руках Бога, наслаждаясь его близостью.

— Прошу тебя только не волнуйся, — убедительно-нежно протянул Перший, ощущая состояние благодати не только в плоти, но и в лучице. — Чтобы не пришли видения. Темряй, юный Господь, а мощь твоих видений такова, что даже погашенная может принести ему боль.

«Ненормальный какой-то», — гневливо подумал про себя юноша и судорожно вздрогнул.

— Не говори так на себя, мой бесценный, — ласково молвил старший Димург и в тех словах воочью прозвучала просьба. Вне сомнений он уловил гневливые мысли на себя мальчика и тому обстоятельству расстроился. — Наша драгоценность, пусть Темряй покажет тебе халу, чтобы ты не волновался.

И снова в речи его прозвучала настойчивая просьба. Господь мягко дотронулся губами до виска юноши, а после, медлительно спустив его с рук, сызнова усадил на облачный пуфик, укрыв плащом сына плечи. Старший Димург увы! был не в состоянии скрывать своего огорчения, когда слышал аль улавливал поношения мальчика на себя, которые тот говорил вследствие дурной привычки выработанной в процессе жизни. Большей частью не понимаемый, не поддерживаемый своими сродниками, а посему, ощущающий себя среди них чуждым. В целом Яроборка и жил-то подле лесиков лишь потому как на тех влияли лебединые девы… Всякий раз, когда мальчик так себя принижал, Перший, и, в общем Боги, ощущали не просто унижение собственного естества, а что более становилось для них невыносимым поругание того, кто им был особенно дорог, их бесценного, неповторимого Крушеца… Сутью которого были Они все, не только Димурги, Расы, Атефы, но и сам великий прародитель Галактик Родитель.

— Покажешь Темряй? — все еще взволнованно вопросил Яробор Живко, стараясь заглянуть в очи Бога и придержал за перста Першего, понимая, что собственной грубостью огорчил его и этим стараясь примириться с ним.

— Хорошо, — откликнулся Темряй и медленно поднялся с присядок, испрямив свой мощный стан. Он поравнялся с Першим, и трепетно воззрившись на него, дополнил, — Будет лучше, коли ты возьмешь Ярушку к себе Отец на кресло. И поколь велишь не входить Кали в залу, а то вдруг она решит, что отображение угрожает мальчику.

— Ты чего собираешься его создавать во всех параметрах? — встревожено вопросил Мор и резво пошевелил руками, пристроенными на локотниках кресла, будто проверяя бушующую в них силу.

— Сие только отображение, мой дорогой, — протянул успокоительно Темряй.

Он поднял укутанного в плащ юношу с пуфика и передал его на руки Першего. И поколь последний нежно голубя волосы мальчика направился с ним к своему креслу, легохонько подтолкнул ногой обутой в низкие голубые сапоги пуфик, разрушая его тугую скученность.

Глава девятая

Перший достигнув кресла, медлительно на него воссел и пристроил Яробора Живко к себе на колени. Единожды с тем он положил на грудь мальчика левую длань и перста, точно придержав от движения и волнения. Яробор Живко сообразил и по легкой дрожи в перстах Першего, и по недовольству лица Мора, и по гулкому дыханию Велета, что старший Господь не рад тому, что уступил ему. Впрочем, все это время, как Яроборка узнал о творении Темряя, его особым желанием стало узреть ту самую удивительную халу, которая съела на Палубе не только растительность, животных, но даже почву, потому абы умиротворить Першего, он склонился к его перстам и нежно их облобызал.

— Дорогой мой, — ласково продышал старший Димург, на самом деле озабоченный не тем, что днесь уступил мальчику, сколько тем, что у того вошло в привычку унижать себя… себя, а следовательно и дорогого для него Крушеца.

Темряй промеж того возложил левую руку сверху на свою застежку-череп, где открытый рот свирепого медведя показывал вроде бездонную пасть и малозаметно выдохнул. Прошло может с десяток секунд, как в разинутой пасти зверя пыхнув закрутился по кругу черный дымок, вмале многажды накручивающий свою густоту и частоту движения. Еще немного, и из того дымка стал вылезать, набухая и расширяясь, толстый с покатым навершием росток. Он, точно живое существо плавно изгибаясь собственным телом, медленно спускался вниз, из пасти к полу. И как только его конец коснулся черной глади (враз издав громко-пронзительное пыхтение) макушка ростка оторвалась от пасти, вроде отвалившись от острых, крупных резцов иль клыков, не менее зычно плюхнувшись в чуть клубящееся по полотну пола облачные куски пуфика. Тот дымчатый отросток был в ширину не больше двух сложенных вместе рук Яробор Живко. Но стоило ему полностью соприкоснуться с полом, как он резко возрос, став в обхвате тела, как Темряй, а в длину достигнув метров пяти — шести. Также стремительно он сменил гладкость черного окраса на чешуйчатость зелено-бурого в крапинку и различимо обратился в существо.

Довольно-таки долгое его тело и впрямь походило на змеиное. Но в отличие от последнего имело дюже мощные лапы, которые чем-то походили на утолщенные плавники, поместившиеся в передней части. Сами плавники с легкостью приподнимали переднюю часть корпуса и голову вверх. Постепенно сужающееся к завершию тело, хотя и не имело четких границ, разделяющих голову, туловище и хвост, меж тем явственно обладало покатым горбом на спине, и было сжато с боков. На самом, словно срезанном конце туловища, вернее его хвосте, располагалась круглая воронка обрамленная удлиненно колеблющимися сосочками позадь которых помещались крупные и спиленные под углом зеленовато-желтые, угловатые отростки. Обобщенно и сама розоватая поверхность той воронки была усыпана мельчайшими присосками да острыми зубцами, только не отдельно стоящими, а спаянными в единый ряд.

Хала зримо шевельнулась, и, привстав на лапах-плавниках тягостно качнула округлой головой, медленно развернув ее в сторону сидящего Яробора Живко, вже давно затаившего дыхание. Голова халы слегка приплюснутая имела вельми уродливую морду. Огромный несильно покатый лоб переходил в дюже выступающий двухскладчатый нос, где ноздри располагались на внутренней, легохонько колыхающейся, пластине, а широкая, щель-рот несла на своей поверхности рядья мелких, черных зубов. Здоровущими были удлиненные очи существа, начинающиеся от края носа и завершающиеся подле массивных и таких же крупных заостренных ушей в размере, кажется, не меньше самой морды. Яркие желто-зеленые радужные оболочки, наполняющие глаза, лишь в уголках имели белую склеру, а в самом центре несли неподвижные, точнее даже точечные красные зрачки.

— Ух, ты! Вот это да! — восторженно проронил мальчик.

Он, было, подался вперед, желая коснуться весьма ноне близко расположившейся морды халы, но Перший придержав его, негромко молвил:

— Разрушится, коли коснешься, — тем самым возвращая юношу в исходное состояние.

Нежданно хала ретиво дернула своим телом и раскрыла, как оказалось сложенные на спине повдоль горба крылья, оных обнаружилось сразу по два с обеих сторон туловища. Перепончатые, довольно узкие и единожды длинные крылья, как продолжение бурой кожи были снабжены зримыми тонкими мышцами и жилами, и на своем кончике имели загнутый, черный и весьма крупный коготь. Хала порывчато взметнула всеми четырьмя крыльями разком и подалась вверх, вытянув горизонтально полу свое долгое, извивающееся в полете тело, закружив в своде и касаясь растянутых в нем облаков.

— Вот это да! Вот это зверь! — сызнова восторженно молвил юноша, и теперь настойчиво отстранив руку Першего от груди и скинув с плеч плащ, спустился с его колен на пол.

Мальчик сделал несколько широких шагов вперед, и, остановившись в непосредственной близи от Темряя, вздев голову, воззрился в кружащую в своде халу, своим колыханием придающую висящим там облакам какой-то серебристый тон.

— Рад, что ты оценил его мощь Ярушка, — довольно отозвался Темряй и сам с неподдельным теплом уставился на халу.

— Весьма занимательное творение, — с медлительной расстановкой произнес Перший, оперев локоть об облокотницу кресла и придержав перстами подбородок слегка приподнятой головы. — Как я погляжу, в творение этого хала принимал участие не только ты Темряй, но и похоже еще кто-то… Очевидно, что Словута и тот, каковому поколь запрещено создавать нечто больше Дремы.

Змея в навершие венца Господа дотоль спокойно лежащая, явно встревожено вздела голову с хвоста, и, приоткрыв пасть, выудила оттуда розоватый язык, принявшись его раздвоенным кончиком торопко ощупывать пространство подле себя. Темряй чуть слышно хмыкнув, впрочем, не отозвался Отцу. Судя по всему, ощущая собственную вину пред ним, а может, просто не успев, абы в разговор ворчливо вступил Мор, стремительно прикрывший очи, и, утопивший голову в глубине ослона кресла, точно страшась испепелить возникший пред ним образ:

— Занимательное, Отец, несомненно. Если представить, что это самое «ух, ты!» и «вот это да!» в сотни раз превышает ноне виденное. Возможно, будут правы палубинцы, оные окромя «Кусэйдия и Куокэ!» ничего более крикнуть и не смогли.

— Почему не смогли… смогли, — немедля вставил Темряй и широко улыбнулся. — Они еще кричали: «Кюа хэ киюмбе!»

— Очень своеобразно, — обидчиво бросил в сторону младшего брата Мор.

Зиждитель также энергично махонисто раскрыл очи и пульнул в направлении летающей халы стрелообразную полосу черного света. Каковая, в доли секунд нагнав существо в своде залы воткнулась своим острым наконечником ему как раз между ног, словно пронзив все туловище насквозь… И тем самым разорвав его на две части. Хала немедля надрывисто дернула двумя половинками тела, головы, лап и крыльев да распалась на зелено-бурые блики света. Прошел еще вероятно морг и те блики света втянулись в серебристые полотнища облаков свода, придав им зеленоватую крапчатость. Внутри самих полотнищ, что-то гулко хлюпнуло, и вниз на Темряя и стоящего рядом с ним мальчика, мощным потоком излилась вода.

— Ой! — негодующе воскликнул Яробор Живко, не ожидающий, что его сызнова вымочат, а, чего еще более неприятно ледяной водой по вздетому кверху лицу.

— Ох, Ярушка прости, — торопливо проронил Мор, судя по всему, та вода предназначалась только младшему брату.

— Не в ту сторону пульнул гнев, — пояснил Темряй, смахивая с волос и лица капель водицы, и вроде тем мановением просушивая себя. Хотя стоящий подле него юноша приметил, что поток воды редкой капелью затронул волосы и лицо Господа, обойдя его всей остальной массой по коло.

— Вы, видимо, решили меня нынче утопить, — все также недовольно вставил мальчик, отжимая воду вниз на пол с длинных волос.

Негромкий смех наполнил залу, и медленно прокатившись, заколыхал одну из зеркальных стен, впустив в помещение зримо обеспокоенную Кали-Даругу.

— Поди, мой милый ко мне, — полюбовно протянул Перший, и, подняв с колен плащ сына, легохонько его встряхнул, расправляя на нем материю. — Я тебя укрою.

— Прости мой драгоценный, сие предназначалось не тебе, — расстроено молвил Мор и порывчато шевельнулся в кресле, намереваясь подняться.

Одначе его опередила демоница. Она вельми сердито полыхнула двумя черными очами в сторону провинившегося Господа и стремительно приблизившись к Першему, приняв из его рук плащ, в доли секунд оказалась подле мальчика. Со всей заботой и трепетом укрыв Ярушку с головы до ног в голубоватое, долгое полотнище.

— Разве можно мальчик Господь Мор такое творить, — наконец озвучила она свое недовольство, утирая краем плаща лицо юноши. — Господин итак слаб здоровьем… Столько сил потрачено, чтобы его укрепить, а вы озорничаете и ледяной водой полощите.

— Я не нарочно, — досадуя на самого себя, отозвался Мор и так как он уже привстал с сидалища кресла вновь гулко плюхнулся на него.

— Надобно уметь сдерживать свой гнев, мой дражайший мальчик, — с родительской интонацией в голосе отметила рани Черных Каликамов так, точно имела на это право.

— А, что такое «кюа хэ киюмбе»? — вопросил утираемый Кали-Даругой мальчик, обращая днесь поспрашание к ней.

— Убейте эту тварь, — немедля пояснила демоница, определенно, не придав значения тому, что у нее спросили, ибо была занята более насущным. — Господь Перший я посмотрела апсарас и потолковала с ними. Это то, что нам надо сейчас, просто незаменимые существа. Мальчик Господь Темряй, — и рани перевела взор с лица юноши, которого ласково гладила по спине и голове, просушивая, и воззрилась с нежностью на младшего из Димургов. — Творит все всегда безупречно и такое прекрасное, умное, трудолюбивое, как и сам.

Темряй торопливо направил в сторону Кали-Даруги руку и полюбовно приголубил волосы на ее голове, не скрывая своего трепетного к ней отношения, да улыбнулся, будто видел пред собой заботливую мать.

— Видела бы ты Кали, что наш трудолюбивый и прекрасный малецык тут ноне показывал, однозначно так не сказывала бы, — не открывая рта и, похоже, даже не шевеля губами, продышал Мор и тотчас сомкнул очи, вроде на них давили окрасившиеся в зеленоватые тона пухлые, плывущие по своду облака. — Весьма уродливое, тупое и всепожирающее создание… Точнее не создание, а создания.

— Как же они могли глотать камни? — перебивая, было открывшую рот рани, которая намеревалась поддержать приметно расстроенного Мора вопросил Яробор Живко.

— А, что же делать, мой бесценный, коли все съедено, — торопко проронил Темряй и гулко засмеялся, и немедля его смех поддержал и вовсе зычно загреготавший Велет, который дюже любил шутки Димургов. — Чем-то же надобно набить таковое безразмерное брюхо.

— Скольких из них ты отобрала Кали-Даруга? — между тем негромко вопросил Перший, обращаясь к демонице.

Рани спустив с головы мальчика плащ, провела дланью по его все еще влажным волосам, оные имели такое нехорошее свойство долго сохнуть, и неспешно отозвалась:

— Трех Господь Перший. Минаку, Арвашу и Толиттаму. Я и вам, Господь Перший, посоветовала бы сменить двух Ночниц на апсарас, тех самых которые показались мне весьма бестолковыми. Уж простите, Господь Мор за прямоту, но неких Ночниц и не надобно более восстанавливать. У них явно отсутствует какой-либо умственный рост, а уж внешность и того подавно отпугивает.

Мор купно свел прямые, черные брови так, что высоко подтянулись уголки его глаз, каковые он, впрочем, не открыл, изобразив на своем лице сокрушенность.

— Нет, живица, благодарю, — вставил достаточно скоро Перший. Он, несомненно, увидел неприкрытое расстройство старшего сына и не пожелал его еще сильнее огорчать. — Апсарасам, я уверен, мы найдем применение. Тем паче Крушецу они, скорее всего, будут близки, но своих Ночниц я не стану менять… Я к ним уже привык.

— Воля ваша Господь, — мягко отозвалась Кали-Даруга, понимая, что Бог так сказал только из-за сына, который всегда был вельми ранимым, особлива вследствие собственной не сдержанности. — Тогда я позову апсарас и мы познакомим их с господином? — вопросила она старшего Димурга.

И когда тот кивнул, а в зале сызнова поплыла тишина, поспешила вон из нее, пред тем усадив мальчика на вновь созданный для него облачный пуфик.

— Кто такие эти апсарасы? — не дожидаясь возвращения демоницы, поинтересовался у Богов юноша.

Впрочем, ему на этот раз никто не ответил, предпочтя дождаться рани. Темряй меж тем неспешно, развернувшись, направился к креслу Мора. Подойдя к брату, он остановился обок него, и, склонившись, прижался щекой к его лицу. Мор медлительно отворил очи, и, вздев с облокотницы правую руку нежно приобнял Темряя за шею, да полюбовно облобызал его очи, висок и щеку. Данным поступком Темряй признавал старшинство и зависимость от брата, передавая и одновременно требуя к себе ласки и любви от последнего.

Зеркальная стена залы вновь пошла густой рябью и впустила не только Кали-Даругу, но и трех женщин. Это были очень красивые женщины… если не сказать точнее прекрасные. Не намного выше демоницы, они, однако поражали взор стройностью своих фигур, тонкостью станов, округлостью бедер, безупречными формами упруго-подтянутой груди. В них было все столь продумано, безукоризненно спаяно и длина волос, и чистота кожи, и миловидность лица. При сем они смотрелись совершенно отличными друг от друга женщинами, отличными не только ростом, тонкостью талии, али формой груди, но и цветом кожи, волос.

Одна из них, та, которую Кали-Даруга представляя, назвала Арваша, была самой высокой и стройной. Ее тонкая, белая с розоватым оттенком кожа точно просвечивалась, распущенные, волнистые, белокурые волосы дотягивались до середины спины. Мягкой, овальной формы казалось само лицо с высоким несколько наклонным лбом, длинным разрезом голубых глаз, с прямым слегка приподнятым кончиком носа, тонкими, вроде подведенными красно-алыми губами, дугообразными черными бровями и загнутыми густыми ресницами. В ее лбу, почитай в межбровье, сиял крупный, круглый, красно-бурый камушек граната, вельми плоского вида, каковой не просто служил украшением, а прямо-таки был впаян в кожу, плоть и, вероятно, в сам костный каркас головы Арваши.

Вторая апсараса, Минака, по росту была средней меж трех женщин, хотя смотрелась более миниатюрной, чем Толиттаму, которую, в сравнении с ее спутницами стоило бы назвать полноватой. Минака имела большую и высокую грудь, изящную талию, а кисти ее рук, также как стопы, были миниатюрно малы. Хотя сами ноги у апсарасы смотрелись крепко сбитыми в лодыжках и бедрах. Мягкая, нежная, смуглая кожа Минаки, почитай кофейного цвета, глянцовито переливалась. Прямые, черные волосы едва прикрывали покатые плечи. На овальной форме лица, находился узкий, малость согнутый нос, миндалевидные темно-карие очи, бледно-розоватые пухлые губы, густые вроде крыши домиков брови и не менее плотные ресницы. У Минаки в межбровье также был вставлен, самоцвет, лунный камушек, молочно-белый, с лиловым мерцанием изнутри, в виде плоского, четырехлепесткового цветка.

Толиттама оказалась самой низкой из апсарас и более коренастой на фигуру, меж тем сохраняя округлость бедер, грациозность талии и пышногрудость. Весьма долгой и тонкой была ее шея, гибко — покатыми плечи, темно-бурой, шелковистой кожа и темно-русыми, волнистые волосы, кои дотягивались почти до колен. Лицо Толиттаму чем-то напоминало по форме сердечко, где лоб смотрелся шире области округлого подбородка. На лице апсарасы поместился прямой, небольшой чуть вздернутый нос, крупные, почитай черные, очи и маленький рот с весьма зримо очерченной густо-алой, верхней губой. Глаза Толиттамы, окруженные долгими, черными ресницами и точно подведенные сверху плавной тонкостью бровей, так воззрились на Яробора Живко, что враз по его плоти пробежал озноб, и сам он глубоко вздохнул. В межбровье Толиттамы сиял и вовсе чудной формы аметист нежно сиреневого переливчатого блеска. Он проходил двумя тонкими, вертикальными полосками от средины лба вниз до спинки носа, образовывая на конце трехлепестной лист.

Обряженные в прозрачные плотно облегающие шаровары, едва достигающие лодыжек, и короткие без рукавов рубахи такие же сквозистые, без каких-либо украшений и даже обувки, казалось апсарасы, вынырнув из вод, явились смущать своей красой не только мальчика, но и самих Богов.

— Да, — наконец, прервал отишье зала Мор, и легохонько шевельнулся в кресле. — Красиво! Вот ведь милый малецык, можешь творить, что-то полезное… таковое, что приносит благость.

Темряй все поколь стоящий подле кресла старшего брата и как иные неотрывно смотрящий на своих творений, широко улыбнулся и довольным голосом откликнулся:

— Так мой дорогой, ты же не пожелал увидеть сие творение в Татании, когда туда прибыл, ибо был весьма занят истреблением хал на Палубе. Посему и не успел получить ту самую благость.

Глава десятая

— Не понимаю, зачем сюда прибыли апсарасы? — вопросил нескрываемо заинтересованно Яробор Живко.

Он возлежал на ложе в комле, уже готовясь ко сну и подтолкнув подушку под голову, точно обнял ее рукой. Кали-Даруга передав одной из своих служек демониц блюдо с грязной посудой и остатками еды оставленной после трапезы мальчика, торопливо вернулась к его ложу. Она степенно опустилась на табурет, что расположился подле ложа, и суматошливо оправила подол рубахи на ноге Ярушки, подложив под правое колено маленькую красную подушечку.

— Мне в помощь, господин и вам в радость, — достаточно медлительно откликнулась рани, говоря каждое слово с расстановкой и особенно выделив последнее.

Яробор Живко резко дернулся, похоже, всеми частями тела и конечностями, да переместившись с левого бока на спину, досадливо протянул:

— Кали, какая помощь? У тебя тут и так три аль четыре демоницы, нашто еще апсарасы. Да и не зачем им тут быть, ибо я вмале отсюда уберусь на Землю.

— Господин, — мягкость голоса Кали-Даруги, словно переплелась с удрученностью. — Зачем вы так на себя говорите?

Демоница стремительно подалась вперед и теперь поправила подушку под головой Ярушки, подсунув под его плечи маханькие подухи.

— Как так? — удивленно переспросил юноша, и, остановив одну из рук рани, нежно провел перстами по тыльной стороне ее длани.

— Неизменно принижая себя, — пояснила демоница, не скрывая растерзанности чувств, оные отразились легкой зябью на голубой коже ее лица. — Как это так уберётесь. Разве можно такое на себя говорить. Вы, что какое-то ненадобное творение, чьего отбытия все тут ожидают. Вы господин, суть ваша божественна… А вы все время себя принижаете, оговаривая ненормальным, с изъяном. Таковое неможно слушать. Таковое больно слышать мне созданию Господа Першего, чьей сутью вы являетесь. Так сказывая о себе, вы, словно принижаете его, Господа Першего, вашего Отца, каковой вас так любит.

— Я не нарочно, — торопливо дыхнул Яробор Живко и попытался вскочить с ложа, но его вельми настойчиво удержала рани. — Просто привык, — добавил он, сызнова опуская голову на подушку. — Меня очень любили мать и отец, еще сестра… Ну, а другие считали, вроде как не совсем здоровым. Особенно после того, как я пропал во время прохождения третьего испытания. Я пытался поговорить с братьями о том, что меня тревожило после смерти родителей, но натыкался лишь на непонимание, а порой и отчужденность. Потому и привык думать, что…

Мальчик прервался, не став досказывать итак очевидного слова. Кали-Даруга немедля пересела к нему на ложе, абы стать ближе и ласково огладила перстами его руки, прошлась по волосам, лицу, нежно целуя, так как умела делать только она одна и вкрадчиво-настойчиво дополнила:

— Но ведь потом были влекосилы. Они не считали вас больным, вспять уважали и любили. А теперь совсем все изменилось. Вы подле Зиждителей, подле Господа Першего… Вы ведаете, кем являетесь. Быть может, стоит воздержаться от хулы на себя, особенно когда рядом ваш Отец, оный все это чувствует и поверьте мне, господин, вельми оттого страдает.

— Я постараюсь, Кали, постараюсь. Но порой мне, кажется, я никак не могу быть сутью божества, и вы все ошибаетесь, — молвил, понижая голос Яроборка, словно страшась, что те сомнения услышит Перший аль Родитель.

— Господин, ну, что вы такое говорите, как так ошибаетесь, — протянула дюже ласкова рани Черных Каликамов и теперь огладила перстами одной из левых рук лоб мальчика вроде как перепроверяя его опасения. — В том нельзя ошибиться, — досказала она, и широко улыбнувшись, ретиво шевельнула вторым языке на подбородке. — Сие чувствуют не только люди, не только создания божеские, но и в первую очередь Боги. Стоит первым и вторым лишь взглянуть на вас и тотчас позадь головы им видится коло золотого сияния, признак божественности. Стоит Богам только прикоснуться к вашему лбу, как они сразу ощущают сияние вашего естества.

— А, что душа? — заинтересованно вопросил Яробор Живко и теперь и сам дотронулся перстами до своего лба. — Душа находится тут? А, я думал в груди.

— Естество, лучица, господин… У вас не душа, — нежно пропела Кали-Даруга и днесь полюбовно облобызала перстами щеки юноши, его уста и подбородок. — Лучица, божественная суть Господа Першего обитает в вашей голове, подле сути плоти-мозга.

— А у иных людей, души обитают в груди? — поспрашал мальчик и теперь пошли вопросы иного порядка, те самые, цепь которых было сложно прервать… Сложно, но не для рани Черных Каликамов.

— Кто знает господин, где у людей обитают души, — глубокомысленно отозвалась Кали-Даруга, неспешно уводя разговор в надобное ей русло и принявшись подсовывать подушки под конечности Яроборки и подпирать его бока. — Если вообще они у них есть. Ибо я за свое долгое существование видела таких людей, у каковых явственно не то, чтобы души не было, а, по-видимому, и сердца… Сердца оное неизменно трепыхается при виде страданий себе подобных. — Рани самую малость приподняла правую ногу мальчика, и, пристроив под стопу более крупную подушку, добавила, — Господь Перший весьма кручинится, когда вы себя, господин хулите. Он это не говорит, но я вижу, так как когда вы уходите почасту грустит. — Лицо Ярушки дотоль задумчивое махом колыхнулось, и туго качнулись на его скулах желваки. — Он еще никем так не дорожил, как вами господин. Однако он Господь и не может долго находится в одной Галактике, у него много дел и обязанностей. — Теперь встревожено качнулся и сам юноша, туды…сюды дернулись его укладываемые на овальную подуху стопы. — А помощников, как вы приметили, господин мало. Только Господь Вежды и Господь Мор. Мальчик Господь Темряй еще очень юн…Господь Стынь и вовсе дитя, а Господь Опечь долгое время был вне печищ и днесь оправляется.

Яроборка чуть слышно застонав, нежданно резко переместил те стенания в надрывистое дыхание, будто стараясь справиться со страхом и волнением, а Кали-Даруга меж тем все также поучающе продолжала:

— Но Господь Перший ноне не о ком кроме вас не может думать, господин. Также как и Родитель, каковой вам просил передать, чтобы вы успокоились и не страшились отбытия вашего Отца, его поколь не будет.

Теперь рани демониц это озвучила не столько для Крушеца, сколько именно для Яробора Живко. И мальчик немедленно резко выдохнул. Он также скоро сомкнул очи и мелкий бусенец пота, разком, выступив, плотно усеял подносовую ямку, точно услышанное так-таки выплеснуло волнение. Кали-Даруга нежно утерла юноше лицо и заботливо провела по лбу перстами, проверяя состояние лучицы, а потом, многажды понизив голос, произнесла:

— Посему, господин, можете более себя не тревожить мыслями об отбытие Господа Першего. Покуда вы к тому не будете готовы, Родитель не станет вас расстраивать.

— Я знаю, что мое место на Земле, — едва слышно протянул Яробор Живко и неспешно отворив очи, уставился в лицо рани, где легохонько, будто желая его облизать, затрепетал второй язык. — Знаю, понимаю. И хочу увидеть Айсулу, Волега Колояра. Но боялся…боялся.

— Теперь не надобно ничего бояться, — тотчас перебивая поддергивающийся глас юноши молвила демоница и широко улыбнувшись сверкнула голубовато-белыми зубами. — Родителю вы, также как и Господу Першему, дороги. И Родитель дотоль никогда так не тревожился, ни за одно юное божество, как за вас.

— Тогда зачем ты, Кали вызвала сюда этих апсарас, не пойму? Коли я вскоре вернусь на Землю? — удивленно переспросил Ярушка и много ровнее задышал.

Рани Черных Каликамов, наконец, разложила подушки на ложе и более округлые валики подоткнула под тело мальчика, все с тем же попечением она укрыла его сверху тончайшей сетью покрывала дотянув край до стана. И лишь после того повышая голос и придавая ему какую-то плавность произнесла:

— Чтобы порадовать вас, мой дражайший господин, наше совершенство и чудо. Да и если вы пожелаете когда-нибудь отправиться побыть на Земле, апсарасы последуют за вами и будут ухаживать и помогать, або для того и сотворены. Радовать и помогать.

Яроборка проникновенно зыркнул в черные очи Кали-Даруги, где махонисто вскидывались вверх золотые лепестки сияния, и, не скрывая своего непонимания, изрек:

— Как же они последуют. А, что про них скажут влекосилы и кыызы?

— Ничего не скажут, вероятно, даже не приметят их, — рани проронила эту фразу дюже торопко и медленно переместилась с ложа мальчика на свой табурет. — Не приметят, что они появились. Однако вы господин будете под постоянной заботой. Апсарасы станут создавать вам условия, окружать вас вниманием, теплом, уютом. Вам же они понравились? — Юноша резво кивнул, и словно снова ощутил легкую зябь собственной плоти, дотоль никогда не испытываемую. — Кто из них больше? Арваша? Минака? Или Толиттама?

— Та, которая с темно-русыми волосами и самая низкая, — Яробор Живко протянул это совсем низко и голос его при том дернулся, а щеки густо зарделись.

— Толиттама, — явно довольно отозвалась Кали-Даруга и степенно испрямив спину, на чуть-чуть вроде как отдалилась от юноши, схоронив часть своего лица в тени, кою порой отбрасывали цепляющиеся за стены пряди облаков. — Мне она тоже понравилась больше всех. У вас господин хороший вкус, — рани сызнова сказала так запросто, точно говорила о давешнем ужине. — Апсарасы удивительные существа, каковые могут не только менять рост, формы тела, но и цвет кожи, волос, глаз, длину рук, ног, перст. Ко всему прочему они достаточно умные, могут слушать, одарены способностями играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать… И главное они умеют любить.

— Любить, — повторил вслед за демоницей Яроборка, наблюдая за тем, как она медлительно поднялась с табурета.

— Думаю, вам будет хорошо, господин с Толиттамой. Она принесет вам много радости, — добавила Кали-Даруга, с нежностью оглядев мальчика с головы до ног.

— А как же Айсулу? — едва слышно прошептал Яробор Живко, ощутив, как яристо затрепетала его человеческая плоть в желании хотя бы прикоснуться к темно-бурой, шелковистой коже апсарасы.

— Айсулу еще девочка, — отметила рани, несомненно, той молвью поучая юношу и тело ее качнулось, так как она переступила с ноги на ногу. — Ей надобно многому научиться, чтобы сметь коснуться вас, господин. И, тому ее будут обучать апсарасы, каковые поколь доставят вам радость.

Кали-Даруга смолкла и степенной поступью направилась к полотнищу в углу стены комли, коя нынче колыхала почти серебристыми лохмами облаков, будто плохо спутанных косм волос, оставив мальчика в дюже томительном состоянии. Не прошло, видимо, и нескольких минут, когда пошедшие круговертью космы облаков, поглотившие демоницу, выпустили из себя Толиттаму. Ноне обряженную в прозрачную, ажурную, белую рубаху, столь плотно облегающую ее тело, что зрелись не только плотные ее очертания, но и та самая желанная темно-бурая, шелковистая кожа. Темно-русые волосы апсарасы, убранные на спину, были схвачены позадь головы в хвост, одначе, даже так они покоились на ней весьма мощной массой.

Толиттама в доли секунд преодолевшая расстояние до ложа, остановилась почти подле него и тот же миг приклонила голову, томно и единожды женственно сказав:

— Доброй ночи, господин.

По телу Яробора Живко махом от той молви проскочили горящие искорки… Кажется не только по венам, но и по самой коже, обжигая его своей жаркостью и тугой ком перегородив дыхание враз сомкнул рот, а после и очи. Теперь прошло и вовсе малая толика времени, и нежданно трепетно-мягкие губы апсарасы коснулись уст парня… и своей нежностью пробудили к жизни плоть.

Глава одиннадцатая

Солоновато-горький ветер порывисто ударил в лицо Яробора Живко и вместе с жаркими лучами солнца, возвышающегося прямо над головой, придал ему какое-то парящее состояние. Отчего вдруг показалось еще миг, и мальчик шагнет вперед, да, раскидав руки в стороны, взлетит. Перший, стоящий подле парня, судя по всему, уловил данное состояние и немедля положил свои тонкие перста ему на плечо, тем самым возвращая к действительности.

Они стояли на скалистом берегу океана, где темно-синяя, точно подсвеченная изнутри марностью света, вода мягко переходила далеко на линии горизонта в серо-голубой небосвод. Подступающая к отвесной и почему-то черной, каменной, высокой стене брега (растянувшейся повдоль прибрежной океанской полосы вправо и влево) вода яростно ударялась белыми кучными верхушками в ее мелко изъеденную червями и бороздами поверхность, инолды выступающую малыми ступенями поросшими зелеными мхами. А после, гулко ворча, вроде досадуя, сызнова откатывалась назад.

Позадь стоящих на берегу мальчика и Бога расстилалась пологим склоном долина, покрытая невысокой растительностью: аржанцем, тонконогом, дятлиной красной, житняком гребенчатым, кострецом, местами сбрызнутая белыми, желтыми пежинами луговых цветов. Там же где непосредственно поместились Перший и Яробор Живко, склон резко брал вверх, теряя всякую растительность, и живописал ровные пласты камня вроде как залащенного, однако все же имеющего шероховатые выемки али борозды по своему полотну, да обрывистые сечены по самому краю. По правую сторону от юноши слегка вдаваясь вглубь океанских вод, расположилась высокая одиноко стоящая скала, купно изрезанная широкими трещинами, словно сердито рубленная топором, каковой создал на ее несколько угольной форме множественные выемки, выступы, террасы, аль отдельные островерхие зубцы. Казалось в ней также, как кое-где и в самой береговой стене, вода пыталась выдолбить ступени или долгие заусенцы. В самом его начале, подле рубежа плещущейся воды и вовсе виднелся здоровенный проем с обтесано-рваными краями, высеченный ударом молота, прорубавшего себе проход в каменном лбище.

— Земля, — негромко дыхнул Яробор Живко и глубоко вогнал внутрь легких океанский дух. — Так прекрасна, правда, Отец.

— Возможно, мой бесценный, — уклончиво отозвался Бог и теперь переместил пальцы с плеча мальчика на его голову, оправляя на ней локоны длинных волос.

После прибытия апсарас и близости с Толиттамой, цепь видений у юноши столь усилилась, что не просто высосала из него силы и утомила. Протекая как-то весьма порывчато и мощно, изредка сменяя одно видение за другим, она не давала времени Яробору Живко набраться сил. В общем, достаточно обыденное для людей превращение мальчика в мужа весьма неоднозначно сказалось на Яроборке. По-видимому, такое развитие опытная Кали-Даруга предполагала, посему и саму близость и взросление юноши провела подле себя… на маковке четвертой планеты.

Последняя цепь видений не просто вызвала слабость в мальчике, она принесла с собой потерю сознания и обильное кровотечение из носа, отчего его пришлось срочно поместить в кувшинку, а как таковое отбытие на Землю поколь отложить. Стараясь справиться с видениями, и тем не доставить боли Темряю и Мору, Яробор Живко, а вернее Крушец проявил истинность своей божественной сути… которая в целом и завершилась тяжелым обмороком плоти.

— Мне, кажется, видения многажды усилились, — огорченно проронил сидящий в зале маковки Перший, прикрывая левой дланью свое лицо, абы схоронить, таким побытом, переживания.

— Это пройдет Господь, — мягко отозвалась Кали-Даруга, поместившаяся в шаге от кресла Бога и вельми заботливо оглядевшая его понуро-опущенную голову.

Рани Черных Каликамов пару минут назад вошла в залу маковки доложив находящимся там двум Богам: Першему и Темряю о состоянии доставленного и переданного на попечение бесиц-трясавиц Яробора Живко, пред тем и потерявшего сознание да этим точно втянувшим в плоть само видение. Ноне на маковке не было Велета и Мора, первый отбыл по делам в Галактику Атефов Крепь, а второй проверял состояние неких систем в Млечном Пути.

— Важно Господь, что ноне не пострадал мозг господина. Надобно вам позже потолковать с Господом Крушецем, и предупредить, абы он таковое более не творил. И не подвергал опасности гибели плоть, мозг и собственное здоровье, — продолжила сказывать Кали-Даруга.

И стараясь снять охватившее старшего Димурга волнение, пронзительно глянула на стоящего подле ослона его кресла Темряя. Тем взглядом, посылая последнему какое-то указание и просьбу. Темряй немедля протянул навстречу сидящему Отцу левую руку и дотронулся перстами до его плеча, требуя внимания к себе, ибо, несмотря на старания Крушеца последнее, не до конца погашенное видение, прибольно зовом ударило по нему. Перший торопливо убрал руку от своего лица, и, перехватив пальцы сына, ласково их сжал, стараясь передать ему не только любовь, но и собственные силы.

— Господь Крушец уникальное создание, Господь, — отметила демоница и легохонько улыбнулась, довольная тем, что Темряй не дал замкнуться в собственной смури Отцу. — Даже сейчас, в плоти человека, не в состоянии поколь воспользоваться в полной мере своими способностями, во всем проявляет собственную божественность. Однако по поводу состояния самого господина, я убеждена, не стоит тревожиться. Волнение вмале улягутся, когда господин почувствует в себе мужское начало. Поэтому я и настаивала, свершить первую его близость под моим руководством, поелику господин, вопреки лечению, так и сохранил психо-эмоциональную нестабильность. Думаю, бесицы-трясавицы оказались правы, предполагая, что это генетически прописано в самой плоти, вряд ли так влияет лучица. Поколь дадим господину отдышатся, успокоится, побыть в близких отношениях с апсарасами и только погодя, когда видения нормализуются, вновь продолжим говорить о Земле… И тогда можно будет поначалу, как господин того и желал, вам вместе Господь Перший побывать подле океана.

— Живица, — медлительно произнес старший Димург, дотоль обернувшись и внимательно обозрев стоящего позади Темряя. — Ты, точно меня не слышишь. — Бог не торопко перевел взор на рани и тотчас затрепетало золотое сияние его кожи, как угасающее пламя свечи. — Я сказал, что у мальчика усилились видения, что возможно связано с развитием лучицы, а не с близостью которую испытала плоть, потому и указал обследовать Крушеца, Отекной.

— Господь, — немедля отозвалась Кали-Даруга, порой проявляя зримое неподчинение и своему Творцу. — Я уже вам поясняла. В развитии лучицы поколь нет, и не может быть выявлено никаких изменений. Абы уже все выявлено и ноне Господь Крушец находясь в плоти, не может никоим образом развиваться. Лучица днесь как вы и просили, перестала оказывать давление на плоть, успокоилась сама и весьма бодро себя чувствует. Не зачем ее лишний раз волновать тем осмотром, оный она неизменно тревожно воспринимает. Не нужно беспокоиться и вам Господь Перший, все поколь под присмотром. Нынче, как велел Родитель, надо создать условия там, на Земле, чтобы Господь Крушец пожелал вернуться туда и дал возможность прожить господину долго. Або лучица успела научиться правильно перерабатывать видения, и ими не навредила в жизни своей следующей, последней плоти. Родитель считает, что для Господа Крушеца и господина сейчас нужны зрелища, потому я и настаиваю на продолжении того перехода, что ранее предприняли люди. Долгий путь, новые места, природа, к которой у господина тяга, все это будет отвлекать от разлуки с вами. Рядом будут апсарасы, интересные, близкие ему по суждениям люди. И я уверена, все будет благополучно.

— Ох, живица… ты говоришь не о том, — несогласно молвил Перший, и, ощутив спокойствие младшего сына, выпустил из своих перст его руку, обаче лишь за тем, чтоб под широкой дланью сызнова схоронить тревоги на своем лице. — Я прошу осмотреть Крушеца, а напираюсь на недопонимание… на твое, моя дорогая живица, недопонимание.

Зиждитель медлительно убрал руку от лица, положив ее на облокотницу кресла и махонисто раскрыв очи, блеснул их темнотой в сторону демоницы.

— Нет, Господь Перший, это не недопонимание, — казалось голос Кали-Даруги звончато зазвенел, будто она начала гневаться и враз голубоватая ее кожа приобрела более насыщенный цвет, особенно в районе щек. — Это совсем иное. Это, какая-та болезненная тревога, связанная уже даже с тем, чего просто не может быть. Не надобно себя все время изводить этим страхом Господь. Лучица будет здоровой. Никаких изъянов у нее не будет, если мы правильно станем себя вести и создавать условия. Но на Господа Крушеца, — рани говорила величание лучицы токмо тогда, когда хотела повлиять на своего Творца. — Весьма не благостно влияет ваш страх. Сие, поколь ощущает только Родитель, но я уверена, вскоре почувствует и лучица. А почувствовав начнет беспокоиться, теребить себя и плоть… И все наши усилия, каковые были приложены, чтобы божество умиротворилось разрушаться. Ведь Господь Крушец такой хрупкий, нежный, чувствительный мальчик, особенно остро ощущающий вас. Вам Господь надо успокоиться и прислушаться к моим советам. Так как нам надо сейчас, поколь вы и я тут, в Млечном Пути решить все вопросы о будущей защите лучицы и создании для нее благостных условий в жизни последней ее плоти.

Старший Димург неспешно сомкнул очи и несильно вогнал перста обеих рук в локотники кресла, стараясь вроде удержаться на нем и не упасть, впрочем, с тем выражая на своем лице полное смирение. Так как он ведал, что ноне Кали-Даруга, общаясь с Родителем, выполняет только Его указания и не станет слушать ни в чем Першего… хотя, несомненно, весьма желает своего Творца успокоить. Темряй гулко выдохнул, и, сойдя с места, направился к выходу из залы, оставляя Отца и Кали-Даругу один — на — один, вероятно, не в силах переносить волнение одного и явственное пререкание другого.

— Малецык, куда ты? — мягко вопросил Перший, уловив тягостное трепыхание в сыне, и тотчас открыл очи. — Побудь тут, мой дорогой, я обговорю с Кали-Даругой касаемо Крушеца и потолкую с тобой, ибо тебе пора отбыть. Вежды ждет тебя в Голубоватой Вьялице, чтобы отдать поручение. Он оногдась со мной связался и доложил, что Родитель, так и не приняв его в Стлязь-Ра, дотоль, однако, продержал в пагоде в Отческих недрах, в Ра-чертогах… Теперь повелел отправляться в Галактики Димургов и заняться своими прямыми обязанностями, в частности приглядом за младшими членами печищи.

Широко растянулись уста на лице Кали-Даруги, живописав облегчение и довольство. Очевидно, помилование Вежды стало ее заслугой… ее заступничеством за мальчика пред достаточно суровым Родителем.

— За Татанией поколь приглядит Опечь, а ты, мой милый скорей всего отправишься в Уветливый Сувой проверишь населенные тобой системы, и в целом Галактику, — ровно продолжил свои пояснения Перший, так словно дотоль его Темряй о чем вопросил.

Старший Димург приподнял правую руку с облокотницы и легохонько повел перстами в бок, указывая на пустое кресло, оное будучи не занятым степенно начало распадаться на части, и от него вверх стали отлетать поколь маханькие лохмотки сизых облаков. Темряй резко качнул головой, выражая тем огорчение по поводу произошедшего в Татании, однако послушав Отца направился к креслу и неспешно на него опустившись, сим прекратил распадение облачных масс. И стоило младшему Димургу умиротвориться на кресле, сказывать вновь принялась Кали-Даруга:

— Господин, очень способный мальчик, и вне всяких сомнений научится достаточно мирно и благополучно переносить видения, для того нужно немного время. И, безусловно, Господь Крушец также овладеет этими нестандартными для его юности аномалиями в становлении. Однако в следующей жизни плоти, необходимо, чтобы подле лучицы было существо, ожидающее несколько неадекватное поведение человека с самого детства. Поколь плоть повзрослеет и Господь Крушец научит ее правильно воспринимать и переносить видения. Чтобы не получилось, так как однажды произошло с нашим милым мальчиком Господом Мором. Когда дражайший мальчик, находясь в человеческой плоти, и проявляя свою божественность, чуть было не погиб от людского безумия… — Кали-Даруга на малость прервалась и весьма пронзительно воззрилась на Першего, словно в чем его упрекая, а когда тот едва заметно кивнул, дополнила, — потому я хочу вам, Господь Перший, предложить воспользоваться помощью созданий Господа Огня. И после появления лучицы в плоти сменить кого из ее сродников на упыря. Безупречно похожее создание, втянув в себя плоть, мысли человека станет неоценимым помощником, охранной и поддержкой лучицы. При том упырь никак не выдаст своего существования отличием оттого, кого поглотил. Не проявит собственной истинности перед плотью, самостоятельное становление каковой, станет тогда иметь особое значение.

Задумчиво оглядывая рани, Перший совсем немного медлил, а после как-то и вовсе лениво отозвался:

— Если нужен упырь, надобно связаться с малецыком Огнем… Когда должно прибыть это создание, с Воителем или раньше.

— Желательно, чтобы упырь и милый мальчик Бог Воитель прибыли до смерти нонешней плоти, — ответствовала Кали-Даруга и в очах ее заплескались, вскидывая вверх лепестки золотого сияния, пожирающие всю черноту там. — Чтобы я с мальчиками Велетом и Воителем потолковала и обсудила все. И они знали, как надо будет себя вести и поступать… Оно как, вы, Господь Перший знаете, что последнее вселение лучицы, скорее всего, совпадет со сменой моей оболочки. И тогда я не смогу не только присутствовать в Млечном Пути, но вряд ли даже сумею, что-либо дельное подсказать.

— Ты не любишь Землю, Отец? — довольно грустно молвил Яробор Живко вроде, и, не спрашивая, а утверждая. Он вновь втянул в себя солено-вольный дух океана, и неспешно опустившись, присел на каменную гладь высокого брега.

Они с Першим были тут уже значительное время, и ноги юноши также как и спина слегка загудели, требуя или движения, или более удобной позы. Яроборка согнул ноги в коленях, и, подтянув к себе, обвил руками, притулив на одну из коленных чашечек подбородок. А взгляд его все еще блуждал по водам раскинувшегося впереди океана, на волнующейся поверхности которого почасту мелькали всклокоченные белые завитки волн, словно идущих в скок вихрастых коней, вскидывающих свои гривы.

— Мне сложно сказать Ярушка, люблю я Землю, иль нет, — благодушно отозвался Перший, и, опустив голову, воззрился на сидящего подле его ног мальчика. — Ибо неможно говорить о любви к созданию, которое обобщенно видишь первый раз.

— Ты никогда до этого не был на Земле? — удивленно вопросил юноша и резко вскинув вверх подбородок, уставился в нависающее над ним темное лицо Господа, будто объятое со всех сторон белесыми пежинами облаков, неспешно колыхающих своими боками в небосводе.

— Всего один раз… Да и то нельзя сказать, что был. Просто в свое время посещал капище Расов, которое находилось на одном из материков Земли, — с расстановкой ответствовал старший Димург и малозаметно просиял улыбкой. — Это было очень давно, по человеческим меркам… Скажем так на заре времен… когда и Земля, и люди, живущие на ней, были молоды, чисты и прекрасны… Когда они слыли детьми Богов и помнили имена своих создателей. А по поводу красоты… так я видел такие вещи, оные в сравнении с мощью биений волн океана, о грани этой каменной стены, можно назвать шорохом, каковой издает трепещущая в лучах ветра листва. Красота, это величественность дальнего космического пространства, где колыхаясь вечно движутся частицы бытия.

Господь смолк… И на чуть-чуть здесь, на берегу океана, и впрямь наступило безмолвье… И сие несмотря на рьяные попытки волн пробить в каменной преграде себе путь… Несмотря на яристые капли вырывающиеся кверху и обдающие своей солоноватой капелью и сам рубеж брега, и лицо сидящего на нем мальчика.

— Знаешь, Отец, — протянул неуверенно Яробор Живко и замолчал, вновь воззрившись на водную поверхность.

После последнего обморока, довольно-таки продолжительного, мальчик и вовсе перестал называть старшего Димурга по имени, лишь обращаясь к нему как к отцу. Он какое-то время был весьма замкнут, и даже не желал близости с апсарасами, словно настойчиво вслушиваясь в то, что ему повелевает Крушец. Однако погодя, очевидно, обретя себя и избавившись от указаний Крушеца (о которых последнего вновь попросил Перший), изменил свое поведение, став не только спокойней, покладистей, прекратив себя принижать, но и сменив обращение к старшему Димургу с Першего на Отец.

— А ведь выходит все смертно, — дополнил юноша погодя и тягостно передернул плечами, ибо последним и столь тяжелым видением была сызнова погибель Земли. — Все, не только люди, звери, растения, но и планеты, и верно Боги.

— Такого понятия как смерть, — немедля принялся пояснять Перший, поелику они с рани покуда, как им казалось, не могли снять тягостного ощущения с мальчика оставленного не столько самим видением, сколько желанием Крушеца не тревожить братьев. Потому ноне Бог отвечал почти на все вопросы, не стараясь как было дотоль уйти от ответа. — Каковое в него вкладывают люди, не существует. Впрочем, это допустимо сказать и про многое иное, что или кого человечество помещает в узкие рамочные клети. Про саму же смерть можно молвить иначе… и это понятие будет более точным. Сама смерть является только переход из одного вещественного, а порой и пространственного состояния, в другую структурно-временную материю. Во всем, что ты наблюдаешь округ себя. — Бог легохонько вскинул вверх левую руку и описал ею коло, отчего еще мощнее вздыбилась на океанских водах заверть волн. — В том, что есть в тебе или вне тебя, мой бесценный мальчик, присутствует так называемое коловращение, круговорот… Погибшая, разлагающаяся плоть живого создания дает питание почве, коя посем вскормит растительность. Зелень степных, луговых трав вмале напитает собой чадо, растущее в глубине лоно матери, а после рождения наделит вже его ростом и силой, придаст ему мощи. Однако, погодя, создание вновь попадет в почву, насытит ее и дарует новый цикл круговорота… Впрочем, в тот миг, час, день, месяц или год, когда плоть существа переваривается в почве, питает растение, аль малое чадо, живет, бытует иное понятие коловращения… Смысл его в том, что всякое создание, не важно, животное ли, человек ли, рождая себе подобных, тем самым дарует существование всем своим потомкам, не только детям, внукам, правнукам… всем отпрыскам… С тем и сам дотоль получив сие физическое бытие от своих предков, пращуров, таким образом, не нарушая еще одного вида, так называемого малого коловорота.

Старший Димург нежданно прервался, но только для того, чтобы опустившись, присесть подле юноши на каменистое полотно брега. Он резко принял свой самый малый рост, что сделал пред мальчиком впервые, и нежно приобняв его за плечи прижал к себе. Очевидно, жаждая стать ближе… как можно ближе к тому, кого любил так сильно… к тому, кто был сутью этой плоти.

— Но есть более значимое понимание круговорота, — продолжил Господь медлительно. — Это когда гибнет система, созвездие, Галактика… Но даже тогда те самые мельчайшие частицы, газы, пыль кои остаются, всяк раз после любой гибели, смерти, разложения в свое время положат начало иному творению. И вскоре на месте погибшего структурного единства появится нечто иное. Новая конструкция материи… бытия… Ничего не умирает, только преобразуется… изменяется, приобретая высшие али вспять низшие качества, особенности, а иноредь и функции.

Перший ласково прикоснулся губами к макушке головы Яробора Живко, взъерошив вьющиеся волосы на ней выдохом и последним сказанным словом, да замер… Наслаждаясь… Несомненно, наслаждаясь близостью не столько человеческого, сколько собственного, божественного естества обитающего внутри мальчика, такого осязаемо-мощного.

— Теперь я понимаю, почему Родитель не позволял мне встречи с тобой, — произнес юноша, обвиняя в том по незнанию не истинного зачинщика их разлуки, и приклонив голову, словно схоронил ее на груди Бога. — Так как я днесь не смогу без вас. Слишком сильно я связан с тобой Отец.

— Я буду рядом, — успокоительно отозвался Перший, желая ласковыми словами и проявленной любовью успокоить как плоть, так и драгоценного ему Крушеца.

— Все равно, — все также несогласно проронил Яроборка в грудь Зиждителя, прикасаясь устами к серебряной глади сакхи. — Дотоль я томился, но думая, что вас нет, аль вам не до меня, мог жить средь людей. Теперь я хоть и понимаю, что должен быть на Земле, все же ощущаю мощную потребность, находится подле тебя Отец. — Видимо, это всеобъемлющее желание владело не столько мальчиком, сколько лучицей. — И я боюсь Отец, что тоска меня изведет… И не помогут мне ни Айсулу, ни Толиттама, ни даже милая Кали. — Порывчато дернулись черты лица Яробора Живко и зримо скривились полные, алые губы. — А, что такое упырь, Отец? — все — таки справившись с собственной слабостью и стараясь отвлечься, вопросил он.

Теперь явственно шевельнулись черты лица Першего, и по ним зараз пробежала зябь изумления. Он заботливо обхватил перстами подбородок юноши, и слегка приподняв голову, всмотрелся ему в лоб, но лишь затем, чтобы миг спустя также скривить полные уста.

— Откуда ты слышал, про упырей? — уже, впрочем, ведая обо всем, вопросил Бог.

— Недавно, я еще спал… али не спал, мне трудно о том решить, — начал мальчик и туго пожал плечами, с тем не в силах перевести взгляд от больших очей Господа, где темно-коричневые радужки поглотили всю склеру и словно зрачок. — Я слышал, как ты сказал Кали, что малецык Огнь обещал передать упырей и зародышей вместе с Воителем, когда тот прибудет в Млечный Путь. «Зародышей?» — вопросила Кали. «Да, зародышей, — ответил ты. — Потому как, передал малецык, их срок жизни вельми короток, поелику они не совершенны.»

— Ты поразительный мальчик… малецык… мой дорогой, бесценный малецык, — это кажется Перший и не сказал, а только дыхнул, не отворяя рта, и легкое дуновение огладило кожу лица юноши. — Поразительно — неповторимый… Правильно говорит Кали-Даруга и Родитель уникальное совершенство.

Той молвью старший Димург, определенно, ласкал Крушеца… Крушеца который и был тем самым уникально-изумительным творением, а не простой, слабый, и всего только любознательный мальчик Яробор Живко.

— Я не подслушивал. Я всего-навсе слышал… Я слышу тебя мой Отец, — отозвался Крушец, передавая послание через мальчика… однако мысленно так, чтобы мозг не сумел переварить посланную молвь… и теперь уже не пользуясь губами, голосом Яроборки.

— Мой милый, любезный, так ты мне дорог, — теперь старший Димург шевельнул губами. Он видел, что лучица уже сейчас могла мысленно общаться сквозь мозг мальчика с ним, но поколь не разрешал того ему делать, абы не навредить плоти. — Ты такая бесценность… Чего стоит только, что порой ты слышишь молвь моей змеи… Змеи которую никто кроме меня и Родителя не воспринимает.

Змея, допрежь спящая в венце и также как ее владелец приобретшая свой самый малый рост, внезапно резко отворила очи и легохонько склонив вниз треугольную голову, уставилась ярко-изумрудными очами без какого-либо зрачка аль склеры на мальчика. Абы это было действительно изумительно, и указывало на особые способности Крушеца. Способности сравнимые токмо со способностями самого Родителя. Крушец пусть и нечасто, но не только слышал молвь змеи перемешивающей слова и шипение, но даже умел направить ее в мозг мальчика. Потому в один из вечеров (коли так можно молвить про пребывание на маковке) Яробор Живко и поведал об услышанном Кали-Даруге… А демоница, как и положено, доложила о данном разговоре Родителю и своему Творцу.

— А по поводу упыря? — вновь поспрашал юноша, направляя рассуждение старшего Димурга в ту область, коя его интересовала.

— По поводу упыря, — медленно протянул Перший, несомненно, обдумывая каким образом из созданной ситуации можно выйти без особых объяснений. — Это творение малецыка Огня, из печищи Расов. Какое-то необычное создание, понадобившееся Кали-Даруге.

— Упырь, создание оное может втягивать в себя плоть и мысли иного существа, — усмехаясь, молвил мальчик и порывчато выдернув из перст Бога дотоль удерживаемый подбородок, обидчиво опустил голову. — Кали была более открыта, — заметил Яробор Живко и воззрился вдаль океанских вод идущих зябью. — Просто думал ты, Отец, скажешь мне больше. Но ты почему-то совсем ничего не пояснил. Надеюсь, этот упырь, который по преданиям лесиков есть выходящий из чрева оземи мертвец, тело которого не придали огню, и сосущий у заплутавших людей кровь не прислан, чтобы втянуть мою плоть и мысли.

— Что ты такое говоришь, — то был не вопрос, а прямо-таки опечаленный стон Першего. И он, склонившись к голове мальчика, прильнул к ней губами. — Твои мысли, чувства… твой мозг, плоть все бесценно… Не то, чтобы упырь, никто не дотронется до этого совершенства… Тем паче ты находишься под особой опекой Родителя, ибо неповторимый малецык по своей сути.

— Тогда зачем привезут упырей? — многажды ровнее поспрашал Ярушка явственно волнуясь за что-то.

Господь сразу ощутил ту тревогу и мысли юноши, словно они просочились чрез вьющиеся лохмы волос, каковые Кали — Даруга, несмотря на частые просьбы, не состригала, точно данная длина, шелковистость и почитай, что мелкая кудряшка доставляли ей радость.

— Не беспокойся, это не связано с тобой Ярушка или Айсулу, Волегом, — пояснил успокаивающе Перший и его голос днесь не звучал, как бас, наполнившись той самой мягкостью и бархатистостью присущей баритону. — Упырей привезут не скоро. Порядка трех — четырех десятилетий спустя, когда на смену Мору в Млечный Путь прибудет Воитель.

Яробор Живко туго вздохнул, поелику слышал это уже не впервой и, конечно, от Кали-Даруги, которая степенно готовила его к мысли, что когда-нибудь Першему придется его покинуть. Мальчик уже не раз вопрошал демоницу почему вслед за старшим Димургом должен будет отбыть и Мор. Однако неизменно получая от многомудрой рани Черных Каликамов ласку и умиротворение, вскоре стал принимать то хоть и весьма отдаленное событие, как должное.

— А эти упыри, они похожи на людей? — вопросил юноша, окончательно успокоившись, что те существа не сменят, не всосут плоть и мысли дорогих ему людей. — У них также как и у нас есть руки, ноги, голова. И почему интересно все иные творения общим своим обликом похожи на человека.

— Правильнее сказать на Богов, мой бесценный, — все еще голубя волосы мальчика на его макушке своим дыханием отозвался Димург. — Будет верно молвить, что создания, коим является и человек, сотворены по образу Бога. Самый идеальный вариант жизнеспособного творения, имеющего две верхние, две нижние конечности, голову и туловище. Ну, а там вже как решил Родитель аль Боги. Однако как выглядят упыри я тебе, Ярушка не могу сказать, ибо скорее всего и не видел их… Но если и видел, чего нельзя также отклонять, всего только раз…два… И посему, конечно, их образа и саму встречу не запомнил. Это весьма молодые творения малецыка Огня… поелику и сам этот Зиждитель очень юн. Малецыки, конечно, всяк раз показывают мне свои творения, и почасту интересуются моим мнением, али просят помощи… Но, я, мой милый, скажу честно, не всегда запоминаю показанные мне творения… Не всегда помню их, даже ежели участвовал в том творении.

— А малецыки на твое запамятство не обижаются? — поинтересовался Яробор Живко, подумав, что если бы Господь не запомнил его творение, он вельми тому обстоятельству огорчился.

— Нет… они не досадуют. Они понимают, что я весьма занят и благодарны тому, что я уделил им свое время, подсказал и побыл вместе, — молвил старший Димург и медленно расплел свои руки, дотоль прижимающие к груди мальчика, также неспешно поднявшись с каменной глади брега на ноги. — Да и я всегда могу повернуть толкование в том направлении, что малецыки не почувствуют мою неосведомленность. Это только ты, моя драгость, ощущаешь своим бесценным естеством, что я желаю не отвечать на твой вопрос, ибо обладаешь особой чувствительностью.

Перший испрямив спину, наново приобрел положенный ему как Зиждителю рост, вернув положенные размеры и своему венцу и змее в навершие его. Своей массивностью он вроде как загородил уходящее на покой солнце, днесь выбросившее по окоему зеленой дали земли золотисто-розовые полосы, придав ей какое-то парящее колебание, точно преломляющихся меж собой поверхностей грани. Таковая же зримо-колеблющаяся дымка, только наполненная голубизной света отражающаяся от сини воды парила и над океаном придавая ей зябкое дрожание, словно каждый морг встряхиваемого живого, дышащего и думающего создания.

— Ярушка, хотел кое-что тебе показать, — спустя время сказал Перший и подол его сакхи легохонько качнулся, точно тело Бога сотряслось от беспокойства.

Мощное… почти черное пятно-тень, не имеющее очертаний, отбрасываемое старшим Димургом, похоже, не просто окутало сидящего мальчика, оно будто сменило цвет и самого камня, придав ему черноту с яркими бликами золотого сияния.

— Если ты пожелаешь, мой дорогой, — добавил Перший. — Я отнесу тебя в иное место, и покажу вельми занятное. Я там дотоль не бывал, но Темряй поведал мне, что сие место весьма незабываемо — красивое. Хочешь?

— Темряй, — болезненно протянул мальчик, так как до сих пор не смог пережить сначала расставания с Вежды, а после еще и с Темряем, каковой отбыл не простившись… Оставив Яробору Живко отображение чудного зверя, оное ему передал Перший, и который достаточно долго потом прыгал по комле, поколь сам по себе не рассеялся.

— Да, Темряй, мой милый, — мягко произнес старший Димург, чувствуя всю тоску лучицы по себе подобным и весьма тревожась за ту чувственность. — Темряй там бывал почасту, когда расселял людей в Млечном Пути. И он сказал, сие место непременно тебе понравится.

— Да…да, отнеси Отец, — торопко выдохнул Яробор Живко.

И тотчас вскочил на ноги. Мальчик стремительно развернулся лицом к Господу, и, протянув ему навстречу правую руку, ступил, как тот допрежь учил, довольно-таки близко.

— Только, этот полет будет несколько резким, — нежно пояснил старший Димург. — И слегка собьет дыхание, потому как только почувствуешь под ногами твердую почву, сразу глубоко вздохни.

Бог крепко ухватил юношу за протянутую руку, прикрыв всю кисть свои долгими конической формы перстами, и положил левую длань ему на спину, таким образом, придержал.

— Надеюсь, живица не станет на меня серчать, — дополнил Господь и чуть зримо просиял.

Яроборка напоследок оглянулся. И с нежностью воззрился вдаль накатывающей океанской воды, несущей на себе загривки пены, шибутно кивнув. Да лишь потом сомкнул, как указывал при перелете Перший, глаза.

— Готов? — вопросил старший Димург и юноша так и не понял, сказал Бог это вслух или слышимо только для Крушеца… Крушеца, каковой, как давеча осознал для самого себя мальчик, и есть будущее божество, суть Першего. И чьей малой частью является он… он, Яробор Живко.

Глава двенадцатая

Прошел, верно, миг, как от жарких лучей солнца, ласкающих левый бок мальчика и в частности, припекающих его щеку, что-то отделило, словно плотной стеной выросшая преграда. Она, кажется, взяла в полон не только слева, справа, снизу и сверху, но окружила со всех сторон Яробора Живко, поглотив свет, дуновение, тепло. Она очевидно сжала и пространство округ него и Бога. Она стиснула и все его тело так, что скрипнули тугой резью кости, остановилось течение крови в венах, вздрогнув, перестало стучать сердце и вырабатывать воздух легкие. Резкий рывок, схожий с однократным сокращение мышцы, в доли секунд сплюснул в тугую, комковатую частичку тело юноши и почудилось, стремглав бросил куда-то в темную безбрежность… Та самая черная даль растеклась и пред очами Яробора Живко и, похоже, заструилась внутри его махунечкого, неживого, однако однозначно существующего тела.

Также энергично, как дотоль мальчик утерял способность ощущать собственное тело и пространство околот себя, ноги его оперлись о что-то твердое. Сердце, в мгновение ока, расширившись в груди, ударилось о его стенки, и единожды растянув в размахе все вены, капилляры, артерии протолкнуло по ним кровь.

— Глубоко… глубоко вздохни, мой бесценный, — мягко прозвучал бас-баритон Першего, вроде не снаружи, а внутри головы юноши.

И Яроборка немедля исполнил указанное, глубоко вогнав в затрепетавшие легкие мощные струи воздуха. Малозаметно дрогнули его губы и конечности, толи от порывистого ветра, огибающего фигуру, толи от нежданно ставшего тугим воздуха, вроде не желающего втягиваться носом. Воздух не просто тяжело входил в ноздри, он, не до конца спускался к легким, оглаживая их макушки, поелику там ниже они склеились али стали какими-то тяжелыми. Перста и длань старшего Димурга все еще ласково удерживающие голову мальчика резво прошлись по его спине, засим по лицу и груди, точно покрыв кожу и серебристую материю сакхи легкой дымкой. И тотчас Яробору Живко удалось вздохнуть глубже, и одновременно пробив слипшиеся легкие до их завершения снять всякую тяжесть с собственной плоти.

— Можешь открыть глаза, — заботливо молвил Перший, и выпустил из своей длани руку мальчика.

Ярушка отворил очи и огляделся. Сейчас над ним раскинулся белесый купол неба, подсвеченный с одного окоема пурпурно-золотой полосой уходящего на покой солнца. Три круглых, белых спутника больше походящие на облачные пятна, поместились в небосводе друг над другом, по мере удаления от планеты, уменьшаясь в размере. Чудилось, спутники еще не напитались положенным им сиянием и висели как раз супротив пурпурно-золотой полосы света. Их мало-помалу наполняющиеся желтым сиянием поверхности рассылали вкруг себя ореол песочной зяби света, будто расходящегося в разные стороны легкого колебания волн. Ближайший из спутников в виде мощной, круглой тарели таращил на Яробора Живко свою неравномерно окрашивающуюся поверхность, где лицезрелись вспученные более яркие склоны гор, али вспять притопленные, приглушенные пятна впадин. Малозаметным бликом желтоватого сияния поблескивал третий спутник, почти вдвое меньший в размахе, чем первый и тот, что поместился в средине да малость правее, поражая своей залащенностью полотна.

Ровное каменное плато, на котором находились Господь и мальчик высоким, ровным многогранником покоилось в поднебесье. Густые сизо-белые облака али тучи подкатывая к самому каменному полотну стен, отвесно спускающихся вниз, плотной своей массой скрывали и саму планету, и близлежащие однозначно каменные вершины горной гряды, о существовании каковых можно было догадаться по тусклым пежинам утесов, прикрытых дымчатыми завесами атмосферы. Само же плато сине-черное, словно ночные небеса на Земле, впрочем, как и стены, поражали взгляд своей отполированностью, без какого-либо существования на ней растительности аль животного мира. Изредка, правда, на ней просматривались в покатых, и вовсе крошечных, выемках чуть-чуть колеблющиеся под порывами ветра лужицы воды… И тогда и сам камень, и вода, на удивление окрашивались в ярко-алый цвет, цвета пролитой человеческой крови.

— Как красиво! — мальчик это не просто молвил, он это выкрикнул.

И торопливо сойдя с места, подступил к самому краю отвесного плато, воззрившись вниз, на цепляющиеся своими сизыми языками облачные испарения, жаждущие доползти до самой макушки, пенящие раскинувшиеся до окоема небосвода облачные воды… клубящиеся и бурлящие точь-в-точь, как речное горное течение.

— Это не Земля?! — вопрошая и одновременно утверждая высказался Яроборка и срыву вздев голову уставился на расположившиеся позадь друг друга спутники. — Что это за планета? — теперь уже он поспрашал и торопливо присел на корточки, желая разглядеть лежащий под облачными испарениями мир.

Старший Димург стоявший от мальчика в нескольких шагах неспешно подступил к нему, и, остановившись, почитай на самом краю плато, слегка вскинул вверх руку, резко дернув перстами так, словно хотел разорвать испарения облаков. Из кончиков его пальцев неожиданно выплеснулось золотое сияние, то самое, каковое придавало его темной коже божественность и россыпью капели улетело вниз… Туда в роящиеся клубы облаков. Вмале украсив сизые полотна желто-медными бусенками. Еще доли секунд и бусенцы многажды вспухнув, образовали объемные пятна желтых туманов… Оные словно надавив сверху на сизые облака, степенно стали опускать их вниз к земле, однова с тем делая их внутренности многажды более разрозненными.

Облака, право молвить, опускались не всей массой, а токма значимым куском, как раз той частью, на которую и просыпалась с перст Бога золотая капель. Все же остальное полотно дымящегося облачного ковра продолжало висеть на прежнем месте, касаясь своими патлатыми краями самого неба и начавшей наполняться синевой пурпурно-золотой полосы, подобно прочерченными повдоль купола линиями.

Тот же кусок испарения, который Господь заставил осесть, невдолге дотронулся и вошел в багряные кроны деревьев, впитался в широкую, сине-зеленую полосу реки, пробившей свой узбой средь однородного месива леса. Оземь, как оказалось, лежала не столь далеко, ее можно было узреть, но лишь пятнами цвета, разобрать в тех пежинах самой растительности, животных, людей оставалось все же неможным.

— Это покрытый рдяной листвой лес? — сызнова выдохнул толи спрос, толи ответ Яробор Живко и ноне рывком улегся грудью на каменную гладь плато, выдвинув вперед голову, и желая рассмотреть стелющийся внизу мир.

— Осторожно, — не скрывая тревоги проронил Перший и сам опустился на корточки подле мальчика, упершись правым коленом в каменный уступ и обхватив левой рукой того за стан. — Голова закружится, и оттого волнения придут видения. Здесь достаточно высоко и ты не разглядишь, мой дорогой, раскинувшуюся внизу лесистую местность и брега довольно-таки мощной реки. И, да, мой мальчик, эта иная планета.

— А как она называется, эта планета? — спросил Ярушка, заворожено вглядываясь в багряные кроны деревьев, идущих сплошным ровным ковром.

— Это планета Лесное Чело в системе Шуалина, — задумчиво пояснил Перший и провел враз затрепетавшими перстами, по каковым вельми скоро пробежало золотое сияние, по спине мальчика. — Это одна из тех планет в многочисленных системах Галактики Млечный Путь, где существует человеческая жизнь, подобно земной. Можно сказать даже сродни вам, ибо в частности мои отпрыски были привезены сюда из одной Галактики Весея… Галактики Мора… Тогда необходимо было в короткий срок собрать людей и привезти в Млечный Путь. И я попросил малецыка Мора этим заняться, посему в короткий срок из достаточно густонаселенной Весеи, отобрали и вывезли в Млечный Путь детей… Достаточно быстро и грубо… Однако я торопился, боялся, что мне откажут, потому несколько изменил своим правилам и детей привезли сначала на Землю, после на Лесное чело… Только засим потомками этих людей, скажем так, вже землян, заселяли остальные системы в Млечном Пути.

Мальчик отвел взор от стелющегося внизу под ним иного мира, каковой наново начало заволакивать сизой дымкой облаков наступающих с окоема и словно наползающих на свободные места, и, вскинув голову вверх, зыркнул в лицо Господа, негромко вопросил:

— Значит в Млечном Пути много жилых систем?

— Нет, не много, — немедля откликнулся старший Димург.

И теперь уже настойчивей обхватив тело юноши обеими руками в области талии потянув на себя, поставил на ноги, тем самым убирая его от края плато, под которым кружили подбираясь к отвесным стенам облака хороня под собой чужой… нездешний мир, в котором однако жили подобные земным люди… Не просто подобные, а их братья…

— Галактика Млечный Путь сравнительно юная, — все еще не поднимаясь с колена и тем, будучи ближе к мальчику, молвил Перший да ласково приголубил его патлатые, вьющиеся волосы, ноне напоминающие клубящиеся внизу сизые испарения. — Она создана Родителем в честь рождения самого юного из Расов, малецыка Дажбы. И предназначается для его управления… Но Небо разрешил крохе малецыку слишком рано здесь управлять… Я о том сказывал брату, пояснял, что малецык мал и хрупок и не сумеет с должным вниманием управлять становлением Галактикой… Какое-то время я даже не позволял того управления творить… Одначе меня не послушали, Дажба стал сам просить… и я уступил… Хотя и с тяжелым естеством. И тогда из Золотой Галактики из созвездия Льва Системы Козья Ножка привезли людей… белых людей и расселили на Земле… Та планета, Зекрая, имела весьма короткий срок существования, как и сама система… Какая та неудачная, человечество на ней в весьма короткий срок потеряла все нравственные ориентиры, и физически стало вырождаться. Я даже не стал вывозить оттуда людей, ибо посчитал такое уродство не должным исправлять…

Бог внезапно прервался и особенно мягко взглянул в лицо мальчика, ласково провел перстами по коже его лба, оглаживая точно какую драгоценность. Он медлительно поднялся на ноги, и, испрямившись, перевел взор на кудлатые полотнища облаков, подползшие к отвесной стене плато.

— И был занят я тогда иным… более для меня важным, — отметил Перший, да положил свою мощную длань на голову Яроборки, тем словно придерживая его от покачивания. — Атефы привозили в Млечный Путь своих людей из двух Галактик… Желтых, как зовете их вы люди белой расы, из Галактики Велета Становой Костяк, а красных из Галактики Асила Травьянда… Малецык Усач погодя, когда приглядывал в Млечном Пути, привозил людей из своей Галактики Крепь и селил в другой системе не в Солнечной… Но у тех людей несколько иной цвет кожи… каковой вы бы белые люди назвали чагравый… Хотя чагравых людей Усач поселил лишь в системе Горлян. Во всех остальных, а их порядка десяти в Млечном Пути только желтых и красных. Черные люди живут в пяти системах, в том числе в Солнечной. Здесь их расселением вначале занимался Темряй, погодя Вежды… Но меня в Млечном Пути интересовало и интересует только одно… ты мой замечательный мальчик… ты мой бесценный малецык. Лишь из-за тебя, моя драгость, я и поселил тут своих отпрысков и посещаю Млечный Путь, ибо для меня днесь значим один ты…

Старший Димург туго выдохнув, похоже, всей своей плотью, отчего заколебалась материя его сакхи, смолк. Молчал и Яробор Живко, всматриваясь в наполняющееся сине-фиолетовым цветом небо, где сияние спутников к своей янтарности стало прибавлять чуть зримую марность, думая о людях каковые жили в Млечном Пути… не только темных, белых, желтых, красных, но и как оказалось чагравых…чагравых, это значит темно-пепельных, темно-серых…

— А здесь на Лесном Чело, как живут люди? Во что они верят? Быть может, тут влекосилам жилось бы лучше, и нет нурманн, со своей безумной религией? — вопросил, немного погодя Ярушка переводя свои думы в слова.

— Думаю тут как и везде, — весьма мрачно откликнулся старший Димург.

А материя сакхи Першего и Яроборки, вторя речи первого, яристо шевельнулись, ибо их встрепал проскользнувший подле порыв ветра, дотоль колыхающий токмо волосы человека и сбивающий движение языка змеи восседающей в навершие венца Господа, иноредь выглядывающего из приоткрытой ее пасти и тревожно ощупывающего пространство подле себя.

— Люди, они всегда ведут себя предсказуемо одинаково, — дополнил свои пояснения Перший и слегка шагнув в бок, прикрыл своим телом от порывов ветра мальчика. — И скорей всего тут вмале будет также как на Земле… также как по большей частью на других планетах Галактик. Не важно, под чьим управлением они находятся… Димургов, Расов, Атефов… Не важно, какой цвет их кожи белый, черный, желтый, красный, бежевый, чагравый, розовый, синий, кремовый, марный. И если на Лесном Чело ноне человечество не достигло того, что сейчас существует на Земле… то пройдет порядка десяти тъмы лет и здесь также появятся свои нурманны, ашеры. На Земле, конечно, все шло несколько скачкообразно, потому как на ней чаще бывали Боги, их творения и народы, оказывающие влияние на верования, любомудрия, учения и мастерства… На Земле созданы все условия, чтобы жил драгоценно-уникальный Ярушка, она находится под особым вниманием и присмотром Зиждителей и Родителя… Потому там столь скоротечное развитие людей и единожды более благостные условия существования в целом всего человеческого рода.

Господь, склонив голову, с невыразимой теплотой взглянул на собственное создание, которое своим сиянием уже приметно наполняло и саму голову, и всю остальную плоть. Яробор Живко, слушая внимательно Першего, между тем рассматривал степенно темнеющее небо, несмотря на сияние трех спутников обволакивающееся в марность цвета, впрочем, с тем заслоняющее мерцание звезд. Он неспешно вздел вверх руку и ухватив Бога за указательный перст, крепко его сжал в том пожатие передавая ему всю свою любовь, такую же сильную каковую испытывал и сам Крушец. Димург ласково улыбнулся проявлению тех чувств… не только человеческих, но и божественных и наполнил кожу лица золотым сиянием, сделавшись точно Златым Господом, схоронив в сем сияние и само серебристое сакхи.

— Когда-то Темряй, — приглушенным голосом дополнил Димург, словно страшась спугнуть приближающуюся ночную тишь планеты. — Весьма любящий создавать новые творения, предпринял очередную таковую попытку и заселил Лесное Чело какой-то удивительной тварью. Небо, к оному, засим он обратился за помощью, абы не мог справиться с тем разрушительным творением, сказывал мне, что это была крылатая змея с долгим хоботом с одной стороны и птичьим клювом с иной, вельми громко кричавшая… Так громко, что люди и звери оттого вопля падали замертво. Аспид, так назвал малецык созданную тварь, поселился на этом плато, и, слетая вниз опустошал не только сами леса, но и людские деревеньки… Где на тот момент жили малые детки, духи и нежить…

— И, что сделал с аспидом Небо? — поспрашал заинтересованно мальчик и широко улыбнулся, подумав, что Темряй, явно не равнодушен к змеиному племени и, очевидно, желает научить их летать аки птиц.

— Небо, — усмехнулся Перший, и пригладил волосы юноши, которые будто полы плаща плыли по направлению ветра. — Милый малецык Небо весьма скор на действия, посему сразу же уничтожил аспида. Ведь на этой планете жили не только мои, но и его отпрыски… Он не стал расстраивать Дажбу и меня, рассказав о случившимся многажды позже. Лесное Чело вторая планета после Земли, где стали селить людей… Да и селить их стали с разницей лет в пять-шесть для белой расы… Лет пятнадцать-шестнадцать для темных, желтых и красных, — добавил Бог и смолк.

А насыщенная синь вже полностью завладела небосводом. Соломенный цвет спутников описанных по кругу марностью света все еще ярко освещал саму даль планеты и клубящихся на ней облаков. Она как — то по иному оттеняла и сам небесный купол, одновременно подчеркивая на его синеве фиолетовость долгих полос, нанесенных, похоже, лучами спутников. Она, кажется, оттеняла и две затерявшиеся на высоком плато фигуры Господа и человека, придавая им неестественно неподвижный вид.

Глава тринадцатая

Это были другие края.

Не те, в которых вырос Яробор Живко… не те, по коим досель они шли. И хотя тамошние земли покрывали горные гряды, но, кажется, и сами хребты стали иными, не похожими на дотоль виденные, словно раскрашенные в отличные краски, тона… Наполненные другой растительностью, лесами и вроде как другими по форме и составу взлобками.

Поднимаясь высокими зубчатыми стенами али взгорками, живописующими дуги, они отделялись друг от друга продольными ущельями иль вспять соединялись вздыбленными перемычками, запрудами каменных стен. Почасту горные кряжи образовывали по виду и форме узловатые склоны, поперечные лощины и низменности, наполненные грязе-каменными потоками, глубокие узбои с обрывистыми берегами, расширяющимися в верховьях и сужающиеся в изножье, где текли яристые, буйные в своем течении реки. Те русла рек нежданно резко увеличивались в размахе и становились, более, похожими на огромные межгорные долины, расходившиеся в разных направлениях и всяк раз кромсающие, окружающие их единым, сплошным массивом, склоны. В тех глубоких каньонах, со стремнистыми брегами, местами просматривались мощными пластами широченные пади, и располагались довольно крупные, словно плоские тарелки, озера.

Могутные вершины, венчающие хребты островерхими, каменными пиками были покрыты снегами и льдом даже в самые жаркие месяцы года. Иногда они располагались и на боковых ответвлениях кряжей, разделяя на части глубокие речные желоба. Склоны, подножия сих гор, покрывала низкая луговая растительность, порой, образующая однородные ярко-зекрые подушки. По мере подъема, каковые степенно сменялись на лишенные всякой зелени скальные породы, с более частыми ледниковыми пластами, переливающиеся в лучах солнца на вроде зеркал. И совсем рядом, кажется, в пределах видимости той зеркальности, точно отражаясь в них, по соседним хребтам полосами проходили еловые темно-зеленые и даже темно-синие леса.

Мало-помалу обширные отрожины, понижаясь и теряя оледенение, разделялись, да в свой черед переходили в плато возвышенностей, очевидно подвергшихся катастрофическим разрушениям. Склоны гор в той местности были разбиты глубокими узкими трещинами, расщелинами, ущельями, а навершья их зрелись изредка выровнено-скошенными.

Уже прошел месяц, как Яробор Живко вернулся к влекосилам и кыызам, вместе с тремя апсарасами. Появление которых, как и обещала Кали-Даруга, ни кем не было примечено. Месяц, как сызнова по крутым горным тропам направились люди к землям Дравидии. Днесь, только многое изменилось в жизни юноши, что коснулось и самих людей, ступающих подле. Ибо не только Волег Колояр, не только влекосилы, но и ханы кыызов признав Ярушку старшим, стали безоговорочно подчиняться его слову. Каким образом это произошло, мальчик так и не понял.

Сие, просто, наступило.

Наступило, стоило только Велету оставить его подле утесистой стены горного кряжа огибающего с одной стороны одно из семи озер, откуда Яроборку когда-то забрал Седми и тем порывистым движением рдяной искры изменил судьбу. Наступило сразу, когда мальчик в сопровождении дотоль чуть раньше прибывших туда апсарас, обряженных в более скромные одеяния (не демонстрирующих их прелести) спустились к поселению.

Липень месяц только сменил кресень, и летнее солнце вельми жарко пригревало землю и поднявшиеся, наполнившиеся зеленью травы, когда Яробор Живко неспешно миновав половину селения, в котором его приветственно встречая, клонили голову, признавая тем самым власть над собой, подошел к белой, большой юрте… Как оказалось, за день до возвращения юноши, нарочно установленной для него кыызами. Подле двухстворчатой двери, каковой его ожидал не только Волег Колояр, но и иные ханы. Они трепетно склонили пред мальчиком свои гордые головы, признавая без всякого боя его своим рао, как и обещала Кали-Даруга… Еще раз, подтверждая истину того, что являются лишь малыми крупинками, в руках, своих создателей, Богов.

Яробор Живко не стал спрашивать Волега Колояра почему такое случилось. И вообще не поинтересовался, что происходило в эти четыре месяца его отсутствия. Он также не рассказал никому о том, чему стал сам очевидцем, где был… так как его не вопрошали.

Вельми трепетно прошла его встреча с Айсулу, которая показалась около его юрты, лишь к вечеру…точнее к ночи, оная неспешно притушив сияние дня, схоронила и все иные краски. Айсулу вошла в юрту тогда когда блики костра, разведенного по просьбе мальчика Арвашей, осеняли его укрытые белым войлоком стены. Яробор Живко сидел на приподнятом над полом широком ложе, плотно устеленном мягкими теплыми одеялами и россыпью подух, неотрывно глядя на вспенивающееся пламя огня, поедающее древесные угли, как и многое иное, появившееся тут нарочно для удобства. Апсарасы поселились в соседней менее значимой юрте подле своего господина, хозяина, как они теперь величали юношу и ноне, по его просьбе ушли к себе, подготовив все ко сну.

Остановившись обок, чуть слышно скрипнувшей, створки двери Айсулу замерла, так как видела мальчика после долгой разлуки впервые. Яробор Живко, очевидно, почувствовав тот взгляд, резко вскинул голову и воззрился в лицо девочки, а после, также стремительно поднявшись с ложа, подскочил к ней впритык. Теперь он был не просто мальчик, а мужчина, каковой имел близость не только с Толиттамой, но и с Арвашей, и с Минакой.

— У нас нельзя, — встревожено шептал Ярушка на как всегда запросто звучащее предложение демоницы насладиться близостью не только с Толиттамой. — Нельзя такое творить. Это безнравственно… распутство. Нельзя иметь много женщин, нужно выбрать единственную спутницу и всю жизнь хранить ей верность.

— Правильно, дражайший мой господин, — также настойчиво, но много ровнее отозвалась Кали-Даруга. — Спутницу… супругу… жену… половинку надобно иметь одну. Вам, к примеру Айсулу, но так как вы божество, господин, не зачем лишать себя радости. Это пусть люди держат себя в узких рамках, або стоит им позволить хотя бы самую малость, они в короткий срок примутся развратничать, блудить, проявляя истинность собственного несовершенства. Но, вы, господин, иное… Вы, божество, и днесь можете позволить ту радость себе. Тем паче Арваша и Минака не люди, а апсарасы.

Яробор Живко резко схватил девочку за плечи. Ее теперь уже достаточно длинные, черные волосы, покрывающие плечи и спину зримо заколыхались. И в такт им затрепетали тонкие, рдяные губы, а в голубых очах проступили крупные слезы. Они не просто заполнили радужную оболочку, они точно изморозь повисли на долгих, черных, загнутых ресницах.

— Айсулу, — чуть слышно шепнул юноша, ощутив внутри себя нежданно нахлынувшую мощную волну тепла и того самого пульсирующего биения плоти.

— Люблю тебя, — то он уже выдохнул ей в уста… али вспять, то продышала девочка, прикоснувшись к тому, кого любила больше всего на свете.

А пламя в костерке расположенное в центре юрты, и вроде как лишенное свободы, находясь под треножником, тихонечко плеснуло вверх свои долгие лучи. И в мгновение ока выкинуло из себя россыпь ярчайших искорок, воспаривших к своду ночного неба да вже там перемешавшихся с застывшими на месте звездными светилами.

После той ночи, когда Яробор Живко имел близость с себе подобным, и на малеша в той теплоте, что дарила Айсулу, притушил тоску по Богам, он окончательно ощутил себя мужчиной. И потому наутро попросил у Волега Колояра и Тамир-агы разрешить ему жениться на девушке. Свадьбу, как таковую не стали играть, ибо поутру направились в путь, к которому заранее были готовы. Однако осударь и шаман, позволили Яробору и Айсулу наречь себя мужем и женой, прилюдно объявив их единым общим. А Тамир-агы, как и полагалось у кыызов, окурил молодых дымом с вновь разожженного костра, в который положил ветви можжевельника, тем самым скрепляя, окутывая их сердца и тела.

Айсулу была счастлива. И той радостью светились не только ее голубые глаза, но и светлая с легким отливом желтизны кожа лица. Возможно, она и ревновала бы своего мужа к апсарасам, каковые окружали их обоих, своей заботой, учили ее одаривать теплотой и нежностью господина, но данное чувство никогда не высказывала и не показывала, несомненно, находясь под воздействием беса.

Яробор Живко вспять, не долго радовался новым ощущениям, судя по всему, несколько отдалившись от людей за время пребывания на маковке подле Зиждителей. Впрочем, он оказался достаточно мягок и нежен с девочкой, проявляя к ней дотоль несвойственное ему беспокойное попеченье. Хотя почасту отвлекался, отстраняясь от всего происходящего в мощном желании узреть Першего, и это было не только его желание, но и желание Крушеца, все поколь влияющего на жизнь, мысли мальчика.

Одначе предпринятое Волегом Колояром, и, не без напутствия Кали-Даруги, поход в Дравидию, намеченный сразу после возвращения Яроборки, и увиденные новые места, красоты природы к каковым тот слыл не равнодушным, почасту отвлекали его от тоски и смури… Отвлекали не только плоть, но и лучицу. Отдаваясь токмо острой и вельми резкой слабостью в первой и пронзительным вздохом али стоном во второй.

Таким образом, в пути по новым, не хоженым, иным горным краям, потрясающим взор своей величественной мощью, прошел первый месяц после возвращения с маковки четвертой планеты. Кручина то приходящая, то наново отступающая давала возможность в мгновения затишья ощутить Яробору Живко собственную значимость как рао… мужа… человека… Понеже Волег Колояр теперь ни одного решения не принимал без согласования с ним. Как-то само собой, как и многое другое, совет ханов на котором всегда сообща принимали влекосилы и кыызы решения, отошел в небытие, и последнее слово оставалось за рао…

Хотя…

Хотя, точнее будет предположить, последнее слово оставалось за рани Темной Кали-Даругой. Которая нынче и принимала, предлагала, направляла все действия многочисленного народа Яробора Живко, где значились не только влекосилы, кыызы, но и кочевые племена тыряков, дотоль жившие в долине семи озер Алкен-жыз, а днесь также присоединившиеся к переселенцам. И еще раз своим уходом из обжитых мест, подтверждающие мысль, что коли Богам надо, человек становится в той надобности безоговорочной их игрушкой…марионеткой… безвольной крохой.

Яроборка еще будучи на маковке четвертой планеты просил Першего о излечении и возвращении конечностей Волегу Колояру и Бойдану Варяжко. Впрочем, старший Димург, как и Кали-Даруга сослались на то, что таковым излечением подле Богов занимаются лишь бесицы-трясавицы.

Трясца-не-всипуха и впрямь дюже поникшая, после отбытия Вежды с маковки (або достаточно сильно волновалась за своего Творца, опасаясь, что за проявленное им самовольство Родитель непременно его покарает), молча, выслушала просьбу мальчика. Засим, когда он смолк, бесица-трясавица протянув руку, провела тремя перстами по его лбу, словно проверяя, не мучаем ли тот ознобом, и слышимо выдохнув, ответила:

— Господин, плоть нарастить вельми долго. Тем паче неможно содеять на Земле, надобно будет доставить человеческую особь к нам на маковку, что вряд ли позволит Господь Перший. Да и стоит ли? Может проще вырастить новую, коли вам она так дорога, а воспоминания, чувственность всегда можно внести в кодировку. И вот вам идентично похожий оттиск человека.

— Чего? — встревожено переспросил юноша, и лицо его судорожно перекосилось.

Он резко дернулся в сторону стоящей подле демоницы, точно ища в ней защиты, а та моментально отреагировав, приобняла его за плечи. Весьма гневливо рани обдала черным сиянием своих двух очей, в которых на малость схоронилось золотые всплески света, бесицу-трясавицу и сердито проронила:

— Трясца-не-всипуха… Некумека ты бестолковая. Думай, что вообще сказываешь и кому. Глуподурое ты создание. Ежели бы не мой дражайший мальчик Господь Вежды, которому ты дорога и предана, давно б тебя за такую молвь испепелила.

Бесица-трясавица гулко хлюпнула ртом, або носа как такового не имела и единожды свесила вниз голову, руки, изогнув еще большей дугой свою спину. По-видимому, заинтересовавшись предложением господина на кое он и рани так неоднозначно откликнулись, она вновь вспомнила свою грусть и тревогу за Творца и тем самым потеряла всякое желание как к таковому существованию.

После сего предложения Трясцы-не-всипухи, Яробор Живко более не спрашивал о чем-либо таком не только старшую бесицу-трясавицу, но и самого Першего. Пояснив Кали-Даруге, что всего-то и хотел, исправить содеянное злобными деяниями людей. Демоница, как всегда, сумела успокоить мальчика, молвив ему, что порой такие деяния даже не в силах аль мыслях поправить и Богам. Ведь человек должен сам творить свою жизнь и жизнь близких ему людей, а иначе в ней не будет смысла. Кали-Даруга смогла убедить юношу в том, что отличие… именно отличие, а не ущербность Волега Колояра и Бойдана Варяжко, есть показатель их духа, которому стоит только восхищаться.

Глава четырнадцатая

Та самая возвышенность с достаточно пологими расчлененными хребтами скальной породы, точно подвергшаяся катастрофическому разрушению, обращенная к северу и вовсе местами была покрыта скоплениями битыша, измельченного камня и гальки не только у подножия, но и много выше по склонам… Там где пролегал путь бредущих в поисках лучшей доли, земли, воли людей… Таких разных не только на внешность, но и по мыслям, верованиям, и, вероятно, умственным способностям: влекосил, кыызов, тыряков. Определенно, если бы не Яробо Живко не произошло б этого утомительного перехода. Кто знает, возможно не было бы уже в живых и самих влекосилов и кыызов, гордых, вольных людей предпочитающих бесчестию собственную гибель, по сути сбереженных от той самой смерти указаниями Богов.

Влекосил и кыызов оным на пути волею судьбы… небес аль простым, случайным совпадением встретился мальчик… Мальчик внутри которого поселился и ноне рос в грядущем уникальный и неповторимый Господь Крушец.

Люди, однако, от месячного перехода чрез довольно-таки сложные, скальные гряды гор устали, но вряд ли получили право передохнуть, если бы не их рао. Яробор Живко лишенный возможности спать вдосталь, да еще и в нарочно для того придуманной кочевыми народами (али, что точнее, когда-то дарованной их учителями, вскормленниками) юрте в тепле и роскоши, которую для него создавали апсарасы, за время перехода очень утомился, и последнее время чувствовал себя разбитым. Эту слабость на Кали-Даругу моментально передал прицепленный к мальчику бес. И демоница повелела срочно сделать привал.

Раскинувшаяся на много вдаль мощная долина, где вид земной поверхности по большей частью представлял собой возвышенности, холмы и скальные отломки гор, была лучшим местом для того, чтобы мальчик набрался так необходимых ему сил.

Разбив мощное поселение люди Яробора Живко вздохнули много степенней, наслаждаясь отпущенным им (и теперь однозначно сверху, с неба, а точнее с маковки четвертой планеты) правом передохнуть. Сама лощина, как, оказалось, немного погодя была плотно заселена. Тем самым народом Бога Асила с которым предки Яробора Живко и Волега Колояра когда-то вели затяжную многолетнюю, и, прозванную Великой, войну. И после сотворения, с каковыми, мира началось новое летоисчисление… Третье если считать от поселения зекрийцев на планете Земля. Страну, которую называли Аримия, а народ соответственно аримийцами.

Этот народ вел вельми замкнуто-отрешенный образ жизни. И, конечно, стал не рад внезапно спустившемуся с гор, в одну из их провинций, чуждому люду… вернее молвить чуждому воинству. Хотя для аримийцев, вероятно, данное сошествие случилось не вдруг. Або когда люди Яробора Живко еще толком не успели обосноваться на новом месте, дня скажем так через два, к их селению достаточно близко, в пределах видимости подступили хорошо вооруженные ратники. Не только пешие, но и всадники, обряженные в мощные доспехи, творенные из металлических пластин, с наклеенной на них сверху кожей, и увитые шнуровкой. С не менее занимательными, полусферическими шлемами, прикрывающими округлыми пластинами шею, и имеющие, как устрашение две выгнутые полосы, поместившиеся впереди, и напоминающие рога.

Подошедшие войска аримийцев, встав мощным станом, принялись готовиться к нападению на пришлых. К вечеру того же дня прислав переговорщиков. Это было трое, хоть и невысоких, но весьма крепких воина, которые спешившись с коней недалече от юрты рао и резко помахивая левыми руками, поелику правыми прижимали к ногам загнутые находящиеся впереди, и потому мешающие ходьбе, ножным с мечами, направились к созданному прямоугольному навесу. Укрытый сверху широкими полотнищами войлока да поддерживаемый деревянными столбами навес был значимо приподнят над землей и устлан одеялами и жесткими подушками. В нем ноне располагались не только Яробор Живко, но и Волег Колояр, Бойдан Варяжко, Гансухэ-агы.

Стоило только войскам аримийцев показаться в долине, становище Яробора Живко пришло в волнение. Опытные воины, которыми слыли влекосилы и кыызы, вооружившись, выставили мощную цепь из своих людей. Одначе, не имея желания к битве, або во-первых их замыслы были несколько иными, да и указаний от Кали-Даруги и Богов никаких не получили, они поколь предприняли попытку оградить своих людей от нападения. Поэтому, как только в стане появились переговорщики, малым советом, как теперь его называли, ханы и осудари собрались под навесом.

Яробор Живко, поместившийся в самом центре навеса прикрываемый с двух сторон Волегом Колояром, Бойданом Варяжко и Гансухэ-агы, не менее тесно окруженный воинами вставшими по кругу, был весьма взволнован. Так как он и вовсе не хотел никакого столкновения с местными жителями, не желал также оказывать влияния на мысли и быт аримийцев, жаждая одного, провести своих людей чрез эти земли, много южнее Асии в Дравидию.

Приблизившиеся к навесу аримийцы, остановились в нескольких шагах от него и враз склонились, судя по всему, однозначно признавая в мальчике старшего. Один из тыряков, каковой в совершенстве владел аримийским и днесь притихший вне навеса обок сидящего Гансухэ-агы, ибо тот в свою очередь должен был переводить с тырякского, порывчато тряхнул головой, тем точно поощряя прибывших толковать.

— Здравствуйте, — наконец не выдержав царящего безмолвия, проронил Яробор Живко, не в силах скрывать своего волнения, и, стараясь как можно скорее разъяснить сложившуюся ситуацию.

Аримийцы немедля вскинули головы. Один из них сделал короткий шажок вперед и юноша разглядел, что не только он, но и другие прибывшие, имели желтоватую кожу лица, широкий слабо выступающий нос и хлипкую растительность на лице в виде жидкой бороденки, маленькие с косым разрезом очи и тонкие губы, признаки, единящие их с кыызами, тыряками в одну расу. Тот, аримиец, что ступил вперед еще раз дернул головой, при том достаточно сильно изогнув спину, и на каком-то стремительно-дергающемся, звучащем на одной ноте, скрипуче-писклявом языке, что-то затараторили.

— Он говорит, — миг погодя стал пояснять Гансухэ-агы, весьма громко собственным басом заглушая молвь аримийца. — Что их достопочтимый император, великой Аримии Зенггуанг Юань требует незамедлительно нашим войскам покинуть его Бейб провинцию. В противном случае поутру следующего дня его воины выдвинутся к нашей рати, и, соответственно стану, и уничтожат нас всех, без исключения. Не проявив жалости ни к женщинам, ни к старикам, ни к детям. — Гансухэ-агы смолк, прислушиваясь к чуть слышно шепчущему ему на уху толмачу и усмехнувшись, недовольно качнув головой, добавил, — император Зенггуанг Юань является прямым потомком Верховного Нефритового правителя, что властвует на верхнем тридцать шестом небе в роскошном дворце. И посему мы не только обязаны исполнить данные распоряжения, но коли не желаем рассердить само божество, обязаны принести богатые дары, чтобы задобрить Нефритового правителя, его тридцать шесть полководцев, и самого императора.

Мальчик широко улыбнулся, той как ноне он понимал, ущербности знаний человечества… не только лесиков, влекосил, аримийцев… но и вообще людей. И данной улыбкой словно снял со своей плоти волнение, которое дотоль плотно его окутывало, вздохнув много ровнее. Волег Колояр, точно ощутив тревогу юноши, аль услыхав какие распоряжения, нежно похлопал его по левому плечу, и степенно сказал, тем снимая с окружающих всякое беспокойство, а мальчику напоминая, кем на самом деле он является:

— Гансухэ-агы, Абдулмаджи, — обращаясь сразу как к хану, так и толмачу-тыряку. — Переводите, — он легохонько кашлянул, прочищая горло, а после дополнил, — мы народы влекосилов и кыызов ведомые нашим достославным рао Яробором Живко следуем чрез Аримию, Асию к землям Дравидии… Некогда принадлежавших нашим прародителям тивирцам, где желаем разбить новое свое царство. Вступать с вами аримийцами в бой не жаждем, або помним о сотворении меж вашим народом и нашим Великого мира, но коли вы, на том настаиваете, и бежать от битвы не станем. Ну, а по поводу даров и подношений, так это ваш император Зенггуанг их обязан преподнести нашему рао, который является не просто потомком, а сыном Бога, Творца и Создателя этого Мира.

Такое величание юноша слышал уже не впервые, и как многое другое, будучи озвученное с должным уважением, оно возникло в Волеге Колояре и в остальных людях вследствие воздействия на них силой божественных творений, приставленных к ним. Правда еще ни разу Волег Колояр не произнес, сыном какого Бога является Яроборка, точно оставляя данное право выбора за ним.

Аримийцы дослушав молвь Абдулмаджи почему-то тягостно перекосили свои весьма плоские лица, глядя на оные мальчик нашел много общих черт с их Творцом Богом Велетом, с которым дотоль вельми долго и скажем так по простецки толковал. Однако рао желая сохранить мир и уберечь людей от столкновения напоследях вслед за смолкнувшим осударем, достаточно миролюбиво добавил:

— Мы пробудем в этой местности недолго… Вскоре уйдем, не нужно того столкновения ни вашему, ни нашему народу. Ибо, коль вы на том станете настаивать, я обращусь за помощью к Богам и они великой свое силой, которую я имел радость наблюдать, оберегут мой народ от гибели.

— Народ и в первую очередь самого рао, — досказал Волег Колояр, не только ведомый настоятельно оказываемым на него влиянием, но и сам по своей сути любящий мальчика и ощущающий в нем не просто человека, а божество.

Аримийцы сызнова порывчато дернули головами, и враз словно тявкнув, чем самым стали похожи на ощерившихся собак, немедля развернувшись, направили свою скорую поступь к воинам, что держали их лошадей в поводу.

— Что они сказали? — обратился осударь к Гансухэ-агы.

Изумленно смотрящий вслед аримийцам, потирающий свой узкий подбородок, усеянный долгими рубцами хан некогда Кизел-ханства, неспешно повернул в сторону мальчика лицо, и внимательно оглядев его с ног до головы, словно зрел впервые, озадаченно произнес:

— Сказали, что ждут нас и наших Богов поутру на поле брани.

— Ну, что ж пусть ждут, — отозвался осударь и медленно поднялся на ноги.

— Волег Колояр, — торопливо дернулся в сторону поднявшегося осударя мальчик, и резко вскочив на ноги, удержал его от ухода. — Нельзя, чтобы мы с ними бились. Мы же не нурманны, не ашеры. Это их земля. Не должно нам быть захватчиками… Да и я… я не хочу, чтобы погибали наши люди.

— Милый наш Яробор Живко, — благодушно протянул осударь, также скоро сдерживая свою поступь, и успокоительно огладил волосы юноши, каковые после возвращения на Землю Толиттама, наконец, коротко подстригла, впрочем, оставив на макушке долгие локоны. — Не нужно только тревожиться. Мы не пришли сюда захватчиками. Мы желаем лишь миновать земли Аримии, но защищать вверенные нам жизни обязаны.

Вслед за мальчиком на ноги поднялись Бойдан Варяжко и Гансухэ-агы, да выслушав молвь осударя, согласно кивнули.

— Так всегда, — гулко дополнил Бойдан Варяжко тряхнув плечами и с тем качнулся правый рукав увы! пустой от локтя. — Если не ты убьешь, то тебя. О том тебе рао, не стоит думать, это наше дело… дело воинов.

Трое мужчин легохонько приклонили головы в знак почтения пред рао, а после покинули навес, уйдя распоряжаться насчет битвы. Яробор Живко оставшись один, уставился вслед ушедшим, обдумывая только, что услышанное от войводы, купно морща лоб и сводя брови, где слева в круглом серебряном колечке поблескивал густо-фиолетовым светом сапфир… Сапфир, или как его величала Кали-Даруга, яхонт лазоревый который почасту целовала Айсулу, толи, желая дотронуться устами до сияющего камушка, толи до самого божественного естества скрытого внутри головы супруга.

Глава пятнадцатая

Немного погодя мальчик, сошел с поверхности возвышения вниз на землю и огляделся. Теперь он перемещался по стану всегда в сопровождении двух воинов. Чаще это были влекосилы, могутные, крепкие воины, лица и тела которых покрывали шрамы, с патлатыми хохлами на головах, в ножнах которых висели мечи. Когда же Яробору Живко желалось остаться одному, аль схорониться, где в затаенном месте абы побыть в одиночестве, он брал с собой кого из апсарас, так его просила демоница перед самым отбытием с маковки. Но даже тогда, подле него по земле почасту мелькали зеленые, серые хвосты ящерок, мышей, а в воздухе возникали крылья сорок, трясогузок, скворцов.

Неторопливо Яроборка направился к своей белой юрте, где теперь жил вместе с Айсулу, обок которой поместилась юрта апсарас поменьше и попроще. Толиттама, словно уловив задумчивость, охватившую мальчика, вышла из белой юрты, где дотоль на пару с Минакой готовила ложе для сна и недвижно замерла подле покачивающегося полога.

— Господин, — мягко окликнула она подходящего юношу и обдала полюбовным взором черных очей. — Вы чем-то встревожены?

Яробор Живко резко остановившись шагах в двух от апсарасы, всмотрелся в черты ее лица такие нежно-милые для него. Он окинул взглядом всю фигуру Толиттамы и точно огладил темно-бурую, шелковистую кожу, переливающуюся в лучах солнца, единожды ощутив сладковатость ее губ. Еще чуть-чуть рао медлил, а после, оглянувшись, кивком повелев следовавшим за ним воинам оставить его, и, понизив голос, сказал:

— Мне надобно потолковать с Благой.

— Вас сопроводить, господин? — участливо молвила Толиттама, не столько вопрошая, сколько утверждая.

Обряженная в темно-синие, тонкие шаровары и голубую до лодыжек рубаху с длинными рукавами, на этот раз обутая в коты (кожаную обувь с круглыми носками, жестким задником, бортами на жесткой подошве), она даже в таком плотном обхвате ткани выглядела притягивающе — привлекательно.

— Мы можем вызвать Благу в юрту, господин, — дополнила Толиттама всегда и во всем стараясь создать приятные условия для мальчика.

— Нет, ты не понимаешь, — несколько раздраженно дыхнул юноша, ибо волнение за жизни людей, как с этой, так и с противной стороны делало его молвь прерывисто-обеспокоенной. — Мне надо увидеть Велета, потому хочу сказать Благе, чтобы он пришел.

— Господин, ежели вы желаете увидеть именно Бога Велета, вам стоит всего-навсего указать. И я незамедлительно свяжусь с рани Темной Кали-Даругой, абы она передала вашу просьбу Богу, — многажды понижая голос, и тем очевидно беспокоясь за состояние рао, отозвалась апсараса. — Только это займет некоторое время, господин… Кое быть может вам лучше обождать в юрте, так как уже вечереет.

Яроборка суматошно повернул голову налево, где за окоем гор уже стало резкими толчками западать солнце, и, встревожившись еще сильней, более несдержанно сказал:

— Я не могу ждать. Мне надобно срочно увидеть Велета… нынче… тотчас… неужели не ясно.

Парень тотчас перестал говорить и надрывно качнул головой, поелику почувствовал внутри нее прокатившееся волной тепло, на несколько секунд наполнившее рот и нос, символизирующее приход видений. В этот месяц, что он находился на Земле, видения почти не появлялись, вроде дав мальчику передышку. Лишь три дня назад, когда люди Яробора Живко вже были на подступах к этой возвышенности, нежданно прямо в пути пришла цепь видений, чредом сменяющая одно за другим. И это продолжалось в течение часа так, что с последним из них мальчик едва справился. Вероятно, еще и поэтому Ярушка почувствовал ту самую накопленную усталость, а Кали-Даруга велела задержаться в данной местности.

— Господин, — заботливо протянула Толиттама, как и иные апсарасы, знающая о первоначальных признаках прихода видений. — Вы только не волнуйтесь, — и сие первое действо, по которому иногда удавалось их появление остановить.

Юноша глубоко вздохнул, и, сомкнув очи, постарался успокоить свою весьма подверженную тревогам плоть. Понимая, что коли он сейчас с собой не справится и не поговорит с Велетом, наутро может пролиться кровь… кровь людей, которыми теперь не просто дорожил, которых теперь жалел. И не важно, были ли это влекосилы, кыызы или тем самые аримийцы.

— Мне нужно поговорить с Велетом, — вмале справившись с волнениями, и много степеннее, молвил рао. — Потому я иду на гору и в ту пещеру, где мы вчера с Благой толковали. И каковая, мне приглянулась.

— Господин, позвольте тогда взять ваш кафтан, поскольку тут прохладно вечерами, — теперь голос апсарасы звучал покорно, и сама она низко приклонила голову, ожидая распоряжений.

Мальчик легохонько кивнул и медлительно направился в обход своей и соседней юрте прямо на север, к высившейся невдалеке многажды изломанной, искореженной, стремнистой горе, не дюже высокой и до средины поросшей низкой, злаковой растительностью, а выше в основном покрытой исковерканными каменистыми выступами. Сама скала объединялась с горной отрожиной и ползла вдаль, резко обрываясь, словно в небесах широкой перемычкой. Со стороны казалось, все ответвления в гряде вырубали неумелыми взмахами топора или молота, впрочем, как пояснил Волег Колояр та наблюдаемая изломанность склонов, говорила о древности этих гор.

Поколь Яробор Живко неспешно обходя юрты, кланяясь и кивая людям, проходил стан, Толиттама прихватившая темно-синий короткополый кафтан и накинувшая себе на плечи душегрейку догнав его, бесшумно двинулась следом. Беспрепятственно пройдя сквозь неплотно раскинувшийся строй дозорных, мальчик подошел к склону горы и поставив ногу на коряво-выпирающий из земли камень, слегка прикрытый буро-зеленым мхом, остановился.

— Господин, — протянула Толиттама, и перстами коснувшись плеча юноши, сдержала на малость его подъем. — Арваша сейчас свяжется с рани Темной Кали-Даругой и передаст вашу просьбу. Но быть может, стоит встречу отложить? Давеча у вас наблюдались тяжелые видения. И погодя они приходили, просто вам удавалось их отсрочить…отсрочить, но не принять как учила рани Темная Кали-Даруга. Ноне вам нужен покой и отдых. А дойти до той пещеры быстро не получится, ибо она довольно-таки высоко. Тот подъем займет достаточно времени, и вы утомитесь.

— Я не могу отложить разговор. Подожду Велета в пещере, — молвил Яробор Живко, надрывно вздыхая, вроде был уже утомлен. — И передам Благе, что хочу его увидеть. Она весьма тесно связана со своим Творцом Мором. Посему моя просьба в короткий срок дойдет до Велета. Мор мне тогда, еще на маковке сказывал, что коли чего нужно срочно передать говори об этом Благе. И не страшись Толиттама, я не утомлюсь, оно как за эти два дня хорошо отоспался, — досказал мальчик и немедля шагнул вперед, вероятно предпочитая ожиданию Бога, движение.

Несколько рыхлая каменистая почва, покрытая сверху мелким отсевом аль галькой, каждый раз порывисто шевелилась под ногами, желая ступающего по ней смести вниз. Звонко застрекотав, пронеслась над мальчиком сначала одна, потом еще две сороки. А в темнеющем небе и вовсе по спирали закружили темно-бурые беркуты с длинными, широкими и несколько суженными в основаниями крыльями, словно сопровождая идущего юношу и апсарасу.

Зеленовато-желтая трава, прикрывающая склоны горы, не только удерживающая саму поверхность (не давая ей большей частью съезжать вниз), но и создающая значимо живописный вид, вскоре закончилась. И на место растительности пришли мелко-рассыпчатые отломышки и крупные камни, точно утопленные в том отсеве, таращившие свои скошенные верхушки в небо. Яробор Живко пройдя еще немного вверх также резво повернул влево и направился теперь повдоль склона, иноредь оглядываясь на апсарасу и всяк раз предлагая ей помощь.

— Нет, господин, все хорошо, — также скоро отзывалась Толиттама и сияла в ответ жемчужно-белыми зубами, несомненно, радуясь тому, что юноша не равнодушен к ней и так заботлив.

Серой тонкой полосой теперь пролегала пред мальчиком узкая тропка, вероятно, проложенная людскими стопами и берущая свое начало (как он разглядел еще вчера) с правого подножия горы, многажды дальше, чем находился их стан. И по той торенке неспешно ползла змейка, почти желтого цвета, весьма длинная и на удивление имеющая четыре короткие лапки по сторонам своего приплюснутого тела. Вне всяких сомнений это кто-то из марух, указывал в надвигающейся на местности ночи дорогу юноше, стараясь не только, чтобы он скорей дошел, но и, чтобы во время ходьбы никак не пострадал, не споткнулся и не съехал вниз. Ибо и сама тропка была такой же зябкой, как и сам склон.

Медлительно наползающая ночь здесь в горах и вовсе мало-помалу брала в полон даль небес. Она сперва, притушила его голубизну, придав своду бледную блеклость, вроде плохо выполощенной белой рубахи. А потом все также неторопко выдавила синь, проступившую из-под той восковой глади и впитавшую в себя всю тусклость, мерклость небосвода… Напитав ее полотно синей марностью, степенно раскидав бело-серебристые точно вынырнувшие с под нее многолучевые звезды, испуганно задрожавшие своими насыщенными телами. Та ночная синь погребла под собой пространство гор, оставив сиять внизу у своих подножий и много правее в долине махунечкие капельки рыжих костров.

Яркой искрой нежданно загорелся впереди идущего мальчика разведенный марухами костер и ползущая змейка, переливающая своими чешуйками, засветилась многажды насыщенней, собственным сиянием освещая тропку. Рао снова сделал крутой поворот, но теперь вправо, и, пройдя еще чуток, очутился на значительно пологой площадке пещеры. Это была даже не пещера, а стык двух огромных плоских валунов, толи когда — то съехавших сюда и остановивших движение за счет каменного пятачка в оный воткнулись, толи образовавшихся вследствие обвала соседних склонов, местами нависающих над данной кручей. Только теперь сей несколько треугольной формы стык образовывал неглубокий грот, окруженный с трех сторон каменными стенами, местами поросшими мхом, где на ровной, однако, густо усеянной мелким отсевом камней площадке, днесь горел костер.

Он, кажется, расположился на рубеже самого укрытия так, чтобы подымающийся от него дым не шел в пещеру, а вспять уносился легкими порывами ветра, к вечеру несколько увеличившему свое дуновение. Подле костра стояла ноне не Блага, а иная маруха та самая которую звали Лет-Сорока-Змея-Морокунья-Ведомая. Не менее высокая, чем королева с выточенной, изящной фигурой, с серовато-стальным цветом кожи и зализанными назад волосами, только не серебристыми, а почти черными. Маги, каков носила она титул, была обряжена в синее долгополое одеяние, собранное из широких отрезов ткани, обмотанных вкруг туловища, а посему не имеющих швов, стыков, пуговиц, застежек и рукавов.

— Здравствуй, Веда, — тяжело продышал в знак приветствия мальчик, ибо за прошедший месяц видел эту маруху не раз.

Войдя на площадку, Яроборка остановился, приметив, как шустро шмыгнула куда-то влево с нее дотоль указывающая путь желтая змейка.

— Добрый вечер, господин, — почтительно отозвалась маруха, и низко приклонив голову, ступила, как и исчезнувшая змея влево, освобождая проход для рао. — Ее королевское сиятельство Стрел-Сорока-Ящерица-Морокунья-Благовидная уже отбыла на маковку, чтобы сообщить о вашей просьбе Господу Мору, так как слышала ее. Присядьте господин поколь подле костра, вы вельми утомлены.

Яробор Живко торопливо оглянулся, беспокоясь за подымающуюся апсарасу несколько от него отставшую. Однако Толиттама, хоть чуток и приотстала, выглядела много его бодрей (точно и сам воздух, и притяжение к земле делало ее и иных апсарас более легкими…подвижными), вже пару минут ступила вслед за мальчиком на пятачок. И немедля с тревогой воззрилась на рао гулко вздыхающего и держащегося за грудь, за то самое место кое при быстрых движениях али волнении все еще отдавало резью, словно его опять вспарывали.

Толиттама не мешкая направилась к костру и расстелила невдалеке от него кафтан, да почтительно склонила голову, тем самым приглашая присесть юношу. Медлительной поступью последний направился к кафтану, и, опустившись на него, расправил утомленные подъемом спину и плечи, на которые в тот же миг апсараса накинула свою душегрейку, верно лишь для этого и одеванную. Толиттаму незамедлительно опустилась на колени подле юноши и принялась нежно, круговыми движениями, растирать ему грудь.

— Не нужно меня укрывать. Мне не зябко, — благодарно проронил Яробор Живко, ощущая трепетное тепло в каждом движение перст апсарасы по его груди, мягко оглаживающей саму голубую ткань рубахи и точно проникающей в глубины плоти.

— Господин, — участливо отозвалась Толиттама и теперь приголубила локоны волос на его макушке, смахивая с их кончиков бусенцы пота. — Ваша рубаха на спине влажная, або вы уморились и вспотели. Здесь в горах весьма порывистый ветер, не нужно, чтобы вы простыли сейчас. Так как тогда придется покинуть ваших людей, ведь рани Темная Кали-Даруга, непременно, настоит на том, чтобы вас доставили на маковку.

Яроборка не стал спорить с апсарасой, потому как ноне не мог покинуть людей, расположившихся двумя противоборствующими станами внизу у подножия этой утесистой отрожины, не ведомо по какой причине жаждущих столкновения и кровопролития. Да и в целом не желал болеть. Понеже совсем того не любил, но будучи с рождения слабым здоровьем почасту те страдания переживал.

— Веда, — обратился мальчик ко все еще замершей в поклоне подле проема пещеры маги, каковая немедля вскинув голову шагнула ближе к костру. — Присядь подле нас, — мягко добавил он, поелику всегда видел в марухах какую-то безотчетную покорность и послушание, очевидно, заложенную Мором.

Лет-Сорока-Змея-Морокунья-Ведомая медлила совсем чуть-чуть, словно сверяя руководство по своему поведению и действам подле лучицы. Засим она машинально встряхнула головой так, что на капелюшечку вскинулись вверх лоптасто-удлиненные ушки на самой макушке (напоминающие по внешнему виду заячьи, только меньшей длины) и, шагнув к костру, опустилась подле него на колени, схоронив стопы под долгими полами одеяния.

— Когда Блага отправилась на маковку? — вопросил Яробор Живко и устало повел спиной, жаждая на, что-либо опереться.

Апсараса приметив данное движение мальчика, стремительно потянулась к нему, подставляя под его спину свое правое плечо и слегка приобняв за стан. И враз с тем нежным пожатием по телу парня пробежало горячей волной желание обнять в ответ Толиттаму, и, поцеловав в губы, насладиться близостью. Впрочем, глубоко вздохнув, Яроборка встряхнул собственную плоть, прогоняя, а точнее подавляя сие жаркое хотение.

— Как только вы стали подыматься на гору, — скоротечно ответствовала маруха и сызнова склонила голову, так как по предписанным правилам, не смела смотреть в лицо божества. — Однако, должна вам доложить, господин, приход Бога Велета может несколько задержаться, ибо он ноне не в Млечном Пути. Вмале лишь ждут его прибытия.

— Как не в Млечном Пути? — негодующе вскликнул Яробор Живко и надрывно дернулся вперед.

Душегрейка тотчас спала с его плеч, да и сам он весь, вместе с одежой, порывчато сотрясся, зримо исказились черты его лица, а из макушки головы вроде как заструился легкий смаглый дымок. Мальчик резко сомкнул очи и глубоко вздохнул, на маленько перестав дышать. Плоть его зримо напряглась, по коже сверху вниз пробежала мелкая рябь, по-видимому, он старался не принять видение, а не допустить его прихода. От той явно проводимой не по совету и наущению Кали-Даруги борьбы, которую предпринимал Яробор Живко… и скорей всего один Яробор Живко… не Крушец, тело его наново вздрогнуло, и вовсе срыву, точно жаждая разорвать саму наружную оболочку, а губы и кожа лица побледнели. А минуту спустя юноша отворил очи, вновь глубоко задышав, облизал иссохшие губы и очень тихо сказал:

— А когда Велет прибудет?

Эту отсрочку видений мальчик проводил не впервой. И пробовал он это еще будучи на маковке. Кали-Даруга не сразу поняла, что пытался предпринять Яробор Живко, а когда догадалась, весьма долго поясняла ему, что таковое творить недолжно. Так как откладывая, таким образом, видение мальчик может не справиться с их мощью потом, когда они все же прорвутся. Но нынче демоницы не было рядом и юноша вновь в течении этих трех дней осуществлял попытки не дать потоку видений выплеснуться через него.

— Господин, — беспокойно молвила апсараса, из объяснения рани понявшая, что произошло с рао, и возвращая душегрейку обратно на его плечи. — Нельзя сдерживать видения. Вам же говорила рани Темная Кали-Даруга. Это может сказаться более мощной их цепью, которая вызовет болезнь.

— Все хорошо Толиттама, — несколько недовольно отозвался парень, однако под мягкими поглаживаниями рук апсарасы зараз смягчил тембр голоса.

— Бог Велет прибудет сразу, как только ему передаст Господь Мор вашу просьбу, господин. Он не так далеко от Млечного Пути, — меж тем торопливо ответила маруха, страшась, что господину может стать плохо, и она тогда получит осуждение от королевы, аль, что еще хуже от собственного Творца. — Думаю, вам недолго придется ждать Бога Велета, важно только, абы вы не волновались.

Она вдруг резко вскочила на ноги, и все еще клоня голову, ретиво выскочила из пещеры, словно растворившись во тьме ночи. Но токмо за тем, чтобы принести сухие ветви для костра и большое одеяло с двумя подушками для господина. Толиттама также ретиво поднявшись с колен, расстелила справа от костра одеяло, несколько в закутке грота, и, положив на них подушки, позвала туда мальчика, пред тем воркующим голоском настояв, чтобы тот одел кафтан.

Яробор Живко пристроившись на одеялах и подперев под голову подушку, укрытый сверху душегрейкой, неотрывно смотрел на ветошки огня пляшущего по сухим ветвям, каковые по мере прогорания подкладывала маруха. Нежность рук апсарасы ласкающей его спину, плечи ощущалась даже через материю и успокаивала юношу.

— Веда, а почему Мор создал вас такими удивительными созданиями? — прервав тишину, спросил мальчик, чувствуя, что вмале разомлев, заснет. — Ведь он ничего не знает про животных, это не его способности… Это способности Темряя.

— И Господа Першего, — немедля пояснила Лет-Сорока-Змея-Морокунья-Ведомая, лишь на доли секунд вскидывая взор на рао. — Мы созданы Господом Мором. Однако в нашем творении принимали участие Господь Перший и Зиждитель Дивный. Потому мы можем оборачиваться людьми, животными, птицами. Обладаем способностью мгновенного перемещения на достаточно значимые расстояния, словно гонец, вестник.

— Ого, как занятно, — заинтересованно молвил юноша и с тем немедля всякий сон его покинул. — Выходит, вы должны подчиняться Расам, коли Дивный участвовал в вашем творении.

— Нет, Расам мы не подчиняемся, одним Димургам. Зиждитель Дивный не столько участвовал, — вновь довольно-таки торопко изрекла Веда. — Сколько просто прописал определенную кодировку, все остальное делали Господь Мор и Господь Перший, — дополнила она, и несильно концом палки пошевелив угли в костре, вспенила там пламя, которое махом вырвавшись островерхими лепестками, выплюнуло из себя россыпь рдяных искорок и сизо-серый густой дым.

Мор… Перший…

Имя Отца тугой болью отозвалось в мальчике и прибольно вдарило в лоб так, что сызнова вызвало видение… То которое не удалось отложить, а пришлось принять. И часто… часто задышав выпустить изо рта желтоватым дымком вместе с мягким зовом Крушеца.

— Крушец, это Бог, — услышал он приглушенный бас-баритон Першего, и тугой болью обдало всю его плоть, отчего она резко сотряслась.

— Нет, это не Бог… Это я и ты… И ты, Яробор Живко, тоже когда-нибудь будешь частью Крушеца. Моей частью, гранью, долей, ибо я тебя выбрал и захотел быть с тобой общим целым, — совсем тихо пронеслось в объятом теплом мозгу юноши, не смеющего открыть очи и тем самым разрушить сие ни с чем несравнимое единство, подаренное ему божественной лучицей.

Глава шестнадцатая

Яробор Живко точно и не уснул после видения, а скажем, так провалился в глубокий сон. Такой плотный, кроме черного марева ничего более не имеющего общего с сине-багровостью небес подсвеченных сиянием иных творений. Однако когда он пробудился, вернее, был разбужен ласковым поглаживанием апсарасы, Луна, выехавшая на небосвод, своей серповидной четвертинкой освещала просторы гор, заглядывая и в саму пещеру. Несомненно, свидетельствуя о том, что мальчик проспал не меньше пары часов.

— Господин, — хлопотливо полюбовно проронила Толиттама, прикасаясь своими нежными пухлыми губами ко лбу и очам юноши, тем словно взывая к жизни. — Пробудитесь, Бог Велет прибыл.

Яроборка самую толику недвижно смотрел в лицо апсарасы, в чуть зримое колыхание ее губ, по которым струилась алая кровь, насыщая их цветом и желанием, а после резко качнул головой, освобождаясь оттого неумного трепета плоти, да тотчас поднялся с одеял. Не просто сев, а встав на ноги да торопливо направился к выходу, где на пятачке стоял Велет.

Атеф ноне принял свой самый малый рост, однако на удивление был обряжен лишь в ярко-зеленую набедренную повязку, стянутую поясом. Однозначно сим нарядом указывая на то, что Бог был где-то вне Млечного Пути, так как на маковке большей частью обряжался в сакхи. Поместившись, почитай на краю выступающего вперед пятачка, Велет неотрывно глядел вниз. Наверно он находился тут уже какое-то время, давая возможность апсарасе спокойно пробудить мальчика, посему не сразу развернулся к нему навстречу, занятый думами. Яробор Живко резво перескочив чрез костер, очевидно, в несколько секунд оказался обок Бога и крепко его обняв за стан, уткнул в покато выпирающие мышцы лицо, тягостно продышав:

— Велет… Велет, — россыпь слезинок, не мешкая выскочив из очей оросила смуглую с желтоватым отливом кожу Бога. — Как я соскучился. Как рад, рад тебя видеть.

— Малость моя, — немедля откликнулся Атеф, и, развернувшись навстречу мальчику, подняв его на руки, прижал к груди, принявшись нежно целовать в кудельки волос. — Моя малость, что ж не звал ежели заскучал. Я бы пришел.

— Не мог, не мог позвать, — шибутно проронил юноша уже в грудь Атефа, и маленечко от него отстранившись, ласково огладил его округлый с малой ямочкой посередине подбородок. — Не мог тебя аль Мора позвать, потому как сдерживал в себе это желание. Я должен жить среди людей, а коли увижу Отца, — голос рао судорожно сотрясся и многажды понизился, — не смогу. Не смогу вновь от него уйти.

— Ну, что ты моя малость, наша радость, — полюбовно молвил Велет, и наново прижав мальчика к груди неспешно опустившись, присел на площадку.

Серповидная Луна, точнее как теперь величали люди, Месяц… ассоциируя данное название не столько с первоначальными знаниями и понятиями, сколько с формой, ласково вызарилась своими мягкими оглаженными линиями сияния на мальчика и Бога. Она легохонько осветила и весь склон, на каковом поместилась пещера. А Яробор Живко между тем под трепетной нежностью Велета сумел выговорится и по поводу тоски, и о желании видеть Першего, и даже высказал просьбу о помощи в не допущении кровопролития меж людьми. Бог, слушая мальчика, то прижимал его к груди, словно дорогого младшего братца, то усаживая на колени, загораживал от порывистого ветра рвущего не только материю кафтана, но и сердито колыхающего кудри, а когда тот смолк, благодушно молвил:

— И, что моя малость, ты хочешь от меня? Я тебя не совсем понимаю.

— Хочу, чтобы ты не дал пролиться крови, — отозвался Яробор Живко.

Он, сидя на коленях у Атефа, нежданно резко подался в бок, и заглянул прямо в узкие и, как оказалось, густо черные очи, имеющие так много общего с цветом глаз кыызов и аримийцев.

— Ты же повелеваешь камнями, — принялся вновь говорить юноша, зримо волнуясь и теребя кожаную грань пояса Бога. — Создай меж нами и аримийцами гору. И тогда поутру не будет битвы. А я уговорю влекосил и кыызов и мы уйдем, уйдем отсюда. Не хочу, чтобы умирали люди. Да и из-за чего…кого… Одни из-за какого-то императора, другие из-за меня. Людям очевидно присуща жажда проливать кровь, убивать. Потому они прикрывают те свои желания молвью об истинности веры, али сохранении границ своих провинций. Вроде им мало земли, бескрайне долгой. Словно ее, эту землю, можно унести, продать али оставить за собой на бесконечный срок владения… Люди, кажется, забывают, что и вера, и земля занимательны, поколь ты жив. И сразу перестанут тебя интересовать, как только ты сомкнешь очи и умрешь.

— Люди созданы такими нарочно, — пояснительно протянул Велет, не умеющий говорить как Димурги недомолвками, и ежели начинал чего сказывать выдавал и вовсе удивительные вещи.

Потому при общении с ним мальчика Перший почасту его речь осаживал. Днесь же подле Атефа не находился старший Димург, аль Мор, умеющий его вовремя остановить, а посему он сказывал все, так как было на самом деле.

— Созданы умственно, нравственно несовершенными, — продолжил свои степенные рассуждения Бог. — Вернее даже сказать, они сотворены куцыми, чтобы не могли достичь определенного развития, как в нравственном, духовном так и материальном отношении, ибо имеют определенное назначение и поколь с ним прекрасно справляются. У каждого, Ярушка, есть своя роль в системе Вселенной, в том числе и у человека. И если даже люди при каких-то особых условиях али помощью делают в собственном развитии рывок вперед, то погодя сызнова начинают откатываться назад. И тот откат особенно связан с их как таковой численность. Чем больше живет на планете людей, тем более значимо вмале станет их нравственная ущербность и желание отступить в собственных знаниях к примитивности, при том единождым приоритетом поставить всего-навсе материально-вещественное достижение. И как итог добиться извращенности и гибели на духовном, нравственном и физическом уровне.

— Тогда зачем создан человек? — резко дыхнул вопрос Яробор Живко толком и не дав смолкнуть Богу.

Однако вельми занятый разглагольствованием Велет нежданно вроде пробудился, ибо на данный вопрос не то, чтобы не мог… не смел отвечать. Он стремительно качнул головой, и, переведя взор с медлительно ползущего по его оголенным ногам, хоронящегося во впадинах мышц, лунного луча на мальчика слегка хмыкнув, тем верно переводя разговор, отозвался:

— Впрочем, гору созидать меж вашими воинствами не имеет смысла. Ведь ее всегда можно перейти. Да и Кали завтра поутру не разрешит тебе отправится в путь, оно как видения у тебя усиливаются и надобен отдых. И почему — то уверен я влекосилы и кыызы, людям каковым верно нужно дать какое-нибудь общее величание, не станут бежать с места боя… Понимаешь, милый мой, порой люди обладают весьма неординарным мышлением и духовными качествами, и умирают не просто за землю, веру и человека сколько за идею кою холят и чтят внутри себя превыше всего. И твои люди из таких.

— Их можно убедить… убедить, — тревожно зашептал Яроборка, чувствуя от отказа Атефа разливающееся по плоти болезненное разочарование, и потому тягостно дыхнул. — Как сделали марухи… Ведь когда я вернулся никто вроде и не приметил апсарас аль моего долгого отсутствия. Все сразу стали кланяться, величать меня рао и признавать сыном Бога. Ведь так марухи воздействовали на людей.

Мальчик не столько спрашивал, сколько утверждал. Одначе дрожь в его теле не уменьшалась, а вспять многажды усилилась и днесь затряслись уже и руки, и ноги, суматошливо качнулась голова и судорожно сжалось естество…не Крушец… А то самое естество, называемое людьми душой и, что на самом деле есть совокупность пережитого, накопленного опыта, чувств и ощущений таившаяся в источнике самой жизни… в человеческом мозге.

Велет не просто заметил сие дрожание юноши, он, будучи родственен ему чрез лучицу, данное состояние ощутил. И торопко обвив руками тело мальчика, нежно прижал его к своей мощной, выпуклой груди, одновременно прикоснувшись ко лбу губами. Да той мягкостью и лаской стал ближе к нему, вернее родственно — сопредельней, быть может даже единым. И тихий, напевный наигрыш, иноредь подпеваемый в Яроборке Крушецем, наново возник. Легким мотивом он соприкоснулся с плотью, сутью Атефа и плавно перетек в его могутное тело, заполнив его и вызвав волну трепетной, ответной любви…

Той, что почасту испытывают старшие братья в отношении младших…

Старшие сестры в отношении младших…

Той, что иногда дарует значимые поступки и деяния, кои люди величают и пишут с большой буквы.

Тихо звучала та погудка, изредка сиянием золотого и смаглого света выбивающегося соответственно из Бога и человека, озаряя покатый, усеянный галькой склон горы. И чудилось тем переливам света подпевал ноне одинокий, покинутый своим младшим сродником спутник Месяц, оставивший о нем как напоминание только величание, днесь ставшее вторым его именем, близким и неотделимым.

— Дорогой мой Ярушка, моя малость, — немного погодя произнес Велет, когда стихла их общая мелодия родственности. — Марухи не обладают такими способностями. Они не умеют воздействовать на людей. Да и в тот раз на людей влияние оказывалось по-иному. Его осуществляли блазни, так я назвал тех существ. Даже не существ, а сущностей, оные могут показаться в любом месте и влиять на мозговую деятельность человека через зрительные, слуховые и обонятельные восприятия. Проще говоря, через галлюцинации, посылаемые в основном ночью в процессе сна.

— Блазня, я думал это марухи, — молвил мальчик и много степеннее выдохнул в грудь Атефа.

Бог, неспешно опустив Яроборку из своих объятий, опер его спину о свою грудь и крепко обхватив могучей рукой за правый бок, создал тем самым плотный навес, скрывающий от ветра.

— Нет, сие блазня, точнее блазни, — вновь пояснил Велет и нежно улыбнувшись, живописал на своих устах сияние золотого света. — Ибо их достаточно много. Уж дюже часто плодятся, особенно в теплое время. Однако также сильно подвержены гибели в холодную, пасмурную погоду. Блазня, это значит блазить, мерещиться, чудиться. Видение вельми неясное, туманное, которое показываясь людям глубокой ночью пробуждая их, передает определенные картинки несуществующих людей, вещей, действ выдавая за реальные события, али вспять приглушает видимое и пережитое, изображая несуществующим или сном. Блазни есть у Димургов и Расов. — Атеф на малость смолк, полюбовно провел указательным перстом правой руки по лобику и носику мальчика, очерчивая тем касанием точно прямую линию, и добавил, — когда-то я подарил их Отцу Першему. А погодя он поделился теми удачно сотворенными созданиями с Расами. Отец всегда уступает просьбам братьев.

— Ты любишь Отца? — тихонечко поспрашал Яробор Живко, будто страшась, что их кто может услышать, и замер, ожидая ответа.

А там за сиянием, что отражалось от кожи рук Атефа, и, окружая, хоронило в себе дорогого мальчика, дуновение ветра многажды усилилось. И порой скрипуче подвывало мощному гласу старшего сына Асила.

— Очень… Я очень люблю Отца, — мягко ответил Велет, с особой нежностью произнося сие величание.

— А почему ты тогда не выбрал его печищу? Не стал жить с ним? — юноша и вовсе едва дыхнул… А может это все же вопросил Крушец. Так как он умел… мысленно, а точнее на языке доступном Богам, разговаривать с себе подобными.

Видимо, Велет не заметил, что губы Яробора Живко не шевельнулись при том поспрашании и глаза на миг словно остекленели, и посему туго вздохнув довольно громко ответствовал:

— Я бы выбрал… выбрал только его. Но он, Отец… Перший опоздал на Коло Жизни. Это потом, много позже, когда уже восстанавливался в дольней комнате кумирни Асила я узнал, что Отец так нарочно поступил… Поступил потому как я был нужен Асилу. Но когда я еще стоял на Коло Жизни, и время было на исходе, а Отец не приходил, мне совсем не хотелось вершить свой выбор. Однако погодя, я понял, как мудр и жертвенен наш Отец, ибо всегда и в первую очередь думает только о своих братьях, о разнообразии и полифонизме наших Галактик.

— Не пришел… опоздал, — однозначно мальчик не говорил, эти стенания выдыхал через его приотворенный рот Крушец, потому голос и звучал низко и единожды глухо.

— Да, опоздал. Пришел, когда я уже ступил на Коло Жизни, выбрав из двух соперничавших печищ… печищу Атефов, — также туго прозвучал и голос Велета, точно вновь переживая тот тяжкий для него выбор. И от той тоски ходуном заходили на его теле выпуклые мышцы на этот раз не столько перекатываясь и показывая свою мощь, сколько лишь надрывно задрожав.

— А я…я…,- додышал Крушец и голова Яробор Живко столь мощно засияла, что осветила не только все поникше-удрученное лицо Бога, но, похоже, и часть грота, где бесшумно на одеяле сидела апсараса.

И Велет немедля пробудился от собственной кручины, и взволнованно воззрившись в побледневшее, залитое смаглым сиянием лицо мальчика, торопливо склонив голову, облобызал его очи и лоб, той любовью снимая всякое волнение с лучицы, да успокоительно молвив:

— Тебе это не грозит… не грозит милый малецык, не тревожься. Никогда, никогда Отец не откажется от тебя, уж ты мне поверь. Никому не уступит, не отдаст тебя… тебя нашу малость, бесценного нашего малецыка.

Яроборка шумно выдохнул, сияние мгновенно осело, а взгляд его стал осмысленным. Он легохонько растянул уста, живописав улыбку и чуть слышно молвил, однозначно не уловив толкования лучицы и Бога:

— Крушец. Его… Господа… будущего Димурга зовут Крушец. И, он сказал мне, что я есть и всегда буду его частью, гранью, долей.

Велет явно озадаченный такой молвью, несильно шевельнул своей нижней челюстью, и, вздев голову, испрямив дотоль согнутую спину, воззрившись вниз на каменистый склон горы, протянул:

— По поводу твоих людей, — несомненно, желая перевести разговор на более спокойную тему, которая не вызовет прихода видений. — Думаю, завтра поутру я сделаю нечто иное, чем создать гору. Такое когда-то содеял для меня Асил. Занимательно было. И я уверен, это тебе тоже понравится. — Атеф ласково огладил лоб и щеку юноши указательным перстом, передавая в том движение всю свою нежность и спустя малую толику времени добавил, — а теперь по поводу видений. Это просила передать тебе наша милая Кали… Просила передать, ибо дюже встревожена тем, что ты не принимаешь видения так как тебя учили, а стараешься их отложить.

Глава семнадцатая

— Стараешься их отложить… отсрочить, что недопустимо и весьма опасно для твоего здоровья, — дюже долго увещевал Велет мальчика и лучицу и на этот раз каким-то монотонным голосом, будто жаждая это впихать в них обоих.

Яркое солнечное светило уже озарило землю своими долгими розово-алыми лучами, по которым на планету перемещался не только свет, но и тепло, а войска аримийцев и влекосил с кыызами выстроились супротив друг друга. Они расположились на раскинувшейся весьма неровной, выщерблиной покатыми выемками и низкими валами долине поросшей невысокими травами, окруженной слева каменистыми склонами гор ограничившей ее с этого края.

В центре войска аримийцев стояли вооруженные копьями, мечами и щитами всадники. Справа и слева от них, несколько в углубление, прикрывая пеших, вооруженных в основном древковым оружием: булавами, топорами, ослопами, в доспехах и шлемах, поместились воины с самострелами. Позадь же основной линии войска располагались (как пояснил для рао Волег Колояр) похожие на влекосилские пороки — камнеметы, передвижные четырехугольные и широкие в основании. С тем, однако, камнеметы словно сжимались к вершине, где находились мощные железные валы имевшие крепление из бревен и веревок с чашами, в которые и укладывались метаемые камни.

Влекосилы и кыызы вооруженные, первые самострелами (которые, право молвить, в отличие от самострел лесиков стреляли не стрелами, а свинцовыми пулями и камнями), мечами, бердышами али кистинями, а вторые в основном луками, айбалтами (топорами с полукруглым лезвием), мечами; обряженные в тонкие кольчуги, смотрелись значимо более легкими и менее защищенными. И если у кыызов на головах главным образом помещались шишаки, полусферические с возвышением на макушке и навершием шлемы, али куполообразные, слегка прикрывающие кольчужной брамицей щеки, затылок и почти полностью оставляющие открытым лицо. То влекосилы водрузили сверху на головы шкуры волков и медведей. Таким побытом, чтобы снятые головы зверей с оскаленной верхней челюстью и горящими каменными очами смотрели на врага, тем видом стараясь вызвать в нем страх и, верно, именно этим оправдывая название влекосил, как людей-оборотней. Яробор Живко расположился в первых рядах своего войска, прямо под ярко-желтым стягом с трехступенчатым вырезом и кистями на конце, в центре которого был изображен серебристый гипоцентавр с мечом и плотницким топором в руках. И сие случилось, несмотря на протесты Волега Колояра и иных ханов, несмотря на слезы Айсулу, каковая поутру вцепившись в его руки, не пожелала отпускать из юрты.

— Милая моя, — ласково произнес Яроборка и крепко обнял девушку, прижимая к себе. — Все будет благополучно. Не будет никакого столкновения, поверь мне, того не допустят Боги… Но лишь тогда, когда я буду подле своих людей.

Мальчик, несомненно, понимал, что его жизнь важна для Зиждителей. И коли сейчас он хотел уберечь от смерти людей, столь жаждущих ее приобресть, необходимо было непосредственно присутствовать на поле брани, тем самым защитив их жизни собственной.

— Ты думаешь, где я был ночью? — все также убеждающе протянул он, ощущая мягкость губ супруги на своих щеках, устах, подбородке, перемешанных с солеными слезами. — Был у них, просил помощи. Поверь мне все будет хорошо, ты только не волнуйся и не плачь, я того не могу видеть.

Айсулу, похоже, еще сильнее вжалась в мальчика, и залилась слезами, тем самым однозначно воздействуя на него и стараясь не отпустить от себя. Полог, прикрывающий вход в юрту легохонько шевельнулся, и, подавшись в бок, впустил вовнутрь Минаку. Днесь ее черные волосы отливали рыжиной и, весьма удлинившись, дотягивались до спины. Это она сделала по просьбе рао, который очень любил долгие волосы и желал посмотреть каким образом и в какой срок апсараса поменяет внешность. Минака, как и Арваша, была более близка Айсулу. Вернее девочка их меньше ревновала к мужу, чем Толиттаму, которая будучи первой его женщиной, всегда выделялась Яробором Живко и чаще иных имела с ним близость… чаще, чем даже сама супруга. Потому поучения или наставления в основном осуществляли Арваша и Минака, абы лишний раз не воздействовать на девочку через беса. Однако старшей из апсарас, Кали-Даруга назначила именно Толиттаму.

В этот раз Минака войдя в юрту, вельми недовольно глянула на плачущую девушку и низким, густым голосом молвила:

— Госпожа, — только так апсарасы днесь обращались к Айсулу. — Не нужно волновать господина, иначе он вновь заболеет. Толиттама ведь поясняла вам поутру, где господин был этой ночью, и сказывала, как данная встреча отразится в целом на ваших людях. Нынче господин желает отправится на поле брани, и в том не следует ему мешать и тревожить своим плачем. Да и самой не следует волноваться, это для вас вредно. Мы же с Арвашей вам о том говорили.

Айсулу на мгновение, в котором было упомянуто про ночь, обиженно выгнула тонкие, рдяные губки, однако тотчас перестала плакать, стоило апсарасе закончить свою речь. Девочка глубоко вздохнула, и, следуя поучениям Минаки, обхватила руками щеки Яробора Живко, да слегка приподнявшись на носочки кот, ласково дотронулась устами до его губ, передавая тем прикосновением все свою любовь.

Тот любовный трепет на коже мальчика, кажется, все еще колыхался, когда, он, вглядывался в стоящие супротив него ряды аримийцев, поместившихся под белым прямоугольным полотнищем с синим драконом и желтым восходящим солнцем. Яробор Живко только сейчас узрев далекие ряды рати аримийцев, стал ощущать волнение. Волнение не за себя, а за людей и тех, что стояли подле… влекосилов и кыызов и тех, что сосредоточились напротив. По первому чувство уверенности, поколь войска выстраивались, легохонько сменялось на беспокойство, а теперь, когда вот так они все махом замерли, и вовсе заместилось мощной, нарастающей тревогой. Потому когда навстречу людям рао выступив из строя, направились три всадника аримийца Яробора Живко стало мелко трясти и лежащий на правом колене самострел всяк миг жаждал сползти и упасть под ноги взволнованного переступающего черного жеребца.

Теперь мальчику стало казаться, что разговора с Велетом и не было… сие ему все лишь примерещилось. Впрочем неможно было забыть как уже почти на рассвете его и апсарасу Велет принес к подножию горы и нежно огладив взъерошенные кудри успокоительно дыхнул: «До встречи!». И данное обстоятельство было сложно назвать галлюцинацией и потому на смену этому волнения пришло иное… Такое, что вдруг показалось Перший или Родитель не позволят Атефу вмешаться в дела людей и тем самым не приостановят кровопролития. Тугой волной нежданно и вовсе от тех тягостных дум накатило особое беспокойство, которое принесло на себе видение.

Яробор Живко надрывисто вздрогнул от появившейся внутри головы теплоты, днесь переполнившей рот и притушившей ясность взора. Мальчик сомкнул очи и порывчато качнувшись, часто…часто задышал. Однако, не принимая видения, а только его останавливая.

— Не должно, малость моя, откладывать видения, — внезапно прозвучал внутри него голос Велета… или все же не Велета… а Крушеца, оному похоже сие самовольство плоти также не нравилось. — Это запрещает делать Кали. Это опасно для тебя, может вызвать болезни мозга и сердца, ибо ты в таковой момент себя перенапрягаешь. Ежели ты продолжишь такое творить, Родитель распорядился забрать тебя на маковку.

— А ты можешь попросить Родителя, — перебил Яробор Живко речь Бога и это вже точно была не молвь Крушеца, а воспоминание давешнего разговора. — Попросить о чем.

— О, чем мой милый? — немедля вопросил Велет голубя волосы мальчика, трепещущие в колыхании ветра.

— Хочу увидеть Дивного и Асила, — чуть слышно донеслось изнутри юноши, и сейчас уже звучала просьба Крушеца… это звучала его смурь по себе подобным… по близким, единым, родственным с его Отцом, а значит и с ним самим.

Рао тягостно содрогнулся и тотчас отворил глаза, ощутив как болезненно засвербило у него, что-то во лбу, а после из обеих ноздрей выкатились капли густой крови… какой-то не алой, а будто пурпурной.

— Тебе плохо, Яроборка? — встревожено вопросил Волег Колояр, узрев, как мальчик торопко тыльной стороной пясти утер нос.

— Нет, просто разволновался, — негромко отозвался парень, меж тем почувствовав мощную волну слабости в теле, единожды прокатившейся от головы вплоть до стоп ног.

А Бойдан Варяжко, Гансухэ-агы и Абдулмаджи уже возвернувшись после переговоров с аримийцами, на чуть-чуть придержали лошадей напротив рао и осударя.

— Что они передали? — поспрашал довольно-таки ровным голосом Волег Колояр, лишь нескрываемо тревожно поглядывая на побледневшего юношу.

— Сказали, — незамедлительно ответил Гансухэ-агы. — Чтоб мы были готовы принять смерть.

Бывший хан Кизел-ханства тогда же тронул своего гнедого жеребца, и, заняв свободное место подле мальчика, не менее беспокойно его обозрел. Яробор Живко туго сотрясся всем телом и нежданно подумал, что однозначно помощи не будет. И все эти люди погибнут неизвестно во имя чего или, верней молвить, кого.

Гнусавый резкий звук сурепки, деревянной трубки с широким раструбом, наполнил пронзительным гудком долину и всколыхнул влекосил и кыызов, тем возвещая начало битвы.

— Гансухэ-агы, Бойдан Варяжко! — командно произнес Волег Колояр, поправляя на голове верхнюю часть морды и челюсть волка, венчающую часть шкуры того. — Отвечаете за нашего рао, берегите его. А ты Яробор Живко вперед не лезь.

Тугой звук деревянных труб, очевидно второй сигнал дающий разрешение на атаку, дополнив гнусавость сурепок (али как их называли лесики сурьмы, сурны), внезапно и как-то обрывисто смолк. Какое-то мгновение еще слышался визгливый гул сурепки, но это был токмо одиночный мотив, просто не успевший стихнуть. А чуток погодя по рядам влекосил и кыызов пробежал встревоженный гул и головы по большей их части повернулись налево. Пронзительно заржали дотоль молчавшие, привыкшие к суровому быту воинов, лошади. И Яробор Живко, как и многие иные, повертав голову, и вже взбунтовавший в себе волнение до ощутимого трепетание кожи да подергиваний конечностей, узрел стоящего на лежащей слева, и тем самым ограничивающей долину, каменной гряде (затянутой, сквозным буро-зеленым дымком), на самой вершине в своем истинном росте Велета.

Бог был в белой набедренной повязке обмотанной вокруг бедер и закрепленной на талии поясом. Сама повязка имела множество мельчайших складок, и, доставая до колен, выглядела, несмотря на свою простоту, достаточно нарядной. Широкий сыромятный пояс, обильно усыпанный крупными камнями хризоберилла (каковой также именовали вайдуриам, вдовий камень) меняющего свои цвета от изумрудно-голубого и темного, зелено-травяного вплоть до рдяного, малинового, пурпурного точно зависящего от попадания на них солнечных лучей, стягивался платиновой застежкой изображающей крупного черного паука с четырьмя парами изогнутых ножек, в кончиках которых горели сине-фиолетовые сапфиры. На голове Велета также находился его венец, где на платиновом обруче четыре большие серебряные, округлые пластинки были украшены капелью коричневого нефрита, янтаря, зеленого малахита и изумруда. От стыков тех пластин вверх поднимались витые по спирали платиновые дуги, сходящиеся в едино над макушкой головы и удерживающие на себе крупный грубо отесанный огромный черный алмаз.

Казалось Бог головой и черным алмазом, поместившимся в навершие венца, подпирал само небо, однозначно, поддерживая его синеву своими могутными мыщцастыми плечами. Вкруг рук, головы, венца и плеч Велета кружились плотными белыми испарениями облака. Они медлительно струились, а иноредь словно перекатывались по серебряным пластинам венца, по спиральным платиновым дугам и даже по алмазу. Они медлительно скатывались по кореньям мышц Бога достигая его мощных ног и лишь потом окутывали скальные склоны гор на макушках коих окромя каменьев ничего и не лицезрелось.

— Волот! Великан! Мамай! — слышимо прокатилось по рядам влекосил и кыызов.

И днесь закачались не только людские руки, рванувшиеся к стрелам, пулям, камням, лукам и самострелам, но и лошади под воинами.

— Нет! Нет! — громко закричал Яробор Живко, испугавшись, что его люди сейчас начнут стрелять в Атефа. — Это не волот, это Бог! Бог Велет, он пришел нам помочь!

Мальчик резко дернул поводья, при том даже не приметив как из рук выскочил самострел и улетел на землю. Торопливо тронув коня, рао покинул строй воинов. И направив скорую поступь жеребца к склону горы, продолжил громко кричать, размахивая выставленной в направлении людей левой рукой, однозначно тем, сдерживая их нападение:

— Бог! Бог Велет прибыл нам помочь! Нас защитить! Не смейте, не смейте в него стрелять! — голос мальчика и вовсе сорвался на вопль.

Однако он оказал должное действо на влекосил и кыызов и уже по большей частью снаряженные самострелы, луки опустились вниз. А тугая боль дотоль только затихшая в голове Яробора Живко вновь переполнила мозг и тело, да вырвалась из носа кровавыми струями и недовольной молвью Крушеца… Крушеца весьма четко и негодующего сказавшего в мозг:

— Надо принять видение. Не зачем своевольничать, ибо это мне не нравится… И да не зачем так кричать. Велет — Бог!.. Бог, людская суета ему не страшна.

Это была особая молвь… такая мощная, повелительная и одновременно успокоительная. Такую молвь, четкую и внушительно-властную, мальчик дотоль никогда не слышал внутри себя. Никогда не ощущал силу божества столь могутного, величественного в соотношении с которым сам был только крохой, капелькой, искоркой. И потому мальчик мгновенно, не смея ослушаться указаний, придержал жеребца.

Яробор Живко все поколь надрывисто дыша и легохонько вздрагивая всей плотью уставился на Велета, а пробежавшие по коже вверх…вниз крупные мурашки выплеснулись липко-вязким потом под рубахой и на лбу. Очевидно, таким образом, вышло волнение и непринятие видения, а может повелительная речь Крушеца, который дотоль всегда лишь шептал.

А Атеф промеж того, вскинув вверх руки, собрал в поднебесье те самые плотные испарения облаков в кучные сбитые подухи и медлительно принялся опускать их вниз. Степенно придавливая руками по первому к своему туловищу, засим к ногам и вже далее к вершине горного кряжа. Россыпь стрел, выскочивших из самострелов аримийцев, в доли секунд преодолели расстояние до Бога. Одначе долетев до Велета, они словно встретив на своем пути плотную преграду, разом об нее ударившись, осыпались вниз. Еще самую малую толику времени и из порок аримийцев повернувших свои чаши в сторону склона горы вылетели круглые камни, да направили свой полет к Богу. Яробор Живко увидел их приближение не сразу, только когда они, миновав большую часть пути, вроде нависли над старшим сыном Асила.

Резко повернув голову вправо и слегка пригнув ее и плечи, мальчик замер, ибо ему показалось, что коли камни, не достигнут склона горы, обязательно упадут на него. Впрочем, тотчас, когда тот дурной страх, прижавший рао к гриве коня, прокатился по его телу и вызвал онемение конечностей, в небесах ядренисто сверкнула зачинающаяся молния. Миг спустя не желтоватые али белые, как положено молниям, а черные лучи с серебристыми вилообразными наконечниками пронеслись по небосводу, и, ударив в камни, не просто сбили их полет, они, разломив последние на мелкие куски, скинули вниз на освобожденную от людей часть долины.

«Мор!» — немедля догадался Яроборка, иль сие подсказал Крушец… но сделав это ноне много приглушенней, точней сказав, шепнув. Мощное утомление нежданно окутало плоть юноши, вроде жаждая повалить с коня вниз, прямо к лоснящейся зелени, смоченной с утра кристальной росой.

— Я передам Асилу и Дивному твою просьбу. Не будем о том просить Родителя, — прозвучал возникший и немедля потухший внутри мозга мальчика голос Велета.

И Яробор Живко догадался, это пришло воспоминание, а вместе с ним накатило видение… Видение, которое авторитарный Крушец повелел принять. Одначе, сие оказалось такое могутное, высасывающее силы видение, оное, даже если бы Крушец не указал, юноша не сумел отложить.

Велет неспешно согнал плотно собранные облака к вершине горы, и они, один-в-один как приливная волна, неспешно скатились вниз к ее подножию, растеряв по мере движения на той поверхности свои покрывала. Слегка прикрыв тем разрозненным полотнищем саму гору, и большей частью гряду. Прошло совсем малое время, в каковом аримийцы все же перестали стрелять в Бога из пороков и самострелов, поняв их безнадежность, а мальчик, сумев пропустить через себя видение, выдохнул его дымком из уст, когда нежданно и сама горная гряда, и земля долины под ногами людей и копытами лошадей надрывисто сотряслась. Тугим скрипом прокатилось по лощине качание ближайших горных кряжей не укрытых полотном облаков, точно вторящих общему движению пластов земли. Еще немного и по склону, на вершине которого стоял Велет, пролегли мощные трещины, будто и сама гора, и соседние к ней отроги стали лопаться. Срыву и вновь сотряслась оземь и нежданно в одной самой широкой, извилистой трещине на косогоре, словно отросток растения, показалась округлая голова… Все с тем же толчком доли секунд спустя голова приподнялась выше и явила плечи, туловище до стана, руки каменного существа, общим своим видом напоминающего человека.

По первому казалось это каменное, серо-бурое создание всего-навсе вылезает из щели, может, давеча туда провалившись. Обаче, когда оно ухватилось за угловато-изрезанный край расщелины перстами и стремительно дернулось вверх, стало ясным, что существо не вылезает, а взращивается в каменных поверхностях гор, степенно обретая не только туловище, но и днесь нижние конечности. Посему уже самую толику погодя оно показывалось из земли почитай до лядвей. Еще один резкий рывок и явились сами бедра создания, со зримой прорезью меж них да плавностью форм. Существо опиралось ноне о рубежи трещины ладонями, и чуток подавшись вперед, энергично дернуло себя вверх, окончательно вырывая из топкой, вязкой трясины почвы остатки ног. Да также стремительно вскочив на пологую часть склона, испрямилось. Оно лишь малость озиралось, точно проверяя, не последует ли нападения, а посем все теми же резкими, лишенными плавности движениями прыгнуло вперед и единожды вниз… Сначала раз… второй… третий… уже с четвертым и достаточно широким прыжком оказавшись у подножия горы.

Каменный человек остановился только тогда, когда оказался на ровной части земли, и, испрямив спину, слегка дернув голову в сторону аримийцев, вже размашистой поступью направился к середине пространства, что разделяло противоборствующие рати. На удивление в каменном человеке четко просматривались не только туловище, руки, ноги однозначно человеческой формы, но и голова с уплощенным лицом, где были тонкими черты, узкими прорези глаз, приплюснутым нос, чуть выступающими скулы и едва заметными губы. Все это было каменным, и одновременно оживши подвижным. Каменный человек, точнее воин, казался обряженным в каменные доспехи, схожие с аримийскими, твореные из мелких пластин и переплетенные, чуть-чуть выступающей шнуровкой. На голове его явно живописались прилизанные волосы, где возможным было отличить и сами отдельные кудерьки. А на затылке, и вовсе, чуть отходя от общей массы каменных волос, поместилась тонкая, однако довольно-таки долгая косичка.

Дойдя до намеченного места, которое поместилось на одинаковом расстоянии от первого строя аримийцев и влекосил да кыызов, каменный воин остановился и рывком, как дотоль все делал, развернулся лицом к противникам Яробора Живко, да замер.

И тотчас гора сызнова сотряслась и из расщелины, из оной только что вылез каменный воин, показались его собратья… Вначале одна голова… затем вторая… а минуту спустя уже верно с десяток. Склон взгорья зримо дернулся и словно выплюнул из пролегшей повдоль ее подножия расселины с десяток каменных воинов, также скоро спрыгнувших, аль съехавших к подошве. Вмале поспешивших к своему старшему и принявшись выстраиваться позадь него в ровный ряд.

Люди стоящие в долине, как влекосилы и кыызы, так и аримийцы, не сразу сообразили, что за десятью первыми каменными созданиями из трещины, точнее из разрывов, ибо они расчертили склон горы вправо…влево…вверх…вниз, вроде как из оземи полезли все новые и новые ростки-воины. Также, как первые, немного погодя спустившиеся к подножию косогора и продолжив ряд подле себе подобных. Сама же гора по мере увеличения каменного воинства зримо принялась уменьшаться в высоте. И коли по первому сие было незаметно, то когда каменные воины (достаточно высокие в сравнение с влекосилами и тем паче с кыызами да аримийцами) образовали передний ряд, отгородив одних ратников от других, легонько сотрясшись, макушка горы дернула вниз и саму фигуру Бога.

Порой рождение каменных людей становилось не столь стремительно-выстреливающим, абы растущие рядом собратья потребляли внутренность и поверхность почвы более быстро и тем замедляли рост соседей. Посему некие воины, придерживаясь за края расщелин или плечи, руки своих соратников энергично дергали собственными телами, головами, конечностями. И наново тогда сотрясалась гора, стонали ближайшие кряжи, вздрагивала почва в долине и гулко ржали перепуганные кони. Те рывки даровали внутренние соки растущему воинству, и мгновенно напитывали, наращивали их туловища, руки, ноги. Выстреливая ими вниз и выстраивая плотными рядами… в движениях, каковых хоть и наблюдалась подвижность, одначе оставалась каменная скованность, коей не присуща та самая плавность человеческих конечностей.

Прошло верно, не меньше трети часа, когда каменные ратники, отгородив соперничающие воинства, выстроились шестью достаточно плотными рядами, недвижно застыв… не окаменев, а лишь замерев. И немедля и сама весьма уменьшившаяся в высоте гора перестала воспроизводить каменных людей и гулко вздрогнув, оцепенела. Впрочем, земля долины под ногами как каменных, так и из крови и плоти, людей еще продолжала трепыхаться, тихонечко так постанывая. Почва внезапно и вовсе вроде как вздыбилась вверх, а пару минут спустя из нее обок ног каменных воин, живописующих на удивление плавные линии сапог, блеснули остриями металла отростки. Воины враз, очевидно по команде, низко склонившись, ухватили отростки за кончики, и резво испрямившись, единожды, вырвали из почвы оружие. Кто, что… Кто копье, кто самострел, кто меч…

Легкий дымок, теперь почти бурого цвета, упавший от движения вздетой левой руки Велета с небес к подножию горы не торопко растекся по долине, покрыв ноги каменных воинов мягкими белыми испарениями. Достаточно скоро окутав и сами их тела, и голову, и с тем также мгновенно, как происходило многое здесь, окрасив лица, конечности, одежи в естественные цвета: желтоватую — кожу, черные — волосы, буро-зеленые — доспехи. Он четко живописал их очи, где в белой склере проступила черная радужная оболочка. Покрасил в розоватые тона губы и даже проявил тончайшие волоски на подбородках.

Каменные воины, выдернув оружие из земли, не сильно разнившееся с людским, разком свершили несколько широких шагов вперед, отступив от влекосил и кыызов и с тем, несомненно, потеснив аримийцев, первые ряды которых видимо отступили назад. Велет вновь вскинул вверх руку, но теперь правую, и, сорвав вниз зазевавшееся белое сквозное полотнище облака, энергично окутал тем туманом свою могутную фигуру. Поглотившего, схоронившего в доли мига весь образ Бога. А минуту спустя и само испарение и Велет словно истончились… превратившись в ажурные, протянувшие свои завершия к самой макушке горы волоконца.

И как только Атеф исчез, всадники аримийцы покинули седла, и, ступив на оземь, опустились на колени. А вслед за ними, склонили свои головы и станы пехотинцы, пред тем все как один, сняв шлемы и явив залащенные черные волосы с тонкими, длинными косичками на затылках.

Мощная волна усталости опутала всего Яробора Живко и тугой болью отозвалась грудь и голова, когда он, развернув коня, потрусил к Волегу Колояру вдоль рядьев каменных воинов, словно каждый морг жаждущих сомкнуть и вовсе малые промежутки меж собой и образовать единую стену.

— Рао, — тихо продышал Волег Колояр… днесь и позабыв свое привычное Яроборка.

— Волег, мне очень плохо, — чуть слышно протянул юноша, словно это он, а не Велет творил каменных воинов, и потому растерял всю свою силу. — Я сейчас упаду, — мальчик порывчато качнулся, и, выпустив поводья из рук, одновременно сомкнул очи.

Кто-то, верно Гансухэ-агы али находящийся подле Надмит-агы, подхватили теряющего сознание и сползающего с жеребца Яробора Живко на руки, али сие его подхватили руки Бога… Бога и, непременно, Першего, за оным он и Крушец так истосковались.

Глава восемнадцатая

Яробор Живко глубоко вздохнул, и, отворив глаза, первое, что узрел беспокойное лицо Толиттамы, а подле блеснувшее и не менее взволнованное лицо королевы марух Стрел-Сороки-Ящерицы-Морокуньи-Благовидной.

— Господин, — нежно произнесла своим густым, богатым обертонами, голосом апсараса и утерла лицо мальчика ручником, пройдясь той шелковистой поверхностью по лбу и щекам. — Как вы себя чувствуете?

— Очень утомился, — тихонько ответил юноша и облизал, как ему показалось сухие, шершавые и словно полопавшиеся губы.

— О, господин, — заботливо молвила Толиттама, и, приподняв голову с подушки принялась неспешно поить мальчика из округлой кисе теплым молоком. — Вы не просто утомились. Вы заболели, что недопустимо. Рани Темная Кали-Даруга весьма обеспокоена данным состоянием и коли в ближайшие часы вам не полегчает, велела перенаправить вас на маковку, — добавила она, укладывая голову рао на подушку.

— Мне легше, — с трудом ворочая языком, протянул Яробор Живко, ощущая, что даже его кончик, не говоря уже о ногах и руках, неестественно онемел. — Это просто я перенервничал за людей. Блага, — обратился он к марухе.

Королева дотоль замерше стоящая обок створки двери немедля подалась вперед, и, приблизившись к лежащему на ложе мальчику, низко приклонив голову, одновременно опустилась на колени.

— Скажи Кали, что со мной все хорошо, — голос Яроборки слегка зазвенел от волнения, ибо он, жаждая побывать на маковке, единожды страшился покинуть сейчас своих людей, думая, что оставленные им… предоставленные сами себе и забытые Богами, они вновь начнут кровопролитие.

— Господин, этого я не смею передать рани Темной Кали-Даруги, — также негромко отозвалась Блага и голос ее трепетный, наполненный мягкими переливами мелодии слышимо задрожал. — У вас жар. Как же я могу солгать моей Матери… Матери, как величают и считают рани Темную Кали-Даругу все живые существа, чьими Творцами являются Димурги. Как могу обмануть?.. Нет, не посмею! Да и Матерь наша она ощущает ваше состояние. Вы уж лучше успокойтесь, выпейте вытяжки и еще молока, а там жар у вас и спадет. Дхийо Йо Нах Прачодайат! благодарению Господа!

Яробор Живко ничего не ответил марухе, понимая что она права и Кали, конечно же, ощущает его состояние. Легкая зябь нежданно пробежала по его коже, ершисто вздев на руках и ногах жесткие черные волоски, да туго вздохнув, мешая слова со стонами, мальчик вопросил:

— Толиттама как там воины?

— Все благополучно, господин, — торопливо откликнулась апсараса, сызнова утирая лоб рао ручником. — Аримийцы отвели свои войска и ваши люди поколь тоже. Каменная рать частично распределила своих воинов округ нашего поселения, охраняя его от внезапного нападения, а остальные покуда так и стоят неприступной стеной. Однако я уверена, никакого нападения не будет.

— Не будет, господин, — торопко вставила Блага, лишь на мгновение вскидывая взор на мальчика. — Мои люди были меж аримийцев. Они направили своего вестника к императору Аримии Зенггуанг Юаню, абы поведать о произошедшем, а сами желают склониться пред вами ниц и преподнести дары. Их полководец Ксиу Бянь жаждет дотронуться до ваших стоп и вознести клятву верности. Волег Колояр, как и иные осудари и ханы, отдыхают и единожды встревожены вашим сочувствием. Будет о них волноваться, а то вновь потеряете сознание. Рани Темная Кали-Даруга просила вам передать, что ваша слабость связана с желанием отсрочить видения. Ведь давеча Бог Велет предупреждал, что это делать недопустимо и опасно для вашего здоровья.

Яроборка медлительно сомкнул очи, поелику не только понимал, чем вызвана его болезнь, но еще и слышал недовольство Крушеца, оный на удивление весьма резко и грубо о том ему сказал… тем самым притушив голос марухи.

— Родитель вельми тем вашим непослушанием недоволен, — сызнова прорвался голос Благи, приглушая недовольство Крушеца. — Родитель велел немедля забрать вас на маковку и провести лечение и беседы… И рани Темная Кали-Даруга сие выполнила бы, но Господь Перший просил повременить, чтобы не тревожить вас.

— Ну, вот, — теперь явственно звучал голос Крушеца глухой и одновременно властно-негодующий. — Теперь из-за тебя, Родитель будет высказывать Отцу… моему дорогому, любимому Отцу. Как ты смел… смел, меня не слушать… Не слышать…

Крушец словно надавил на мозг своей мощью, отчего в глазах Яробора Живко черное марево нежданно сменилось на радужные всплески света. И мальчик тотчас осознал мощь и величие того, кто уже сейчас, будучи в нем, обладал ни с чем ни сравнимой, могутной властью… И одновременно как человек: слабый, безвольный в сравнение с Богом, признавал его власть… его вечное владение собой, и вроде оправдываясь, просил прощения, вымаливал для себя пощады.

Густой дым, как-то мгновенно пришел на смену радужности света. Он был не черный, а серый и, похоже, вырвался из-под треножника, захлестнув и лицо Благи, и Толиттамы. Почти неосознанно проскользнули голоса Айсулу, Арваши и Минаки… А потом точно Трясцы-не-всипухи. Али то все почудилось мальчику… Ведь в бреду чего только не покажется и не пронесется.

Светозарный и многоцветный коловорот пришел на смену серому дыму и закрутил по спирали тело юноши, наматывая его на какой-то тонкий закрученный прут, расплющивая и зараз укачивая. Даль темных небес проступила на фоне той спирали и блеснула яркими звездными светилами. Яробор Живко раскатисто простонал и проснулся.

Теплота горящего костерка укачивала, али сие укачивали мальчика теплые, нежные руки Толиттамы, ласково голубящие волосы. Он все также лежал на правом боку в юрте. Легохонько, постанывая, кряхтел разгорающийся костер, тепло… не жар, а именно тепло окутывало рао со всех сторон. Оно, по-видимому, унесло жар, оставив только небольшую слабость, которая не угнетала, а вспять придавала радость выздоровления… радость бытия.

Юноша воззрился на пляшущий рыжий лепесток пламени скользящий по древесным уголькам и задумался… Задумался над собственным уделом… уделом, который волей выбора Крушеца соединили его навечно, навсегда с самим Богом. С самой лучицей Першего, первого, старшего сына Родителя.

— Толиттама, — позвал апсарасу мальчик и голос его прозвучал много бодрее.

Апсараса сидевшая на краешке ложа, враз подалась вперед и заглянула в лицо Яробора Живко. В ее очах, ноне приобретших коричневу неотличимую от радужек Першего, промелькнула тревога и одновременно участие.

— Сейчас, что утро? — вопросил мальчик, по чагравому цвету неба заглядывающего чрез дыру в своде юрты, слегка прикрытого сизым дымом костра, не распознав время суток.

— Нет, мой драгоценный господин, ночь, — полюбовно протянула Толиттама, и черты ее лица самую толику дрогнув, живописали поразительную мягкость изгибов и красоту. — Желаете пить, господин? Али вас накормить?

— Нет, не нужно, — ответил Яроборка, и медленно развернувшись на спину, обозрел юрту, где ноне кроме него и апсарасы никого не было. — Меня уносили на маковку?

Толиттама заботливо поправила под его головой подушку, чуть плотнее прикрыла одеялом до груди, и, придав своему голосу еще большей нежности, пояснила:

— Нет, господин. Тут была старшая бесица-трясавица и велела поколь вам не станет легче, не тревожить перемещением, это опасно для вашего здоровья. Она напоила вас принесенным лекарством и повелела пропоить особыми вытяжками. И вам сразу стало лучше, жар спал.

— Вот и хорошо, что спал… Спал жар, — заметно оживляясь, молвил мальчик, и, вздев руку, огладил темно-русые, волнистые волосы апсарасы, лежащие волнами на ее правом плече и груди. — Поколь этот полководец, как там его зовут, не упомнил… Словом пока полководец аримийцев не принесет клятву верности с Земли меня нельзя уносить.

Апсараса медленно склонилась к лицу рао, обдав его сладким ароматом первой женщины и облобызав губами очи и нос, тем самым вызвав трепетную истому, чуть слышно отозвалась:

— Однако Родитель потребовал провести беседу с вами, кою может и смог отложить Господь Перший, но которая непременно будет проведена. Да, и Бог Велет давеча принося сюда старшую бесиц-трясавиц просил передать, что вмале в Млечный Путь прибудет Бог Асил, жаждущий с вами встречи.

— Мой дражайший господин, — поучающе пропела Кали-Даруга и заботливо провела перстами по голове мальчика, тем выражая неудовольствие по поводу остриженных волос, которые она дотоль с такой любовью отращивала. — Я уже говорила, однако придется повторить. Не должно препятствовать приходу видений. Одно дело их принять и правильно принять, иное дело остановить или отложить.

— Не понимаю, почему нельзя отсрочить, — весьма досадливо отозвался Яробор Живко и поднялся с облачного пуфика, каковой создал для него Мор.

Право молвить сейчас в зале кроме стоящей Кали-Даруги и Першего безмолвно замершего, напротив, в кресле никого не было. Яроборка по первому принесенный на маковку Велетом вельми долго прижимался к Першему, целуя его в черное долгое сакхи, да озаряя лицо смаглым сиянием, выбивающимся из головы. Также долго потом он гладил Мора по лицу, щекам, подбородку. А когда Велет и Мор ушли из залы, и на смену им пришла Кали-Даруга, слез с колен старшего Димурга и, кажется, еще дольше пробыл в ее объятиях. Только тогда осознав, как на самом деле соскучился за Отцом, демоницей, Мором и Велетом.

— Какая разница отложить или принять, — несогласно произнес Яробор Живко и резко пнул ногой плотно скомкованный пуфик, стараясь пробить в нем дыру, но вместо того лишь выдрал из него долгий шматок перьевитости, уцепившийся за носок сапога.

Наутро следующего дня после предполагаемой битвы меж людьми рао и аримийцами, Яроборку доставили на маковку. Поколь его еще не осмотрели бесицы-трясавицы, но уже принялась проводить беседу рани, ибо данное толкование было не менее значимо, чем здоровье мальчика. Тем паче прибывшего на маковку Ярушку прощупал Перший и малозаметно просиял тому, что Крушец (ради которого в общем и творилось все) был недоволен плотью.

— Крушец вельми негодовал на мальчика… Мой замечательный, он старался исполнить все как положено. Одначе боялся навредить плоти, — сказал Перший слышимо только для живицы, чем вызвал сияние улыбки на ее лице, або они все, не только старший Димург, Мор, Велет, но и Родитель опасались, что отсрочку видений проводил мальчик по внушению Крушеца.

— Не стоит делать столь резкие движения после болезни, — мягко протянула Кали-Даруга, узрев нервный дрыг ноги юноши и побледневшую оттого движения кожу его лица. — Огромная разница господин. Когда вы принимаете видение и спокойно, при помощи вложенных знаний пропускаете через себя, степенно учитесь воспринимать их вроде дымки. Отчего со временем вам даже не придется проводить того обряда. Видения станут в доли секунд проскальзывать подле глаз невнятными, неясными очертаниями, и не будут тревожить своей определенностью и мощью. Однако если вы их откладываете, то не только лишаете себя возможности в будущем воспринимать видения неосознанными тенями. Вы еще подвергаете свое здоровье, в частности мозг большим перегрузкам. Находясь, таким образом, в состоянии повышенной нервной напряженности, каковое может вызвать сбой в работе мозга, и приведет к болезни и даже гибели. Такое поведение и деяния недопустимы. Господь Велет ведь о том предупреждал. Впрочем, вы не послушались.

В данном случае, подвергая свой мозг перегрузкам, Яробор Живко рисковал не только своей жизнью, но и жизнью, здоровьем, благополучием Крушеца. Поэтому поступки мальчика так сильно и тревожили Богов, рани и самого Родителя.

— Не послушался, — согласно проронил юноша и надрывно вздохнул.

Он неспешно тронулся с места, не столько направившись к сидящему и молчащему Першему, к которому желалось припасть губами и целовать руки. Сколько как можно дальше от демоницы, ибо не хотелось слушать тех полюбовных наставлений и ощущать, что собственное своевольство ставит под удар ее труды и жизнь (теперь и это стало пониматься) самой лучицы. Мальчик степенно подступил к зеркальной глади стены залы, ноне переливающей зеленым сиянием плывущих в своде и по полу густых испарений, и, остановившись, словно в оправдание себе сказал:

— Просто мне так легче. Легче остановить видение, чем принять. А плохо себя чувствую, я, что так… что по-иному. И болею от принятия тех видений одинаково. Да и потом когда их принимаю, они иноредь приходят целым скопищем так, что с последними из них я не в силах справиться.

— Это оттого мой бесценный, — наконец подал голос Перший, и, шевельнувшись в кресле, призывно направил в сторону юноши правую руку. — Что ты их давеча сдерживал, потому они и прорвались с такой силой. Кали-Даруга ведь тебе о том и толкует… Толкует, что нельзя сего делать… Оно тебя выматывает и ведет к болезни.

— А когда вы меня вернете на Землю? — немедля отозвался вопросом Яробор Живко и стало не понятным тревожится ли он о людях, оставленных на планете или все же не желает покидать старшего Димурга.

— Как только позволит Родитель, — уклончиво ответил Перший и в такт шевельнувшемуся розовому языку змеи, восседающей в навершие венца, затрепетали его вытянутые в направлении мальчика перста.

Юноша дотоль стоящий спиной к Господу, слегка вздрогнул всем телом, так словно его кто толкнул изнутри… Очевидно тот, кто ощутил зов и желание своего Отца приголубить, облобызать плоть, а значит и то более значимое, живущее в ней. Яроборка немедля оглянулся, да узрев направленную в его сторону руку Першего, стремглав сорвавшись с места, кинулся к ней. Вероятно, преодолев разделяющий их промежуток в мгновение ока. Он почти упал на перста Зиждителя, припав к ним губами и обняв руками длань, судорожно дыхнул:

— Так… так за тобой истосковался. Думал, умру от той тоски, — судя по всему, мальчик страшился новой разлуки с Богом.

Перший не менее спешно придержал покачивающегося юношу, а после, обхватив его малое тельце обеими руками подняв, прижал к груди, трепетно прикоснувшись ко лбу. И содеяв это лишь затем, абы поддержать Крушеца, и дать возможность демонице продолжить свои поучения. Днесь правда несколько надоедливые, оно как Кали-Даруга была призвана их озвучить, по указанию Родителя.

— Хорошо, я более не буду их останавливать, — немного погодя проронил Яробор Живко, не столько соглашаясь с доводами Кали-Даруги, сколько осознавая, что Крушец того более не потерпит.

— Бесценный мой, ты должен понять, — голубя кудри юноши губами, продышал в них Перший и легохонько просиял улыбкой, несомненно, услышав мысли плоти про лучицу. — Должен понять, что это надобно тебе, — меж тем отметил Бог, желая расположить мальчика действовать не по указу лучицы, а в унисон с ней. — Ибо теперь, после пережитого тебе придется пройти лечение у бесиц-трясавиц. Твой организм не больно крепок и любые перегрузки, волнения для него вредны, а порой даже губительны.

— Чем раньше умру, тем скорее буду с тобой, — прошептал и вовсе едва ощутимо Яроборка, касаясь лбом щеки Димурга и тем самым направив молвь вместе с трепыханием уст в недра его сияющей кожи.

Перший тотчас перестал улыбаться и точно притушил и само золотое сияние кожи. Он медлительно отстранился от мальчика, пронзительно заглянул в его зеленые с карими брызгами очи и торопко прощупал, або испугался, что сие послал на него Крушец… И, несмотря на то, что озвученное было токмо мыслями мальчика, тревожно произнес:

— Что ты такое говоришь, милый мой?

— Я так и думала, — не менее расстроено протянула демоница и голубизна ее кожи нежданно приобрела насыщенную синеву. Она достаточно строго зыркнула в очи своего Творца, и, не скрывая огорчения, добавила, — так и думала, что господин это делает нарочно.

— Конечно нарочно, — с горячностью и враз повышая голос, молвил Яробор Живко так, что взволновалась вся его плоть и порывисто дернулась голова. — Как только умру, так сразу приду к вам. Буду с вами. С тобой Отец. Когда умру я стану частью Крушеца и буду подле тебя. Мне не страшна смерть, ибо тогда прекратиться разлука с тобой, это невыносимая для меня… для нас обоих смурь, тоска.

— Мой любезный мальчик, — трепет в бас-баритоне Першего, кажется, накрыл своей густотой всю залу, он нежно окутал любовью тело юноши, облобызал его волосы и кожу. — Нет, мой милый, если сейчас умрешь, разлука не прекратится… смурь не пройдет. — Господь ласково и зараз огладил сидящего на коленях Ярушку дланью по голове и спине. — Абы смерть твоей плоти не даст возможности переродиться в Бога… Это несколько более долгий процесс.

— Долгий? — туго дыхнул юноша и резко дернулся в сторону от руки Зиждителя, а в глазах его значимо блеснули крупные слезы. — Я думал… думал, — торопливо принялся он говорить, — после смерти моя душа… Крушец отделится от плоти и направится к Богам. Так точно, как о том сказывают люди, считая, что после смерти в загробном мире продолжится существование их духа. Там где обитают людские души, всякие богоподобные существа, помощники Богов и сами светлые Боги. Живя в миру, человек ступает по торенке духовно-нравственного развития, и после смерти оказывается в ином вещественном состояние. Влекосилы сказывают, что человеческий дух коли не приобретает необходимого состояния, попадает в наисветлейшее место Навь, где обитают предки… А спустя какое-то время, сызнова возвращаясь на Землю, возрождается в миру. И данное перерождение будет бесконечно долгим, поколь душа не приобретет должного сияния и не попадет в Обитель Богов, величаемую Правью.

Мальчик толковал, воочью волнуясь, почасту его голос срывался и делался то высоким, то наново низким. Вместе с гласом колыхалась и его плоть, в моменты особого напряжения, начиная выбрасывать, вибрирующее смаглое сияние из головы.

— Успокойся, — ласково произнес Перший и настойчиво обняв рао рукой, притянул к себе на малеша схоронив в складках материи собственного обширного черного сакхи. — Не надобно так волноваться, моя бесценность… сие вредно.

Бог, похоже, подпевал колебаниям материи, а вместе с тем покачивались полотнища зеленых облаков в своде, будто стяги на ветру, видимо, свои окрасом, что-то символизируя.

— Ты же понимаешь, — погодя продолжил Димург, когда мальчик, умиротворившись, недвижно замер. — Понимаешь, что это вымысел… Все, что говорят люди о загробном мире, есть вымысел… Каковой был создан и рассчитан на человеческий ум. Чтобы люди стремились к правильности бытия… к его светлым сторонам, которые включают в себя умение любить, дарить радость, окружать заботой и теплом сродников. И именно в этой простоте жизни находить счастье. Ибо ненависть, жестокость, жадность и так слишком сильны в человеческом естестве и в целом в людском обществе, в отдельной личности. Человеку присуща зависть, лживость, лицемерие. Все, что делает жизнь сродников горестно-тяжелой. Потому и придуманы существами близкими к Богам и на заре человечества те самые тобой озвученные постулаты движения и развития самой личности человека… Обаче, не души, а всего-навсе плоти. Поелику лишь плоть для человека как таковой сути, особи имеет значение. Да, и потом, разве мы Зиждители живем в каком-то другом, запредельном мире? — вопросил Перший, обращаясь к мальчику и доколь не выпуская его из объятий и складок сакхи, словно перепеленавших все тело. Яробор Живко торопко качнул головой, на самую толику выглянувшей из черной материи. — Нет, конечно, — дополнил свою речь Господь. — Ты видишь нас в этом мире, так как иной мир… Иная формация, пространственно-временное сочетание существует не в нашей Вселенной. В другой, соседней Вселенной, да… А у нас только то, что ты ощущаешь, осязаешь. Вне сомнений в более многообразном виде, чем на Земле, но именно в той временной, пространственной и вещественной конструкции.

— А я…я?.. Я и Крушец? — довольно-таки громко дыхнул Яроборка и враз смолк… Прервавшись и не смея, что-либо вопросить… вопросить не столько про себя… сколько про Крушеца.

— Твое естество… — степенно молвил Перший, понизив тональность голоса и с особой любовью пропел величание лучицы. — Крушец был рождено сразу божеством… Во мне он появился и взрос… Являясь моей частью, моей лучицей, моим сыном, моим бесценным Крушецом. — Господь медленно выпутал из складок материи мальчика, и, заглянув в его лицо, насыщенно засиял улыбкой. — Он выбрал твою плоть, твой мозг за особые качества… Крушец есть основа тебя, он иная форма творения, коя поколь должна жить в человеческом теле.

— А я думал Крушец, моя душа и после смерти я стану Богом. Но нет? Тогда каким образом? При жизни? — это плыли отдельные не связанные ни с чем вопросы, однако достаточно тревожные… волнительные.

— Господь Перший, — прервала нервные возлияния мальчика, своим низко-мелодичным голосом Кали-Даруга, — надо господину все объяснить.

— Он не готов, — несогласно отозвался Димург и как-то не похоже на него сухо глянул на демоницу.

— Сие не вам рядить Господь, — вельми неодолимо мощно сказала рани Черных Каликамов, так, точно ноне не она, а Перший был ее творением… судя по всему она это озвучивала не впервой, посему и казалось недовольной. — А только Родителю. Родитель велел вам все пояснить господину еще в прошлое его пребывание на маковке, но вы того не сделали. Вы нарушили указания Родителя, и мне с большим трудом удалось упросить Его не отсылать вас из Млечного пути, как было уговорено… Прошу вас Господь Перший, — теперь однозначно звучала просьба… просьба создания к своему Творцу. — Выполните, что требует Родитель. Поясните господину о перерождении его естества и важности этой жизни. Не гневите своим своевольством, тем паче вы так нужны днесь лучице и господину.

Перший какое-то время пристально смотрел на демоницу. Тем взглядом желая ее прощупать. Одначе не в силах пробиться сквозь стены, за коими таились разговоры Кали — Даруги с Родителем, неспешно отвел взор в сторону и теперь им вроде пробил одну из зеркальных стен, отчего она пошла малой волной, по-видимому, призывая к себе демоницу и легохонько кивнул. И тотчас шевельнулась в навершие венца Бога змея дюже недовольно зыркнув на стоящую внизу рани и рывком качнув своей треугольной головой, словно поражаясь таковой наглости творения.

— Я поколь оставлю вас Господь Перший, — меж тем ровно отозвалась Кали-Даруга и приклонила в знак почтения голову, блеснув тончайшими переплетениями золотых, платиновых нитей искусно украшающих округлый гребень ее венца и самими синими сапфирами венчающими стыки на нем. — Вернусь погодя, оно как господина надо осмотреть и накормить. Он не кушал почти сутки по земным меркам.

Яробор Живко хотел молвить, что не голоден, но сдержался, поелику боялся нарушить торжественное покачивание испарений в своде и на полу залы, да тревожную немоту Першего, каковой собирался поведать ему, что-то очень важное. Что могло объяснить и значение и власть над ним Крушеца. И обобщенно его появление и дальнейшее становление.

Кали-Даруга так и не получив какого знака от Зиждителя, ласково промеж того оглядела мальчика и самого Творца, да, как всегда делала, стремительно развернувшись, исчезла в поигрывающей, зовущей ее зеркальной стене залы, оставив за собой недвижно замершую тропку бурых облаков на полу. Яробор Живко медленно вздел голову, и, уставившись в лицо Першего, оглядел не только его точно далекую грань округлого подбородка, но и поигрывающую сиянием золота темно-коричневую кожу, и черную материю сакхи по которой в разных направлениях перемещались многолучевые, серебристые, с ноготок, звездочки. Подумав, что Господь… Зиждитель… Бог Перший и есть его Отец… Не просто Отец Крушеца, но, очевидно, и самой плоти так сильно тоскующей за ним все годы бытия. На малость даже почудилось, что никогда и не было в его жизни лесиков… братьев, сестер, сродников… матери Белоснежи и кровного отца Твердолика Борзяты.

Глава девятнадцатая

Лесики слыли огнепоклонниками, посему умерших своих собратьев придавали огню. Считалось, что пламя раскрывало плоть и сжигало связи, удерживающие подле нее душу, единожды на своих долгих лепестках вознося ее в Луга Дедов. Твердолика Борзяту возложили на ритуально выложенное кострище, называемое крада, клада, колода, в виде высокого, прямоугольного, собранного из березовых и дубовых поленьев сооружения, где сама внутренность была забита валежником и соломой. Подле умершего отца родня разложила поминальную пищу, дорогие ему вещи и обереги.

Как и полагалось по верованиям предков, подожгли кострище на закате солнца, на его западении, как символ западения, ухода из жизни человека. Выложенные по окоему высокие снопики сена, скрывающие от близких тело, вспыхнули, кажется, в доли минут, выпустив из себя густовато-бурый дым. Каковой, поглотил не только тело Твердолика Борзяты, но и боль Яробора Живко.

Останки отца, уже на утро, сродники собрали в небольшой глиняный горшок и установили его в так называемый голубец. Столб, на вершине которого поместился миниатюрный домик с двухскатной крышей и небольшим оконцем, резно украшенный рунической вязью. И тем самым живописующий первообраз Мирового Древа, центра мира, символа прошлого, настоящего и грядущего, где корни олицетворяли предков, ствол нынешнее поколение, а крона потомков. Центральной руной на сем голубце, являлась руна «Крада» — . Руна, как считали лесики, Мирового огня, выступающая в роли Творца, стремящаяся к небесам, и несущая на своем пламени жертву приносимую людьми в благодарность за помощь Богам.

— Хорошая традиция, — мягко произнес Перший, ласково поглаживая мальчика по волосам и успокаивая его после молвленного рассказа про отца. — Тела людские надобно придавать огню, но не потому как, таким образом, обрываются связи плоти и души. Ведь я тебе пояснил, что обобщенно представляет, из себя человек. Это сожжение нужно делать не для мертвых, а для живых. Абы оставшиеся сродники не были привязаны к разлагающейся плоти близкого. Не думали о том процессе и его последствиях, а жили спокойно…Днесь мне только непонятно зачем создавать те самые голубцы. Насколько было бы правильнее просто насыпать на месте сожжения небольшой холмик земли. В каковой вмале впитается пепел и останки, и, чем наполнят почву новой жизнью. Таким побытом, как я знаю, первоначально и учат духи, нежить людей поступать с телами умерших. Лишь потом все иное и выглядящее вроде цепи сковывающих традиций придумывает само человечество.

Бог смолк, ибо нежданно дотоль притихшая и вроде как даже заснувшая змея, в навершие его венца, резко отворила свои изумрудные очи. Она стремительно вскинула голову с хвоста и повела ею вправо, а после влево. Еще морг и приподнявшись на своем крепком теле, змея изогнувшись свесила голову вниз, да раззявив пасть, шевельнула зелено-бурым языком, чуть слышно зашипев… мешая шорох со словами: «Прибыл…ш. ш…ш. Просит… ш…ш.»

— Почему я ее слышу? — чуть слышно вопросил Яробор Живко, ощущая особую связь меж лучицей и Богом.

— Не ты… он, — низко отозвался Перший, несомненно, подразумевая Крушеца.

— А ты…ты, Отец, когда придет время, — теперь мальчик и вовсе зашептал, подавшись вперед и привстав на ноги, обхватил дланями Бога за щеки. — Ты ведь придешь на Коло Жизни. Не поступишь с ним и со мной… с Крушецом так как с Велетом? не опоздаешь? — юноша весь напрягся так точно мощь лучицы, вже сейчас хотела переломить его тельце в позвоночнике, стоило ей услышать непереносимое для себя.

— С Велетом, — также тихо проронил старший Димург и черты его лица самую толику шевельнувшись, живописали огорчение. — С Велетом я так поступил, або на тот момент и у меня, и у Небо с Дивным были помощники. Только, мой милый малецык, Асил оставался один. Велет ему был необходим… И я это видел, потому не мог не уступить просьбе брата. Но ты… ты, моя бесценность, — старший Димург, очевидно, говорил только для Крушеца, — ты мой малецык, мой сын совсем иное. Я никогда, никому не уступлю тебя… Тебя моего Крушеца и Ярушку, даже если того потребует Родитель.

Перший замолчал, и с невыразимой теплотой посмотрел на Яробора Живко, да вроде сквозь него, прямо в лучисто-смаглое естество, и полюбовно улыбнулся. Он легонько повел головой вправо, и тем движением вернув змею на прежнее место в венце, перевел взор на зеркальную стену. И тотчас змея сделала скорый бросок вверх. Она выхватила из свода залы зеленое полотнище облако, да не менее энергично сглотнула его, будто всосав в безразмерные глубины собственного нутра. А минуту спустя через колыхание зеркальной стены в помещение вступил Бог Асил.

Высокий и не менее худой, чем его старший брат, Асил вместе с тем еще и сутулился, отчего слегка опущенными смотрелись его узкие плечи. Смуглая, ближе к темной и одновременно отливающая желтизной изнутри, кожа подсвечивалась золотым сияние. Потому она порой казалась насыщенно-желтой, а потом вспять становилась желтовато-коричневой. Уплощенное и единожды округлое лицо Бога с широкими надбровными дугами, несильно выступающими над глазами, делали его если и не красивым, то весьма мужественным. Прямой, орлиный нос, с небольшой горбинкой и нависающим кончиком, широкие выступающие скулы и покатый подбородок составляли основу лица старшего Атефа. Весьма узкий разрез глаз хоронил внутри удивительные по форме зрачки, имеющие вид вытянутого треугольника, занимающие почти две трети радужек, цвет которых был карий. Впрочем, и сами радужки были необычайными, або почасту меняли тональность. Они, то бледнели, и с тем обретали почти желтый цвет, единожды заполняя собой всю склеру, то погодя наново темнея, одновременно уменьшались до размеров зрачка, приобретая вид треугольника. На лице Асила не имелось усов и бороды, потому четко просматривались узкие губы бледно-алого, али почитай кремового цвета. Черные, прямые и жесткие волосы справа были короткими, а слева собраны в тонкую, недлинную косу каковая пролегала, скрывая ухо, до плеча Бога, переплетаясь там с бурыми тонкими волоконцами, унизанными лучисто-красными, небольшими алмазами.

В распашном, без рукавов буром сакхи, и в золотых сандалиях, Асил ноне не выглядел величественно, а вроде как повседневно. Однако его венец, восседающий на голове, привнес в залу какую-то таинственную силу. Это был широкий платиновый обод, каковой по кругу украшали шесть шестиконечных звезд крепленых меж собой собственными кончиками. Единожды из остриев тех звезд вверх устремлялись прямые тончайшие дуги напоминающие изогнутые корни со множеством боковых, коротких ответвлений из белой платины. Они все сходились в единое навершие и держали на себе платиновое деревце. На миниатюрных веточках которого колыхалась малая листва и покачивались разноцветные и многообразные по форме плоды из драгоценных камней, точно живые так, что виделся их полный рост от набухания почки до созревания.

Следом за вошедшим в залу Асилом, вступили Мор и Велет. Старший Атеф достаточно быстро преодолев расстояние до Першего, неуверенно остановился в шаге от его кресла, и, оглядев зеленые полотнища облаков, наполнившие огромное помещение зекрым светом и будто тончайшим, изумрудным дымком, улыбнулся.

— Здравствуй, Отец, — молвил Асил серебристо-нежным тенором, оный заиграл серебристыми песенными переливами. — Так соскучился.

— Я тоже мой дорогой малецык, — дюже мягко отозвался Перший, и, подняв с облокотницы кресла правую руку устремил вытянутые перста в направлении брата.

Асил не менее скоро склонил голову, и слегка разрезав воздух золотыми веточками деревца, ласково прикоснулся к подушечкам пальцев старшего Димурга, позволив также тому нежно огладить его щеки и подбородок. Теперь уже много степенней старший Атеф испрямил стан и с теплотой во взоре взглянул на сидящего на коленях Першего мальчика.

— Где Круч? — вопросил Перший, прерывая наступившее безмолвье, в котором Мор и Велет дошли до средины залы.

Они, как почасту вершили, синхронно вскинули вверх руки, и, сорвав со свода тем взмахом полотнища облаков, сотворили себе и старшему Атефу объемные кресла.

— Со Стырей, — отозвался Асил, медлительно опускаясь пред братом на корточки.

— Ты зря прилетел, мой дорогой, не спросив позволения Родителя, — проронил старший Димург. И Яробор Живко ощутил, как дотоль поддерживающая его под спину левая рука Господа несильно дрогнула. — Достаточного того, что Родитель гневается на меня. Не нужно вызывать ту досаду на себя.

— Ничего… Думаю Родитель не будет на меня негодовать, — откликнулся Асил и заулыбался еще благодушней так, что золотое сияние на доли секунд поглотив смуглость кожи явственно живописало его схожесть с Небо и Першим. — Да и потом мальчик… малецык хотел меня видеть. Да и я сам, все это время жаждал, желал его узреть, прикоснуться и хоть малость, побыть подле нашей ненаглядной любезности.

— И я тоже, — тихо дыхнул Яробор Живко, — и я… и Крушец.

Мальчик нежданно резко подался вперед телом, и, раскинув широко руки, прямо-таки упал в объятия Асила, каковой торопко прижав его к груди, принялся целовать во взлахмоченные волосы на голове.

— Крушец, он так тебя любит, — прошептал юноша только Богу, словно передавая дотоль накопленную в нем тоску по сродникам.

Старший Атеф немедля поднялся с присядок, и, придерживая тельце мальчика возле груди, неторопко двинулся к созданному для него креслу.

— Да, мой ненаглядный и я тоже его люблю, как и тебя, — полюбовно дыхнул Асил, не скрывая охватившего его трепета от близости обоих. — Ибо мы все связаны не только общим нашим Истоком — Родителем, но и нашим Отцом, братом… Нашим Першим.

Степенно опустившись в кресло, Бог, поколь не выпустил из объятий мальчика тем, точно страшась нарушить наступившего единения с лучицей, которая ярко осветила и саму плоть, и его сакхи. Какая-то зримая усталость легохонько сотрясла конечности Асила, когда он усаживался на кресло, что не ускользнуло от взора Першего. Посему старший Димург медлительно качнул перстами правой руки лежащей на облокотнице, сим движением вспенив зеленые испарения, ползущие по полу. И они, подобно приливной волне, подкатили к ногам младшего брата да разком приподняв их, образовали под ними пухлый, широкий лежак.

— Ты почему, моя бесценность, такой утомленный? — участливо поспрашал старший Господь и губы его капелюшечку колыхнулись, в целом, как и весь он сам. — У вас все хорошо?

— После… После об этом, — довольно-таки озадаченно изрек старший Атеф и наконец выпустив из объятий мальчика, усадил его себе на колени. — Надо будет после потолковать о произошедшем… Так, что не тревожься Отец, у меня есть чем прикрыться от недовольства Родителя. Ибо так удачно совпало случившееся и желание нашей малости меня узреть. Разве я такое мог упустить? И не побыть подле самой большой ценности нашего Всевышнего.

— Что произошло? — единожды тревожно дыхнули Велет и Мор, да не менее торопко перекинулись взглядами.

— Что-то с нашей крохой, малецыком Кручем? — теперь и вовсе явствовала тревога, и бас-баритон Першего, многажды усилившись, зазвучал точно натянутая струна, только издающая не звонкие мотивы, а глухо раскатистые.

— Нет, нет, — спешно откликнулся Асил, уловив беспокойство брата и сынов. Впрочем, при том не смея отказать себе в радости общения с мальчиком тесно прижавшемуся к нему. — С малецыком Кручем все благополучно. Просто сызнова осложнения в Галактике Синее Око. Вновь появилась в центральной ее части заверть, сильного излучения, с малым угловым размером в единение со скачкообразным падением плотности. Несомненно, это выплеск материи, вследствие того, что прохудились стенки самого Синего Око. Нестабильное состояние наблюдается во всей Галактике, от этого несколько вибрируют стенки соседних. Поэтому мне нужна твоя помощь Перший, абы тут надо решать как-то радикально.

— Радикально — это значит уничтожить… Сделать то о чем я уже давно говорю, — вельми задумчиво протянул старший Димург и по его лицу, задевая каждую черточку, каждый изгиб пробежала зябь волнения. — Еще тогда, когда Седми устанавливал в заверти ловушечную поверхность… Так нет же Небо упросил ее коллапсировать, сославшись на то, что это Галактика Седми. Не зачем мне было, тогда уступать… Я так и думал, что все повторится. А теперь, ты малецык, должен тратить силы, чтобы погасить выплески материи и не дать Синему Оку надломиться.

Перший, несомненно, негодовал, что было зримо по бледнеющему сиянию его кожи, точно чахнущему мало-помалу в черноте, медлительно повышающемуся голосу, каковой услыхав, болезненно передернул плечами Яробор Живко, на чуток даже ощутивший слабость в собственной плоти. Асил, коего мальчик обнимал, почувствовал ту самую вялость и мягкотелость, да торопливо провел дланью по его спине. А потом, наклонившись, нежно прикоснулся к макушке головы. Эту слабость мальчика увидел и Перший, и посему, стоило только его брату приголубить кудри юноши, резво качнул головой, тем вроде взмыливая на глади собственной кожи лица и рук сияние, наполнившее нынче и сами черные волосы Господа.

— Когда надобно лететь, мой дорогой, — много ровнее произнес старший Димург.

Однако Перший это не сказал вслух, а послал мысленно, зная наверняка, что не только молвь, но и послание не взволнует мальчика, або будет им не принято, не услышано. Поелику толкование старшей четверки Богов, как было ранее замечено, Крушец не воспринимал.

— Желательно того не откладывать, — также мысленно отозвался Асил, и наново вдохнул в себя волнистые кудерьки волос юноши.

— Ты пахнешь, как Велет, — меж тем молвил Яробор Живко, однозначно говоря слышимо для всех. Он прикоснулся губами к бурой материи сакхи, и засим отпрянув от него, воззрился в лицо Бога. — Никогда не думал, что Боги пахнут. У каждой печищи не только единые признаки цвета кожи, но и оказывается одинаковый дух…запах…

— Потому как запах, необходимый образ, отражение, по которому творение может создать представление себе о самой реальности и восприятии ее как таковой, — пояснил Перший, стараясь в том опередить младшего брата, несколько опешившего от вопроса мальчика.

— Можно, я дотронусь до твоего венца? — чуть слышно спросил Яроборка, и резко обернувшись на сидящего супротив них старшего Господа, не менее просительно ему улыбнулся. Так как тот, в свое время, хоть и в мягкой форме, но не позволил ему дотронуться до венца и змеи, сославшись на то, что сие опасно.

— Дотронься, — тотчас ответил старший Атеф, не до конца поняв просьбу юноши.

— Ярушка хочет дотронуться не до венца, а до древа жизни в нем, — проронил Перший, ноне растолковывая желание мальчика брату и также нежно просиял улыбкой.

— Дотронься до древа жизни, коли хочешь, мой дорогой, — отозвался Асил и серебристые, песенные переливы его голоса зазвучали особо ласковой погудкой, а черты лица стали и вовсе нежными, потеряв всякую дотоль носящую в себе мужественность.

Яробор Живко шибутно поднялся на ноги (словно страшась, что Боги передумают и не позволят ему дотронуться до древа жизни) и, опершись стопами о поверхность бедер Асила, придержавшись за его плечо, протянул в направление деревца руку. Широкий платиновый обод Бога по кругу украшали шесть шестиконечных звезд крепленых меж собой собственными кончиками. Из остриев тех звезд вверх устремлялись прямые тончайшие дуги напоминающие изогнутые корни со множеством боковых, коротких ответвлений из белой платины. Сходясь в навершие, дуги держали на себе платиновое деревце, с небольшим стволом, миниатюрными ветвями, листвой и разноцветными, многообразными по форме плодами из драгоценных камней, понеже зримо переливающихся. На веточках подле плодов также находились набухающие платиновые почки и уже распустившиеся цветы, сбрызнутые многоцветием красок. И все это чудо явно было живым, ибо не только трепетало, росло, набухало и распускалось, но и старея осыпалось к корням — дугам, словно всасываясь в их поверхность.

— Я не знал, что это древо жизни, — молвил юноша и вздрагивающими перстами легохонько провел по платиновой глади самих звезд, степенно подымаясь к корням-дугам. — Лесики сказывают, что древо жизни, это Мировое Древо, которое единит прошлое, настоящее и грядущее. В частности каждый человеческий род, представляя, из себя предков, нынешнее поколение, потомков. Считается, что Древо посажено в начале творения Мира самим Родителем, и опирается оно кореньями на божественную силу, а в кроне ветвей удерживает весь свет. Влекосилы говорят, что Древо Жизни, это ось Земли чрез которую перемещается Солнце создавая Солнечное Коло и тем самым сменяя времена года… А выходит, это навершие твоего венца Асил. Ибо ты есть Творец всей растительности: деревьев, трав, цветов, плодов.

Мальчик трепетно коснулся платинового корня древо жизни, ощутив не только тепло идущее от его поверхности, но и легкую пульсацию, словно дышащего существа, а потом также медлительно прошелся повдоль ребристой поверхности к стволу. И прочертив по нему чуть зримую вогнутую линию, коснулся стыка одной из нижних ветвей, не больно большой, однако купно усыпанной листочками, почками и голубыми цветками. Асил досель заботливо поддерживающий рукой его под спину, чуть слышно шепнул:

— Сорви плод, какой тебе по нраву, — несомненно, встреча с мальчиком и лучицей весьма радовала Бога.

— Не нужно, — одновременно с молвью Асила пролетел голос Першего, не просто услышавшего брата, а уловившего его слова дотоль, как он их сказал. И старший Димург это продышал столь властно, что его указание, пролетев быстрым дуновением, всколыхало не только полотнища облаков в своде, но и черные волосы на голове Атефа, в коих мальчик узрел крошечные пежины белого цвета.

— Пусть…пусть сорвет, — торопливей и много громче произнес Асил и слегка приклонил голову, чтобы ветви древа стали ближе руке юноши. — Сорви, моя любезность, что тебе по нраву, а я после создам из того плода дар для тебя. Абы вельми мало одаривал тебя, мой милый малецык… бесценный мальчик.

Яробор Живко, при резких словах Димурга мгновенно опустивший вниз руку, также скоро вскинул ее вверх, и, оглядев круглые, вытянуто-удлиненные и овальные плоды обхватил перстами грушевидный черно-синий, покрытый мелкими волосками, фрукт, поместившийся прямо в середине древа на одной из довольно-таки крупных ветвей. Мягко-вязкий, будто студенистый, плод, несмотря на то, что мальчик его сжимал в руке, не потерял своей формы, токмо шибутно перекатил собственными боками.

Все также бережно поддерживаемый под спину, Яроборка неспешно опустился на колени к Асилу и протянул ему длань, на которой ноне возлежал, все еще покачивая боками, чудной фрукт. Старший Атеф также медлительно приблизил к нему указательный, правый перст и едва дотронувшись до его враз окаменевшей глади, пояснил:

— Фига, инжир, смоква, винная ягода, смоковница, смирнская ягода. Одно из первых созданных творений. Вельми вкусный и полезный плод, применяется при лечении человеческих заболеваний, а также как источник полезных веществ. И, что же ты, мой мальчик, хочешь, абы я сотворил тебе в дар. Любое вещественное, материальное твое желание, которым ты сможешь владеть и пользоваться.

Яробор Живко, какое-то время, молча, смотрел на фрукт, от коего стоило только убрать палец Богу, как он сызнова принялся покачивать своими боками.

— Хочу, — протянул задумчиво юноша, похоже, перемешивая собственные желаниями с пережитым лучицей. — Когда я жил первую свою жизнь, — впрочем, как благо не отделяя себя от нее, — подле Расов и Кали и меня звали Владелиной… Дажба подарил мне венок, стараясь выделить меня среди людей. Это был плетеный из золотых тонких ветвей обод, где на листочках лежали смарагды. Когда я жил вторую жизнь и был Есиславой. — Мальчик резко качнул головой в сторону замершего на кресле Першего, как и иные Боги не ожидающего того четкого сказа. — Отец здесь… на маковке, в комле одел мне на голову иной венец в форме змеи, которая заглатывала свой хвост. Теперь ты, Асил, как старший третьей печищи Всевышнего должен подарить мне венец. Мне, как рао влекосилов и кыызов. Ибо этого не сделал один ты. Да и это будет последний венец, подаренный мне Богами на Земле. — Ярушка, как-то резко дернул конечностями, едва зримо подкатились его глаза, и чуть одеревеневшие губы, глухо исторгли, — потому как истинный свой венец, я, как Бог, Зиждитель, Господь получу из рук Родителя. — Яробор Живко тотчас стих, и днесь разком ослаб (помягчели его уста, и взор стал значимо более осмысленным), ожидая подтверждения не столько догадок, сколько озвученного Крушецом. Однако в этот раз, воочью им слышимого, пропущенного, очевидно, чрез его мозг. Тем не менее, так и не дождавшись ответа, парень вже сам досказал, — я правильно говорю? — обращая тот вопрос не к Асилу, а уже к Першему.

— Откуда ты знаешь про венцы Владелины и Есиславы? Кто тебе о том рассказал? — беспокойно вопросом на вопрос отозвался старший Димург.

Он единожды с тем поспрашанием послал в сторону мальчика такой мощный взгляд, каковой не просто его прощупал, а словно вытряхнул из него все его мысли, тем самым тягостно качнув. В этот раз Перший действовал не столько грубо, сколько столь властно, встревоженный услышанным, что доставил боль Яробору Живко, ибо он, перекосив лицо, дернув конечностями, тугим, отрешенным голосом отозвался:

— Сон… Сначала я увидел сон, про эти события, а после мне все объяснил Крушец, так как он почасту со мной толкует.

Мальчик наново качнулся, и, припав к груди Бога, сомкнул от слабости очи. Асил немедля склонившись к нему и слегка приподняв его тельце, облобызал лоб и виски, снимая всякое напряжение и боль с плоти.

— Ты, все правильно говоришь, наша драгость, — мягко протянул старший Атеф и вновь усадив юношу на колени, перекинул плод с его ладони на свою. — Как Богу, Зиждителю, Господу, Крушецу подарит венец Родитель, исходя из его способностей и избранной печищи. Потому будет справедливым нынче, мне как старшему Атефской печище, даровать венец тебе… Тебе, мой милый, замечательный мальчик!

— Только, чтобы глядя на тот венец, — торопливо продышал Яробор Живко, прислонив и голову к груди Бога. — Люди сразу понимали, кто мой Отец и чей сын Крушец.

И наново поплыло по залу напряженное безмолвье. Теперь не зная, что сказать, молчали Асил, сыны, но и Перший, тревожно оглядывающий сидящего на коленях брата мальчика, судя по всему желая и единожды не смея прощупать, али прикоснуться к тому, что ноне составляло таковое мудрое его естество.

— Хорошо, мой любезный мальчик, — наконец, произнес Асил, и плотнее обхватив плоть юноши правой рукой, слегка укрыл свободной дланью его голову, точно схоронив отчего.

Степенно он отвел левую руку, в которой держал плод, в сторону, остановив ее движение вне поверхности кресла. И тотчас энергично сжал руку в кулак, тем самым сдавив, спрятав внутри него сорванный Яробором Живко плод.

Черно-синяя вязкая субстанция нежданно медлительно просочилась сквозь оставленные прорехи в длани. Сие студенистое вещество, лениво выбившись из щелей, одновременно словно прилепилось к скосу тыльной стороны ладони, и двумя потоками степенно поползло к его средине стремясь сойтись в единое целое. Вмале две вязкие струи сошлись в одну и образовали небольшой с округлыми гранями обод. Поверхность которого недвижно замерев, перестала не только теребиться, но и истончать свет, сделавшись какой-то серо-черной, словно потухшей, поблекшей, впитавшей насыщенность в сами свои глубины али просто пожравшей его.

Внезапно смуглая кожа руки Асила, и это лишь на руке, не выше локтя насыщенно-желтая, с золотыми полосами сияния, враз поблекла. Днесь не стало более ни смуглого, ни желтого, ни желтовато-коричневого цвета на ней. И она, как плод обвивший кисть по коло, пригасила собственный цвет, и даже золотистый оттенок, приобретя такой же неестественный серо-черный окрас, при том вельми четко проявив оранжевые паутинные кровеносные сосуды и ажурные нити кумачовых мышц, жилок. Еще морг и те мышцы…жилки…сосуды стали не просто четко видны, казалось они вырвались с под кожи, усеяв ее с внешней стороны. Купно покрыв сетью извилин, русел, узбоев. Теперь стали видны не только сами волоконца создающие движение жизни внутри Бога, но и текущие, точнее бегущие по ним малыми, отдельными друг от друга мельчайшими огненными крупиночками капли крови. Казалось юшка была густо красно-желтой, и также ярко полыхала, жаждая вмале возжечь и саму плоть Атефа, распространяя вкруг себя жар. И тот жар был такой мощный, что мальчик его мгновенно ощутил, ибо не только лоб, слегка прикрытый рукой Асила, но и сами щеки зарделись, а по волосам пробежало легкое стрекотание, жаждущее поломать их в труху. Старший Атеф еще плотнее прижал к себе Яробора Живко и одновременно провел перстами по его волосам и лицу, тем самым понижая на них температуру и снимая сам жар, вроде как его впитав в кончики перст.

А на левой руке Бога промеж того жилки, нервы, сосуды медлительно принялись переплетаться с замершим на кисти расползшимся плодом, образуя нечто общее. Не только касаясь ее поверхности, но и проникая в глубины, вылезая из противоположной стороны и там уже опутываясь меж собой. И этим своим смешением созидая общее округлое уплотнение перевитое сухожилиями, мышцами, нервами и сосудами… али быть может растворяясь в его плоти, все такой же серо-черной, растерявшей положенный ей цвет.

Прошла совсем малая толика времени, когда плод перевитый, опутанный сими образованиями превратился в особую едва трепещущуюся субстанцию. И тогда огнистость волоконцев нервов и жилок многажды усилила свой свет, да по тончайшим кровеносным сосудам явственно, проступив, поползли не просто красно-желтые капли юшки, а связывающие их между собой платиновые символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы.

Мальчик резко дернулся вперед, на доли минут разрывая связь меж собой и Асилом, да напряг зрение. И в том, вероятно, секундном движение, воочью, разглядел те самые платиновые символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы склеенные, окутывающие, удерживающие обок друг друга огненные капли крови, прописывающие не только кодировки живых существ, но и суть самих Богов. Не только Их кровь, но и, как сказали бы люди, соль, нутро, сердцевину творимых ими веществ. Лишь совсем чуть-чуть был зрим сам смысл божественной крови, и ее огнистость, коя степенно напитывала собой некогда бывший плод древа жизни. Она насытила не столько каплями юшки, сколько теми самыми символами, письменами, рунами, литерами, свастикой, ваджерами, буквами, иероглифами, цифрами, знаками, графемами: фигу, инжир, смокву, винную ягоду, смоковницу, смирнскую ягоду, переписывав сущность того, что дотоль было плодом, с тем изменив его естество и внешний облик.

Асил медленно потянул к себе юношу и вновь прижал его к груди. А полыхание на его левой руке как-то резко осело, и вместе с эти вспять стали возвращаться сухожилия, мышцы, нервы, сосуды в исходное состояние, разворачиваясь, расплетаясь и степенно выпуская из своих объятий окрашенный в платиновые полутона обод на кисти. Неспешно возвращаясь в глубины руки Бога, словно просачиваясь сквозь его серо-черную кожу, утопая в медно-желтой плоти. Мало-помалу наполняя саму кожу смуглостью и золотым сиянием.

А старший Атеф уже подносил твореный венец к лицу мальчика, неспешно раскрывая кулак и показывая его во всей красе. Сие был созданный из платины сверкающий серебристыми переливами света обод, достаточно широкий так, что мог не только сокрыть лоб Яробора Живко, но и, очевидно, возвышался над самой макушкой. По верхнему рубежу он был украшен шестью тонкими дугами в виде чешуйчатых змеек, каковые стыковались друг к другу, удерживая в своих раззявленных пастях хвосты соседей. У тех змей четко проступали загнутые белые клыки и таращились темно-синие, сапфировые глазки. Полотно самого обода казалось несколько вдавленным так, чтобы перво-наперво взгляд падал на дуги. Сама поверхность обода была купно расписана, выдавленными на нем золотыми переплетениями растений. На тех отростках поместились всевозможной формы листы, цветы, сидящие на ветках миниатюрные золотые птицы и выглядывающих с под ростков, побегов, трав серебряные головы зверей. И это были не только крупные звери, такие как медведь, лиса, волк, вепрь, но и более мелкие: ящерицы, лягушки, мыши, а также и вовсе едва зримые насекомые, парящие меж ветвей, али притулившиеся к лепесткам цветков.

— Красота! — восторженно дыхнул мальчик, не смея даже коснуться того чуда.

Асил придержал правыми перстами обод, выудил из него левую кисть, и торжественно возложив его на голову Яробора Живко, полюбовно молвил:

— Как ты хотел, моя радость, чтобы все понимали, чей ты сын… наш милый Ярушка… наш драгоценный Крушец!

Глава двадцатая

Кали-Даруга, как всегда, торопко вошла в залу маковки, где днесь находились токмо Перший и Асил, и также резко остановилась, не желая прерывать степенного толкования Богов. Она еще чуток раздумывала, а после все с той же стремительностью, с каковой все всегда делала, развернулась, с намереньем покинуть помещение. Перший приметив сие устремление демоницы, вздел левую руку с локотника кресла, и, направив в ее сторону, тотчас прерывая беседу с братом, благодушно молвил:

— Кали-Даруга, дорогая моя девочка, не уходи, — его вытянутые перста самую толику шевельнулись и тем движением остановив рани, повелели обернуться. — Не уходи, мы с малецыком вскоре закончим. А после выслушаем тебя, ибо все Боги тревожатся, как ты можешь понять, за нашего Ярушку и особенно Крушеца.

Демоница также скоро, как дотоль намеревалась покинуть залу, поверталась, и, преодолев промежуток до кресла Першего, замерла в нескольких шагах от него так, чтобы можно было ясно видеть лицо Господа.

— Итак, мой милый малецык, — продолжил прерванную молвь Перший, узрев замершую подле рани. — Почему, сразу не сообщил мне об осложнениях в Синем Око. Ведь ты знаешь без меня не должно принимать того решения, что вы допустили меж собой с Небо. Все то, что касаемо систем в Галактиках, как и самих Галактик, совершается только после моего одобрения.

— Небо просил, — низко отозвался Асил и устало прикрыл веками очи, словно не желая смотреть на весьма досадливое лицо старшего брата, сидящего диагонально. — Сказал, что Галактика дорога малецыку Седми. А ты ведь знаешь Отец, как я виноват пред милым малецыком… До сих пор свое поведение тягостно переживаю.

— И сколько будешь еще переживать? — недовольно вопросил Перший и легонько качнул головой, отчего допрежь почивающая в навершие его венца змея торопко отворила глаза и негодующе полыхнула изумрудными огнями в сторону собственного властителя. — Это надобно пережить малецык, забыть и более не думать… Что было, то было, я о том уже говорил тебе. Ибо Небо будет твоей тягостью долго пользоваться, направляя ее в первую очередь против твоего, милый малецык, спокойствия.

— Весьма я утомился Отец… Так утомился, прошу не нужно меня еще более тормошить, — чуть слышно дыхнул Асил и туго передернув плечами, всколыхнул в своем венце древо жизни, на коем затрепетали листочки, цветки и даже ветоньки. — Дай мне Отец отдышаться, так как пожалеть и поддержать можешь один ты. — Теми словами, мгновенно сгоняя всякое недовольство с лица старшего брата. — Заверть, — дополнил он, — и вовсе не имело смысла сжимать, аль менять ее форму, пространственный размах. Я знал… Надо уничтожать системы, а после и саму Галактику. Когда прибыл в Синее Око, сразу это понял, но все же попытался. Абы Седми осознал, что уже ничего нельзя поделать. Малецык, бесценность наша, непременно расстроится тому событию. Я пред тем как направится к тебе, сказал Небо, чтобы подготовили к переселению особо дорогие им создания. Но он ответил, что не станет толковать о том с Седми. Тем паче малецык после отбытия из Млечного Пути все время раздражен, и не с кем толком не общается, окромя Дажбы и Огня. Небо еще добавил, что у него с малецыком итак постоянно недопонимание, а уничтожение Синего Ока, может вызвать и вовсе его очередное самовольство.

— С Седми я все улажу, — очень мягко отметил Перший, с беспокойством оглядывая покрытые пежинами черные волосы младшего брата и порой степенно гаснущее на его коже золотое сияние. — Малецык достаточно взрослый Бог и понимает, иногда надо жертвовать и тем, что дорого, во имя жизни целого. Да и потом, давеча когда он был на маковке я с ним толковал о Синем Око… И говорил, что возможно придется уничтожить включенные в нее структурные системы, чтобы посем Родитель сочленил и саму Галактику до мятешки. И малецык воспринял сие известие спокойно, как и положено Зиждителю.

— Небо говорил мне иное… Не зря ведь Седми после отбытия из Млечного Пути ни с кем не общался, — вставил незамедлительно Асил и тягостно выдохнул. — И, насколько мне известно, опять находился в Северном Венце. — Старший Атеф смолк, и медлительно раскрыв один глаз пронзительно зыркнул на брата, словно узнавая, ведает тот об этом или нет.

— Я знаю, — откликнулся Димург, едва заметно растянув уголки губ, тем живописуя мягкость черт собственного лица. — Но его пребывание в Северном Венце не было связано с Небо или с Синем Око… это совсем иное. — Господь медленно перевел взор с лица Асила на стоящую демоницу и внимательно обозрел ее с ног до головы. Подолгу останавливаясь взглядом на тончайших переплетениях золотых, платиновых нитей венца, на синих сапфирах украшающих стыки, точно стараясь пробиться сквозь их преграду, и узнать таящиеся внутри головы рани тайны. — Просто, будучи в Млечном Пути, Седми и Вежды немного чудили… Зная о проблематике в здоровье Крушеца, пытались сокрыть от меня и Родителя истинность своих поступков. Потому оба оказались так напряжены и вымотаны. Седми оттого и направился в Северный Венец. Сначала на Пекол, после залетел в систему Волошки на планету гипоцентавров Таврика. Он пробыл какое-то время у императора Китовраса в гостях, а засим отбыл из Северного Венца и вже лишь тогда встретился с Огнем, Дажбой, Опечем. Да залетел в Галактику Крепь в Рипейское созвездие к Усачу абы повидать Стыня. Китоврас сообщил мне, что от них малецык улетел в приподнятом состоянии и это вельми удивительно, абы дотоль Седми близко не общался с императором, точно сторонясь его… Так, что по поводу Седми я все ведаю, и, конечно, любые трения о его Галактике улажу с ним, пускай тебя и Небо, сие не беспокоит.

Перший умягчено просиял улыбкой младшему брату, вероятно умиротворяя в нем все тревоги по поводу предстоящего, або так было всегда… Небо никогда не брал на себя какие-либо возникающие проблемы с сынами, не важно был ли это Седми, Огнь или даже послушные Воитель, Словута, Дажба, прикладывая их на плечи старшего брата. Вроде желая с тем оставаться в глазах сынов, особенно таких непокорных, как Седми и Огнь, более им близким. Проще же говоря, он не умел справляться с их строптивостью и боялся повторения пути Светыча.

— Теперь надо разрешить еще одно, — и вовсе едва роняя слова, молвил Димург. — Во-первых мне не нравится, что в Млечном Пути я буду так долго отсутствовать. И меня тревожит, как это переживет мальчик и Крушец. А во-вторых допрежь того как мы отправимся с тобой в Синее Око надо заглянуть к Родителю, чего поколь я не жажду делать.

Асил днесь степенно открыл и второй глаз, да тотчас перевел взор на стоящую наискосок к нему демоницу, понимая, что последняя речь брата была направлена ей. Рани Темная Кали-Даруга также это поняла и стремительно, дрогнув, вскинула свой взгляд на Першего, да немедля отворила третий глаз, где кроме безжизненной голубой склеры ничего и не было, довольно-таки досадливо отозвавшись:

— Ваш отлет Господь Перший думаю, не благостно скажется на господине, я уже не говорю о лучице, которая несмотря на вашу близость и частые толкования вельми нервозна.

— Милая моя живица, — трепетно протянул Димург, несомненно, стараясь своей речью заручиться помощью демоницы. — Но мне нужно это сделать до перерождения Крушеца, чтобы осталось время восстановиться мне и Асилу, после тех действ. — Уста Зиждителя чуть зримо шевельнулись, изображая всю теплоту, оную он испытывал в отношении такого уникального собственного создания, от знаний которого ноне так много зависело. — Отложить никак не можно… Если ты хочешь молвить о том, моя девочка, не утруждайся, — произнес Перший, узрев, как насыщенными синими пятнами покрылось лицо демоницы, и голубизна самой кожи стала отливать легкой сизостью по окоему тех пятен.

— Весьма это плохо, — голос Кали-Даруги понизился до тягучего, полузадушенного говорка, вроде ей кто-то надавил на шею. — Господин ведь не зря рассказал вам о венцах. Очевидно, мальчик Господь Крушец своевольничает и не столько будучи упрямцем, сколько просто не в силах находится от вас вдали. Разлука его утомляет, посему таковая неординарность поведения… У лучицы особая чувствительность и с ней надо считаться, Родитель это, кажется, понял лишь сейчас, посему очень тревожится за Господа Крушеца.

— Моя милая живица, еще раз, — вельми резко перебив демоницу сказал Перший, однако явно не гневаясь, а словно ощущая вину… и та кручина малозаметно отразилась в чертах его лица, пробежав рябью по поверхности кожи, всколыхав на ней золотой сияние.

Бог неторопливо поднял с облокотницы кресла правую руку и как почасту свершал (стараясь утаить свои переживания) прикрыл часть лица, прислонив длань ко лбу, таким образом, схоронив от рани в первую очередь очи. И только затем все также неспешно, с расстановкой продолжил толковать:

— Мы должны убрать системы с Асилом и саму Галактику до перерождения Крушеца. Ты же понимаешь это… И понимаешь, чтобы это сделать, в Синем Око нужно быть мне. Абы сжать пространство и позволить моему любезному младшему брату уничтожить их за один раз. И это милая живица займет какое-то время. Ибо сам процесс склеивания материи значителен… Но я думаю, что справлюсь с тем в три-четыре свати… Надеюсь, тот срок мальчик и наша бесценность Крушец осилят под твоим приглядом.

— А вы уверены Господь Перший, что после Родитель позволит вам вернуться в Млечный Путь? — теперь, наконец, Кали-Даруга озвучила почему была против отлета Бога, и пежины на ее лице тотчас исчезнув, придали коже бледность и словно слабость ногам так, что она тягостно качнулась взад…вперед. — Давеча вы спорили с Родителем по поводу изъятия господина с Земли. Еще раньше о том стоило ли рассказывать господину о перерождении лучицы… И Родитель вельми, вельми на вас досадовал, если не сказать больше…

— Я тоже того боюсь, моя девочка, — очень тихо продышал старший Димург и вслед посланным словам потряс головой тем пробуждая спящую в венце змею и словно заставляя ее, более близкое к Родителю создание, поведать о Его замыслах. — Боюсь живица, но поступить, по-другому не смею… Я уже вообще многажды раз пожалел, что вызвал на себя когда-то Его гнев, который таким побытом отразился на мне… Одначе теперь о том поздно мыслить. Теперь нужно лететь к Седми, Родителю и в Синее Око… И, конечно, надеяться, моя бесценная девочка, что ты за меня вступишься.

Зиждитель медлительно убрал от лица длань руки, и, открыв взгляд, с трепетом воззрился на демоницу. И в его взоре нескрываемо просквозила такая теплота и любовь, а в темных очах, где точно потонула склера, враз отразились зеленые полотнища облаков, приветствующие своим цветом старшего Атефа и, похоже, саму рани Черных Каликамов.

— Я это делаю все время Господь Перший, — с не меньшей любовью отозвалась Кали-Даруга и уголки ее губ, широко раздавшись, живописали улыбку. — Все время так, что сама вызываю досаду у Родителя.

— Прости меня за то, живица, — Димург сие сказал на привычном для Зиждителей и демонов языке, воспринимаемым даже для слуха Асила щелчками, быстрым треском, скрипом и стонущими звуками, выдохнутом в одном мотиве. Несомненно, ту молвь рани воспринимала не только на слух, но вроде как принимая на сам венец так, что заблистали в стыках золотых, платиновых переплетений синие сапфиры.

— Господь Перший, — голос демоницы резко дернулся, ибо она столь сильно любила своего Творца, что проявление и им того чувства вызвали в ней трепет… Трепет ее плоти, сияния сапфиров в венце, колыхания цвета на ее коже, и переливный блеск слез сразу в трех ее глазах. — Если вам надобно отбыть то днесь… Днесь когда господин находится в кувшинке.

— Зачем сызнова меня осматривать? — негодующе протянул Яробор Живко не желая подниматься с ложа на коем дотоль не менее недовольно, возлежав, покушал. — Я себя хорошо чувствую и чего делать из всего заботу?

— Осмотреть надобно, поелику вы давеча болели господин, — полюбовно пропела Кали-Даруга, осыпая поцелуями собственных перст голову и руки юноши. — Або, коль вы пожелаете вернуться на Землю, мы были уверены, что с вашим здоровьем все благополучно. Ведь Господь Перший, господин, пояснил как важна ваша жизнь, — рани стоящая супротив мальчика в его комле, внимательно воззрилась в глубины его зелено-карих очей.

Золотые пряди в черных глазах демоницы, будто вспыхнувшее пламя взметнулись вверх, вероятно, жаждая проникнуть в мысли мальчика. Но не то, чтобы не смели… увы! не могли. И потому оставалось одно, ожидать откровенности, которая тотчас последовала.

— Да, Отец рассказал и объяснил, как важна моя жизнь в становлении будущего Бога… в становление Крушеца, — с особой теплотой выделяя имя лучицы, откликнулся юноша. Не умеющий скрывать от дорогих ему существ свои мысли и переживания. И эта правдивость зрелась не только в его очах, но и в каждой черточке лица, в его суетливых движениях рук, торопливо разглаживающих материю голубого сакхи на коленях.

— Потому надо заботиться о своем здоровье. Не допускать лишнего волнения и слушать мои наставления, господин, — немедля вставила поучения Кали-Даруга, ноне как-то дюже часто принимающая на вооружение не столько убеждение, сколько вбивание нужного ей поведения.

Ибо Яробор Живко в отличие от Владелины отличался особым твердолобым упрямством и частым желанием вступать в спор али экспериментировать, верно, в том проявляя недостатки присущие печище Димургов. Впрочем, сии недостатки, в той или иной форме проявляющиеся во всех Димургах, кажется, с особой мощью жили в Крушеце и потому переносились им на собственные плоти, в оных он находился… а нынче столь значимо проявились в Яроборке.

— Да, и потом, дражайший мой господин, — все тем же медово-убеждающим голосом протянула Кали-Даруга и как-то разом облобызала волосы и щеки мальчика перстами, токмо на морг задержавшись на переносице, где в серебряном колечке поблескивал крупный густо-фиолетовый сапфир. — Вы должны себя беречь во имя тех людей, что идут за вами… Волега, Гансухэ, Бойдана и конечно Айсулу. Тем паче девочка нынче так в вас нуждается, — рани на малость смолкла. Тембр голоса ее многажды понизился, точно призывая к особому внимания юношу, — ах! да, я забыла… Вам ведь о том Айсулу не говорила, иначе вы бы стали более степенней.

И демоница вновь стихла. Она неспешно убрала руки от головы Яробора Живко и огладила его спину, плотно прижимая к ее поверхности материю сакхи, и единожды свободной правой рукой подтолкнув под нее подушку так, чтобы было удобней сидеть.

— О чем не говорила? — заинтересованно вопросил рао, узрев одначе, что рани явно желает перевести тему разговора. — Кали о чем таком мне не говорила Айсулу?

— Ом! господин… Думаю о том, ваша супруга должна сказать вам сама, — произнесла демоница, всем своим видом и голосом выражая огорчение, вроде дотоль оговорившись, теперь старалась отвлечь мальчика от сего разговора.

Кали-Даруга неспешно взбила еще одну подушку, вже двумя руками и принялась пристраивать ее к спине юноши, когда последний резво дернулся вперед. И не просто ухватил рани Черных Каликамов за две иные поглаживающие его руки, но и плотно прижавшись к ее груди, уже и вовсе точно малое дитя, просяще протянул:

— Кали… милая Кали скажи мне о том, что скрывает Айсулу. А я сберегу твою молвь и никому о ней не поведаю.

— Хорошо, господин, — проплыло над головой юноши не только теплотой объятий Кали-Даруги, но и мелодичностью ее голоса. — Только вы сберегите поколь тайной, — дополнила она. Мальчик немедля кивнул так и не раскрывая объятий, ибо лишь в них ощущал защищенность и спокойствие оное дотоль дарила ему его родная мать. — У вас господин, — допела рани, — вмале будет дитя… Айсулу ждет ребенка.

— Когда господин об этом узнал, — продолжила свои пояснения Кали-Даруга неотрывно смотрящая в лицо Першего. — Он по началу опешил, но потом захотел вернуться на Землю, как я и предполагала… Только попросил отнести его тогда, когда он выйдет из кувшинки и будет спать, чтобы не прощаться с вами Господь Перший и с Богом Асил, так как сие ему тягостно. Но ноне нам данное его желание будет на руку… Хотя, Господь, я оговорюсь, это нам поможет только на начальном этапе вашего отсутствия. А далее тоска господина станет увеличиваться. И то будет не столько его тоска, сколько тоска Господа Крушеца. Посему озвученный вами срок отсутствия я не одобряю, и, увы! должна буду о том доложить Родителю.

Теперь лицо старшего Димурга зарябило волнением, что наблюдалось по изменяющемуся сиянию резко вспыхивающему, и также стремительно растекающемуся в черноте кожи. Легохонько трепетала чешуя змеи в венце Бога, и сама она почасту раскрывая пасть, выпячивала в сторону рани белые загнутые клыки, на концах которых горели ядрено рдяные капли, словно она дотоль впивалась в чью-то мягкую плоть и лакала юшку.

— Может тогда, Отец, отправить на Землю Кали-Даругу, — лениво вклинился в толкования Асил, допрежь того весьма устало глядящий на старшего брата. — Она будет рядом и сможет уберечь нашего милого малецыка от волнения. Ведь ей же удалось это сделать впервой его плоти… Как думаешь Отец? А ты, Кали-Даруга.

Демоница, несомненно, относилась к Асилу много мягче чем к Небо и Дивному, и то, несмотря на произошедший когда-то обман с Кручем. Однако в этот раз она сразу не откликнулась на его вопрос. И данное тугое напряжение и единожды отишье, вроде рани Черных Каликамов испытывала Бога, поплыло по залу маковки степенно окрашивая облака (нынче принявших форму рыхло собранных круглых комков) в серые и почитай болотистые полутона, по-видимому, впитывая в себя тревоги царящие меж толкующих.

— Господь Перший, — прерывая тишину, сказала Кали-Даруга и глас ее вроде звонкой пощечины прокатилась по помещению. — Богу Асилу, что не было объяснено Зиждителем Небо состояние Господа Крушеца? Проблемы, которые выявлены вследствие нестабильного развития?

Казалось, ноне в зале появилось более важное создание, чем сами Боги. Судя по всему не менее значимое, чем Родитель… И это была рани Темная Кали-Даруга. Понеже после заданных ею вопросов, прозвучавших достаточно гневливо, Асил моментально оживился. Он шибутно шевельнулся в своем объемном мохнато нагнанном облачном кресле, зараз испрямив спину и вздернув дотоль лежащую на грядушке голову, отчего в его древе жизни заколыхался каждый листок, лопнули все набухающие почки, затрепетали лепестки цветков и надрывно качнулись плоды. Да и сам взор старшего Атефа, перекачивав с лица брата на стоящую внизу рани стал не только осмысленным, но и дюже встревоженным.

— Я все знаю, — ответил за Першего Асил и было видно, что он почувствовал собственную оплошность и теперь пытался оправдаться. — Небо пояснил и мне, и Дивному, что наш малецык не набрав необходимых параметров роста уже начал построение своего естества.

— Тогда, какого шута, вы говорите Бог Асил, что я смогу уберечь Господа Крушеца от волнения, коли все знаете, — демоница сие не молвила, а точно прорычала и единожды кожа на ее лице приобрела темно-синий цвет, слегка отливающий багровостью. Как сказали бы Боги, напоминающие космические дали. Как сказали бы люди цвет зла, тьмы, смерти….

Кали-Даруга, несомненно, относилась к Асилу много мягче чем к Небо и Дивному, и то, несмотря на произошедший когда-то обман с Кручем. Но разговаривала с ним, похоже, так всегда, точно пред ней был не Бог и старший печище, а какой-то нашкодивший и очень непослушный мальчишка, почасту задающий пустые вопросы и тем ее раздражающий. Демоница неторопливо и явственно демонстративно сомкнула все три глаза, понеже тот, что был во лбу, нежданно ожив, стал наполняться сизым дымком и негодующе выдохнула:

— У Господа Крушеца уже началось формирование естества, полностью создан речевой аппарат. И это есть следствие неправильного его развития. Дражайший мальчик Господь Крушец о том поколь не знает и даже не догадывается, но если это произойдет… Ему понадобится помощь только его Отца, Господа Першего. И в этой жизни плоти мы не можем ошибиться, не можем рисковать спокойствием нашего мальчика, абы можем и вовсе его потерять. Однозначно такой скачок в развитие вызван особой, уникальной чувствительностью лучицы, ее желанием иметь общение с себе подобными и пережитыми волнениями, болезнями в первых двух человеческих телах. — Кали-Даруга прервалась, но только для того, чтобы перевести дух и облизать как-то неестественно иссохшие губы, враз покрывшиеся волоконцами трещинок, будто полопавшихся от синевы кожи. — Ноне у нас одна надежда, что Господь Крушец, ставший нервозно раздражительным, вследствие действ его братьев Господа Вежды и Господа Седми желающих его защитить, а посему долгое время скрывающих особую тоску лучицы по Господу Першему от Родителя, успокоится. А став спокойнее мальчик Господь Крушец, наконец, перестанет изводить плоть, в оной обитает, предоставив ей возможность равномерного развития, что сейчас является залогом здоровья самой лучицы.

Демоница медленно отворила очи, и, узрев удрученное лицо старшего Димурга, на котором замерло все движение и потухло сияние, а чернота радужек будто выплеснувшись, поглотила и саму кожу округ глаз, торопко добавила:

— Но Родитель уверен, что Господь Крушец сумеет умиротворится, а после выполнит обещанное, ибо это вельми важно не только в жизни этой плоти, но и последующей.

— Ты, зачем от меня скрывала о тревогах Родителя по поводу малецыка? — чуть слышно вопросил Перший, вроде как упрекая в том рани и глубоко вздохнул, похоже, втянув в себя не только воздух, всей плотью, но и круглые с отвисшими животами облака так, что они махом развернувшись вновь взметнули своими зелено-бурыми полотнищами, приветствуя старшего Атефа, благоразумно молчавшего.

— Как же можно вам сказывать о тревогах Родителя, Господь Перший, — молвила Кали-Даруга, и хотя марность да синева на ее коже степенно стала уступать голубизне, досада из тона не исчезла. — Коли вы всяк миг тревожитесь о лучице, иноредь даже не примечая саму плоть. Да и потом, — миг тишины, надрывный выдох, напитанный заботой. — Родитель велел ничего вам не говорить, беречь и поколь не волновать, або слишком тяжелым было давешнее ваше состояние вызванное встречей с лучицей… Когда лишь посланная Родителем забота смогла снять с вас губительную тоску.

Старший Димург неспешно оперся руками о пухлые полотнища облокотниц, на малость поглотившие в своей нестабильной материи его кулаки, и, поднявшись с кресла, испрямив стан, много ровнее отозвался:

— Я постараюсь живица прибыть в Млечный Путь как можно скорей, абы не тревожить моего бесценного Крушеца.

— Скорей, это не более двух свати, Господь, — также немедля пояснила Кали-Даруга, словно страшась, что Бог ее не дослушав, уйдет и высоко вздев голову, уставилась в его лицо. — И еще, — голос рани тотчас стал низко-воркующим таким она говорила с мальчиком, али с малецыками, своими воспитанниками, когда желала их, в чем убедить. Теперь третий глаз демоницы раскрылся, явив свою привычную голубизну. — Прошу вас, Господь Перший, — продышала рани, — поколь будете подле Родителя не спорьте с ним, не гневайтесь, не мудрствуйте, не экспериментируйте, не своевольничайте и, конечно, не упрямьтесь.

Это явно говорило не создание, а словно старшая сестра…

Может Богиня?! та самая, каковой никогда в племени Богов не было, но каковая всегда подразумевалась людьми.

Глава двадцать первая

Возвышенное плато с достаточно пологими, расчлененными хребтами скальной породы, полуразрушенными, отжившими свой век, оное приютило влекосилов и кыызов, ноне было покрыто легкой дымкой тумана. Чудилось та дымка спустилась с остатков гряды из которой оногдась вылезли каменные воины своим мощным воинством отгородившие противоборствующих людей, столь жаждущих пролить юшку, как сказал бы сам человек, мазанных одним миром.

Яробор Живко днесь восседал в навесе сызнова принимая посланников от аримийцев, только теперь они вели себя по иному. И не только потому как по первому склонив головы, миг спустя упали на колени, прижавшись грудью к поверхности земли (вроде как вогнав в ее каменистую рыхлость и само лицо), но и тем, что привезли дары для рао. Огромные сундуки в которых находились ткани, драгоценные камни, посуда и даже шатер. Это была быстровозводимая из брусьев и шелковой материи, легкая четырехугольная постройка, подаренная взанамест навеса, точно не соответствующего ноне той роли кою занимал Яробор Живко.

Аримийцы. И это были иные аримийцы, кои досель не приходили к людям рао. Обряженные в богатые одежи, в шлемах с серебряными вставками, увенчанными изогнутыми иглами, шишками и рогами, наконец, подняв голову с земли, испрямили станы, право молвить, так и не встав с колен. Один из них тот, что расположился в середине и казался самым низким, однако судя по манерам держаться, занимал какое-то особое место среди своего народа, наново приклонил голову. Он смотрелся достаточно смуглокожим, с узким плоским лицом, где поместился длинный с прямой спинкой нос, средней величины губы, про оные нельзя было сказать тонкие аль широкие. Скуластое лицо этого аримийца делало его каким-то совсем уплощенным, а темно-карие очи едва проглядывали в узких разрезах. Верхние веки имели подле уголков глаз видимую выступающую складку, какая была отличительной чертой аримийцев и одновременно роднила их с кыызами и тыряками.

Старший из аримийцев резким движением снял с головы свой шлем и показал черно-синие, жесткие волосы, местами покрытые белыми волоконцами седины, чем-то напоминающие волосы Бога Асила, а после негромко и единожды почтительно заговорил:

— Император Зенггуанг Юань прислал сыну Верховного Нефритового правителя, — немедля стал переводить Абдулмаджи, а за ним Гансухэ-агы, — что властвует на верхнем тридцать шестом небе в роскошном дворце эти дары. Чтобы испросить прощение за проявление неуважение и заручиться поддержкой его достославного сына и императора каменного народа Ярого Жива.

Гансухэ-агы сидящий слева от мальчика на немного смолк, рывком повернул голову вправо, глянул на стоящего толмоча Абдулмаджи, и что-то молвив на его родном языке легохонько засмеялся.

— Эвонто они так твое имя рао перекрутили… Ты теперь у них Ярый Жива, — добавил он погодя.

— Жива, — немедля отозвался, широко улыбнувшись не только сидящим справа от него Волегу Колояру и Бойдану Варяжко, но и стоящему супротив него на коленях полководцу аримийцев Ксиу Бянь, Яробор Живко. — Великая Богиня, олицетворение весны, любви, молодости, красоты, процветания. Лесики считают, что Жива появляется на Земле ранней весной, когда начинает расцветать природа. Твердолик Борзята, мой кровный отец, сказывал, что когда-то в честь этой Богини было построено в нашем княжестве мощное капище, где преподносились подношения и дары в первых днях травень месяца, ибо Жива считалась источником самой жизни.

— Влекосилы считают, — также вставил Волег Колояр, лишь мальчик замолчал, ибо знал, что тот всегда сказывая о верованиях своего народа, в первую очередь интересуется преданиями влекосил. — Деву, Живу, Живану, Сиву, Сибу, Дживу, Богиней жизни, весны, рождения и любви, каковая олицетворяет жизненную силу и противостоит воплощениям смерти. Богиня дает при рождении каждому человеку в мире чистую и светлую душу. Считается, по поверьям влекосилов, ее воплощением является птица кукушка. Которая прилетая из Нави, приносит на крыльях души новорожденных и ведает часами рождения, брака, смерти.

— Потому давеча, еще до появления нурманн и ашеров, волхвы гадали по кукованию кукушки о судьбе человека, — добавил все также сияя юноша.

Его возвращение с маковки произошло, когда он почивал. И пробудился Яробор Живко уже в юрте, где Толиттама и две другие апсарасы, оповещенные демоницей об отбытие старшего Димурга из Млечного Пути, окружили его особой заботой и теплотой, тем стараясь не допустить смури и у Крушеца. Как оказалось после, в поселении мальчика не было три дня, и если к тому сроку прибавить еще сутки, что он болел, то в целом никто и не заметил его отсутствия и даже Айсулу.

— Правда, ожидает ребенка? — тихонько вопросил Яроборка Толиттаму нежно лаская ее долгие, темно-русые волосы, укрывающие волнами его грудь также как и голова, пристроенная на ней, мягко касаясь оголенной кожи щекой, а порой и губами.

— Правда, господин, — полюбовно отозвалась апсараса, и, приподняв голову с груди юноши, трепетно облобызала кожу нежной податливостью пухлых губ. — Только госпожа в том не уверена, потому тянет с тем, чтобы поделиться с вами известием. Однако мы апсарасы в том событии убеждены.

— Я так рад, так рад, — более насыщенно произнес Яробор Живко чувствуя легкую зябь пробежавшую по плоти, от теплых касаний губ апсарасы. — Знала бы ты Толиттама, как рад. У меня будет сын… мальчик… хочу сына.

— Поколь не ведомо кто родится, господин, сын или дочь, — благодушно отозвалась апсараса, и мгновенно подавшись вперед, облобызала грань его округлого подбородка так, что юноша ощутил мощное желание близости. — Но разве плохо, если родится девочка, похожая на вашу супругу.

— Хочу сына, — продышал несколько низко рао и поднял голову, чтобы стать ближе к апсарасе и тем самым почувствовать сладость ее мягких губ, каковые неможно было сравнить ни с губами Арваши, ни с Минаки, ни даже с Айсулу. Вкус первой женщины, нежность и любовь к которой Яробор Живко все время нес в себе, тем самым выделяя ее не только из апсарас, но и из людей.

Толиттама тотчас подалась вверх, и единожды придержав голову юноши рукой, с нежность воззрилась на него своими черными очами и ласково улыбнулась.

— Толиттама, а почему ты не зачала от меня до сих пор? — озвучил свои тревоги мальчик, ибо дотоль не спрашивал, страшась, что не способен иметь продолжения рода.

— Потому как я не человек, — пояснила апсараса и кончиком пальчика провела по выпуклой спинке носа юноши. — Я иное создание. Я не человек, апсараса, и не могу иметь продолжение от генетически чуждого творения. Да и потом мы поколь не размножаемся. Господь Темряй не прописал нам этого в кодировке, поелику не решил, как сие будет происходить. Мы являемся первыми его созданиями… Мы первые из апсарас. Он сотворил нас десятерых и покуда не решил, для чего мы созданы и каковыми будут наши функции, как будем размножаться. Словом мы только пробный вариант. Однако если мы выполним возложенные на нас рани Темной Кали-Даругой обязанности и получим ее одобрение, Господь Темряй допишет наше генетическое содержание и апсарасы появятся как вид.

— Да и потом, я не сын Верховного нефритового правителя, — молвил Яробор Живко, обращаясь к Гансухэ-агы и тем самым поощряя переводить его речь аримийцу. — И тот Бог, что сотворил каменных воинов, днесь оберегающих мое воинство, величается Бог Велет. Он творец каменной, земной тверди и сын Бога Асила, которого лесики и влекосилы величают Волопас.

— Асила…Волопаса, — одновременно дыхнули Волег Колояр и Бойдан Варяжко и удивленно переглянулись. — Бога вещественного богатства, хранителя и защитника всего живого, — добавил уже лишь осударь. — Раздающий из Рога Изобилия материальные блага.

— Ну, это не совсем так. Асил не творец вещественного благополучия, а создатель растительного мира, — поправил влекосиловские учения юноша, сказывая это тоном знатока и тем, вызывая, особое внимание. — Того самого разнообразия растений которые мы зрим вкруг себя. И тогда символичен и сам Рог Изобилия Бога Асила который изливает на нас то, благодаря чему существуем на планете не только мы, но и иные живые существа.

Покуда Яробор Живко и Волег Колояр перебрасывались молвью, полководец аримийцев молчал, чудно так вспучивая вверх свои тонкие покатые брови и изредка подергивая зримо проступающими на скулах желваками, не смея перебить толкование. Ноне рао обряженный в долгое, серебристое сакхи с рукавами, в котором и был принесен Мором с маковки, да теплой на меху без рукавов душегрейки накинутой сверху, в своем венце смотрелся как-то вельми внушительно. И это несмотря на то, что восседал в достаточно простом по виду навесе, устланном теплыми одеялами и подушками. Его, после выхода из кувшинки удлинившиеся волосы (которые, очевидно, были отращены по просьбе или настоянию Кали-Даруга) мягкими волнами лежали теперь на плечах. В несколько рядов огибая шею, висели золотисто-зеленые бусы из хризолита, самоцветного камня который также называли «золотой камень», «вечерний изумруд» и даже перидот, оливин. Точно из того же хризолита были и браслеты на руках мальчика, подаренные ему Мором. Желание Господа как-то одарить дорогого ему Яробора Живко и отвлечь от предстоящей разлуки. Не менее, ядрено блистал сапфир в серебряном колечке в левой бровке, этим сиянием словно оттеняя и саму смуглую кожу на лбу да перемигиваясь с движением бликов в венце.

— Полководец Ксиу Бянь, — продолжил немного погодя переводить Гансухэ-агы речь аримийца. — Жаждал все эти дни не только прикоснуться, но и облобызать ваши подошвы император Ярый Жива, а также присягнуть вам в вечном своем почтении и службе… Желая лишь одного, чтобы ему, узревшему великое чудо сотворения каменной рати, было позволено сопровождать вас и ваше воинство в походе, вступив в число ближайших слуг, вместе с тремя сотнями поборников.

Юноша удивленно воззрился в лицо полководца, на котором, точь-в-точь, как и у него не имелось и намека на бороду и усы, хотя он просил рани избавить его оттого недостатка.

— Разве господин это недостаток, — полюбовно пропела Кали-Даруга со всей присущей ей нежностью, проведя перстами по губам и подбородку мальчика. — Это ведь достоинство. Отсутствие бороды и усов еще больше единит вас с Господом Першим, каковой также их не имеет. Но коли вы жаждите быть ближе к Зиждителю Небо…

По-видимому, не жаждал… Так как днесь длину придали только его волосам, о чем Яробор Живко не просил. Впрочем, теперь понял, что таковая длина нравится демонице, и посему возвратившись, не стал их укорачивать, чем порадовал и собственную супругу, оная при их близости почасту перебирая их в перстах, целовала.

— И, что ему ответить Волег Колояр? — ошарашено вопросил Яроборка, разворачивая голову в сторону осударя.

Тот как-то шибутно вздернув плечами, задорно засмеялся, и широко улыбнувшись, показав ряды белых ровных зубов, одновременно ответил:

— Ну, коли ты рао желаешь, чтоб он лобызал твои подошвы, тады сам решай. А в целом взять триста воинов аримийцев под наше начало было бы не плохо.

Глава двадцать вторая

Конечно, лобызать подошвы Яробор Живко не позволил. Он, степенно поднявшись на ноги, сошел с навеса к полководцу, и, склонившись, крепко обхватил его за плечи, потянув вверх, и тем заставил встать с колен. А после дрогнувшим голосом, ибо почасту волновался, позволил Ксиу Бянь присоединится к своим людям.

Спустя два дня после возвращения на Землю люди рао снявшись с места, отправились в дальнейший путь. Ноне обзаведясь не только крепкими воинами всадниками, но и достаточным количеством повозок имеющих тряпишные навесы, в которых удобно ехали дети, женщины и беременная Айсулу, так покуда и не сказавшая мужу о своем положении. Повозки привел Ксиу Бянь, хотя его о том никто и не просил. А так как полководец уж слишком низко кланялся и почасту падал пред Яробором Живко на колени, последний догадался, что к нему прицепили беса, аль может так постарались блазни.

Каменные воины еще некоторое время сопровождали людей рао, но их движение вмале стало значительно замедлятся, точно они теряли всякую жизненную силу. Посему немного погодя мальчик попросил королеву марух указать им остаться на месте, абы они не сдерживали хода самих людей.

Наутро следующего дня каменные воины, выстроенные в несколько рядов, вздели вверх свое оружие, окаменевшим взором провожая уходящих влекосил, кыызов и аримийцев, определенно своим появлением спасшим многим из них жизни.

И вновь природа края сменила строение земной поверхности и вскоре появилась горная система, столь мощная, вроде как не имеющая того самого конца, оный в общем-то был у всего. Горы в этой местности были прорезаны глубокими разломами и узкими каньонами, в которых прятались многочисленные реки, берущие свое начало с оледенелых вершин. Долгие скалистые отроги тянулись вдоль пути следования людей, они также разрубали скальные гряды, с многочисленными крутыми вершинами, склонами покрытыми осыпью. Витиеватые ветвления горных цепей огибали широкие равнины, хоронили в себе межгорные впадины, в которых блистали гладью воды озера и колыхались округ них густые травы. Иногда в тех бесконечных грядах лицезрелись отдельно срубленные, стоящие особняком хребты, располагающиеся наклонно к соседним взгорьям.

Дорога, по которой вели людей рао аримийцы, пролегала в нижнем ярусе гор на границе с обширной пустынной местностью. Сама пустыня, отсюда с подножия горной гряды смотрелась огромной низменностью, кою рассекала крупная река, сбегающая с высокого оледенелого пика, впрочем, теряющая в глубинах тех земель свои воды. Одиночные холмы, нагроможденного песка, преграждали путь дальнейшему наветриванию его на сами горы. Степенно уходя в глубины пустыни менее значимыми по высоте барханами, песчаными пирамидами, на каковых почти не имелось растительности. Токмо иногда на них мостились сухие саксаулы, солянка да колючки. Также мало водилось в той местности зверья, в основном встречались антилопы и зайцы, казавшиеся пришлыми, али таящимися в сей бескрайней пустынной земле.

Впрочем, аримийцы, жители этих мест, вели людей рао по хоженым тропам, повдоль гор, иногда минуя невысокие вершины, а еще реже мощные горные кряжи. По пути, что не раз дотоль проделывали караваны торговцев. И не только аримийцев, но и народов населяющих южные земли Асии, Дравидии, Старого Мира привозя материю, пряности, самоцветы, посуду.

Мало-помалу местность поменяла с левого окоема пустынный ландшафт на горный край, хотя менее высокий, чем бывший дотоль, с засушливым, каменным видом склонов. Это были какие-то и вовсе, словно складчатые горы, где невысокие хребты обрывались вертикальными провалами, а в глубоких их узбоях если и протекали, только узкие, маловодные речушки. Чаще же просматривались бездны, усыпанные боляхными каменными глыбами и валунами. На склонах гор и в ущельях росли кусты барбариса, облепихи, смородины, боярышника, изредка невысокие кедры, сосны или дубы.

По склонам гор пролегала та самая дорога торговцев, по которой можно было пройти лишь людям, али проехать верхом. Потому повозки, каковые значительно облегчали путь, пришлось оставить. Множество мелких поселений, аулов не только аримийцев, но и иных народностей было раскинуто в тех местах, таившихся в долинах и на самих косогорах.

Целых два месяца достаточно сложного перехода измотали Яробора Живко… Еще и потому как он все время тревожился за Айсулу и будущего ребенка, стараясь окружить их обоих своей заботой и повышенным вниманием. Оттого не только ближайшие к рао люди, но и апсарасы делали все возможное в пути, чтобы беременная Айсулу не чувствовала усталости, достаточно отдыхала и хорошо питалась. Желание видеть Першего было в мальчике также велико, как и желание сберечь этого ребенка. И Крушец на удивление и к радости находящихся на маковке, не изводил плоть, давая ей возможность насладиться собственной значимостью, как мужа и продолжателя рода.

О том, что у них будет дитя Айсулу сказала Яробору Живко спустя неделю его возвращения с маковки и на том настояла Толиттама, ибо видела как жаждал того признания ее господин. И теперь апсарасы всеми силами обеспечивали заботой и уходом супругу рао, потому как второй и третий месяцы беременности оказались достаточно сложными для Айсулу. Изнуряя девушку усталостью, тошнотой, слабостью и постоянной раздражительностью, которая проявлялась особенно, когда на привалах Яроборка, жалея ее, призывал к близости апсарас. Особую раздражительность в Айсулу вызывала именно Толиттама, к коей юноша питал любовную теплоту и нежность, оную, похоже, не испытывал даже к супруге. Судя по всему, первая близость даровала ему особую чувствительность и тяготение к этой апсарасе, выделив ее в самое для него ценное и дорогое. Да и меж мальчиком и Толиттамой установилась особая трепетная связь, доверчивость, та при которой можно было раскрыть все давящее состояние собственного естества и не стать высмеянным али непонятым. Именно такие отношения наблюдались между Яробором Живко и Толиттамой не только физические, но и морально-нравственные или, ежели говорить людскими понятиями, духовно-близкие.

Миновав одно из горных ущелий, где перемешалась каменистая поверхность с выжженной степью, разделенного на несколько мелких отрожин, пролегших в разных направлениях, оказались в глубокой долине, огороженной со всех сторон высокими перевалами. Здесь каменистые складчатые основания горных хребтов показывали весьма неприятный вид, и сейчас в месяце жовтень ночами становилось вельми прохладно, а днем все еще парила жара. В этой же долине (как и на самих косогорах, кажется, и не выпадало осадков, мало росло травы, и зримо проступала засоленность почвы) лежали поселения людей, пусть и небольших, но однозначно не враждебных, а вспять дружеских.

Это было мощное полупустынное плато, прорезанное двумя реками, оные только и окружали зеленые нивы лесов. Горные массивы защищали сию могутную лощину от нападения, ветров, дождей посему там и был таковой сухой климат. Хребты с округлыми вершинами городили долину с четырех сторон, где всего-навсе на южных и юго-восточных склонах росли пусть и невысокие, но леса, по большей частью широколиственные. Западные и северные кроме колючих кустарников и тех значительно низких, можно даже молвить, стелющихся по земле, ничего не имели.

Казалось, и само пустынное плато с таким малым количеством воды сбегающей с юго-восточной гряды (увенчанной едва заметной обледенелой шапкой), было каким-то новым этапом в изменяющемся природном рельефе гор.

Глава двадцать третья

По берегам рек, той самой пустынной долины, лежало несколько небольших поселений. И это были не временные стойбища людей, а постоянные, где каменные крепостные стены окружали сами городки. А на землях, прилегающих к ним и орошаемых сетью узких каналов, растили ячмень, просо, чечевицу, горох, лук, репу. В самих городках, селениях проживал народ, каковой величал себя лагманцы. С таковой же светлой кожей, что и у влекосил, с черными али темно-русыми волосами, с лицами увитыми густыми бородами и усами и яркими черными, темно-карими очами. Лагманцы значимо отличались от виденных досель племен, отпрысков Бога Асила и, вероятно, были ближе к сродникам Яробора Живко, к белым людям. Хотя и достаточно сильно днесь разнились с ними обычаями и языком.

Глинобитными или сложенными из обожженного кирпича прямоугольной формы были дома лагманцев с плоской аль куполообразной крышей. Они помещались словно в углах дворов, каковые также окружали невысокие заборы в основном из необожженного кирпича. Множество в этих городках имелось кузниц, ремесленных, гончарных и ювелирных мастерских, а также цехов, где занимались выделкой кожи и ткачеством. Славились эти селения крупными базарами, издавна осуществлявшими обмен меж торговцами кочующими как в Аримию, так и Старый Мир, Дравидию.

Лагманцы мужчины, ибо женщины редко покидали дворы, одевались также мало отличимо от влекосил. Надевая в основном длинные до колен цветные рубахи, широкие штаны и долгие халаты из черного, зеленого сукна, водружая на головы плоские тюрбаны.

Спустившихся с перевала людей Яробора Живко лагманцы приняли с почтением, и не только потому как испугались количества воинов, но, и, признав в рао какое-то божество, по их верованиям должное появиться в этих краях. Верования лагманцев были достаточно светлы. Они верили в Единого Творца создавшего этот мир, имя которого звучало как Дай, Дающий, Дарующий и поддерживали дарованную им традицию духовных и социальных норм и правил поведения, где приоритетом служили хорошие поступки, мысли, слова, уважение и забота к окружающей природе, единство языка и крови (то есть не смешивание с иными народами). Лагманцы считали, что когда-то в мире нарушилась целостность бытия и треснувшая на части Земля выплеснула из недр своих воды так, что наступил великий потоп. И тогда Творец Дай спас людей от наводнения и даровал лагманцам царя, которого так и величали Ниспосланный Небом Царь. Творец Дай пересилил сей народ в в горные края, повелев ожидать рождения или явления божества. Правда, достаточно малочисленным родам лагманцев, не удалось сберечь чистоту крови и они вмале смешались с жившими в сих землях другими племенами. Однако им поколь, как они считали, удавалось сохранять и верования, и уклад жизни, и сами традиции предков.

Здесь в долине, которую лагманцы называли от величания реки Конарская, поселений данного племени было не много, впрочем, несколько западнее, за соседними грядами на другом плато лежали довольно-таки крупные города. В Конарской долине, над отдельно взятым племенно — родовым объединением главенствовал старейший из их членов, уважительно величаемый «дяды».

Дяды Раис был пожилым мужем и не только его темно-русые волосы отливали белизной, но и такими же белыми смотрелись борода да усы. Он сам выехал навстречу прибывшим людям, расположившимся с противоположной стороны реки от городка, низко кланяясь спешившемуся с коня Яробору Живко, на голове которого особенно ярко полыхал платиновый венец.

Ксиу Бянь оказался весьма полезным человеком, наверно, поэтому марухи и направили его в услужение рао, что случилось, очевидно, по распоряжению Кали-Даруги. Аримийский полководец знал несколько языков, в том числе кыызов и лагманцев. Будучи интересным собеседником, он почасту толковал с мальчиком и Волегом Колояром о своем государстве, императоре, законах и истории, также рассказывая об обрядах, традициях собственного народа. И, как понятно, ноне оказался незаменимым человеком. Понеже его воины не только сумели провести в южную Асию по торговому пути людей рао, но и в короткий срок они смогли освоить язык влекосилов и лесиков… освоить, подстегиваемые явным желанием самого Ксиу Бянь говорить на языке сына Бога, Ярого Живы.

Дяды Раис в сопровождении своих соплеменников также как и рао окруженный Волегом Колояром, Ксиу Бянь, Гансухэ-агы, Бойданом Варяжко спешившись воссели под сень дерева, где для того нарочно расстелили мягкие одеяла. Старший из лагманцев опустившись напротив юноши, широко ему улыбнулся, отчего его крупные глаза превратились в малые прорехи, а само лицо купно покрылось мелкими морщинками. А после вельми долго пояснял кого видит в образе Яробора Живко, или, как все еще коверкая слова переводил Ксиу Бянь, Ярого Жива. Дяды Раис не раз склонил во время своей нудно-неспешной речи голову. А в завершение ее, пригласил в свое поселение и в частности свой дом, прибывших, сославшись на то, что в ближайшие месяцы переход через горы может значительно затруднится, поелику холодное время принесет в эти районы обильные дожди, иноредь со снегами и понижением температуры.

Скорее всего, если бы Перший находился на маковке четвертой планеты, зимнее время года люди Яробора Живко провели на этом плато, защищенном как от таковых холодов горными грядами. Однако именно по той причине, что старший Димург отсутствовал надобно было продолжить движение, чтобы не заскучал мальчик и Крушец… чтобы оба они не попросили о встрече. Ведь за эти два месяца Ярушка если и виделся с Богами, с Мором, раза три-четыре да пару раз с Велетом. Боги всегда приходили на Землю, по просьбе мальчика. И если Димурга Яробор Живко звал, чтобы побыть с ним и словно тем соприкоснуться и с самим Першим, то Атефа приглашал всего-навсе за тем, абы он помог в походе его людям. Облегчив переход того или иного особо крутого перевала. Велет ни разу не отказал в просьбе мальчику, но теперь творил все скрытно. И потому по вечеру неприступный перевал, утром нежданно, после обильного камнепада, становился более покатым.

— Нет, — ответил за рао Волег Колояр на него, видимо, воздействовал бес, посему он и решился вступить в разговор. — Нам надо идти. Скажи Ксиу Бянь ему. Да передай также, что мы благодарим за гостеприимство. Мы задержимся в этой долине на пару недель, а потом двинемся, как ты и сказывал через перевал к реке Инь.

Полководец аримийцев немедля кивнул, ибо понимал речь влекосил много лучше, чем говорил и принялся пересказывать указанное старшему лагманцу.

— А, что насчет его жилища, рао? — вопросил Волег Колояр юношу, так как в этом последнее слово оставалось именно за ним.

— Нет, не будем их беспокоить, — также скоро отозвался мальчик, уже зная, что его люди стали устанавливать юрты для отдыха. — Перебудем в своих жилищах, раз остановка не станет долгой.

На том и порешили. Право молвить, лагманцам не только из этого поселения, но и тех, что были ниже по течению реки и лежащих на иной реке, пришлось снабдить влекосил, кыызов, аримийцев значительными запасами еды. Ибо столь большое количество людей, питаясь в основном сопровождаемыми их стадами, отарами скота нуждались в злаковых, овощах и фруктах.

Айсулу, дотоль сошедшая с лошади, на каковой она преодолевала путь, и отдыхающая подле деревьев, апсарасы проводили в меньшую юрту, где жили сами. Они так делали достаточно часто, чтобы дать девушке отдохнуть и окружить ее заботой и единожды избавить господина от раздражительности и вспышек недовольства. Яробор Живко каждый раз, когда супруга по пустякам начинала с ним конфликтовать, очень сильно расстраивался, не смея меж тем осадить, або жалел ее. Он оказывался каким-то незащищенным от гнева супруги, оный был вызван ревностью к Толиттаме.

Неизменно после такой перепалки приходили волной видения, и хотя рао, как и просила демоница их принимал. Они все-таки утомляли его столь мощно, что потом он подолгу отлеживался на привалах не в силах даже ехать на лошади. А все потому как и сами видения и их ясность, как поясняла Кали-Даруга, набирали яркость, становясь лично для Крушеца более четкими, осознанными и с тем точно отбирающими силы у плоти.

Яроборка уже много раз пожалел, что, будучи на маковке четвертой планеты, и, узнав о беременности Айсулу, настоял, абы с нее сняли беса.

— Бес может навредить ребенку, — беспокойно протестовал он, как всегда в минуты тревоги, потирая меж собой ладони.

— Никоим образом, бес не навредит, мой дражайший господин, — успокоительно ворковала Кали-Даруга, прижимая трепещущее тело юноши к своей груди, точно опахивая его локонами своих долгих волос.

— Все равно снимите, чтобы я не волновался, — просительно дыхнул мальчик уже в грудь рани.

И беса сняли.

Кали-Даруга коли не могла убедить, всегда шла на уступки. Такая малая прихоть господина, которая, однако, обернулась против него. Оно как Айсулу оказалась собственником и оставленная без нашептывания беса это явственно стала демонстрировать. По началу истребовав, чтобы супруг не имел близости с Толиттамой, а затем вытеснив оттуда Арвашу и Минаку. Рао уступил, лишь потому как супруга была в положении, не желая ее беспокоить, расстраивать. Обаче вытеснить из своего сердца Толиттаму не смог.

— Люблю тебя, — почасту говорил он апсарасе, когда она снимала с его ног сапоги, али ласково причесывала гребнем волнистые волосы. — Люблю как женщину. Айсулу только жалею, если бы не ее тяжелая судьба, ее привязанность ко мне и чадо… мое чадо… Я бы хотел быть только с тобой… Моя Толиттама.

Не раз Яробор Живко сказывал апсарасе, и то были значимые догадки, что Кали-Даруга нарочно привязала его к Айсулу, искусственно воссоздав в нем любовь к ней, так как любви там никогда и не было. Любовь он испытывал только к Толиттаме и почасту задумываясь о том, понимал, что мог жить вместе с ней на маковке подле Першего и тогда бы так не тосковал, не мучился от той разлуки.

В этот вечер Айсулу обиженная на мужа не пришла к нему в юрту. Она вообще уже дня три не разговаривала с ним и даже не смотрела в его сторону. Тем самым изводила итак беспокойное естество мальчика. Толиттама подкинув древесного угля, которым их снабдили лагманцы, в костер, и, убрав со стола посуду, принялась расстилать на невысокой складной тахте белье.

Яробор Живко сидящий на низком топчане подле самого костра и дотоль неотрывно смотрящий на рыжие лохмотки пламени, нежно ласкающиеся с черными угольками, прерывисто вздохнул.

— Господин, — мягко произнесла бесшумно подошедшая сзади Толиттама, и, положив ладони на его плечи, полюбовно прикоснулась губами к макушке головы. — Давайте я попрошу рани Темную Кали-Даругу приставить к госпоже беса.

Юноша торопливо качнул головой. Не то, чтобы он был против, просто в прошлый раз демоница озвучивала эту проблему. И настойчиво убеждала его, что такое может произойти с девушкой, потому ноне ему было стыдно за свое ослушание.

— Это надобно не только вам, господин, — все также настойчиво протянула Толиттама, поелику того согласия требовала Кали-Даруга, коя все же не решалась в отсутствие Першего излишне беспокоить мальчика. — Это нужно и самой госпоже, и вашему ребенку. Разве допустимо женщине в положении, как было давеча так кричать, кидать в вас вещи, унижать перед вашими людьми. Послушайте меня, мой дорогой господин, днесь госпожа спит. Я пошлю королеву марух Стрел-Сороку-Ящерицу-Морокунью-Благовидную к рани Темной Кали-Даруги и к утру уже беса установят и госпожа станет прежней.

— Нет, — чуть слышно отозвался Яробор Живко, внутри жаждая, чтобы его смогли уговорить, и, проявляя в том бестолковое, как и сам понимал, упрямство. — Нет. Нужно было не снимать тогда. Нужно было прислушаться к словам Кали. Я же настоял на своем, и теперь должен найти к Айсулу подход.

— Вельми она сварливая девочка, — еще ниже пропела над ухом Толиттама и ласково прикоснулась к мочке уха, намереваясь снять напряжение с плоти и собственной близостью убедить мальчика поступить, так как нужно.

Совсем тихо скрипнула створка дверей, и обидчиво прозвучал голос Айсулу:

— Ты же обещал мне. Обещал. Опять вы тут шушукаетесь, и теперь я уже сварливая, скоро стану не нужной вещью.

Толиттама резко отстранилась от Яробора Живко, а тот также стремительно вскочил на ноги. Занятые беседой они и не приметили прихода Айсулу или, что вернее, та нарочно пришла бесшумно, чтобы оправдать свои подозрения и поступки.

— Госпожа успокойтесь, — медово протянула Толиттама и слегка склонила голову, стараясь тем самым показать свое более низкое положение в сравнение с девушкой, чтобы снять ее нарастающее недовольство.

Впрочем, это не помогло и раздражение Айсулу от тех слов всего-навсе многажды усилилось. Ее дотоль светлая кожа покрылась крупными пурпурными пятнами, а тонкие рдяные губы и вовсе изогнувшись, блеснули багрянцем цвета, словно кожа на них полопалась и выплеснула из своих недр красную юшку.

— Не смей мне приказывать… Ты! ты! разлучница! — закричала Айсулу и дробно застучала ногой по полотну ковра устилающего пол в юрте.

Еще миг и девушка нежданно кинулась в сторону апсарасы, вскинув вверх руки, несомненно, намереваясь ухватить последнюю за волосы. Яроборка данное желания не столько понял, сколько ощутил, посему резко рванул наперерез супруге, закрывая своим телом Толиттаму.

Также скоро дотоль жаждущие ухватить за волосы апсарасу руки девушки сжались в кулаки, и, упершись в грудь выскочившего пред ней рао, шибутно и больно застучали по его поверхности. Вызывая пронзительный скрип ребер и ретивое мотыляние внутри точно подвешенного на тонких нитях сердца.

— Ненавижу! ненавижу ее! — еще громче выдохнула Айсулу, вымещая единожду ревность и любовь на том, кто был ей дороже всего.

Юноша надрывно качнулся назад…вперед под теми ударами, а после, вскинув руки, ухватил супругу за плечи и также мощно, как до этого она его колотила, потряс ее вперед…назад, весьма гневливо молвив:

— Прекрати себя так вести! Прекрати сейчас же!

Сие покачивание девушки на малеша снизило выплескиваемое ей негодование и, кажется, на самую толику охладило горячность самой плоти. Яробор Живко еще раз тряхнул супругу, и, заглянув в глубины ее голубых очей, приоткрыл рот, желая, что-то сказать. Тугой корчей, внезапно, свело не только его губы, перста, но и руки, ноги, позвоночник…

Еще морг и пред очами нежданно выплыла и вовсе чудная картина.

Плоскогорье на удивление было насыщенно зеленого цвета… Не то, чтобы там росла такого оттенка трава, это просто такого окраса была почва али скальные отложения. Ибо возвышающаяся справа гора с грубо обтесанной утесистой вершиной казалась такого же зеленого цвета, что и долина, раскинувшаяся подле ее подножия с малыми островатыми взлобками. Уходя подалее более могутными приподнятостями рельефа в виде кособоких бугров. Однако сие были не горные гряды, почасту виденные мальчиком на Земле, а отдельно стоящие друг от друга хребты не связанные меж собой отрогами, цепями аль системами.

Если здесь, точно в шаге… в достаточной близи, зелень почвы напоминала ковровое покрытие, и не имело на себе какой-либо растительности не то, чтобы кустов, деревьев, но даже и трав… То по мере удаления окутывалась голубоватой дымкой, испускаемой густым сине-алым сиянием неба, степенно тучнеющей и вовсе скрывающей сами очертания хребтов на горизонте.

Неподражаемо великолепным был небосвод, раскинувшийся над тем горным плато. Он чудился вельми низким и ночным, оттого зримая синева оттенялась фиолетовыми переливами, наполняющими его изнутри, из самих глубин космоса. Россыпь еле проступающих серебряных звезд насыщала все небесное пространство. Однако звезды те были такими мелкими вроде просыпанное по глади просо, посему не зрелось их мерцания. Впрочем, вместе с тем, ярко горели две вельми крупные из них и это были не просто крохи звезды… Это были два мощных светящихся ромба раскидавших в четыре стороны свои могутные голубые лучи. Сияющие звезды нависали над панорамным видом долины, расположившись над вершинами диагонально лежащих хребтов, точно касаясь их остриями.

Несколько круглых, паче мелких в размахе, чем сияющие звезды, сине-голубых спутника примостились чуток повыше их и казались какими-то замерше — неподвижными. Однако на их поверхностях проступали пятнами значимо темные углубления и в откидываемом от звезд свете просматривались малыми вспученностями горные гряды. Хотя самым занимательным в том обозрении была медлительно выползающая с под окоема горизонта огромная в размерах буро-желтая планета. Она, похоже, вывалила свой край на зигзагообразно прорезанные взгорья, надавив своей мощью на сами вершины.

Еще несколько секунд и сама планета надвинулась своей дюжестью, буро-желтой испещренной вспышками али вспять бугристостью, на мозг Яробора Живко.

Планета нежданно дрогнула, али сие сотряслась токмо ее поверхность, поглотив окружающее небо, и саму раскинувшуюся пред ней местность.

Мгновенно сменились краски…

Сменились не только отдельные тона, оттенки, но и сама картина. И теперь на Яробора Живко глянула глубокая черно-синяя даль… Та самая усыпанная мелким просом звезд. Таких дальних, что неможно было узреть не только их форму, но даже мерцание. Круглый, черный зрачок, занимающий четверть того темного космического пространства, по рубежу был окружен сияющей голубой полосой, распространяющей во все направления от собственного окоема лавандового цвета лучи, и плотно опутан переплетением дымчатых волоконцев чем-то напоминающих сетчатое витье паука. Усыпанное по длине нитей мельчайшими вкраплениями брызг: болотного, серо-зеленого, травяного, салатного, изумрудного цветов.

Вероятно, тот черный зрачок находился в лучах радужной оболочки, плавающей в черной склере, ибо внезапно и сама радужка, и склера изменили свои цвета. Одна став водянисто-голубой, а другая белой, лишь оставив черноту самого зрачка. На миг пред мальчиком точно нарисовались тонкие кровеносные сосуды, имеющие синеватый оттенок составляющие его основу.

И тогда Яробор Живко также стремительно, словно на едином вздохе осознал, что не успел принять видения и скорее всего, пропустил его через Айсулу. Оно как засим он узрел пред собой остекленело замерший ее взор… взор будто одного направленного на него глаза. Не ведая как теперь поступить и единожды страшась навредить супруге, юноша резко дернул головой в бок. Тем самым стараясь прервать возникшую связь. Оттого рывка не только туго сотряслось его тело, но и тягостно дернулась сама девочка все поколь удерживаемая им. И тотчас взгляд Яроборки переместившийся несколько выше, словно пробив кожу и кости лба супруги проник в глубины мозгового отдела черепа.

Студенистая масса бледно-желтоватого цвета, кажется, колыхнула своими боками, отчего зримо проступили все бороздки, извилины, многочисленные разветвленные сосуды, испещряющие ее поверхность вдоль, вглубь и поперек. А потом также резко живописались сами внутренности мозга. Будто изъеденное чревоточинами пористое вещество густо розового оттенка, где сами мельчайшие отверстия были схвачены меж собой и вовсе едва видимыми тончайшими нитями. Насыщенно ярко блеснуло расположенное, в центре того вещества, более значимое ядро, чем-то напоминающее зрачок глаза только не черного, а красно-золотого цвета, своей формой и сиянием схожего с искрой. К той самой красно-рдяной искре, как оказалось, и тянулись нити. Они смыкали меж собой чревоточины и единожды привязывали их к искре, создавая чем-то ажурную рыболовную мреж.

Искра-зрачок внезапно резко замерцал и разком проступили паче существенные его связи с чревоточинами, точно изображающие махонькую Солнечную систему, ту самую которую видел Яробор Живко в навершие венца Небо. Ибо сразу стали просматриваться круговые орбиты вращения чревоточин — планет нанесенные волоконцами обок искры-звезды, удерживаемые подле них на определенном удалении, многажды меньшие отверстия-спутники. Бурлящие будто в розовом космическом газе астероиды, болиды, метеориты, частицы да и сами пузырчатые, один-в-один, как закипающие капельки воды пылевидные промежутки… Только днесь данное пространство, огромное и одновременно сомкнутое едва обозримыми границами — стенками самого мозга и костьми черепа, было не черным, а насыщенно розовым. Да и сами мельчайшие составляющие сей системы: планеты, спутники, астероиды, болиды, метеориты не перемещались по своим орбитам, траекториям следования, а находились в состоянии мгновенного покоя… кажущиеся окаменело замершими.

Стремительно сотряслось пространство пред Ярушкой и махом пропали наблюдаемые внутренности мозга, в доли мига сменившись на студенистую, бледно-желтоватую массу… белую, слегка выпирающая кость черепа… белую с желтоватым отливом кожу. Мальчик ощутил, как задергалось, желая выскочить из его рук тело Айсулу, и подталкиваемый громким указанием затеплившегося, внутри, Крушеца сам широко отворил рот. Насыщенное… густо-смаглое сияние, словно язык пламени, вырвавшись из недр головы чрез отворенный рот юноши, облизало лицо стоящей напротив девушки, на мгновение вклинившись распавшимися лепестками в ноздри, приоткрытые ее очи. Оно рывком сглотнуло, вогнало вглубь себя все кружащее обок и в недрах головы Айсулу напряжение, и как показалось Яробору Живко, сдернуло внутри розоватого, пористого вещества окаменевшее движение системы, заставив ее наново продолжить свой путь.

Глаза мальчика резко сомкнулись, поелику смаглое сияние срыву возвратившееся в рот их опалило. И как было много раньше, до того как Кали-Даруга научила мальчика принимать видения, он закричал… Тот крик не столько громкий, сколько долгий немедля подхватил Крушец и выбросил в глубину кружащего космического пространства. Отчего он, похоже, не только заколыхал пухлыми белыми полотнами составляющими атмосферу Земли, но, и, дотянувшись до четвертой планеты вдарился в высоченную гору, точнее горное плато, с крутыми обрывистыми склонами вызвав ярчайшую вспышку в его поверхности, заодно твореной из застывшей лавы, слежавшейся пыли и пепла.

— Увидите госпожу и успокойте, — повелительно прозвучал голос Толиттамы, несомненно, обращающийся к апсарасам.

В этот раз мальчик не упал, не потерял сознание, однако ощущение, что из него высосали все силы, стоило лишь апсарасе сказать, моментально наполнило его плоть. Почему-то не удавалось открыть глаза, хотя он и пытался. А когда руки Толиттамы бережно подхватив его под стан, ласково приобняли, рао догадался, что он просто не видит. Тугая напряженность, дотоль царившая в плоти, махом растворилась в крови, сделав и ее движение тяжелой, неповоротливой и юноша тотчас обмяк в любящих руках, не в силах держать собственное тело.

— Господин, что с вами? Что случилось? — испуганно пролепетала Толиттама, плотнее прижимая к себе вздрагивающее тело Яробора Живко.

— Мне надо прилечь, — также встревожено отозвался мальчик, не до конца понимая, что видел и почему ноне не видит. — Проводи меня до ложа. Я ничего не вижу.

Черное курево пред очами, наконец, окрасилось в белые пятна, подсвеченные желтизной сверху. Апсараса бережно поддерживая рао, довела его до тахты и помогла сесть, а потом и лечь. Еще чуть-чуть и белые пятна, будто дымчатая завеса заполнили и саму тьму, а немного погодя уже нарисовали беспокойное лицо Толиттамы.

— Вижу, — много бодрее протянул Яробор Живко и улыбнулся апсарасе.

Та заботливо приподняла голову юноши с подушки правой рукой и трепетно провела перстами левой по его очам.

— Кожа покраснела, господин, подле очей, губ, очевидно, вы получили ожог, — нежно молвила она, и голос ее слышимо дрогнул. — Надо сообщить о произошедшем рани Темной Кали-Даруге.

— Хочу к Отцу… на маковку, — требовательно сказал мальчик, ибо знал, что демоница не только знает о случившемся, но скорее всего его и слышит. — Что это было? Что видел я?

Теперь утомление выплеснулось из плоти юноши не только торопливой речью, но и ее колыханием так, что на коже стали выскакивать мелкой рябью пупырышки.

— Прошу вас господин, успокойтесь, — мягко протянула Толиттама и словно желая втянуть в себя его волнение, низко склонившись, прижалась к нему, единожды крепко обвив своими руками.

Яроборка глубоко вдохнул, ощутив идущее любовное трепетание и одновременно испуг апсарасы (поколь никогда ей не присущий) и сразу смолк, принявшись ласково гладить ее темно-русые, долгие волосы, не скрывая испытываемой нежности. И густая, плотная теплота тел, будто какая-то материя, заполнила своей реальностью помещение юрты. Она дыхнула порывистостью дуновения на присевший внутри костра огонек, уже почти не поддерживаемый древесным углем, вызвав в нем новый долгий лепесток… новое движение, желание жить… быть… существовать. То самое желание…жажду которое ноне составляло сущность и самой Толиттамы, и двух иных апсарас. Жить… быть… существовать во имя простого осмысления себя как единицы творения.

Глава двадцать четвертая

Яробор Живко, после произошедшего, очень быстро уснул. Толиттама напоила его принесенной Арвашей вытяжкой, помазала мазью покрасневшую кожу вокруг глаз, губ и даже кончика носа. Этот ожог, как последствия выхода Крушеца и столь малая плата за спасение жизни Айсулу и нерожденного малыша, Яроборка был готов заплатить. Айсулу одначе, как пояснила Арваша, также получила ожоги, по большей частью в районе лба, очей и носа. Так, что пострадала там не только кожа, но и полость самих ноздрей, девочка вдобавок лишилась бровей, ресниц и лоскутка волос, пролегших повдоль края лба. Точно оставленный языком пламени и несколько даже потемневший в сравнении с цветом самой кожи. Да и само зрение к Айсулу вернулось лишь пару часов спустя.

— Мальчик мой Господь Мор, как вы себя чувствуете? — встревожено произнесла Кали-Даруга, трепетно огладив повисшую вдоль облачного кресла правую руку Бога и заботливо ее приподняв положила сверху на облокотницу.

Напряженно замерший в кресле Мор, кожа которого растеряв все золотое сияние наполнилось неестественной для нее синей-марностью, схожей с космическими далями, так и не открывая глаз, чуть слышно проронил:

— Вельми худо, еще такого не было.

— Что это было Кали? — не менее взбудоражено вопросил Велет, как и Мор, недвижно застывший, правда не в кресле, а подле зеркальной стены. Атеф упер в ее трепещущую гладь ладонь, верно опершись об нее… так, словно растерял все свои силы. — Даже я ощутил это… Впервые, такой мощный удар.

— Да, мой дражайший Господь Велет, — пропела Кали-Даруга и голубизна ее кожи, на удивление покрытая блекло-желтыми пятнами, слегка заколыхалась. — Не один вы сие ощутили. Я тоже. И бес выведен из строя, не только тот, что прицеплен к господину, но и к Толиттаме. Нужно срочно связаться с марухами и осмотреть господина, ибо скорей всего ему не удалось принять видение. Из последнего, что мне передавал бес, видение скорей всего господин пропустил через мозг девочки, надеюсь, он тем ее не убил. Хотя Господь Крушец наново, что-то предпринял… То, что и вывело из строя бесов да отдалось звуковым эхом на маковке. Лишь бы только это никак не отразилась ноне на здоровье бесценного мальчика Господа Крушеца. И хорошо было бы, чтобы эта сварливая девчонка осталась живой, а иначе придется срочно создавать ее оттиск.

Яробор Живко проснулся от легкого дуновения ветра так, точно дотоль несся на огромной скорости, и, очутившись на ложе, надрывно дернулся всем телом, а по его коже, плоти и будто даже внутри кровеносных сосудов прокатилась волна ретивого движения. Это, скорее всего, увеличила течение по артериям и сосудам красная юшка, али просто тягостно сотряслось сердце. Первое, что увидел мальчик, точно обманувшись в своих ожиданиях, кумачовую, шелковую материю устилающую его ложе… Мягкую и такую зримо поблескивающую в сполохах пламени. Очевидно, перемещающую по тому тончающему полотну малые искорки, схожие с теми, что изредка выпрыгивая с долгими дымчатыми лучами из костра, уносились вон из юрты сквозь не широкую щель в своде или напоминали ту самую, которая завела когда-то все двигательные функции внутри мозга Айсулу, тем самым даровав ей бытие… и теперь формировала обок себя миниатюрное подобие системы.

Яробор Живко тихонько вздохнул, и, повернувшись на спину, воззрился в единожды начертавшееся над ним лицо Толиттамы.

— Я, что был на маковке? — догадливо вопросил он апсарасу и та в ответ едва зримо кивнула. — Я хотел увидеть Отца… Кали… Почему меня вернули? — не скрываемо огорченно протянул он, и губы его туго искривились так, словно их вновь объяла корча.

— Надобно было вас осмотреть… Вас и божественную лучицу, — участливо отозвалась Толиттама и еще шире улыбнулась, блеснув яркими перлами зубов, коим враз подыграл переливчатым, сиреневым блеском аметист поместившийся в межбровье, проходящий двумя тонкими, вертикальными полосками от средины лба вниз до спинки носа, и образовывающий на конце трехлепестной лист. — Но вы ведь не любите те процедуры, как и ваше естество… И абы не волновать после произошедшего, вас сразу вернули, господин.

— Я хотел поговорить, — уже много ровнее отметил Яробор Живко.

— Господь Мор придет немного погодя, — торопко вставила Толиттама, стараясь увести течение поспрашаний рао в надобное русло.

Апсарасу тому обучила сама Кали-Даруга, понеже после гибели беса, установленного на ней, она также побывала на маковке и получила четкие указания действий.

— Господь Мор и Бог Велет весьма сильно восприняли выброс зова вашего божественного естества, — пояснила она, не давая возможности вставить юноше и слова. — Господь Мор, как только ему станет легче, к вам придет, чтобы поговорить, как вы того просили. — Юноша резко отворил рот, но апсараса рывком положила на его уста ладошку, сдерживая тем саму молвь. — Днесь вам надо побыть подле госпожи. — Мальчик порывисто качнул головой, ощущая не столько вину перед женой, сколько испытывая досаду на ее поведение. — Вы нужны госпоже, мой дражайший господин, — продолжила толкования Толиттама, определенно, заученную фразу. — Госпожа пострадала, не только кожа, волосы, брови, но и сама носовая полость. Стараясь спасти ее от гибели, ваше божественное естество воспользовалось способностями и мощью и предотвратило процесс разрушения. Сейчас надо успокоить госпожу, поговорить с ней. Она этого желает… Желает вас увидеть и попросить прощения. Госпожа просила прощения и у меня, быть может, она изменится и не придется устанавливать беса.

Толиттама одначе лгала мальчику, так как на Айсулу той же ночью марухи установили беса, как и понятно по распоряжению рани Темной Кали-Даруги. Впрочем, лгала апсараса токмо в этом. Во всем остальном нет. И дело было даже не во влиянии беса. Просто Айсулу не только узрела видение, она узрела самого Крушеца… скажем точнее его часть. Ту самую, которая выплеснувшимся лепестком смогла спасти от разрушения ее мозг, гибель оного спонтанно завело пропущенное через него видение. Крушец, не столько спас мозг от смерти, сколько собственной мощью вернул движения искре внутри него, которая остановила собственный ход и тем самым должна была начать процесс гибели и самой плоти.

Девушка уже много позже (когда вновь прозрела, увидела свод своей юрты) успокоенная и обласканная апсарасами, словно осознала, кто есть на самом деле Яробор Живко… Она вроде как объяснила себе, еще не окутанная давлением беса, что ее супруг не просто человек, а часть божества, к которому ей не только посчастливилось прикоснуться, но и еще иметь близость, радость произвести потомство. И сразу же после того осмысления пришла волной вина и перед Толиттамой, и пред иными апсарасами.

Айсулу долго потом сидела обок ложа мужа, поелику тот все еще ощущал слабость, и тихо роняя на его смуглую кожу руки слезы, смешивала их с горячими поцелуями губ, стараясь, таким образом, снять возникшую разобщенность, каковую породила своей ревностью.

— Что это было? — немного погодя вопросила она, когда сызнова подсела к его ложу дотоль на малеша уступив место Толиттаме, которая вопреки протестам накормила так-таки своего господина.

— Видение, — ответил Яробор Живко, впервые озвучивая происходящее с ним девочке. — Я почасту их вижу… вернее видел. Но после научился с ними справляться, ибо они не всегда такие красочные, как та планета. Порой ужасные и тягостные. Но вчера я просто не успел правильно принять видение и оно выплеснулось, в том числе и на тебя.

Юноша оглядел покрасневшее лицо супруги нынче лишенное бровей, ресниц, подпаленное в районе подносовой ямки, губ, лба. С островатым лепестком на голове, проходящим по грани лба, где красно-коричневая кожа была напрочь лишена волос. А затем и вовсе как-то тягостно вздохнул, точно в произошедшем с Айсулу стал повинен он.

— Такая красивая планета. Это ведь не Земля? — протянула девушка, и, услышав вздох мужа, прижала к губам его перста…

Принявшись осыпать их и тыльную сторону длани правой руки поцелуями, тем самым благодаря за спасение собственной жизни и жизни чадо находящегося внутри нее. Так как не только сама это осознала, но и услышала от беса и Толиттамы.

— Где такая планета есть? Там живут люди или кто иной? — поспрашала она, жаждая перевести смурь Яробора Живко на жизнеутверждающий разговор.

— Не знаю Айсулу, это ведь видение. И скорее всего грядущего, — чуть слышно, и, несомненно, устало молвил юноша. — Я вижу только грядущее то, что будет когда-нибудь.

— Там так чудесно, так величественно, — дошептала девушка, гася звуки своего восхищения в раскрытой ладони мужа, и теперь целуя их розоватую мягкую поверхность. — И так чудесно, что ты сможешь когда-нибудь увидеть эту планету в живую.

Мор не пришел поговорить с мальчиком и не потому как не захотел или не смог, а потому как два дня спустя того происшествия Яробор Живко настоял на дальнейшем путешествии. Хотя Волег Колояр и пытался убедить его в обратном… в том, что им надо еще задержаться в Конарской долине. Однако рао нужно было отвлечься, ибо теперь всяк раз глядя на людей, он точно видел глубины их мозга и ту самую искорку купно связанную с чревоточинами, что узрел в мозгу Айсулу и так напоминающую миниатюрную Солнечную систему. Яроборка из пояснений Першего уже знал, что люди не обладают душой, токмо искрой, коя заводит движение внутри мозга и самой плоти… Впрочем, когда увидел данное строение, на котором основано, как оказалось, не только крупное, но и малое, растерялся… И в той растерянности и вовсе стал каким-то хрупким, нуждающимся в поддержке, ну, если не Богов, то хотя бы Крушеца… Крушеца такого мощного, сильного уже сейчас! уже сейчас умеющего творить божественные поступки. Которые, похоже, еще больше встревожили Родителя, несмотря на то, что произошедшее никоим образом (как пояснила после осмотра Отекная) не сказались на здоровье лучицы. Судя по всему, не только Перший, но и сам Родитель, как ранее выразилась Кали-Даруга, стал объят той самой болезненной тревогой, связанной уже с тем, чего просто не могло и быть.

Покинув Конарскую долину, соединяющую в себе полупустыню и раскиданный подле рек оазис, люди рао направились к южным взгорьям. А миновав их, оказались в новых краях, где отвесные склоны скалистых кряжей прорезывали ущелья такой глубины, что в них было даже страшно заглянуть. Поперечные, узкие отрожины с круто уходящими вниз пропастями, вместо положенных долин, довершали тот внушающий трепет пейзаж. В этих горах ущелья и впадины имели значительную глубину и единожды неровную поверхность, где котловины также резко сменялись валами, крутыми уступами али каменистыми насыпями. Обилие разломов, глубоких расчленений и самих склонов, и гребней гор придавали ландшафту резкие формы вершин, вертикальных стен и острых пиков. Не менее многочисленными были осыпи на боковых поверхностях гор, стремнистыми грядами завершающиеся подле небес, а потому всегда опутанных ледяными покрывалами, испускающими в лучах солнца голубовато-парящую дымчатость, перемешивающуюся с лазурью свода.

Здесь в узких, глубоких каньонах гор стояла сухая и теплая погода и даже ночами температура никогда не опускалась низко так, что не приходилось разбивать на ночь так называемых, временных, легких алачюч. Эти конусные постройки из ткани, кожи, шестов, а иноредь и ветвей дотоль везли и всегда разбивали кыызы, понеже они считались их традиционным, временным жильем.

Одначе, по другому обстояло дело на самих склонах, проход по которым усугублялся выпадающими снегами, мощными ветрами и даже в дневное время значительным понижением температуры, и это вопреки тому, что в межгорных низинах встречались отдельные массивы степных почв насыщенных солями. В этой местности чудно так смотрелись сами горы, на северных склонах лишенные какой-либо растительности, усеянный каменными осыпями, а на южных покрытые рощами из сосны, кедра, тополя и даже березы. И пусть те деревца и сами рощицы были небольшими, но для влекосил казались такими родными, близкими, трепетно знакомыми. Иногда это были даже не рощи, а лишь отдельно стоящие или ползущие по склону деревца, оные добирались, похоже, до самых снегов, обледенелых шапок восседающих на вершинах, теряясь в них али просто ими укрываясь. Стада горных коз, баран, антилоп и даже диких ослов населяло те горные гряды. Зайцы, медведи, волки попадались также нередко, а в воздухе почасту кружили орлы, ястребы, соколы и коршуны, точно хоронящиеся от пронзительных ветров в глубинах урочищ.

Впрочем, долго идти по тем обледенелым, заснеженным склонам и узким, каменистым каньонам не пришлось. Ибо от порывистых ветров, что рвали людей и их скраб, приносящих на своих лохмотках дуновений потоки дождя и снега занедюжили застудившись влекосилы, кыызы, тыряки, особенно дети и женщины. И мальчик по совету Волега Колояра решил сделать основательный привал на зимний период времени.

Глава двадцать пятая

Зазимовать Яробор Живко решил на мощном плато, к каковому они вышли, вельми обширному в размахе. Эта долина плотно населенная племенами, величавшими себя ладакцы, оказалась достаточно теплым местом. Прикрываемое горными грядами, с могучими ледяными шапками в навершие с северной стороны и более низкими отвесно вертикальными склонами на юге, западе и востоке обильно поросшими дубравами, плато берегло внутри себя жаркость согретой за лето земли. Почва здесь была плодородной, хотя сама жизнь заключалась подле нескольких крупных рек, купно изрисовавших саму поверхность долины, своими множественными разветвлениями.

В этом месте у ладакцев на благостно орошаемых землях росла пшеница, горох, ячмень, сливовые и абрикосовые сады и во множестве имелось коз, овец, яков, дотоль никогда не встречаемых быков, которые паслись на альпийских пастбищах. В центре долины лежало не просто поселение, а находился большой укрепленный город Ладак, хотя своими постройками мало чем отличающийся от жилищ ранее видимых лагманцев. Обнесенный стеной сложенной из обожженного кирпича и частично из камня, внутри город таил небольшие, глинобитные дома, крытые тесом. В целом и сама жизнь ладакцев мало чем отличалась от бытия лагманцев, такое же земледелие, скотоводство. Впрочем, внешне ладакцы делились на две группы, одни из которых обликом и физическими признаками напоминали аримийцев, а другие, к удивлению людей рао, имели много общего с влекосилами. Не только характерной чертой этой прослойки людей был светлый, светло-смуглый цвет кожи, но и темно-русые, русые волосы, густые бороды и усы у мужчин, светлые глаза. Иноредь их дети и вообще поражали белокуростью, пшеничностью волос, словно были родственны влекосилам. Эта белая часть населения именовала себя дарады, и жили они весьма отчужденно от ладакцев, несомненно, смешавшихся с иными племенами данных мест, хотя когда-то и являлись ветвью единого народа. Дарады населяли даже отдельный район в городе, занимая привилегированное место, тем не менее, уже давно потеряв управление в нем. Как узнал много позже Яробор Живко, дарады не только правили в этом городе, но и построили его. Они осуществляли владение и соседними долинами, где также были расположены поселения, каковые лежали в основном ниже по течению рек, покидающих ее через узкое, глубокое ущелье, располосовавшее надвое одну из горных гряд. Однако много столетий назад (когда проходило великое переселение народов) часть из них, снявшись с насиженных мест, ушла многажды севернее и дарады потеряли власть в Ладаке, одначе, сумев сохранить свое особое место в нем и свои особые верования. Спустя еще какое-то время под влиянием нового религиозного течения дарады и вовсе как-то осели книзу, но, несмотря на это, не утеряли своего языка и желания не смешиваться с иными народами.

Дарады в отличие от живущих подле них лагманцев, ладакцев, аримийцев пользовались мебелью, ели за столами, сидели на лавках и сам язык их оказался очень близок к языку влекосил и лесиков. Поелику можно было понять не только отдельные слова из него, но и фразы. Поклонялись дарады деревянным истуканам, на которых вырезали не столько лица, сколько знаки, схожие со слоговой письменностью величаемой «черты и резы» и используемой предками влекосил, лутичами, выходцами из Африкии, когда-то переданной дарицам белоглазыми альвами.

Право молвить, как говорил Волег Колояр, начертания тех знаков у дарадов и влекосил были схожи, впрочем, сами пояснения уже разнились. Мир по поверьям дарад населяли духи: добрые и злые. Множественны были Боги и Богини, хотя старшим из них значился Имра аль Мара. Деревянные кумиры дарады в отличие от влекосил и лесиков всегда устанавливали внутри сооружения, которое величали капище. Это была небольшая постройка с квадратным портиком и крышей поддерживаемой колоннами.

Жившие, подле дарад, ладакцы разнились с первыми не только внешними признаками, но и верованиями. Их новый путь по которому они стремились достичь «пробуждения» совмещал в себе весьма сложные традиции и свод учений, ибо того состояния мог достигнуть любой открывший истину познания. Количество Богов и их наставления в этом религиозном течении было столь запутанно-мудреным, что вельми интересующийся теми верованиями, в целях познания, Яробор Живко не смог толком и разобраться, да мало, что понял из беседы с одним из таких последователей.

Главой града Ладак значился царь Лхачен Хум, поначалу достаточно враждебно встретивший спустившихся с крутого перевала людей рао. И даже выдвинувший им навстречу свою небольшую по численности рать, которая, коль говорить честно, после толкования с ними Ксиу Бянь и Волега Колояра как-то незаметно к утру рассеялась. После этого царь Лхачен Хум сам выступил из города к расположившемуся стану людей Яробора Живко и пригласил рао, и его супругу погостить в царском дворце, таком же маленьком, как и дотоль бывшая рать. Это царь сделал, испугавшись величественности венца юноши, каковой в лучах солнца блистал темно-синими сапфирами глаз змей, что тонкими дугами украшали обод по рубежу. Да точно колыхал ветвями, листками, перемещающихся уже по самому платиновому полотну обода голов зверей, образов птиц и насекомых.

Лхачен Хум даже малеша ссутулил свою допрежь ровную спину и начал как-то вельми часто кивать так, что Яробор Живко испугался за него. Предположив, что это быть может, стал, таким побытом, клонить его голову книзу прицепленный прошлой ночью марухами бес… али блазня переполнила галлюцинациями лобную ее часть.

Юноша, одначе, от посещения дворца отказался, успокоив царя, что его люди не станут никак вредить ни самому городу, ни его жителям и с весенним теплом отправятся дальше. Впрочем, повелел… Да, да именно повелел Лхачен Хуму отворить деревянные створки ворот города и помочь его людям с пропитанием. А также указал прислать к нему людей близких к тем или иным течениям местных верований, абы их изучить.

Яроборка намеревался не просто привести своих людей к новым землям, но и задумал создать новое верование, основанное на истинности знаний и с учетом человеческих недостатков и достоинств. Посему теперь вслушиваясь в те или иные сказы, легенды, мифы, предания и верования старался выделить в них лучшее, чтобы потом перенести и вложить в основу вновь созданного религиозного течения. И здесь явно показывая свое уникальное, божественное начало… Отчего, кажется, на время бесед плоти увлеченный, сим движением мозга, замирал в нем Крушец, точно и забывающий о своей смури по Отцу.

Яробор Живко примирившийся с Айсулу за последующий месяц ее беременности не то, чтобы не услышавший грубости, но даже не увидевший насупленного взора в свою сторону, продолжал тосковать за Першим… Тосковал не только сам, но вместе с Крушецем, а порой и просто потому как смурил один Крушец. Мальчик не раз просил Толиттаму, Благу передать Кали его просьбу о встрече с Отцом и также нередко говорил о том приходящим Велету и Мору. Боги неизменно уносили его из юрты на один из хребтов, где в глубокой пещере отвесного склона было разбито место их свиданий.

Это был боляхный четырехугольный грот, в котором гладко отполированные стены переливались, точно сотворенные не природой. Высокий свод, покрытый легкой голубой дымкой, придавал тепло и сияние той пещере, а пол устилал мягко-ворсистый материал, наподобие шерстяного ковра. В гроте находились с мягкими каркасами кресла для мальчика и Бога так, чтобы последний мог оставаться при своем обычном рост, а широкий округлый проем, ведущий наружу, прикрывали белые густые испарения.

Яробор Живко знал, что пещера располагалась на одном из склонов горы покрытой снаружи ледниковым настилом. Это он видел однажды, когда сюда прибыл впервые, а после попросил Мора ему показать, где находится. Димург тогда взмахом руки убрал белые испарения прикрывающие вход в грот и пред мальчиком предстал великолепный вид лежащей внизу долины с крохотным городом Ладак и малыми селениями, витиевато расчерченной нитками рек, да сам неровный склон горы, убранный белым снегом, блистающим в лучах солнца. В тот раз Яробор Живко задохнулся, наблюдая красоту края и единожды влетевшего вглубь пещеры дуновения, словно и вовсе лишенного кислорода.

Несмотря на кружащий окрест того косогора холод, правящий не только на вершинах, но и в самой долине, внутри грота было достаточно жарко, вроде его топили. Посему мальчик всегда раздевался в ней до рубахи и шаровар.

— Он мне сказывал, что до времен Потопа на землю прибыли сыны Богов, которые обладая силой пяти элементов, построили в этих краях огромные города, дворцы, храмы и это прямо в горах. Засим сыны Богов покинули Землю, оставив людям данные постройки, которые со временем стали неотличимы от гор. Уж так давно это было, — молвил Яробор Живко прохаживающийся повдоль глянцево — серой ровной стены, и иногда оглаживающий ее перстами.

Мор в красной длинной рубахе и укороченных серебристых шароварах на бедрах и щиколотке собранных точно на резинку, восседал в кресле, слегка развернув его, и с нежностью наблюдал за мальчиком. Четыре месяца, что отсутствовал Перший, дались им большим трудом, ибо Крушец, а как итог и сам Яроборка, все чаще и чаще просил доставить их обоих к Отцу и Кали на маковку. И Богам все сложнее удавалось отвлечь плоть от той просьбы, стараясь, как сказали бы Зиждители, в том облыжничать Крушеца.

— Мор, — прервал раздумчивое состояние Господа юноша. И резко остановившись в упор посмотрел в очи Бога, где темно-бурая радужка имеющая форму ромба, растянутого повдоль желтоватой склеры, воочью дрогнула. — Так, что?

— Что, мой бесценный? Не понял твоего вопроса, — мягко отозвался Димург и широко просиял улыбкой.

— Тот, последователь дийского учения, как он его называл, правильно рассказывал про сынов Бога. Неужели вы строили на Земле города? — повторил свой спрос мальчик и глубоко вздохнул, понеже всяк раз как был подле Мора неотвратимо жаждал прижаться не только к нему, но в первую очередь к Першему.

Тот вздох прозвучал особым сигналом для Димурга и он, сразу порывчато шевельнувшись в кресле, принялся торопко отвечать, стараясь отвлечь от тяжелых мыслей и неосуществимых желаний, как мальчика, так и лучицу:

— Нет, сыны Богов никогда не строили, что-либо на Земле. Ни Расы, ни Атефы, ни тем паче Димурги. И вообще Зиждители никогда не возводят постройки, або сие нам не надобно. Мы скажем так, проводим большую часть времени на космических объектах, таких как пагода, капище, кумирня, виман.

— А маковка? Разве это не постройка, дом, дворец? — изумленно переспросил Яробор Живко и глаза его дюже широко распахнулись, словно он жаждал прощупать Господа.

— Маковка, это не постройка. Это космический объект, скажем так маневренное, перемещаемое, с тем может подолгу находиться на одном месте на твердой поверхности планеты, — немедля пояснил Мор, и провел перстами по глади плотных, вишнево-красных губ колебля на коже золотое сияние. — Таковой как земная поверхность, али поверхность любой иной планеты. Внешний корпус маковки обладает возможностью подстраиваться под рельефное строение той местности, куда прибыл и становится неотличимым от цвета и состава самой почвы. Однако по поводу сынов Богов и их городов. Это, скорее всего, предание о прибытии на Землю гипоцентавров, чьим Творцом является Отец. Не могу сказать, как давно они были тут, но однозначно возводили на ней сооружения, так величаемые пирамидальные храмовые комплексы. Впрочем, если я не ошибаюсь, эти события были уже после катаклизма на Земле.

Димург смолк не более чем на полминуты, слегка свел купно свои прямые, черные брови, отчего немедля взделись вверх уголки его глаз, прихваченные рдяными рубинами в тон яркому широкому поясу плетеному из тончайших нитей всех оттенков красного, охватывающего стан. Содеяв тем взлетом уголков выражение лица Бога и вовсе удивленно-ошарашенным.

— Кажется после катаклизма, — добавил он как-то неуверенно, точно не хранил в себе ту информацию, а не имея на голове венца не мог у кого спросить. — После катаклизма прибывали гипоцентавры. Хотя точнее о том, когда они были на Земле можно спросить у Отца.

Сказал и тотчас осекся, ибо единожды упоминание Першего вызвало болезненный перекос на лице Яробора Живко, черты коего судорожно дрогнули.

— Почему ты и Велет не относите меня на маковку к Отцу? — тотчас и вже нескрываемо огорченно переспросил юноша и днесь низко заколыхался его голос, вроде он намеревался зареветь. — Отца нет на маковке, да? — озвучил он не столько свою догадку, сколько слова Крушеца и немедля слепящее смаглое сияние окутало его голову. — Родитель отослал Отца и Кали. Потому ты стараешься о них не сказывать и не относишь меня на маковку, да? Да? — теперь голос прозвучал значимо низко и туго так, что казалось еще миг и мальчик потеряет над собой контроль и всю досаду начнет высказывать лучица, наращивающая сияние головы.

— Нет! Да! — торопко воскликнул Мор, несомненно, не ожидающий того прямого и требовательно вопроса, очевидно, высказанного самим Крушецом. Господь подался тот же миг вперед всем корпусом тела, с тем протянув в направлении мальчика обе руки. — Поди ко мне, Ярушка. Я все тебе поясню, — досказал он не менее встревожено.

Яробор Живко нежданно прикрыл глаза и туго задышал. Яркое, насыщающее даже темно-бурую радужку глаз смаглое сияние днесь окутало всю плоть рао, спина его резко прогнулась в районе позвонка, а губы мгновенно свела корча, он едва зримо качнулся и чуть слышно, глухо дыхнул:

— Значит я прав, прав!.. Но Родитель обещал!.. Он ведь обещал, что не станет разлучать меня с Отцом.

Мор немедля поднялся с кресла и ступив к юноше, стремительно присев на корточки придержал за плечи принявшееся раскачиваться взад…вперед тельце. Легохонько встряхнув потерявшего над собой власть мальчика, Бог тем точно вогнал в недра плоти сияние и единожды вернул ей состояние бытия. Димург очень трепетно облобызал кожу лба и очи Яроборки, своей нежностью открывая их и возвращая чувство реальности, да участливо молвил:

— Родитель не нарушал обещания и не отсылал Отца. Он улетел сам, но вскоре вернется. Просто ты должен понять… ты уже большой, — вне сомнений эти слова предназначались токмо Крушецу. — У нас произошли осложнения в одной из Галактик. И понадобилась помощь Отца, без нее никак. Материя в Галактике Синее Око изменила свою структуру и стала поедать ее изнутри, уничтожать системы. — Бог заглянул вглубь зелено-карих очей мальчика, однако говорил… продолжал говорить лишь для своенравной лучицы. — Сейчас надо убрать в Галактике все системы и тогда Родитель сожмет ее до искры. Ибо любое творение начинается и заканчивается с искры… И это надобно сделать неотлагательно, так как состояние Синего Око такое, что она вмале начнет заражать, губить соседние, здоровые Галактики. Но Кали… Кали никуда не отбывала, она находится на маковке четвертой планеты, просто поколь мы решили не приносить тебя туда, абы не волновать отсутствием Отца. Поелику Отец прибудет в Млечный Путь не раньше чем через три — четыре месяца.

— Синее Око, — весьма осмысленно протянул Яробор Живко, как всегда и не ощутивший потерянных секунд, в которых плотью правил Крушец. — Это та Галактика про которую говорил Асил. Так Отец отбыл давно.

— Фу, — выдохнул Мор, словно сняв с себя дюже мощный груз, особо давивший на его широкую шею. — Да это та Галактика, про которую говорил Асил. Он пытался справиться с завертью внутри нее, но не сумел… Потому нужна помощь Отца. Синее Око довольно старая Галактика и была сотворена Родителем в честь рождения старшего из сынов Расов, Зиждителя Седми. Там много обитаемых систем, и не только людьми, но и созданиями Творцом коих является Седми, таких как белоглазые альвы, вьян друды, нибелунги. Саму Галактику и находящиеся в ней системы уже не раз чинят, но погодя в ней вновь начинается сбой. Отец… Он прибудет вскоре, ты только потерпи, мой бесценный мальчик, малецык… совсем немного.

Юноша вздохнул ноне много ровнее, а дотоль слабое смаглое сияние придающее склере его очей насыщенно коричневый цвет, наконец, осев пропало, вероятно, Крушец успокоился. Рао немного склонил голову, и, притулив щеку к тыльной стороне руки Бога, все еще придерживающего его за плечи, и вовсе спокойным голосом вопросил:

— А Кали? Я могу увидеть хоть Кали?

— Конечно, можешь. Я скажу Кали, и принесу ее в следующий раз сюда, — зримо довольно ответил Мор и широко улыбнулся, радуясь тому, что лучица с пониманием восприняла отлет Першего.

— А на маковку? Может, ты отнесешь меня на маковку? Хочу увидеть Кали, не в следующий раз, а сегодня, — теперь просил уже не Крушец, а только Яробор Живко и Димург тотчас сие, уловив, кивнул, так как не относил туда его всего-навсе по причине отсутствия Першего. — Отнесешь, только сейчас выслушаем Благу, — добавил юноша и также широко просиял обнадеженный скорой встречей с демоницей, в которой нуждался, как сын в матери.

— Хорошо, мой любезный, — согласился Мор, и, склонившись к голове мальчика, вновь нежно поцеловал его в лоб и очи.

Все также медлительно, ибо Господь этой своей степенностью больше походил на Расов, чем на Димургов, выпустил плечи мальчика, и, поднявшись с присядок, испрямив стан и словно подтолкнув кверху свод пещеры, развернулся. Неспешно Мор вернулся к своему креслу, на ходу оправив чуть вздернувшийся подол красной рубахи и воссев в него, оперся спиной об покатый ослон. Димург, однако, не пристроил, как делал почасту, руки на облокотницы, вспять вскинул правую вверх, и, направив в сторону дымчатого испарения прикрывающего вход, легонько дернул выставленными перстами. И немедля белые туманности пошли по кругу, живописав спиралевидную водокруть, каковая своим самым малым кольцом выдвинулась из стен пещеры, словно в безоблачную даль небосвода, образовав лохматую воронку. Центр той воронки, на малость раздвинувшись словил в свои облачные силки черно-белую птицу и махом втянув ее в недра грота, вроде как выплюнул на пол в голубоватую ворсу ковра.

Черно-белая сорока с длинным хвостом, у которой голова, шея, грудь и спина отливали синевато-зеленоватым тоном, гулко застрекотала. Она внезапно крутнула черно-фиолетовым хвостом, и взметнула крылами. Вместе с тем рывком, взвилось вверх и все ее тельце, а вместе с ним в выспрь, кажется, в саму поверхность свода ударило черно-белое сияние света, по окоему подкрашенное синевато-зелеными переливающимися перьями. Густой чад, мгновенно набрякнув в размахе, точно вытянул прячущуюся в ней фигуру птицы, придав ей облик человеческого тела… Еще морг и дымчатость вошла в саму королеву марух, сроднившись с бирюзово-голубым одеянием, плотно охватывающим фигуру, повторяя каждый изгиб тех стройных очертаний, тончайшей талии, округлых бедер и полной груди.

Блага ступила вперед и низко приклонила голову пред своим Творцом и, как всегда при том обретении человеческого облика, восхищенно на нее смотрящим Яробором Живко.

— Здравствуйте, Господь Мор, — немедля и почтительно дополнила она свой поклон. — Здравствуйте, господин.

— Здравствуй, Блага, — мягко отозвался Димург, мальчик знал, что это свое творение Зиждитель очень любит и дорожит его уникальностью. — Что ты хотела поведать нашему бесценному Ярушке, сказывай поскорей, ибо мы торопимся на маковку.

Маруха еще ниже склонила голову и ее лоптасто-удлиненные ушки, пристроенные на самой макушке и прикрытые серебристыми волосами, немедля вскинулись вверх, сделав ее схожей с маленьким и вельми встревоженным зайчишкой.

— Хотела предложить господину место для постоянного поселения, — негромко пояснила Блага. — Оно располагается в двух месяцах пути южнее города Ладак. На довольно-таки благодатном плато, значительно более теплом, без как таковых горных вспученностей. В тех местах находится мощный каменный град, ей-ей, давно брошенный и посему потерянный в могутных зарослях леса. Однако само место удачное для жизни, рядом крупная река, да и в самом граде сохранились постройки, каковые можно в короткий срок восстановить, исправить и достроить, поелику мастера, когда-то возводившие его, знали свое дело. Путь туда закрыт плотными зарослями леса, но несколько южнее тех мест лежат значительные селения, людей которых можно использовать в очистки, как самой дороги, так и города от деревьев и растений, а после в восстановление.

— А как назывался тот град раньше? — дюже интересуясь событиями прошлого в летописи Земли вопросил Яробор Живко и сделал несколько робких шагов в направлении марухи.

— Аскаши, господин, — пояснила Блага, вельми скорая не только на действия, но и на молвь. Маруха всегда отвечала по существу вопроса, чем возможно и нравилась Кали-Даруге. — Или как перевести это название с языка тех, кто ему его даровал, божественный огонь… С языка местных жителей величающих себя по имени реки Синдхи, синдхистанцев, город Богов.

— Город Богов! — шибутно воскликнул Яроборка и резко остановившись, обернувшись, зыркнул на сидящего Димурга. — Слышишь Мор, это город Богов! То сыны Богов, то долина Богов. По-видимому, речь идет об одних и тех же событиях, людях, строителях храмов, то есть гипоцентаврах.

— Гипоцентавры, не люди, господин, — не скрывая уважительного трепета в голосе, произнесла Блага и тотчас еще ниже приклонила голову, словно боялась свой осведомленностью вызвать негодование в Море. — Данные племена не имеют отношения к человеку, хотя обладают отдельными физическими сходствами с ним. Но вы, правы, господин, Аскаши был возведен гипоцентаврами, потому и сохранился как город до сих пор.

— Расскажи обо всем, — взволнованно протянул Яробор Живко и шагнув к марухе схватил ее за четырехпалую, левую руку повисшую вдоль тела легонько тем движением качнув туды…сюды. — Расскажи о гипоцентаврах и самом городе, мне интересно.

Маруха торопливо вздев голову, глянула на своего Творца, и, получив от него в ответ медлительный кивок — разрешение принялась сказывать. Но пред тем как начать, Блага нежно придержала обхватившую ее левую кисть руку юноши, и, поднеся к губам, облобызала каждый перст на ней, вкладывая особую чувственность в те поцелуи… чувственность которую испытывала к божественной лучице, находящей в этой человеческой плоти.

— Гипоцентавры прибыли на Землю после произошедшего катаклизма, порядка одиннадцати с половиной тысяч лет назад, — начала свое повествование королева марух. — Когда погибший второй спутник Луна, частью упав на Землю, уничтожил на ней один из мощных континентов Дари и сместил магнитные полюса. Гипоцентавры во главе с императором Китоврасом в течение порядка пяти-шести десятков лет возводили на Земле пирамидальные храмовые комплексы, на трех континентах. В том числе один из них в горной системе Химал, центральной каковой местным населением считается гора Кайлаш. Днесь этот комплекс выглядит как утесистое взгорье, впрочем, Кайлаш до сих пор почитаема исконными жителями, в их верованиях являясь обителью Богов, сердцем древней страны или осью Земли. Сам город Аскаши был разбит недалече от самого строительства и предназначался для проживания в нем гипоцентавров, потому как этот третий комплекс возводился одним из последних. Когда гипоцентавры отбывали с Земли, они уничтожили лишь особо важные постройки, оные использовали в строительстве, сам же город остался в дар земным людям. В основном тем самым дарицам, некогда населяющим континент Дари, а после его гибели по велению Зиждителя Дажбы переселившихся в южные районы Асии и Дравидии. Дарицы по большей частью были перевезены именно гипоцентаврами к месту строительства. Поелику они нуждались в людских руках, и последние участвовали не только в возведении Аскаши, но и в строительстве пирамидальных храмовых комплексов. Потомки дарицев ноне до сих пор населяют эти земли, это как можно увидеть по физическим данным и языку и лагманцы, и дарады, и даже ладакцы… и многие иные кто содержит слог «да» или «ла» в своем наименовании. Просто после катаклизма лутичей — къметинцев из погибшей Дари вывел Господь Стынь, а местные народы и тивирцев — ирайцев, кто после населил Дравидию и южную Асию, Зиждитель Дажба.

Маруха смолкла и сызнова коснулась устами, перст юноши. Все сказанное ей было выдохнуто вельми скоро, точно она не только знала все исторические факты в летописи Земли (дотоль подолгу их изучая), но еще и готовила речь, оную зараз произнесла пред мальчиком. И в которой должно было все прозвучать предельно ясно так, что становилось понятным, почему встреченные в этой местности народы оказались схожи с людьми рао.

— А эти дарицы, которые потом жили в Аскаши, — немного погодя задумчиво протянул Яробор Живко, не сводя остекленелого взора с пригнувшей пред ним головы королевы марух. — Они, почему покинули город?

— Нельзя, господин, указать точную дату, когда дарицы, а точнее, как назвали их гипоцентавры, ирайцы, покинули Аскаши, — сызнова стала говорить Блага, и, испрямив стан, медлительно расплела перста и отпустила руку юноши. — Так как тот процесс шел долгие лета. И жизнь в Аскаши то затухала, то наново возникала. Но порядка четырех-трех тысячелетий назад отсюда ушла достаточная их часть. Ирайцы жаждали вернуться на свою прародину, так как хранили о ней воспоминания в своих легендах и ведали, что она лежит на севере. По мере похода ирайцы оседали на новых землях. Впрочем, костяк их который шел по пути, что ноне проделали ваши люди, сумел дойти до Старого Мира, где жили ваши предки лесики, и, заняв земли севернее и западнее, основали свои грады, назвавшись тивирцами. Однако и после того значимого переселения ирайцы продолжали проживать в данной местности, которую величали Ираем, а реку Ра. Так, в свое время ее назвали гипоцентавры, много позднее она приобрела нынешнее величание Синдхи. Ирайцы все время перемещались, заселяли даже в южной Асии новые земли, края, уходя в сторону востока, запада, ибо по сути своей была расеянцами, народом каковой любит движение. Однако последние ирайцы покинули Аскаши порядка пяти сотен лет назад, потому как в эти земли пришли завоеватели, кочевые племена. Они прежде всего уничтожили людей и разграбили сам город, но и сами не задержавшись, отправились много южней. И тогда Аскаши окончательно запустел, зарос лесами, но не погиб, ибо был построен по особым технологиям гипоцентавров и почитай не подлежал как таковому уничтожению.

Яробор Живко сызнова начав прохаживаться по гроту, досель внимательно слушал маруху, а когда она закончила говорить, остановившись напротив Мора вопросил, словно обращаясь к нему:

— Значит в Аскаши, мы сможем обосноваться?

Он, так и не дождавшись ответа, резко шагнул в направлении руки Бога покоящейся на облокотнице, и, склонившись, прижался щекой к тыльной стороне его длани. Кажется, лишь сейчас ощутив тоску по Першему, судя по всему, осознание того отлета вот-вот постиг Крушец, и враз выплеснул всю тоску на плоть.

Мор торопливо протянул левую руку и положил ее на голову мальчика, определенно, почувствовав его мощное томление, окутавшее все тело и выплеснувшееся смаглым сиянием из головы.

— Да, господин, это хорошие места, — заявила столь осведомленно маруха, точно сама там бывала не раз. — И коли вы разрешите, мы днесь направим синдхистанцев на расчистку города и дороги к нему, как раз они это успеют сделать к серпеню месяцу, к которому намечается ваше прибытие.

— Мы раньше кресеня отсюда не уйдем, — голос Ярушки прозвучал низко — тоскливо, несомненно, тоска охватившая Крушеца начинала давить на него. Хотя юноша и пытался вспомнить о людском, что помогало отвлечься, и о чем, похоже, и Крушецу было занимательно слушать. — Малыш родится в начале кветеня, так сказали лекари, что осматривали Айсулу и коих приглашали апсарасы. Засим надобно будет выждать еще два-три месяца, чтобы ребенок окреп. Мор, — теперь уже и вовсе прошептал мальчик, натужно вздохнув, — отнеси меня к Кали.

И тотчас улегся и грудью на руку Господа, не в силах сносить ту тоску, и в такт его тугому дыханию легкими волнами колыхалась голубая дымка в своде пещеры, тем сиянием стараясь согреть закручинившегося мальчика и лучицу.

Глава двадцать шестая

Яробор Живко пробыл подле Кали-Даруги на маковки четвертой планеты несколько часов и токмо потом был возвращен обратно Велетом на Землю. Демоница очень нежно обнимала приткнувшегося к ней мальчика, целуя перстами и ощущая нарастающее волнение плоти и лучицы. Однако ей удалось убедить и в первую очередь Крушеца, что отлет Першего не связан с указанием Родителя и тот, как и объяснял Мор, погодя вернется.

Впрочем, возвратившись к людям, рао несмотря на все еще светлое время суток не пожелал пойти на двор, отказался от общения с Айсулу у которой к пятому месяцу беременности уже заметно обозначился животик, уберегающий внутри его сына, а решил отлежаться в юрте, сославшись на усталость.

Толиттама, как бессменная его прислуга, переодела и накормила юношу, да уложив его на ложе, принялась массировать стопы. Какое-то время в юрте кроме тихого шебуршания огня в костерке ничего не слышалось. Пламя, невысоко подпрыгивая в своем углубление, не столько освещало, сколько согревало помещение, а легкий горьковатый дымок иноредь, пускающий свои пары по юрте, наполнял ее незначительной зябью, точно перемещая и сам воздух по данной искривленной поверхности.

— Толиттама, — наконец нарушил молчание Яробор Живко, и, повернувшись со спины на левый бок, подпер рукой подушку под щекой. — Кто у Айсулу родится? Мальчик? так хочу сына. Ты ведь знаешь, кто родится.

— Откуда, господин, я могу знать, — незамедлительно отозвалась апсараса и бережно прикрыла разогретые массированием стопы юноши теплым одеялом. — Я ведь не бесица-трясавица, каковая может зреть вглубь плоти. Я апсараса, тех качеств не имею и в них не нуждаюсь.

— Кали мне отказала, — недовольно протянул рао, и самую толику перекосил уста, неотрывно глядя, как апсараса, подсев на его ложе, принялась натирать мазью и массировать руки.

Он знал, что затем последует и все остальное тело, ибо так указала делать демоница, всяк раз когда он бывал в пещере или на маковке… словом когда его мгновенно перемещали на дальние расстояния Боги. Так как и бесицы — трясавицы, и Кали-Даруга считали те перемещения для плоти мальчика не лучшим способом передвижения, кои могли нанести ущерб его и так слабому здоровью, особенно неким внутренним органам.

— Слышишь Толиттама, — добавил все также огорченно Яробор Живко, апсараса торопко кивнула, меж тем, широко улыбнувшись и показав свои жемчужные зубы, порой отдающие голубым али розоватым оттенком, смотря по падающему на них солнечному свету. — Кали сказала, что Айсулу не больно крепкая здоровьем, — добавил он, — вельми нервная девочка и таковое перемещение да еще ради единственной цели узнать пол дитя не самое лучшее для ее самочувствия.

— Рани Темная Кали-Даруга права господин, — мягко отозвалась Толиттама, все поколь перебирая пальчики, на левой руке мальчика медлительно поднимаясь по кисти вверх к запястью. — Разве теперь имеет значение, кто родится. Дитя такое большое, уже шевелится. Вы же давеча это почувствовали? — апсараса прервалась и воззрилась на немедля просиявшее довольством лицо рао. — Какая разница кто родится: сын али дочь, — продолжила она толкования. — Ноне дочь, в следующий раз сын, стоит ли тревожиться. Теперь после пережитого вместе с вами видения госпожа стала такой покладистой девочкой, перестала вас волновать, ревновать к нам апсарасам. Она подарит вам, господин, еще детей… Много сынов и дочерей. Вы же ноне, как отец уже можете придумать имя своему чаду, поелику большая часть беременности позади… Еще четыре месяца и родится ваш ребенок.

Яробор Живко задумался, вглядываясь в полноватые, короткие перста апсарасы нежно теребящие не только сами его конечности, но и вроде как кожу на них и впрямь соглашаясь с ее молвью. Так как после пережитого ими обоими видения Айсулу стала много мягче и спокойней. Погодя юноша смог узнать у Мора, что за планету видел он тогда, а нынче, будучи на маковке, о том заговорил с демоницей.

— Так значит это твоя планета Кали? — вопросил рао, словно вопрошая о том впервые.

Мальчик сидел на пухлом облачном пуфике, подле стоящей обок него рани, нежно поглаживающей его руки, лицо и волосы. Они расположились почитай в центре залы маковки, как раз диаметрально поставленным двум креслам, в которых поместились Велет и Мор, зримо довольные тем, что вопросы юноши и тревоги лучицы им, наконец, удалось переложить на плечи Кали-Даруги.

— Моя планета, дражайший господин, — полюбовно пропела рани Черных Каликамов, стараясь всей живущей в ней теплотой снять тягостное томление, которое владело не столько даже плотью, сколько наполняло Крушеца. — Это даже не планета, господин, а спутник. Его величают Пекол, он находится в созвездие Зозулины Слезки, Галактике Северный Венец. Пекол вращается подле не обитаемой планеты Адитья. Северный Венец первая Галактика Господа Першего. Это вообще первая живая Галактика во Всевышнем, не считая, конечно, Отческих недр. Северный Венец уникальна, также как и находящиеся в ней системы, созвездия, планеты, ибо создана не по прописанным Зиждителем Небо и Зиждителем Дивным законам творения. Она, скажем так, экспериментальная Галактика, где все создано по иным законам, и даже с иными химическими элементами и веществами, с другой структурной постройкой самих систем и созвездий. Потому там можно наблюдать спутник-кроху обитаемую, населенную живыми созданиями. И вспять не имеющую жизни мощную планету вращение которой строится повдоль того самого спутника.

— Значит, Отец тоже любит экспериментировать, как Темряй. Ибо то, что я видел, было незабываемо величественным и потрясло меня своей мощью, красотой, — на одном дыхании произнес Яробор Живко, дотоль смотрящий на демоницу снизу вверх и напряженно ловящий каждое ее слово. Он торопко приник к рани и обнял ее дюжее, грузное тело.

— Это одна из тех черт, которая присуща в целом нашим Творцам, Димургам, — протянула Кали-Даруга и днесь оплела прильнувшего к ней мальчика, всеми четырьмя руками, несомненно, ощущая его тоску по ней и ее Творцу.

— Это видение… Это видение грядущего? — немного погодя поинтересовался Яробор Живко, обращаясь не только к демонице, но и немотствующим Богам. — Значит, я…,- лишь на миг прервавшись и поправившись, дополнил он, — Крушец на Пеколе когда-нибудь будет?

— Я даже в том не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что вы будете на Пеколе… и не раз, — произнес Мор, широко просияв улыбкой, посылая ее одновременно демонице и мальчику. — Або это место, каковое любят и посещают весьма часто все те, кто рос подле Кали. Впрочем, как и подле Калюки-Пураны и Калики-Шатины… Поелику все сыны вельми любят Пекол и жаждут его узреть и это несмотря на то, что не все Боги там взращивались, а лишь некие из них.

— А ты Велет? Ты на Пеколе рос? — много тише поспрашал Яроборка и легохонько вздохнул.

Вздохнул, потому как чувствовал в объятиях рани умиротворение и спокойствие такое, каковое изредка испытывал подле матери Белоснежи, когда она, прижимая его к себе осыпала горячими поцелуями и легохонько напевала. Наверно эта тишина внутри мальчика наступала, потому как Кали-Даруга была «матерью» для самого Крушеца, и, находясь в ее объятиях, умиротворялся в первую очередь он. А умиротворяясь, спускал данное спокойствие вже на саму плоть.

— Да, я, как и многие иные воспитанники Кали рос на Пеколе. Только совсем немного, после меня перевезли в Галактику Татания, и уже там я преображался, — отозвался Велет и гулко хмыкнул, а в глазах его черных глазах просквозила нескрываемая нежность в отношении демоницы.

— А почему я не рос на Пеколе, как другие, а Кали? — чуть слышно спросил Яробор Живко.

Он знал… Знал наверняка, что в отличие от старших сынов и иных Димургов не взращивался ни на Пеколе, ни в тех Галактиках, где воспитывались и перерождались все до него Боги: Вежды, Седми, Велет, Мор, Опечь, Темряй, Стынь. Яробор Живко об этом вначале догадался, а после вопросил Першего, и, получив подтверждения своим догадкам, вельми расстроился. Он расстраивался и потом, всяк раз припоминая это, вопреки тому, что его успокаивали и отвлекали. Оттого ноне заговорив о столь волнительном моменте в жизни не столько своей, сколько Крушеца сразу как-то напрягся. Вся плоть юноши туго вздрогнула от данного вопроса и черты лица заколыхались.

— Потому как господин, — молвила Кали-Даруга уже не раз дотоль высказанное. — Вы, как и Господь Круч взращивались в иной Галактике, в частности в Млечном Пути, — голос рани не похоже для нее в отношении мальчика прозвучал достаточно властно.

Внезапно тело мальчика резко обмякло в руках демоницы, голова малость запала назад и сомкнулись очи… Еще миг и вся плоть, не только голова стало озаряться выбивающимся из-под кожи смаглым сиянием, несомненно, днесь Крушец жаждал общения. Посему Кали-Даруга придержав и само тело, и голову низко склонившись ко лбу юноши, полюбовно прошептала:

— Но я уверена наш дражайший Господь Крушец. Уверена, что когда вы переродитесь и сможете отправиться в свое первое космическое путешествие. Первое путешествие, как Господа, вы непременно посетите мою Палубу, мой терем.

В тот раз Крушец, уникально-неповторимый, не отключил мозг мальчика. И Яробор Живко слышал молвь демоницы, а нынче припомнив ее, улыбнулся. Занятый своими мыслями он даже не приметил, как Толиттама сняла с него ночную рубаху и принялась, массируя, натирать кожу спины, изредка трепетно проходясь кончиками перст по плечам. Юноша впервые за столь долгий срок, увидевший Кали-Даругу, не преминул сказать, что она оказалась права, насчет беса, приставленного к Айсулу, и он зря настаивал на своем, не воспользовавшись ее советом. Он также молвил напоследок, что ежели Кали считает нужным представить к его супруге беса вновь, то пусть так и поступает. Потому, верно, демонице и удалось убедить рао насчет недопустимости доставки Айсулу на маковку, абы узнать пол ребенка. А он не стал настаивать.

Хотя, как оно и понятно, пол ребенка был уже известен и Кали-Даруги, и апсарасам, ибо девочку осматривали бесицы-трясавицы. И именно потому как пол стал известен, а Першего не было в Млечном Пути, эти сведения не доносились до Яробора Живко.

— Какое бы вы, господин, хотели дать имя своему ребенку. Хотите мы подберем, а вы после посоветуетесь с госпожой, — произнесла Толиттама, теперь уже массируя позвоночник мальчика так, что тот от удовольствия прикрыл очи и под цепью воспоминаний задремал.

— Имя, это символ, который не только определяет удел человека, но и оберегает его. Имя выражает образ своего носителя, — чуть слышно протянул Яроборка, одначе так и не открывая глаз. — Я не хочу, чтобы мой сын жил по традициям лесиков и приобретал свое второе имя лишь после прохождения испытания. Мне нравится традиция влекосил, когда их второе имя передается из рода в род, от отца к сыну как общее величание. Но и тут я бы хотел видеть нечто иное… Поэтому я решил дать своему сыну сразу три имени. Первое, которым его станут по большей частью величать, которое будет выражать его образ, будет вибрацией его духа… Агний, светлый, чистый. Второе имя произойдет от моего величания, абы люди знали, чей он сын. Агний Яроборыч. А третье станет передаваться к его отпрыскам, как общее величание будущего народа. Тех людей, что я веду за собой. Имя оное будет особым отличительным названием, отличительным от иных племен… Драги, что значит идущий к просветлению. Про такую традицию имен мне рассказывал Мор, она существует в его Галактике Весея, в одной из мощных систем Серебряная Гривна. Там живут, можно сказать, братья землян, ибо когда-то именно из этой системы были привезены в Млечный Путь дети.

— Значит Агний Яроборыч Драги, — томно пропела Толиттама, и днесь укрыв и спину юноши одеялом, склонившись к нему, поцеловала в макушку, легохонько вогнав в себя запах его волос. — А как вы, господин, назовете дочь, коли вам ее подарит госпожа?

— Никак, — недовольно дыхнул рао. Он, было, отворил рот, но услыхав вопрос немедля его сомкнул. — Потому что у меня родится сын. Раджа Агний Яроборыч Драга.

В последующие три месяца Яробор Живко несмотря на уговоры Толиттамы так и не выбрал имя для дочери, словно и сама та мысль его пугала. Айсулу вторя своему мужу, также была уверена, что подарит ему лишь сына… мальчика, коего он так желал.

Зима в этой местности оказалась холодной и снежной. Почасту в долине дули примерзлые ветра и проложенные между станом людей рао и городом Ладак дороги, тропы казались оледеневшими, как и вершины гор, окружающие плато. Не менее частыми были, в этом краю, снежные заверти и вьюги, не дающие возможности даже выйти из юрт. Потому рао редко посещал и саму пещеру и маковку, понеже Кали-Даруга боялась за его здоровье. Хотя тоска, охватившая Крушеца, стала столь сильной, что к лютень месяцу он принялся перемещать ее на мозг и плоть. Создавая и вовсе какое-то мощное психическое расстройство у мальчика, сопровождаемое снижением настроения, негативным взглядом на происходящее и двигательной заторможенностью, которое, как итог, несмотря на заботу апсарас, вылилось в болезнь.

В начале лютеня месяца в Млечный Путь прилетал Зиждитель Дивный, ибо о той встрече Яробор Живко, а точнее Крушец сызнова попросил Велета. Бог смог на немного снять тоску мальчика и малецыка, хотя вследствие постоянного на него ворчания и явственно выражаемого раздражения Кали-Даругой, пробыл на маковке всего-навсего неделю. Все то время Яроборка провел подле Дивного. Он сразу пошел к Зиждителю, несомненно, подталкиваемый Крушецом, и, взобравшись на колени, прижавшись к его груди, надолго замер в темно-русой бороде, долгой и густой, на концах закрученной в спиралевидные хвосты. Сим сладковатым ароматом пыльцы, истончаемым ею, сдерживая рвущиеся из него рыдания.

Дивный вроде бы и не похожий на Першего, оказался меж тем таким близким, таким родным, что мальчик это сразу ощутил. Отчего Ярушке почудилось, что связь меж Першим и Дивным была много мощнее, чем меж Першим и Мором. Приникая к Дивному юноша почти не говорил, не спрашивал, и, закрыв глаза, тихо лежал на груди Зиждителя, озаряемый вибрирующим сиянием, выбивающимся из его головы. Поелику Кали-Даруга (и так не больно любящая, и все еще таящая обиду на Расов) ворчала на Дивного, считая неправильными его действия, которые не вели к тому, чтобы успокоить лучицу и отвлечь ее от смури.

После отлета Дивного Яробор Живко и вовсе потускнел, совсем мало интересовался ребенком, почти не разговаривал с Айсулу. Потому супруга уже совсем округлившаяся новой жизнью наполняющей ее, с припухлостью щек и губ вельми тем обстоятельством была встревожена. Одначе апсарасам, и, естественно, бесу удалось снять с нее всякую тревогу. Чего однако, не удалось сделать с рао. Ибо тот хандрил не по причине собственных переживаний, а в силу воздействия на его мозг Крушеца. Бесы, которые могли влиять на настроение, мысли и обобщенно управляли мозгом людей, в этот раз оказались бессильны. И не потому как прицепленные к мозгу Яробора Живко они не могли осуществлять на него воздействие, просто того самого воздействия им не дозволялось осуществлять. Так как, во-первых это могло вызвать какой-либо сбой в функциях мозга плоти и привести к заболеванию, а во-вторых такое влияние однозначно не понравилось бы лучице, и как следствие Крушец попытался сломать беса. Поэтому бес абы не беспокоить Крушеца работал токмо, как передающее устройство… не более того.

Толиттама и две другие апсарасы окружали мальчика повышенным вниманием и заботой, обаче тоска сброшенная на него лучицей была столь мощной, что он никак не мог взбодриться. За последние две недели рао ни разу не попросился на маковку, не желал близости с апсарасами и подолгу лежал на своем ложе, наблюдая за играющим пламенем костерка али слушая сказы, деда Айсулу, Тамир-агы каковыми еще изредка интересовался. И тогда живописались пред мальчиком картинки преданий кыызов и появлялся всемогущий Творец Вселенной Небо, у оного много было величаний милостивый, вечно голубое Небо, Отец. Бог создатель всего живого, источник самой жизни и властитель мира, существ и душ людей, каковым саму плоть, вещественную форму даровала вже Матерь Земля.

Глава двадцать седьмая

Уже шел седьмой день белояр месяца, и Толиттама с утра обнадежила мальчика, что в ближайшее время в Млечный Путь вернется Господь Перший, чем порадовала его буквально на чуть-чуть. А после он снова захандрил, или как выразилась, в толковании с Кали-Даругой, Трясца-не-всипуха угнетенное, подавленное состояние господина было признаком его психо-эмоционального расстройства.

Айсулу придя вслед за Толиттамой, ибо все это время жила в соседней юрте с апсарасами, пыталась разговорить, растормошить супруга, прикладывая его длань к своему животу, где почасту, словно перекатываясь по ее поверхности, бил ножкой малыш. Но, похоже, и эта радость продлилась недолго, и Яробор Живко сославшись на усталость, прикрыл очи, намереваясь уснуть. Айсулу нежно поцеловала его в уста, и, бесшумно поднявшись, ушла из юрты, оставив после себя заколыхавшийся полог и скрипнув створкой двери.

Тишина, густой стеной окутала лежащего с закрытыми очами юношу, надавила на грудь, заползла в рот. Боль от невозможности…. столь безмерно долгой невозможности, не просто вековой, а верно охватывающей тысячи лет… тъмы лет… Невозможности прикоснуться к Отцу, в котором рос, чьей частью являлся, охватила все сияющее естество Крушеца и надавила собственной мощью на мозг плоти. Та боль, она точно нарастала в лучице степенно и также степенно перекачивалась им в мозг Яробора Живко, раскатываясь по его плоти, жилам, сосудам. Смешиваясь с его кровью, вклиниваясь в его органы. Она погасила в мальчике какие-либо желания, мысли, чувства, сделав его апатичным, безразличным ко всему людскому, ко всему божескому.

Пришедшая вялость, усталость при которой не хотелось ни есть, ни пить, притушила свет в очах, заставив уснуть. Яробор Живко туго вздохнул и тем дуновением сотряс и так напряженную плоть. Плотная сине-багровая, космическая даль нежданно проступила пред сомкнутыми очами и, вроде сплющила мозг, жаждая его и вовсе раздавить. А потом нежданно зазвучал легкий мотив свирели, очевидно, Крушец вспомнив о своем обещании Першему, решил все же снять часть тоскливой боли с мальчика.

Рао проспал не очень долго, может пару часов, а посем резко пробудился, точно, кто его толкнул в плечо. Он моментально открыл глаза и увидел пред собой заплаканное лицо супруги. Айсулу горько плакала и крупные капли слез, выскакивая из ее голубых очей, делали их более блеклыми. Густая бледность, кою можно было разглядеть даже в сумрачном свете юрты, наполняла само лицо девушки, тонкие губы зримо тряслись, а руки порывчато вздрагивая, держались за живот, обнимая его.

— Что? — испуганно воскликнул Яробор Живко, мгновенно почуяв беду, которая пробила его с макушки до самих пяток и рябью пробежала по венам.

— Упала… Так больно упала, прямо на живот, — захлебываясь словами, зашептала Айсулу, и, внезапно громко застонав, срыву присела на корточки. — На живот, на дитя, — девушка склонила голову к плечу и плотнее обвила руками ноне, словно опустившийся книзу живот, да раскатисто захрипев, повалилась правым боком на пол.

— А!..А!.. — закричал не менее раскатисто Яробор Живко немедля вскакивая с ложа и подхватывая на руки супругу. А кровавые струи уже рьяно заливали голубые порты одетые на Айсулу.

Яробор Живко, кажется, не просто кричал, он орал. Его раскатистый гик благо, что был токмо человеческим, а то вне сомнений принес боль не одному Мору, а и Велету… Он бы вывел своей мощью всех бесов подле. Понеже казался таковым болезненно-пронзительным, что махом отдался скрипом в голове рао. Очевидно, мгновением спустя в юрту заскочили все три апсарасы и кинулись к прижимающему к груди, потерявшую сознанию супругу, Яроборке.

— Господин, господин… успокойтесь, — вельми четко прозвучал над мальчиком голос Толиттамы, а руки обхватив его за плечи, потянули куда-то в бок.

Арваша и Минака меж тем уже разжимали его, будто одеревеневшие объятия и выуживали из них обмякшее тело девочки. Минака враз подхватила Айсулу на руки, и моментально развернувшись, в сопровождении Арваши, поспешила вон из юрты.

— Упала! Упала на живот! — коротко выкрикивал слова Яробор Живко и туго дергался из удерживающих его рук апсарасы в сторону выхода. — Я! Я, виноват! Я! Кровь! Столько крови! — тормоша и впрямь окровавленный подол рубахи вниз, выплескивал мальчик. — Если бы я… Я! не тосковал, а пошел с ней гулять! Убил! — это были уже не крики, а вопли… вопли раненного зверя.

Рао, наконец, преодолел мощь рук апсарасы, и резко вскочив с колен, на коих дотоль сидел, кинулся в сторону выхода, на бегу, со всего маху, пнув треножник и останки кострища. Он уже было схватился за створку дверцы, чтобы дернуть ее на себя, когда почуял приход видений. Они пришли не отдельными кусками, как чаще бывало, а каким-то пластом… Бесконечно накатывающими волнами так, что погашая одни видения, тут же приходилось принимать другие, а минуту спустя третьи.

Наверно юноша потерял сознание, а может, что точнее просто ослабел… Ослабел настолько, что пришел в себя немного погодя, оказавшись лежащим на ложе. Яробор Живко надрывисто дернул конечностями, точно там махом прострелили все мышцы, и, отворив очи, первое, что разглядел, встревожено нависающее над ним лицо Толиттамы.

— Господин, — нежно протянула апсараса и провела мягкой влажной тканью по коже его лба. — Разве можно так кричать, так нервничать.

— Айсулу, — едва шевельнув устами, произнес мальчик.

Толиттама сидевшая на краешке ложа, торопливо поднесла к его губам высокий кубок, с желтовато колыхающимся отваром, заботливо сказав:

— Нужно выпить и поспать, — юноша медленно качнул головой, выражая несогласие. — Надобно, вы же знаете, господин… и поспать. К госпоже прибыли на помощь бесицы-трясавицы. Они все исправят, им так повелела рани Темная Кали-Даруга. И поколь госпожа в руках лекарей, вы должны… обязаны отдохнуть, мой дражайший господин. Ибо если с вами, что-то случится ни госпожа Айсулу, ни ваше дитя, ни люди, что идут за вами станут не существенны для Богов.

Яробор Живко это вне сомнений знал… Знал, что те кто окружают его и существуют для Богов лишь, потому как непосредственно соприкасаются с ним. Но когда Толиттама сие озвучила, еще раз и с большей силой осознал собственную значимость, удел которого… плоть которого, взял во владения божественный Крушец и тем выделил его средь иных людей. Осознал, как ноне важна его жизнь для людей и в первую очередь для Айсулу, и не рожденного малыша, да тотчас согласно кивнул. Толиттама немедля подсунула под голову юноши левую длань и бережно ее приподняв, поднесла кубок к его губам принявшись поить отваром.

Густые, сероватые облака здесь в горах, точно касающиеся своими бело-обледенелыми шапками голубой поверхности неба не просто перемещались по ней, они порой застревали на макушках вершин и подолгу там зависали, вроде обдумывая свой дальнейший путь. Из тех сероватых облаков, что мощной массой сгрудились над одной из горных макушек, нежданно яркой крохой света вырвался долгий луч. Он не только рассек облака своей насыщенностью, но и отразился желтоватой интенсивностью от самого небосвода и обледенелых оконечностей горных гряд.

Это столь необычное зрелище на небе переполошило весь стан людей рао, как в целом и произошедшее с его супругой. Не только Волег Колояр, Тамир-агы, Бойдан Варяжко не отходившие от юрты девочки, но и другие взволнованные ханы, военачальники напряженно уставились в небо, недвижно окаменев.

А луч меж тем пробил скомковавшиеся облака, освободил бледно-голубой купол от них, и тотчас в той дали явственно живописалось огромное тело… объект. По форме это был боляхный в размахе переливающийся золотыми всполохами и объятый клубистым, рыжим дымом диск, несколько сплющенный по краям с достаточно высоким центром. Объект, а точнее космическое судно в доли минут преодолело пространство от небес до земли, и махом укрупнившись, нависло своим круглым днищем над поселением, густо выпустив из трех перетянутых между собой кроваво-рдяных сопла, прерывисто клубящиеся пары дыма, точно плюхнув их вниз на сами юрты, завопивших людей, заблеявших баранов.

Еще самую крупинку времени того порывистого дыхания, и рыжие испарения, дотоль окутывающие космический объект, степенно скатившись по его террасной поверхности, вроде как впитались в сопло… В сопло, где вельми быстро, мелькая, вращались не только малые по размаху жернова, но, похоже, что перемалывались и мельчайшие зубчатые колесики, на которые те круги и были насажены. Судно внезапно резко подалось в бок, и, приняв много левее крайних юрт поселения, опустилось на мощную неровную, каменистую поверхность оземи, как-то дюже энергично плюхнувшись в нее, при этом вздев вверх заходившие завертью снежные покровы прикрывающие ее досель.

И пред изумленно замершими влекосилами, кыызами, тыряками, аримийцами, тотчас стоило судну приземлиться, а снежному бурану прекратить свое движение, предстал удивительный по виду объект. Это был полусферический корабль, края какового в отличие от центральной части смотрелись плоско растянутыми, и в тех местах едва превышали в высоту два метра. Впрочем, в центре полусфера имела в высоту не менее шести метров, а в диаметре верно все сорок. Круглое основание судна по всей длине замкнутого контура огораживали многоярусные ступени. Сам цвет космического объекта казался бело-прозрачным, очевидно, гладкие стены творили из стекла али хрусталя. Одначе, они были, однозначно, облицованными и в местах тех стыков блистали золотые полосы.

Сфера, степенно сужаясь поднимающимися выспрь округлыми стенами, переходила в конусообразную колонну, закрученную по спирали. Сама колонна, поместившаяся по центру судна, венчалась мощным серебряным ромбовидным диском столь тонким и легохонько вздрагивающим, подле которого ограждением располагались короткие квадратные перевитые полосами белые столбики.

Едва зримо дрогнула центральная часть высокой полусферы судна и по ее полотну очертилась тонкой линией прореха, точно лопнувшее стекло. А потом медлительно тот самый кусок стены… створки принялся опускаться к земле таким образом, что нижняя часть оставалась на месте, а двигалась токмо ее верхняя часть. Вмале, когда створка достигла уровня почвы, ее полотно вздрогнув, живописало лестницу с широкими ступенями. Хотя поколь проход в судно все еще скрывала густая желтоватая дымка, вельми быстро перемещающая в своих испарениях круги, овалы, долгие линии переплетений и единожды не дающая возможности заглянуть внутрь самого помещения.

— Осударь Волег Колояр, — чуть слышно дыхнула вышедшая, из юрты Айсулу, Арваша, и остановилась позадь мужчины. — Отнесите госпожу в ступу. Разве вы не поняли, это прибыли по указанию Богов лекари, каковым удастся спасти вашу сродницу и дитя рао.

Волег Колояр резво обернулся и воззрился в овальной формы лицо апсарасы, в крупный, круглый, красно-бурый гранат, впаянный в межбровье, будто видел днесь ее впервые. Он нежданно резко дернул головой, может, стараясь чего-то с нее смахнуть… сбить то, что прицепилось к его долгому, белокурому хохлу, а после также стремительно, как дотоль дергался, развернулся, и поспешил в юрту, куда ему, вздев навес и придержав створки дверей, помогли войти Минака и Арваша.

Осударь пробыл в юрте совсем немного, и уже вскоре появился, неся на руках укутанную в одеяло и находящуюся в обморочном состоянии Айсулу. Поддерживаемый и ведомый апсарасами, Волег Колояр весьма скоро преодолел расстояние от юрты до судна, пройдя сквозь стан, под взглядами встревоженных соплеменников и на чуток задержался подле края лестницы, не решаясь на нее ступить. Не менее взволнованно воззрившись в курящуюся завесу.

— Осударь Волег Колояр, нас ждут, — повелительно дыхнула Арваша, и, придержав голову девочки и единожды руку осударя первая ступила на лестницу, тем движением поощряя идти и его.

Айсулу по первому (когда она потеряла сознание и была перенесена апсарасами в свою юрту) осмотрели местные лекари, не только повивальные бабки людей рао, но и знахари царя Лхачен Хума, вынесшие страшный приговор и самой девочке и не рожденному ребенку… приговор скорой смерти. Оно как обильное кровотечение были не в силах остановить и также не в силах спасти ребенка. Посему в юрту Велет принес Огнеястру и Подтынницу, которые осмотрев девочку, потребовали для ее спасения необходимых условий и оборудования… Оборудование, каковое могло быть доставлено на Землю в космическом судне, величаемом ступа.

Волег Колояр вышел из ступы с явно озадаченным видом, если не сказать всполошенным, передав внутри помещения, где в синевато-голубом помороке курился дымок, сродницу в руки Огнеястры. Он остановился на последней ступени лестницы и, обернулся, очевидно, страшась оставлять в руках виденных чудищ то единственное, что было ему близко. Но погодя подгоняемый шепчущим, что-то успокоительное бесом ступил вниз на землю, абы как и указала Арваша, успокоить людей рао.

Глава двадцать восьмая

Перший, усталой походкой, вступил в залу маковки и ласково оглядел сидящего в кресле Велета. Немедля прохаживающийся повдоль стен Мор, ожидающий прихода Отца, ступил к нему, и крепко обняв, слегка придержал его раскачивающееся от утомления тело. Перший медлительно и полюбовно облобызал виски и очи сына, и нежно провел дланью по его коротким, словно пушок черным, курчавым волосам, передавая, таким образом, всю свою любовь. Еще малость старший Димург прижимал к себе Мора, а засим раскрыв объятия, направился к пустому серебристо-облачному креслу, созданному нарочно для него. Неспешно опустившись в кресло, Господь чуть-чуть приподнял ноги и выкатившийся из сидалища облачный вал, в мгновение ока, приняв их на себя, образовал широкий лежак. Спина Першего глубоко вошла в рыхлый ослон кресла, а руки поплыли в обнимающей их дымчатости облокотниц. Он как-то тягостно выдохнул и самую толику прикрыл очи, оставив меж век тончайшие щели. Да тотчас сидящая в венце Бога змея свесив вниз голову, тревожно обозрела его лицо, пройдясь долгим, сине-фиолетовым раздвоенным языком по изогнутым бровям, расположившимся на крупных надбровных дугах и только засим заняв положенную спиральную позицию в навершие, словно окаменела.

Сейчас старший Димург смотрелся не просто каким-то утомленным, а прямо-таки нервно истощенным… исхудавшим… растерявшим золотое сияние, на ставшей густо-черной коже. В его черных волосах днесь пролегали широкие желтые полосы, вроде Господь их так окрасил.

— Отец, — мягко проронил Мор, и только теперь тронувшись с места, приблизился к креслу Першего, нежно огладив перстами его руку, возлежащую на облокотнице. — Как ты утомлен.

— Все хорошо, мой милый, не тревожься, — почти не шевеля губами, отозвался старший Димург. — Просто очень торопился.

— Тебе нужно срочно попасть в дольнюю комнату, но она на маковке пуста. Зачем ты прибыл на векошке, что Вежды али Опечь не могли заполнить и переправить тебе пагоду, — заботливо и единожды недовольно молвил Мор и наново провел перстами по правому предплечью и плечу Першего.

— Вмале прибудет Стынь на сумэ. Вежды уже отослал малецыка на его судне, полностью пред тем заполнив хранилище биоаурой в Отческих недрах, — совсем низко продышал Перший, теперь уже и вовсе не шевеля устами, ибо это ему стало сложно делать. А затем перешел на мысленную речь, посылая ее одновременно обоим сынам, — меня привез в своем дацане Седми. Я лишь конечный этап пути от Золотой Галактики проделал в векошке. Мой бесценный малецык предлагал посетить мне дольнюю комнату в его судне, но я знал, что у него запасы биоауры на исходе, посему не стал… Сие мне в любом случае бы не помогло. Хотя милый малецык тому обстоятельству вельми расстраивался, и, настаивая, как всегда горячился.

— Как Седми, Отец? — Велет, впрочем, свой вопрос озвучил, чтобы Першему не приходилось его принимать или улавливать и, как итог тратить силы. Он даже несколько подался вперед и с нескрываемым сочувствием во взоре глянул на старшего Димурга.

— Он умница… Наш дорогой Седми умница, — Перший ответил мысленно и мягко улыбнулся, припомнив Раса. — Хоть и был расстроен гибелью Синего Ока того попытался не показать. Людей Небо и Воитель частью куда-то вывезли, я, право молвить, не уточнял, хотя малецыки мне о том говорили… Воитель даже не раз. А белоглазых альвов, вьян друдов, нибелунгов и иные сотворенные Седми племена переселили поколь в Галактику Дымчатый Тавр, в созвездие Крылатого Пса, так решил малецык. Когда-то данное скопление звезд стало моим подарком ему. И теперь он решил, поколь Родитель не создаст ему новую Галактику, абы его творения обитали в Крылатом Псе. Но в том созвездие мне показалось, им будет несколько тесно… Может погодя мне удастся уговорить Седми принять предложение Дивного и, к примеру, нибелунгов и вьян друдов поселить в Отлогой Дымнушке.

— А я в Дымчатом Тавре назвал систему, — задумчиво произнес Мор, и, вздев голову, тревожно переглянулся с Велетом, передавая только на него сообщение.

— Да, Зайчьи Ушки, — согласно протянул Перший и медленно приотрыл веки, заинтересованно зыркнув на сидящего напротив него Велета. — Там каждому из малецыков подарено созвездие или система, как кому захочется. Велет к примеру выбрал там систему и назвал ее Парящий Кряж. — Господь прервался на маленечко, и сызнова сузив щели меж глаз, лениво молвил, — что тут случилось милый малецык Велет?

— Кали расскажет, Отец, — дюже огорченно откликнулся Атеф и желваки на выпирающих массивных его скулах подсвеченные золотым сиянием заходили ходором.

А пару минут спустя в залу вошла рани Темная Кали-Даруга и если Перший смотрелся изможденно-усталым, то демоница дюже негодующей, едва сдерживающейся, абы не наполнить все помещение стрелицами. По голубоватой коже рани пролегали крупные фиолетовые пятна, а внутри третьего глаза склера переливалась серебристыми полосами, точно спеющих стрелиц. Она как всегда вельми быстро преодолела разделяющее расстояние до своего Творца, и, остановившись в нескольких шагах от его кресла, весьма сурово воззрилась в лицо Першего. И взгляд ее был таким непреклонно грозным, точно пред ней сидел не Творец ее сути, а напроказничавший мальчишка.

Еще миг и в ее третьем глазу во лбу голубая склера пошла малой рябью, окрашивая данное трепетание в рдяные полутона. Старший Димург узрев негодование в лице демоницы, аль может только в изменение цвета глаза, незамедлительно отвел взор от нее, зыркнув повдоль залы (однако, не смея полностью сомкнуть свои очи), негромко молвил, сказывая вслух:

— Здравствуй, Кали-Даруга, — он смолк и тягостно выдохнул. — Не мог… не мог раньше, моя милая живица, — добавил слабым голосом Бог, — и посему не стоит так на меня досадовать.

Перший сызнова прервался, давая той тишиной возможность заговорить рани, впрочем, последняя не откликнулась, только зримой яркостью багрянца переливалась склера в ее третьем глазе, несомненно, наращивая его насыщенность, а кожа лица и оголенных рук стала схожа с цветом темно-лилового сарафана, едва прикрывающего тонкими полосами плечи.

— Днесь вроде как намереваешься меня испепелить, — то уже явственно из уст Господа звучало огорчение.

И вместе с тем сокрушенным голосом и тело Бога надрывисто содрогнулось так, что качнулась из стороны в сторону змея в навершие его венца, резко отворив глаза и пасть, да немедля сердито зашипела на демоницу.

— Может не стоит, — удрученно дополнил старший Димург, точно истребывая к себе, ну если не жалости, хотя бы понимания.

— Господь Перший, — наконец, зазвучал голос Кали-Даруги, и в нем затрепыхалось пронзительно-визгливое дребезжание столь не свойственное ей. Так, что казалось еще миг и растерявший всякое воркование и мягкость ее голос сорвется на крик. — Поверьте мне, коли бы господин в вас и во мне нынче не нуждался… И не нуждался мой дражайший мальчик Господь Крушец, я бы прямо сейчас покинула Млечный Путь и вернулась в Северный Венец, ибо устала! Я устала Господь Перший вступаться за вас пред Родителем. — Старший Димург малозаметно шевельнул губами, определенно, жаждая оправдаться, но демоница энергично вскинула вверх обе правые руки, тем останавливая его молвь. — Сколько, ей-же-ей, можно, — продолжила она свои гневливые излияния, — ведь перед вашим отбытием я просила всего о двух вещах. Всего о двух вещах. Прибыть в течение двух свати и второе не спорить с Родителем.

— Тот спор не касался Крушеца, — досадливо отозвался Перший и вскользь прошелся взором по лицу Кали-Даруги и напитывающимся сиянием третьему глазу.

— Да, какая разница касался или не касался, — теперь рани и вовсе зашипела, точно вторя шипению змеи в венце Зиждителя, оная уже и вовсе оскалившись, выставила в ее сторону свои бело-красные клыки. — Просила вас не спорить с Родителем. А это значит не спорить вообще… Вообще не говорить, что-то против, стараясь любым образом отстоять свое мнение. Почему я должна потом весь гнев Родителя принимать на себя, почему должна за вас Господь заступаться.

— Прости живица, так получилось, — старший Димург теперь, кажется, едва отозвался и как-то дюже тяжело задышал иноредь сотрясаясь конечностями, словно захлебываясь в предсмертной агонии.

Кожа его лица, рук враз истеряла и последние махие всплески сияния и стала вся густо черной, отчего подле нее закурился синеватый дымок. И немедля негодование Кали-Даруги иссякло, да столь резко, что и третий глаз ее, в доли секунд, приобрел положенную голубизну склеры, и кожа растеряла всякую марность.

— Господь Перший, — голос рани зазвучал воркующе успокаивающе. — Вы плохо выглядите, надобно было прилететь на пагоде.

— Отец сказал вмале прибудет Стынь на своем сумэ, — вступился за Першего Мор, также как и демоница сопереживая ему.

Мор вздел руку вверх, намереваясь положить ее на плечо Отца, непосредственно пронеся вблизи от головы и венца, когда нежданно змея, точно ожидающая нападения или, что точнее, доведенная сварливостью демоницы до гнева, сделала рывок в бок. И вонзила в тыльную сторону длани руки младшего Димурга свои клыки. Она также стремительно подалась назад, в навершие венца, при том вырывая из руки Мора кусок кожи и плоти, оголив (вроде ее язык облизал) смаглую кость с мельчайшими вкраплениями в ней насыщенного цвета огненно-золотистых искр. Рваные рубежи медно-желтой плоти, испещренной мельчайшими текущими по ее поверхности глубокими провоточинами, оранжевыми паутинными кровеносными сосудами, ажурными нитями кумачовых мышц и жилок, с оборванными краями гулко плюхнулись на смаглую кость, принявшись ронять на ее полотно крупиночки огненной юшки.

— Ах! — громко вскрикнула Кали-Даруга, узрев как змея возвернувшись на свое место в навершие венца и обливаясь красно-желтой юшкой Бога, сглотнула вырванную из его руки плоть.

Едва слышно, вероятно, вторя тому крику, застонал Мор и дернул от головы Першего руку, приткнув трепещущую рану к губам.

— Что случилось? — вопросил беспокойно старший Димург, похоже, также в мгновение ока, обретая свои силы и властность.

Он тревожно шевельнулся в кресле, и, развернув голову в сторону сына, обеспокоенно вонзился в его лицо.

— Укусила, — не менее озадаченно протянул Велет.

Атеф несмотря на свою могучесть вельми скоро поднялся с кресла и направился в сторону Мора, у коего на раненной руке кожа перст растеряла свое сияние и приобрела не присущую вообще Богам сероватую бледность.

— Не укусила, а откусила, — болезненно проронила Кали-Даруга, с негодованием глянув на змею в венце, несомненно, жаждая ее испепелить. Впрочем, получив в ответ не менее сердитое полыхание изумрудных очей. — Откусила, моему дражайшему мальчику Господу Мору плоть, — голос демоницы днесь сопереживающе перекатывался, вроде как это не Богу, а ей откусили плоть.

— Ничего, ничего, — успокаивающе отозвался Мор, убирая руку от лица и обозревая образовавшееся углубление на тыльной стороне длани, все еще кровоточащее.

Однако в отличие от человеческой юшки, божественная не вытекала за грани раны, а перекатывала свои потоки внутри того углубления, слышимо плюхая струями, инолды выкидывая вверх отдельные капли, точь-в-точь словно жаждала закипеть.

— Ничего страшного Отец, не тревожься, — торопко молвил Мор.

Перший меж тем протянул к сыну правую руку и призывно дернул перстами, повелевая показать рану. Мор медлил совсем малое время, в нем боролось единожды не желание расстраивать Отца и невозможность ослушания. Однако последнее стало много сильней, и на очередное колыхание перст Першего, Мор торопко качнул сероватую кисть левой руки к нему. Старший Димург тотчас перехватил руку сына, и, приблизив к себе, обеспокоенно оглядел рану, прощупал растерявшие цвет перста, и огладил края самого углубления, лишь затем достаточно взволнованно сказав:

— Сходи, мой милый, к Трясце-не-всипухе она ведает, поколь здесь нет биоауры, как такое лечить, ибо в свое время излечила нашего экспериментатора Темряя, когда он потерял враз все пальцы на левой руке, желая прощупать мою змею.

— Позже, не сейчас, — начал, было, Мор, но узрев неприкрытую озабоченность на лице Отца и явное расстройство Кали-Даруги, считающей, что мальчик пострадал по ее вине, качнув головой, направился вон из залы.

Проходя мимо Велета, Мор нежно похлопал его по предплечью тем зазывая идти с ним и оставить Першего с Кали-Даругой наедине. Мелкой рябью пошла не только стена, в которую вошли Боги, заколыхали своими смурыми полутонами (отображающие дымчатость испарений) облака, плывущие в своде, и вторил им ставший голубовато-свинцовым пол. Когда Мор и Велет, покинули помещение, где все еще плыл обуревающий змею гнев, скалящую зубы аки пес на рани, Перший дюже растерянно глянул на собственное творение. Он вновь удобно разместился в кресле, опершись спиной об ослон и положив на облокотницы руки, многажды ровнее молвил:

— Уже не впервой она нападает на моих малецыков, но всяк раз лишь вскользь проходится по коже, а, чтобы откусить.

Бог смолк и тяжело вздохнул, однозначно, что-то обдумывая и зараз тем толкованием стараясь обелить себя в глазах демоницы.

— Весьма устал, — добавил он погодя, несомненно, Перший хотел, чтобы рани перестала на него сердиться, потому и сказал про утомление. — Устал… Ты знаешь, совсем плохо себя чувствую, моя милая девочка. Уже и не помню, когда такое ощущал… таковую слабость. Ты уж меня прости… Прости, что так вышло с Родителем. Ничего с тем не смог поделать. Но Родитель, Он вроде как и не сильно на меня досадовал, не думал, что это изольется на тебя.

— Господь Перший, — Кали-Даруга заговорила уже более степенно, судя по всему, ее воочью опечалил и сам укус, и состояние Творца. — Разве вы не знаете, что Родитель дюже редко и открыто негодует на вас. Те события можно пересчитать по перстам. Вся досада достается вашим младшим братьям-Богам, а теперь, как оно и было ясным, мне. И мне это неприятно, так как я вельми стараюсь и не приемлю к себе несправедливого отношения. И, конечно, не люблю, когда мне приходится вступаться за вас… Вас, моего Творца. Это как-то ненормально. Неестественно, когда творение защищает своего Творца и пререкается с Родителем.

Черты лицы старшего Димурга нежданно дрогнули и Кали-Даруга узрев то немедля замолчала. Но всего-навсе за тем, чтобы, когда колыхание осело, точно выждав успокоения, вновь продолжить разговор:

— И зачем было присылать сюда старшего Раса Зиждителя Дивного? Ведь знаете, какие у меня с ними сложные отношения. Тем паче ухудшившиеся после того как они погубили нашего милого мальчика Светыча. Моего дражайшего, нежного… Такого хрупкого, чуткого мальчика. Намедни, хочу напомнить нашу с вами, Господь Перший, договоренность я к ним прибывала только ради Господа Крушеца, абы они не погубили и его, нашего бесценного, маленького мальчика. Впрочем, видеть их на маковке, да и еще без вашего присутствия вельми мне невыносимо.

— Я сделал это ради Крушеца, малецык жаждал встречи с Дивным… Просил о том не раз Велета и Мора, — негромко отозвался старший Димург тоном виноватого.

Бог самую толику завел назад голову и пристроил ее на покатую грядушку ослона кресла, тем будто отделив от демоницы все еще раздраженную змею, теперь уставившуюся взором в свод залы.

— Жаждал, но когда вы рядом. Когда можете сказать веское слово, своему младшему брату, и он послушается вас, — вельми скоро откликнулась Кали-Даруга и сделала робкий шаг вперед. Она, определенно, видела усталость своего Творца, определенно, сопереживала ему, но не могла не высказаться. — А так тут был Зиждитель Дивный и мальчики враз перестали мне уступать. Господь Велет еще как-то старался урезонить Раса, но Господь Мор совсем дитя ничего не смел, сказать против. Потому господин почти семь ахоратрам провел на маковке, ничего толком не кушал, плохо спал. А когда я настояла, чтобы он вернулся на Землю и Зиждитель Дивный, наконец, отбыл, и вовсе захворал на психо-эмоциональном уровне.

— А как он теперь? — вопросил Перший и резко дернул головой, точно намереваясь ее поднять, одначе на самом деле он токмо принял сообщение, которое ему шепнула в ухо свесившая свою треугольную голову с венца змея.

— Очень плохо. Все, все Господь плохо, — продолжила свою торопливую речь рани, вернее, она ее затараторила, хотя с тем достаточно четко роняя слова. И говорила так скоро демоница, абы не взволновать еще сильней Бога. — Два ахоратрама назад девочка, супруга господина упала. И так неудачно, что у нее как объяснили Подтынница и Огнеястра получился ушиб брюшной стенки. — Кали-Даруга на чуть-чуть прервалась, легохонько вздела вверх тонкие, черные брови так, что приподнялся и ее венец, блеснув синим сиянием сапфиров, вероятно припоминая слышанное, а потом дополнила, — полученная травма привела к отслойке плаценты и как последствие к кровотечению и преждевременным родам. Чтобы спасти и саму девочку, и дитя господина пришлось отправить на Землю бесиц-трясавиц, как вы понимаете на ступе с оборудованием.

— И, что? — голос Першего нескрываемо дрогнул, и, несмотря на утомление, он вздел голову с грядушки кресла и туго качнул ею вперед… назад, определенно, не в силах держать ее на хрупкой шее.

— Ребенка удалось спасти, в целом, как и девочку. Только ей пришлось удалить детородный орган, або уберечь от гибели дитя, — протянула рани Черных Каликамов и сделала еще несколько шагов навстречу к своему Творцу. Она медлительно вздела вверх руку, коснулась перстами чуть вздрагивающей тыльной стороны пясти Бога пристроенной на краю локотника, и мягко досказала, — теперь бесицы-трясавицы ждут вашего решения. Оставить все, как есть, и лишить возможности иметь в дальнейшем иного потомства господина, ибо из-за мутности крови его супруги придется, потом уничтожать всех его мужских отпрысков. Или все же содеять вмешательство в плоть девочки и установить новый детородный орган.

Глава двадцать девятая

Толиттама ласково прикоснулась губами ко лбу Яробора Живко, бережно перебрав перстами его струящиеся волосы. В тех долгих кудерьках у нее вроде нечаянно запутались три пальца. Апсараса просияв, легонько ими взыграла, потянув на самую малость вверх локон волос, тем движением стараясь обратить на себя внимание господина.

Мальчик, однако, несмотря на столь близкое присутствие Толиттамы почти касающейся его живота округлыми формами бедер был отрешенным. Пустой его взгляд лишенный не только радости, но и точно самой жизни неотрывно смотрел на подымающееся под треножником пламя костра, которое перекатываясь короткими переливами огня, купно прикрывало черные угли.

Яробор Живко пробудился уже довольно-таки давно, и, несмотря на уговоры апсарасы так и не поел, не поднялся с ложа. Единственное, что он сделал после сна, повернулся со спины на левый бок. Толиттама в мягкой форме рассказала ему о состоянии Айсулу и рожденного ребенка, о спасении их жизней прибывшими бесицами-трясавицами. О том, что одна из них хоть и спит, но уже в юрте, а другая поколь прибывает в кувшинке на ступе. Неизвестно, что так повлияло на рао, горесть о тяжелых родах супруги и невозможность более иметь детей, рождение дочери или весть о том, что прибывший на маковку Господь Перший ждет с ним встречи.

— Господин, — томно пропела апсараса, склоняясь к самому уху юноши, и нежно голубя губами кожу. Ее уста полюбовно прошлись по ушной раковине, и едва коснувшись мочки, замерли. — Быть может, вы хотите посмотреть вашу дочь? Девочка ближайшие дни будет находится в кувшинке, ибо родилась несколько раньше своего срока, но бесицы-трясавицы проводят вас к ней. Или желаете увидеть госпожу? — Толиттама спустилась губами по щеке юноши к его рту и едва слышно выдохнула в губы, — и Господь Перший ждет вас на маковке.

— Нет! — громко отозвался Яробор Живко, и, дернувшись в сторону, отстранился от губ апсарасы. — Не желаю никого видеть, тем паче Господа Першего, — так впервые юноша назвал старшего Димурга, словно отгораживаясь от него возникшей, в первую очередь в Крушеце, досадой.

— Что-то случилось с вами, господин? — проворковала, все также приглушенно играя переливами своего густого, богатого обертонами, голоса апсараса, настойчиво заглядывая в очи мальчика. — Почему вы не желаете узреть тех, кто вам близок, в ком нуждаетесь? Разве вам не интересно взглянуть на дитя? Оно так похоже на вас, такая же смугленькая девочка с русыми волосиками.

— Замолчи! Замолчи! — туго произнес Яроборка и по его лицу, по каждой черточке пробежала судорога, вроде как заскочившая под корни волос. И тот же миг кожа лица мальчика, неестественно покраснев, приобрела местами и вовсе багряную пятнистость. — Я так ждал сына… понимаешь сына, — с горячностью заговорил рао, то снижая глубину голоса до хрипа, то наново повышая до верезга. — Даже мысли не допускал, что родится дочь… дочь. — Он вдруг резко подался вперед, вставая и чуть было не ударившись головой об апсарасу (благо она оказалась ретивей, успев отклониться), сел. — Ну, пусть… пусть бы и дочь… дитя… пусть, — заговорил он вельми взволнованно. — Но ведь то, что произошло с Айсулу. Что она более не сможет иметь детей, все случилось по моей вине. Потому, как я, тоскуя за Отцом, совершенно забыл о ней. Только мысль, что вмале увижу Отца и сына, поддерживали меня. Сына, днесь Айсулу проснется, узнает, что дочь и более никогда… никого! А она…она так жаждала много детей. Что я ей скажу, как объясню, посмотрю в глаза, ведь это случилось по моей вине, из-за тоски! Из-за того, что я не мог, не хотел с собой справиться.

Яробор был не прав, он не мог справиться с тоской, что правила в нем, так как ее, ту самую тоску, посылал на него Крушец… Крушец, божество, с мощной чувственностью и способностями, оными, конечно, не сумел бы противостоять человек.

Мальчик уткнул лицо в раскрытые длани, и, поджав ноги в коленях к груди, схоронился в собственных объятиях, немедля смолкнув и токмо надрывисто продолжив стонать и иноредь вздрагивать всем телом. Апсараса дотоль безмолвно слушая юношу и давая возможность выговориться, также скоро оплела его руками, и, целуя в макушку, полюбовно зашептала:

— В том нет вашей вины господин. Падение госпожи случайность. Так бывает. Иногда бывает. Не нужно себя ни в чем винить, ибо ваша смурь по Господу Першему естественна. Ваша суть божественна, близка Господу Першему, потому и возникает та тоска. И объяснять госпоже вам ничего не придется, я сама все растолкую. Вам лишь нужно сделать одно. Принять рождение дочери и попытаться ее полюбить. И тогда госпожа Айсулу будет счастлива и не станет страдать из-за того, что она теперь бесплодна.

— Почему, почему бесплодна? Что бесицы-трясавицы не могут ее излечить? — чуть слышно вопросил юноша и тело его, содрогнувшись, напряглось, точно внутри плоти мышцы свела корча.

Толиттама уже объяснила ему, что детородный орган, абы спасти дитя от гибели пришлось удалить. И ответила на вопрос почему не возможно его восстановить, так как тогда придется творить новый оттиск Айсулу, как допрежь того сказывала Трясца-не-всипуха. Вне всяких сомнений апсараса обманывала мальчика, ибо Перший в разговоре с Кали-Даругой решил не устанавливать в лоне супруги Яробора Живко новый детородный орган, чтобы потом… много позже, Велету и Воителю не пришлось указывать приближенным к ним творениям, уничтожать сынов рао. Так как лишь мужская линия сберегала родовую и генетическую информацию, а значит, только в тех отпрысках мог, спустя время, наново появиться Крушец, воспользовавшись понравившейся плотью.

— Как же так, — тревожно проронил Ярушка, когда Толиттама вновь повторила дотоль молвленное уже не раз, не размыкая объятий, в кои были вплетены согнутые в коленях ноги. — Такая мощь у этих бесиц-трясавиц и не могут восстановить какой-то орган. Не могут помочь. На, что они тогда и вовсе надобны эти бестолковые лекари. А к Господу Першему я не пойду! Не пойду так и передай.

Мальчик резко дернул конечностями, и внезапно горько заплакал. Хоть и тихо, но горько. Почти бесшумно роняя из очей слезы, одначе весьма надрывно сотрясаясь всем телом, и гася звуки жаждущие вырваться из его рта.

Нет! те слезы не были вызваны разочарованием по поводу рождения дочери. И мог Яробор Живко пережить осознание того, что Айсулу стала бесплодной. Плакал он только по той причине, что желал… хотел увидеть Першего, припасть к его груди, рукам… поговорить. Он, Яробор Живко, о том мечтал, того желал и хотел и знал из пояснений Толиттамы, что для того, абы попасть на маковку, достаточно зайти в ступу, и бесицы-трясавицы уже без помощи Богов по малику доставят его на четвертую планету. Однако тот, кто составлял ноне основу мальчика, кто всегда обладал властью над плотью и мозгом этого не позволял сделать.

Если бы Крушец не давил своей мощью на юношу, последний уже находился бы на маковке, подле Отца. Но Крушец непонятно по какой причине, быть может, только вследствие собственного упрямства, а может испытываемой досады на Першего, на его отбытие, не позволял мальчику той встречи. И потому в течение последующих двух дней Яробор Живко если не спал (а он толком и не спал, всего-навсе забывался от слабости на небольшие промежутки времени), то тихо лежал на ложе, изредка пуская отдельные капли слез, медленно стекающие по щекам. Юноша в эти дни ничего не ел и не пил. Он даже не разговаривал с апсарасами, точно вызнав все нужное, перестал чем-либо интересоваться. Ни ласки Толиттамы, ни уговоры Арваши и Минаки никоим образом не отзывались в нем. Смурь стала такой густой, что и кожа лица его поблекла, и токмо иногда вспыхивала алым румянцем на скулах, вроде его охватывала лихорадка.

С рао пытался поговорить Волег Колояр ошибочно думающий, что хворь вызвана произошедшим с Айсулу. И конечно не ведающий, что болесть мальчика, как сказали бы люди, духовная, связана с желанием плоти и одновременно запретом естества видеть Першего. Впрочем, рао не стал толковать с осударем. И последний нежно огладив взъерошенные кудри волос Яроборки ушел, как сказали бы люди, «не солоно хлебавши».

К вечеру выставленные полководцем Ксиу Бянь подле ступы, тем проявляя особое почтение к существам находящимся в ней, пятнадцать лучших аримийских воина, облаченные в кольчуги и вооруженные мечами и пиками, разом взволновались. Ибо нежданно белая лестница, подле которой они стояли, окружив частично и саму ступу по рубежу, задрожала. Из ее нижнего яруса, непосредственно опирающегося на землю укрытую снежным пластом, плюхнувшись, выкатился вперед широкий, вполовину длины самой лестницы рулон, вельми какой-то хлипкий. Рулон мелко-мелко затрясся, точно жаждал взрасти или разорваться, а после резко принялся раскручиваться в сторону юрты рао. Отчего при сем скором, если не мгновенном, поступательном движении ему не раз пришлось круто повернуть направо или налево, по необходимости, проложив своим полотном, на удивление, ровные линии и прямые углы, где надо, таким побытом, абы обогнуть попадающиеся на пути юрты. Вмале край рулона достиг жилья Яробора Живко, и, ткнувшись, вогнал его вглубь юрты, аль может, токмо поднырнул под ее основание.

Сверху поверхность того рулона, как оказалось, представляла из себя густо-синий, ворсистый ковер, смотрящийся столь великолепным, что на него не смели ступить не только люди рао, махом наполнившие пространство стана, но и апсарасы, поспешившие к ступе, на ходу раздающие указания отойти, как можно дальше от дорожки. Тем временем желтоватая завеса скрывающая вход в ступу пошла легкими полосами, словно пролитых дождевых потоков и из нее выступили невысокие существа, на первый взгляд человеческие отроки двенадцати лет не более того… Невысокие и единожды толстенькие, вроде объевшихся карапузов, которых хорошо кормила мать. Существа, выступив из ступы единым, боевым строем, также синхронно спустившись по лестнице, заняли охранные позиции, ограничив по обе стороны развернутую дорожку, и тотчас замерли.

Как и многое иное создаваемое Богами, появившиеся существа хоть и не были похожи друг на друга, однако имели общие признаки единого племени. Одним из таких признаков оказалась удивительная по цвету кожа, почти черно-синяя. Тела их, вопреки дородности, были немного уплощенными и покрыты короткими, изогнутыми шипами, различной длины. Особенно густо те шипы усеивали плечи. Они также проходили полосой по спине (в районе позвоночника), по грани лядвей до колен, а также покрывали маленькую в сравнении с телом голову, располагаясь по рубежу начиная от переносицы и завершаясь затылком. Как такового лба у существ не имелось, ибо их лица узко-выступающие вперед, точно сплющенные в центре больше походили на морду ящера. Однако лишь походили, напоминали, поелику с тем сохранив человеческие черты, такие как плоский нос, небольшой с тонкими, черно-красными губами рот и выпирающие вперед, значимые скулы. У появившихся созданий были также очи, довольно-таки крупные, не имеющие век и без радужки. Заполненные синей склерой, в которой находился маханький, также выдвинутый вперед круглый, черный зрачок. Почасту и малозаметно из того зрачка выделялась малой капелью голубоватая жидкость в доли секунд растекающаяся по склере и придающая ей влажный, сырой вид.

Подобие низких шишаков находились вдоль надбровных дуг. А скошенная в навершие голова, будто надбровье круто переходило в макушку, да такой же сбитый подбородок, плавно связывающийся с короткой шеей, обобщенно не делали вышедших существ лицеприятными. Короткими в сравнении с телом были ноги и руки созданий, придающие и вовсе какой-то ущербно-неполноценный им вид.

Создания смотрелись голыми, кожа на их груди, спине, руках до плеч и ногах была гладко-ребристой, али точнее чешуйчатой. На стопах, впрочем, не имелось перст, там само ее завершие значимо вытянутое, напоминало тонкие ребрышки. Крупные кольцевые щитки прикрывали срамные места, такие же щитки располагались по краю правого предплечья. Они точно крепились к ее боковой поверхности, начиная от кончика мизинца, вплоть до локтевого сгиба, и тем походили, хоть и на небольшой по размеру, но достаточно выступающий, овальный щит, по краю украшенный тонкими бороздками, переливающимися серебристым светом. Тот щит создания прижимали, как и саму руку к груди, таким побытом, защищая собственное тело от нападения.

Впрочем, самым занимательным в существах была левая рука, коя начиная от локтя, не имела как такового предплечья, запястья и кисти, представляя из себя тонкий, легкий топорик, где железко с одной стороны обнаруживало острое лезвием, а с иной тупой молот. Сие оружие общим своим видом напоминало валашку влекосил. Валашка в данном случае была сотворена из блестящего материала, не только топор, но и сама рукоять, плавно стыкующее своим завершием с локтем… не то, чтобы стыкующееся, а прямо-таки входящее, единящееся с ним.

Крайние из существ, поместившиеся в ряду, те, кто много дальше днесь находился от ступы, внезапно резко вздели дотоль прижатые к телу руки вверх. И с тем рывком переливами особого света блеснули их валашки. Заструились по серебристо-белой поверхности рассыпчатые сине-голубые искры. Они не просто бежали по гладкости рукояти и лезвия, они вроде выдергивали из внутренностей изумительного материала легкие дымчатые пары, вскидывая их выспрь, заставляя кружить подле и своими испарениями плотно окутывать сами валашки. Еще не более полминуты и голубоватый туман густо укрыл топорики, а засим также стремительно полыхнув синевой, разком впитался, всосался в глубины оружия. Миг спустя, живописав, удивленно взирающим людям, вместо валашек деревянные сурепки с коническим раструбом и деревянной трубкой (однако не имеющей игровых отверстий).

Существа энергичным движением дернули в направлении лица собственные руки-сурепки (изогнув локтевой сустав в обратную от его естественного положения сторону) и склонив головы, уперли локти плавно переходящие в трубку, без какого-либо видимого отверстия, себе в губы. Резкий, гнусавый и одновременно яркий, пронзительный звук наполнил, кажется, не только поселения людей рао, но и все это мощное плато, отразившись от окружающих его гор. И немедля первые из существ, стоящие в непосредственной близи от лестницы, громко закричали, удивительным для их роста низким басом:

— Приветствуйте и приклоните головы пред рани Темной Кали-Даругой из рода демонов Черных Каликамов!

И сызнова завеса скрывающая вход в ступу пошла полотнами дождя, и из нее выступила Кали-Даруга. Днесь рани, была обряжена не только в темно-синий сарафан, дюже широкий книзу так, что из-под него едва выглядывали острые носы синих сапожек, но и в серебристую рубаху, долгие рукава которой плотно скрывали все четыре руки до запястий, сверху прикрытую, распашной фиолетовой, однобортной застегивающийся на один крючок, душегрейкой. На голове демоницы поместился ее серебряный венец, к краю, возвышающегося над головой округлого гребня, которого была прикреплена серебристая материя, проходящая сверху по волосам.

Кали-Даруга вельми хмуро глянула на стоящих в двух рядах существ, первые из оных прекратили выкрикивать ее величание, и перевела все тот же недовольный взор на крайних, продолжающих гудеть в сурепку. Тем пронзительно-визгливым звуком точно собирая подле ступы взволнованных людей. Все с той же сердитостью рани оглядела столпившихся обок дорожки людей рао, а посем воззрилась на стоящих подле лестницы справа трех апсарас, вельми низко приклонивших свои головы. Апсарасы одетые не только в рубахи с долгими рукавами, удлиненные шаровары, но и распашные, коричневые коротайки дюже теплые, где ворот, края полы обшивались синим бархатом, стоило на них воззриться рани еще ниже склонили свои станы.

Большие глаза Кали-Даруги нежданно дотоль широко распахнутые резко сощурились, став не только узкими, но и единожды длинными. А в третьем глазу, поместившемся во лбу, легкой дымкой проплыла синева. Медленно рани Черных Каликамов сделала шаг вперед, ступив на следующую ступеньку да вздев одну из правых рук несильно дернула перстами, призывая к себе Толиттаму. Несмотря на то, что апсараса стояла низко склонив голову, и, очевидно, не могла видеть демоницу, она немедля, сойдя с места, поспешила вверх по лестнице. Вельми ретиво преодолев ступени, Толиттама замерла пред Кали-Даргой, обаче оставаясь чуть ниже ее. И тотчас демоница ухватила апсарасу за кончик подбородка, да энергично дернув голову вверх, пронзительно зыркнув в лицо, сурово произнесла:

— Мне это кажется или ты все же несколько поголубела? также как и другие апсарасы?

Вне всяких сомнений сие Кали-Даруги не казалось. Ибо темно-бурая кожа Толиитамы, также как и кофейная Минаки, и белая Арваши оттенялась голубизной.

— Господин попросил, — чуть слышно шепнула Толиттама, толком и не раскрывая уст, а в глазах ее явно живописался ужас.

— И как давно господин о том попросил? — додышала Кали-Даруга и грубо оттолкнула перстами от себя голову апсарасы, очевидно, стремясь и вовсе ее оторвать.

— Двенадцать дней назад, — выдохнула Толиттама. Она однозначно не говорила, так как страх пред рани, сковал ее губы и конечности. Апсараса вже поняла, что в чем-то провинилась и боялась теперь это услышать из уст того от чьего решения зависело в целом существование ее племени.

— Тупица, — Кали-Даруга не скрываемо негодовала, потому в свое время прищуренные ею очи, широко раскрывшись, переполнили черную склеру золотыми всплесками света. — Двенадцать ахоратрам, как у господина нет с вами близости. Неужели не смогла понять, что попросил господин о том, абы так распорядилась лучица. Чтобы господин, усматривая схожесть меж вами и мной, не имел близости, и как итог ухудшилось его психо-эмоциональное состояние. Скудоумые, глуподурые некумеки, никчемные создания! Надобно было о той просьбе сообщить мне. Я бы все растолковала, коли сами не соображаете ничего.

Демоница резко шагнула вперед, и махом преодолев оставшиеся ступени, на ходу бросила поспешившей следом за ней Толиттаме, и иным апсарасам, замершим подле дорожки:

— А теперь идите за мной. Да ступайте по дорожке. Это мой милый мальчик Господь Стынь так надумал… И эту дорожку и данавов-калакеев.

Она нежданно легохонько просияла улыбкой, и, обозрев стоящих на вытяжку существ, дождавшись, когда апсарасы займут указанное ею место, стремительно направилась по дорожке к юрте рао. Данавы- калакеи не мешкая, точно действовали по невидимой команде, али управлялись единым мозгом, развернулись и синхронно шагнув вперед, двинулись сопровождать демоницу. Право молвить те два, что шли первыми и дотоль гудели в сурепки, смолкли, впрочем, так и не вынув их изо рта.

Кали-Даруга прошла по дорожке совсем немного, когда внезапно остановилась на ее угловом свороте. Немедля застыли сопровождающие ее данавы-калакеи и апсарасы. Лишь мгновение рани всматривалась в стоящих пред ней, приклонивших головы, людей, а после шагнула прямо на преграждающих ей путь существ. Четверо из них, без промедления расступившись, образовали проход. Кали-Даруга подступила к ближайшему человеку, неспешно подхватила его за прямой грубо вырубленный подбородок, и, вздев голову, воззрилась в лицо… Лицо осударя некогда Беловодского ханства Волега Колояра.

— Волег? — негромко и на удивление мягко вопросила демоница.

Осударь не менее изумленно зыркнул на рани, а в ее третьем глазу, поместившемся во лбу, голубоватый цвет склеры сменился на насыщено — смаглый. Долгий пучок, густо-коричневого света выбился из ока демоницы и с силой ударил в лоб замершего, точно вошедшего в транс, Волега Колояра. Пучок света не просто ударился об кожу лба, он тягучей, вязкой массой растекся по всему лицу, по всей голове осударя, окутав и саму кожу, и долгий его хохол. Еще доли секунд оранжево-коричневая клейкость света ласкала голову Волега Колояра, а посем степенно принялась впитываться в кожу. С тем зримо для рани Черных Каликамов в парящей дымке явив внутренность черепной коробки, саму студенистую массу бледно-желтоватого мозга, сверху вроде объятого или подсвеченного лучистым, плотным, золото-белым сиянием.

— Волег, — мягкость голоса Кали-Даруги значительно увеличилась, как только спало сияние с головы осударя. — Тебе нужно жениться, милый мальчик. — Рани выпустила из перст дотоль удерживаемый подбородок осударя, и нежно огладила его лоб, нос, щеки сразу двумя руками. — Возьми женщину из рода дарад, они очень близки к вам, влекосилам по крови. И пусть она родит тебе, как можно больше сынов. Такие люди как ты, точно глоток свежего ночного воздуха в душной зале, всегда поддерживали и улучшали саму сущность человечества. И да, ты еще очень молод, не зачем тосковать, потому что уже не вернуть, мой милый. По земле, людям, семье… Это все в прошлом. Тебе же надо ступать вперед.

— Да, рани Темная Кали-Даруга, — неуверенно откликнулся Волег Колояр, на удивление правильно назвав величание демоницы.

— Вот и хорошо, — проворковала рани, резко разворачиваясь, да вже находясь к нему спиной стремительно бросила, — а я за тем лично прослежу, чтобы ты исполнил все как мною указано.

Волег Колояр немедля приклонил голову, будто она у него отяжелела оттого распоряжения, а Кали-Даруга уже уносила свое грузное тело от него по дорожке. Следом за ней также энергично сомкнулся ряд данавов-калакеев, и поспешили апсарасы.

Вмале, скорой поступью демоница приблизилась к юрте, по пути более не обращая внимания на людей, и токмо на морг задержалась подле входа, поколь двое из данавов-калакеев приподнимали навес и открывали створки дверей. Кали-Даруга войдя в юрту, враз скривила уста, понеже мгновенно шевельнулся второй ее язык, тонкий, рдяного цвета, скрепленный с кожей подбородка трепещущей складкой. Недовольно она обозрела всю внутренность юрты и дюже гневливо бросила в сторону вошедших следом за ней апсарас:

— Дымно, пыльно, грязно, — словно той молвью вынося приговор апсарасам, оно как от тех слов они зараз туго качнулись.

Яробор Живко, дотоль так и не вставший с ложа, и вроде как почивающий, легохонько дернул конечностями и с трудом приподняв голову с подушки, мельком взглянул на стоявшую в середине юрты рани. Похоже, он никоим образом не отреагировал на ее появление на Земле, и тотчас ослабев, уронил голову обратно на подушку, едва слышно вздохнув. Кали-Даруга торопко расстегнула крючок на душегрейке и подскочившая к ней Толиттама помогла снять ее с плеч.

— Привести все в порядок. Принести чистое белье, драголюбной вытяжки, приготовить еды. И, конечно, незамедлительно вернуть исходный цвет собственной коже, — коротко выдохнула указания демоница.

Она все с той же торопливостью шагнула к ложу юноши, да медленно опустившись на краешек, слегка потеснила его.

— Кали, — устало произнес мальчик и самую малость просиял ей. — Так рад тебе.

— Ом! Мой дражайший господин, — пропела воркующими переливами голоса рани Черных Каликамов, и, обхватив тело юноши, приподняв его с ложа, крепко прижала к своей груди. — Наша бесценность, что случилось? Так похудели, осунулись.

Апсарасы между тем наскоро принялись исполнять повеления Кали-Даруги. И если Арваша и Минака покинув юрту, ушли за питанием и вытяжкой, то Толиттама кинулась к сундукам стоящим повдоль стен жилища и принялась доставать оттуда чистые вещи для мальчика и постельное белье. Ибо все эти дни рао не только не поднимался с ложа, но и не желал переодеваться, потому и выглядел несколько неопрятным.

— Господь Перший прибыл на маковку, и ожидает с вами встречи, — Кали-Даруга говорила достаточно быстро, абы знала причину, по которой был угнетен мальчик, и теперь старалась воздействовать не на плоть, а на лучицу. — Он так торопился, так спешил, жаждая вас скорее узреть, побыть, что переутомился, и, коли говорить по-человечески, приболел. Если бы не эта хворь, Господь Перший давно оказался бы подле.

— Отец не любит Землю, — протянул дрогнувшим голосом Яробор Живко, и, прижавшись щекой к груди рани сомкнул очи. Днесь он походил на малое дитятко, так нуждающееся в опеке и любви матери.

— Господь Перший любит вас, мой дражайший господин. Он ждет вас на маковке, — продышала в волосы юноши Кали-Даруга и махом облобызала перстами гладь его тонкой рубахи, а под ней и саму спину. — Но сейчас вам надобно покушать, переодеться и поспать. А уж потом мы пойдем на маковку.

— Он! Он! — нежданно глухо откликнулся Яроборка и голос его, как и сама плоть, переполнилась истеричными рыданиями и подергиванием. — Он не пускает! не разрешает! Он сказал, никуда не пойдешь! Ни куда! Лучше умру, чем так страдать… Он меня замучил.

— Тише, тише, господин, — прошептала демоница и резко качнулась взад…вперед тем самым стараясь успокоить мальчика. — О ком вы сказываете, наш дорогой господин? Кто вас мучает?

— Крушец! Крушец! — гулко выкрикнул рао имя собственного естества и из глаз его заструились долгие ручьи слез, а тело, несмотря на близость рани, пошло мелкой дрожью.

Апсараса остановившись в шаге позади сидящих Кали-Даруги и мальчика, с бельем в руках и недвижно затихнув, рывком склонила голову вниз, вроде стараясь стать ниже находящихся в юрте.

— Мучает. Он!.. Он, Крушец, не позволяет идти к Отцу. Сказал мне никуда не пойдешь, — теперь Яробор Живко зашептал… тихо и вельми скоро, вроде страшился, что его столь мощное естество взбунтуется и запретит ему еще и толковать. — Я бы уже давно! Давно пошел, побежал. Но Крушец сказал, не смей! Он сказал, ложись и молчи! Он сказал, это божьи дела, не человеческие! Крушец сильнее меня. Когда он указывает, я не могу не подчиниться ему. И если раньше я томился, не понимая, что со мной, ибо Крушец, точно таился. Теперь он говорит так мощно, повелевает так могуче, я не в силах с ним справится, не в силах ему противиться, — глухие рыдания прервали речь юноши, и он резко дернул головой назад, словно желал выкинуть из нее то, что являлось такой сильной основой.

Днесь Яробор Живко был прав. Крушец не то, чтобы перестал таиться, он просто набрался сил… вырос… и научился правильно и основательно управлять мозгом мальчика. Так, что когда он чего — то хотел, Ярушка не мог с его желаниями справиться и подчинялся безоговорочно. И если Владелина и Есислава умели противостоять божественности лучицы, одна вследствие слабости связей, другая из-за болезни, Яробор Живко находился весь во власти и управлении Крушеца. В такие моменты… в моменты разлада мозга и лучицы, мальчик ощущал собственную слабость, ибо многогранность Крушеца увы! просто сдавливала всю его плоть. И Кали-Даруга, как и Боги, и Родитель о том знали, потому первая и прибыла на Землю, хотя ей, не больно любившей человеческое племя, того не хотелось.

В юрту самую малость скрипнув створками дверей вошла Минака с сосудом вытяжки, а засим Арваша с полным блюдом вареного мяса, хлеба (в виде тонких лепешек) и также, как их старшая, склонив головы замерли обок створок.

— Все будет хорошо, мой господин, — произнесла достаточно уверенно Кали-Даруга, поглаживая и единожды целуя руки юноши и нежно поддержав, приподняла его словно обессиленную голову. — Сейчас вы покушаете, выпьете вытяжки и поспите, а я буду подле. Я все устрою, и когда вы проснетесь, мы отправимся в ступу. Там посмотрим вашу дочь, а после направимся на маковку к Господу Першему.

Яробор Живко протестующе дернул конечностями так, что стопы его, обряженные в шерстяные чулки, подскочив кверху, сбили с себя одеяло, однако вслух ничего не сказал. Судя по всему, эти дни мальчик проводил борьбу с собственным естеством, которая его обессилила, лишив желания даже спорить. Рани промеж того качнула головой и немедля с места тронулись Минака и Арваша. Они достаточно быстро приблизились к ложу рао, и, опять же стремительно, Арваша опустилась пред Кали-Даругой на колени, слегка приподняв блюдо, абы оно стало ближе к демонице.

— Не хочу есть, — несогласно отозвался Яробор Живко и закрыл глаза, будто не желая даже и видеть пищу.

— Я вас накормлю господин, — настойчиво молвила рани Черных Каликамов.

И вопреки недовольству юноши принялась брать с блюда, мелко нарезанные кусочки мяса, и, макая их в густо-бурый соус, находящийся в пиале, заталкивать ему в рот. Иноредь она отправляла туда и кусочки тонких лепешек. Протесты во всяком случае не помогли. Кали-Даруга упрямо, терпеливо и напористо кормила мальчика, а после напоив драголюбной вытяжкой и утерев губы принялась покачивая туды…сюды… убаюкивать. Те движения она сопровождала легкими напевами. Голос ее звучал протяжно, и без разрыва, почасту повторяя звуковые сочетания: «ОМ! АУМ!» И тогда казалось засыпающему Яроборке то вибрирует не просто голос демоницы, а сами звуки, плывущие околот него, напоминая своим мотивом гудение лугового ветра целующего макушки трав, задевающего редким своим дуновением ветви кустов и деревьев, подпевающего капели зазвончатого дождя и подпрыгивающим бусенцам ручейка.

Лишь только мальчик уснул, и сие оказался мощный, крепкий сон, каковой окутав его мозг, погрузил плоть в покой, юрта наново пришла в движение. Кали-Даруга с легкостью, точно это был и впрямь не взрослый юноша, а отрок подняла его на руки, и Толиттама с Минакой перестелили ложе. Засим рани и Толиттама, уложенного на чистое белье, рао переодели. И Кали-Даруга, как любила, подложила под ноги, руки юноши мелкие подушечки.

— В юрте холодно, — властно и требовательно, во время тех действ, сказала демоница.

И уже вмале допрежь приникший огонь в костре разгорелся ярче. Апсарасы наскоро, ибо так велела Кали-Даруга, убрались внутри юрты: подмели пол, протерли сундуки, треножник, стол. А также принесли в жилище рао низкое со спинкой и мягким сидением кресло, за оным как не странно пришлось сходить в ступу.

Убравшись в помещение, апсарасы сызнова замерли подле створок дверей, еще ниже склонив головы, однозначно ожидая высказываний. Демоница медленно опустилась в кресло, поставленное подле и несколько диагонально ложу Яробора Живко так, чтобы все время видеть его лицо и негромко молвила:

— Толиттама, когда господин проснется, мы с ним уйдем на маковку. Его не будет какое-то время. За этот срок вы пробудете девочку, его супругу, и успокоите. Хотя я уверена бес сделает все и без вас, однако… — Старшая апсараса еще ниже пригнула голову. — За время отсутствия господина придайте своей коже должный вид, так как после возвращения ему понадобится близость. А теперь оставьте нас. — Апсарасы энергично развернулись, намереваясь тотчас покинуть юрту. — И, да, Минака приведи сюда Волега… Я хочу еще раз его осмотреть и поговорить, — дополнила демоница и немедля головой дернула Минака, да первой поспешила вон из помещения.

Кали-Даруга совсем немного пристально наблюдала за спящим мальчиком. Его лицо осунувшееся с впалыми щеками, нынче еще отливало серостью кожи, точно сверху присыпленной бурыми родинками. Демоница резко подалась вперед, и, обхватив двумя руками щеки рао, приподняла с подушки его голову, и, склонившись как можно ниже, почитай уткнула свой взор в лоб. Голубая склера в третьем глазу Кали-Даруги, поместившемся отвесно надбровным дугам во лбу, нежданно покрылась золотыми нитями похожими на паутины. Те самые тонкие волоконца энергично выпорхнули из склеры и выстроились вертикально, обаче их кончики достигли самой кожи лица, замерев в непосредственной близи от нее. А миг спустя завершия волоконцев выпустили из себя легчающую голубую дымку, коя теперь облизала, окутала все лицо юноши и кожа на нем засветилась удивительной по виду голубоватой смаглостью.

— Господь… Господь Крушец, мой ненаглядный, милый мальчик, — очень трепетно произнесла Кали-Даруга, хотя голос ее ноне звучал не по-человечески, а не воспринимаемыми для людского уха щелчками, быстрым треском и стонами. — Что вы делаете? Вы же обещали вашему Отцу не мучить плоть. Недопустимо ее ноне изводить. Не нужно досадовать на Господа Першего, тем паче сейчас, когда он так утомлен и обессилен. Вы ему нужны, необходимы, и так было всегда. Господь… Господь Крушец, мой бесценный мальчик, знали бы вы, как ваш Отец вас любит. Как он переживал тогда, когда думал, что вы погибли на Зекрой. Как Он был потерян, опустошен, растерзан, ничем не интересовался. Он был разбит… Он страдал… И теперь, когда вы так открыто негодуете на него, Господь Перший это ощущая, наново страдает. Вы ему нужны, вы его драгоценная лучица, дражайший сын, бесценный Господь Крушец. Прошу вас. Прошу, мой любимый мальчик, Господь Крушец будьте милосердны к своему Творцу! Будьте благоразумны к собственной жизни!

Глава тридцатая

Кали-Даруга неспешно просунула руки в прорезы рукавов придерживаемой Минакой душегрейки и также медленно застегнула на груди крючок. С тем обаче не прекращая ласково поглядывать на сидящего на тахте мальчика, коему Толиттама, стоящая на коленях, завязывала плетежок на правом сапоге, укрепляя их как можно плотнее особенно на лодыжках.

— Я сам, — наново молвил Яробор Живко и недовольно зыркнул на апсарасу.

— Не надобно тратить силы, господин, — немедля вставила рани Черных Каликамов, принявшись оправлять на голове легкую материю, прикрывающую сверху волосы и укрепленную на венце. — Вам они понадобятся.

Демонице удалось найти те слова, каковые воздействовали на Крушеца и потому пробудившийся уже на следующий день юноша не ощутил давления лучицы. Он сызнова сплотился с Крушецом и теперь не чувствовал себя отделенным от той многогранности. Хотя порой позадь его головы едва зримо вспыхивало смаглое лучистое сияние, вероятно, все же лучица была чем-то недовольна или огорчена.

Арваша ступив позадь сидящего рао водрузила ему на голову венец, а Толиттама вопреки протестам зашнуровала и второй сапог, у которого плетежок располагался впереди и крепил меж собой стыки обувки, абы они плотнее удерживали голень.

— Господин, однако, должна вам пояснить, — мягко молвила Кали-Даруга и улыбнулась рао, поощряя той теплотой подниматься с ложа. — Что Господь Перший несколько утомлен и та его слабость может вас напугать. Впрочем, это не болезнь, которой подвержены люди, а иное состояние. Потому не пугайтесь. Как только вы побудите с вашим Отцом, чтобы умиротвориться, он отправится в особую комнату, дольнюю, коя находится на сумэ мальчика Господа Стыня.

— Улетит? — испуганно воскликнул вже поднявшийся с ложа юноша и как-то дюже нервно встрепенулся.

— Нет, не улетит. Сумэ Господа Стыня, как и сам мальчик находится на четвертой планете, — участливо произнесла демоница, и лицо ее зримо колыхнуло миловидными чертами. Немедля затрепетал второй язык на подбородке рани Черных Каликамов и значимо сузились два глаза притушив внутри черной склеры движение золотых лепестков света, понеже ее тревожило состояние мальчика.

— Стынь, — чуть слышно прошептал Яробор Живко и купно свел свои дугообразные русые брови так, лицо его стало хмуро-обеспокоенным. — Лесики считают, что Стынь не столько Бог, сколько дух. В верованиях отцом Стыня почасту называют не Першего, а Волопаса, Асила. Сказывают в преданиях, что дух зимы, снега и холода, Стынь сковывает льдом воду, осыпает снегом землю. Мрачный тот дух живет в подземном мире, а в подчинение у него морозы, бураны, метели. Он сын Смерти, Мары, Моры. Посему и сам порой выступает как гибель, смерть всего живого… Как глупо, разве нужно Стыню… Господу, сыну Першего, повелевать снегом или холодом. Думать о том, когда прислать на Землю морозы и вьюги, да кого в той метели губить.

Задумчиво дотянул последнюю фразу мальчик, и резко смолкнув, затих. Окаменело, точно перестав подавать признаки жизни его тело. А посем оно разком все напряглось, каждая жилка и мышца туго натянулись, словно пришло видение. Потому не только застыли, стоявшие подле него, Арваша и Толиттама подававшие темно-синий кафтан с серебряными пуговицами и плотным богато украшенным пристегивающимся воротником-козырем (изготовленным из тафты да отороченный мехом), но и Кали-Даруга. Однако малеша спустя, когда видения не последовали, рао чуть слышно выдохнув, вопросил:

— Стынь, его имя как-то отдается во мне… Крушеца, что-то связывало с ним в прошлых жизнях, что-то особенное?

— Как и всех Димургов, — уклончиво ответила демоница, стараясь переключить задумчивость мальчика на что-то менее тревожное. — Их связывает общий Творец Господь Перший. Мальчик Господь Стынь самый юный в печище Димургов, совсем еще ребенок. У него даже нет в управлении собственной Галактики, хотя она уже давно создана. Ему поколь не дозволяется, находится вне старших, так как он нуждается в опеке и поддержке. В опеке еще и потому, что значительно — большой промежуток времени был серьезно болен, и всего-навсе намедни стал оправляться.

Яробор Живко медленно перевел взгляд с колыхающегося огня, малозаметно стелющегося своим рыжим пламенем по черным древесным уголькам в костре, на рани Черных Каликамов и нежно ей, улыбнувшись, отметил:

— Для тебя Кали все Димурги дети. И Вежды, и Мор, и Темряй. Немудрено, — дополнил он, не скрывая в трепетании голоса особую нежность и любовь к демонице. — Что и Стынь, верно, один из самых крепких Димургов, дитя… А я, точнее Крушец, судя по всему, и вовсе младенец. — Юноша токмо мгновение медлил, а после, шагнув в направлении Кали-Даруги, прижавшись к ее груди, дополнил, — хотя не знаю как Крушец, но я таким с тобой себя и ощущаю.

— Мой милый дражайший господин, — полюбовно пропела рани демониц, и, облобызав перстами щеки, волосы, руки мальчика значимо прошлась по его лбу, посылая ту нежность и лучице.

Кали-Даруга все еще удерживая юношу в объятиях и ласково поглаживая его спину, принялась при помощи апсарас одевать на него кафтан, просовывая руки в рукава, оправляя воротник, смыкая борта и застегивая пуговицы.

— Димургов… Ты ведь всех воспитала Димургов, правильно я понимаю? — поспрашал немного погодя Яроборка с теплотой поглядывая на заботливые действия демоницы.

— Да, правильно, господин, — немедля отозвалась Кали-Даруга, оправляя тафту кафтана на груди юноши. — Димургов я воспитала всех… А также Господа Седми из печищи Расов, Господа Велета и младшего из Атефов Господа Круча. Остальных Богов воспитывали мои сестры. Был еще один Бог, которого я воспитывала Господь Светыч, но он погиб… И я до сих пор тоскую по нему, моему милому мальчику, моему ненаглядному Господу Светычу. Вы чем-то на него похожи, — низко досказала демоница, несомненно, обращаясь не столько к рао, сколько к лучице.

— Я? — туго выдохнул Яробор Живко и тягостно качнулись на его лице желваки.

А в третьем глазу рани Черных Каликамов нежданно показалась крупная слезинка. Она зримо зацепившись за углубленный уголок не выскочила из глаза, а будто заколыхав боками качнулась вниз…вверх.

— Да, вы, мой дражайший мальчик, — еще ниже произнесла Кали-Даруга и нежно провела перстами по коже лба рао. — Своим желанием идти особым, не чему не подчиняющемуся путем. Своим упорством и мощью. Мальчик Господь Светыч был таким же, и он нуждался в вашем Отце. Но Господа Першего не было подле и мальчик погиб.

— Умер? — едва слышимо дыхнул Ярушка и губы его дрогнули.

— Можно сказать и так, — также тихо отозвалась демоница и из глаза ее, наконец, выскочила слеза, медлительно прочертившая долгую поблескивающую полосу по спинке носа и вроде впитавшаяся в чуть вздернутый его кончик.

Юноша резко дернулся, не в силах смотреть на расстроенную рани. Лицо его судорожно перекосилось и мелко…мелко затрепетали губы, тем самым приводя в чувство Кали-Даругу. Потому как уже в следующее мгновение она широко ему улыбнулась, и крепко ухватив за руку, повлекла вслед за собой, к выходу из юрты, благодушно молвив:

— А днесь пойдемте, господин, ибо Господь Перший вас изождался, как и другие мальчики.

Нынче солнечное светило тепло пригревало землю, яркими лучами освещая и сами вершины и плато окруженное ими. Казалось, зима степенно стала отступать, предоставляя право сменить ее весне. Потому легкий ветерок, теплый и иноредь порывчатый, ласкал кудри волос Яробора Живко, лобызал кожу лица, поигрывая, заглядывал в очи. На небе не наблюдалось ни одного облачка, даже малого его лоскутка, нити али волоконца, оно бесконечной своей голубизной зарилось на Землю. Порой небосвод рябью сей поверхности отражался в обледенелых макушках гор заслоняющих долину. Покрытое снегом плато потрясало взгляд своими белоснежными полотнищами, плотно устилающих оземь, подступающих к брегам самих струящих голубо-белыми водами рек, местами скованных льдами.

Рао выйдя из юрты на чуть-чуть остановился подле опустившегося навеса, что дотоль поддерживали апсарасы и огляделся. Так как он уже давно не выходил на двор, от прилива воздуха, яркости света у него закружилась голова и его качнуло взад…вперед. Кали-Даруга стоящая справа незамедлительно протянула руки и придержала мальчика за стан, перстами двух других, утерев выступивший на лбу обок венца и под носом мельчайший пот.

— Вам нехорошо, господин? — заботливо протянула демоница, обозревая в свете дня не только осунувшееся, исхудавшее лицо рао, но и явно нездоровый цвет его кожи.

Яробор Живко меж тем пришел в себя, и будто отдав собственную плоть во власть сильных рук рани Черных Каликамов, с удивлением оглядел недвижно стоявших по краям дорожки в два ряда существ, у которых в руках наново находились щиты и валашки.

— Это кто? — вопросил мальчик, и по тембру его голоса стало непонятно восхищен он виденными созданиями или все же разочарован.

— Данавы-канакеи, — объяснила Кали-Даруга, да еще бережнее, нижнее придерживая рао под стан, повела по дорожке к ступе. — Это подарок Господа Стыня. Новые его творения. У милого мальчика вельми хорошо получаются такие существа. Он создает их малым количеством, порой даже по одному и дарит потом, то Господу Вежды, то Господу Седми. Да и иным Богам, не только Димургам, но и Расам, Атефам. Господь Стынь такой щедрый, добрый мальчик, старается всех одарить. Не менее часто он дарит таковые создания и мне. На Пеколе у меня их уже около десяти. Мне право они без надобности, но коли мальчику приятно, почему бы не принять. Хотя в этот раз Господь Стынь сотворил данавов-канакеев несколько больше обычного, да и дал название. Скорее всего, это вмале будет новое племя. И по внешнем признакам, виду и качествам они, возможно, подменят гомозулей, творений дражайшего мальчика Зиждителя Воителя… Так, что вскоре, быть может, Димургам не придется одалживать у Расов мастеров-ратников и пользоваться услугами гипоцентавров.

Поколь Кали-Даруга толкуя с мальчиком, вела, придерживая, его к ступе, данавы-канакеи строго соблюдая свой строй, вышагивали повдоль дорожки, прикрывая своими удивительными телами шедших по ней. Сегодня людей в стане почти не зрелось, хотя стоило из юрты выйти демонице и рао, как многие из них, оставив свои дела с нескрываемым любопытством уставились на идущих. В основном люди рао приклонили головы, по-видимому, признав в рани Черных Каликамов какое-то божество. Возможно Богиню-мать, ибо Кали-Даруга вельми нежно оплела руками мальчика и неприкрыто полюбовно смотрела на него. Определенно люди, даже те на которых не действовали лебединые девы, бесы и блазня так и не поняли, что пред ними был демон… Демон, тот который, по мнению самого человеческого рода в отношении их племени проявлял злокозненность в самых разных видах в том числе: пугая, насылая болезни, сбивая с прямого пути, искушая, смущая соблазнами, толкая на грех, похищая детей, мучая скотину и неприкрыто ненавидя. Из чего сформировалось такое представление о демонах в человеческом обществе не понятно. Так как демоны жили подле людей только на заре человечества и из всего выше перечисленного ничего не творили. Разве, что напугали своим внешним видом и раз напали на человека. Так, что скорей всего люди, по сути своей, всегда ищущие себе врага не только физического, но и духовного, просто-напросто скинули на демонов основные, отрицательные качества. Отрицательные качества, недостатки в первую очередь самого человека, и тем самым соорудили из этого создания своего первого, беспощадного противника.

— А как называется Галактика Стыня? — ступая по дорожке, и разглядывая данавов-калакеев, вопросил Яробор Живко.

Пройдя большую часть поселения, они вместе с рани Черных Каликамов уже приблизились к ступе, и мальчик перевел взор с существ и уставился на судно. Ступа нарисовалась своим величественным видом пред юношей вельми мгновенно, словно выскочив из загораживающих ее дотоль юрт. От столь мощного сооружения, цветом сливающегося с высившимися позадь нее горными кряжами, юноша остановился, и тот же миг сдержали свою поступь рани и данавы-калакеи.

— Галактика Господа Стыня, — повторила Кали-Даруга, очевидно задумавшись, оно как несколько напряглись черты ее лица. — У Господа Вежды — Голубоватая Вьялица, у Господа Мора — Весея, — стала перебирать она названия Галактик. — Апикальная — Господа Опеча, Уветливый Сувой-Господа Темряя. — Демоница на чуток прервалась и купно свела тонкие, черные брови, отчего третий глаз, во лбу, сплющившись, стал похож на тонкую щелку. — А как же у мальчика Стыня? — Еще миг она раздумывала, а после, разгладив все складки на лбу, придав третьему глазу обычный вид, улыбнувшись, добавила, — Багряная Зимцерла. Это молодая Галактика, потому я и призабыла ее величание. Там еще нет обитаемых систем, идет только построение отдельных Созвездий… Багряная Зимцерла думаю еще не скоро наберется мощи и станет обитаемой, потому как Господь Стынь лишь недавно окончательно избавился от хвори оной был подвержен. Да и Господь Перший, как и Родитель, его берегут и очень за него беспокоятся. Хотя Господь Перший так бережливо относится ко всем своим мальчикам, потому-то Уветливый Сувой Господа Темряя только онагодни стал обитаемым. И в Уветливом Сувое, жизнь теплится в двух-трех системах, не более того.

— А там, в тех системах Уветливого Сувоя, обитают какие существа? Такие же, как в Млечном Пути: люди, звери, растения али какие-то иные? — спросил Яроборка и голос его задрожал только впервые за этот месяц не от волнения, а от любопытства и нетерпения.

— Не могу о том сказать, — мягко отозвалась Кали-Даруга и теперь приласкала перстами рук всего мальчика, нежно приобняв его тельце и прижав к себе. — Я же там не бывала, да и вряд ли буду. Ежели милый мальчик Темряй не попросит, оно мне без надобности. И сей перелет я могу выполнить лишь по просьбе моих мальчиков, абы их порадовать… Но думается мне в Уветливом Сувое, как и в иных системах… иных Галактик.

Демоница это молвила таким тоном, что юноша, ощущая теплоту ее материнских объятий, понял, она и к другим Димургам, не только к Крушецу, испытывает тот самый полюбовный трепет, не смея отказать в просьбе своим мальчикам, своим сынам.

— Кали, — произнес Яробор Живко, и слегка развернув голову, прикоснулся губами к объемному плечу демоницы. — Пойдем к Отцу, — он вдруг глубоко вздохнул и много тише дополнил, — не хочу видеть свою дочь… не сейчас, — скорее всего наново подчиняясь желаниям собственного естества.

Внутри ступы, куда вошли Кали-Даруга и Яроборка в мощном, квадратном помещении, где пол и потолок переливались синевато-голубым цветом, курился легкий дымок, почти парной. Он медлительно соприкасался с гладью шести поверхностей и точно отталкиваясь от них, переплетался с себе подобными долгими облачными прядками. В том мощном помещение по углам стен поместились и вовсе объемные столбы, кажущиеся деревянными, закрученными по спирали. Так, что чудилось, это на их ровные деревянные поверхности сверху намотали мощные рукава, али корни достаточно выпирающие и твердые. И если на столбах местами виделась гладь полотна, то огибающие их корни были коряво-сучковатыми, изломанными, покореженными, со многим количеством изъянов, трещин, чревоточин, дыр, изгибов имеющих ломанные, зигзагообразные формы. Не меньше на поверхности тех корневищ наблюдалось вспученностей, шишаков, отростков, шипов и даже мелких наслоений.

Четыре мощных столба заполняли сами углы, имея в середине более значимые размеры и верно в четверть заслоняя собой поверхности стен. Потому про форму помещения относительно можно было сказать — квадратная, в понимание геометрического тела кубической формы и ровности граней. Право молвить свод и пол там были более близки к понятию ровность, ибо столбы к навершию и к завершию значимо спадали в объеме и потому лишь самую малость искажали гладь полотна. Меж самих столбов в стенах ребрилась плотная завеса дыма. В двух из них голубо-синеватая, а в иных, противолежащих одна другой, желтоватая.

В этой зале царило безмолвие… Так, что слышалось тихое мерное дыхание мальчика. Данавы-калакеи каким-то своим количеством вошли в помещение ступы, впрочем, часть из них, словно не смеющая разбить строй, все еще оставалась в завесе и, очевидно, на лестнице. Яробор Живко с интересом оглядел помещение и остановившихся подле них, двух творений Стыня, да мягко просияв, обращаясь к демонице, сказал:

— Знаешь Кали они, эти калакеи несколько, как мне показалось, туповаты. Ибо, похоже, некие из них все еще стоят в завесе.

Рани Черных Каликамов дотоль поглядывающая на супротивную стену, где колыхалась испарениями желтоватая завеса, дюже неласково окинув застывшие ряды данавов-калакеев, немедля отозвалась:

— Да, я это приметила. Нужно о том доложить мальчику Господу Стыню, чтоб успел отрегулировать, так как не очень ладно, что они столь покорны. У милого мальчика так всегда, либо покорны, либо дюже независимы так, что даже он не может совладать с тем творением.

Из завесы, что поплыла волнистыми поверхностями, выскочила Трясца-не-всипуха, и, шибутно закивав своей сычиной головой, сразу кинулась к рао, будто хотела его утащить за собой. Отчего он встревожено дернулся вправо и прижался к Кали-Даруги, токмо подле нее, ощущая себя защищенным. Следом за Трясцей-не-всипухой выскочила не менее скоро иная бесица-трясавица. И Яробор Живко вглядевшись в ее одноприродные формы, так и не понял, кто из них Трясца-не-всипуха. И сие, несмотря на пояснения демоницы, что у старшей бесицы-трясавицы в отличие от ее сестер «цвет кожи более насыщен серым цветом, как и более густое сияние ока». Однако вмале Кали-Даруга все разъяснила, нежно приобнимая мальчика за плечо, она враз провела рукой по его груди, где сразу от волнения тягостно качнулось сердце, да молвила:

— Трясца-не-всипуха, — и первая бесица-трясавица уже приблизившаяся к юноше и схватившая его за правую руку, абы немедля прощупать пульс на запястье, кивнула. — Мы уходим на маковку с господином. Погодя жду тебя там.

Трясца-не-всипуха сызнова торопко закивала, и полминуты спустя выпустив из руки запястье рао, спешно протянула свои три перста с небольшими бугорками на концах без ногтей к его лицу. Она бережно оттянула правое, а миг погодя и левое нижние веки, и заглянула, кажется, вглубь мозга рао.

— Не хочу, — дыхнул недовольно мальчик и было дернулся не желая, чтобы его осматривали.

Однако руки демоницы крепко удерживали его тело от трепыхания, да и сам осмотр оказался незначительным. И вже минуту спустя старшая из бесиц-трясавиц убрала свои перста от лица юноши и медлительно сказала скрипуче-писклявым голосом:

— Нервно-психическое утомление, каковому присущи симптомы ухудшения функций мышления, ослабление восприятия. Сопровождается беспричинной тревогой, апатией, раздражительностью и неуравновешенностью.

— Я это и так поняла, — низко откликнулась Кали-Даруга и строго зыркнула на враз смолкнувшую бесицу-трясавицу своими густо черными очами, еще плотнее прижимая к себе мальчика и оплетая его стан всеми четырьмя руками. — Не надобно свои замысловатые понятия говорить при господине, перегружая его и без того утомленный мозг.

— Нужен отдых, — коротко дыхнула Трясца-не-всипуха, и единожды шагнула в бок.

Тем самым движением чуть было не выпихнув из строя одного из данавов-калакеев. Благо он успел вовремя прикрыться от сего нападения щитом и одновременно направить в сторону врага острие валашки. И тотчас соседние данавы-калакеи, сомкнув ряд и щиты, направили на Трясцу-не-всипуху свое оружие, чем вызвали трепетание ее тела и веселый смех рао.

— Вот же тебе в глаз, — откликнулась Трясца-не-всипуха, похоже, заругавшись, и наскоро отпрыгнула в сторону от творений Бога Стыня, беспокойно разглядывая собственные бока подвергшиеся атаке. — До чего бестолковые создания. Очевидно Господь Стынь забыл в них прописать как таковые изначальные мысли. Али криксы-вараксы забыли вложить мозги.

— В них просто поколь нет завершенности, — пояснила Кали-Даруга, не скрываемо — радуясь смеху мальчика. — И коды, судя по всему, прописаны слишком критично, надо поправить.

— Надо, — согласилась иная бесица-трясавица, стоявшая несколько наискосок рао и не менее тревожно оглядывающая подвергшийся нападению бок своей старшей.

— Подтынница, — обратилась к вновь заговорившей бесице-трясавице рани Черных Каликамов и медлительно сделал шаг вперед, а вместе с ней ступил и Яробор Живко. — Господин посмотрит дочь после того, как вернется с маковки. И к тому времени скорей всего девочка будет уже подле матери. Как дитя себя чувствует? — это демоница вопросила, ужо почитай, подойдя к правой стене, где колыхалась голубовато-синяя завеса.

— Все благополучно, — отозвалась, не мешкая Подтынница и развернувшись, закивала вслед Кали-Даруги и юноше. — С ребенком будет все хорошо. Девочка здоровая и крепкая, а ноне наберется в кувшинке веса и не будет чем-либо отлична от иных детей.

Демоница легохонько улыбнулась Яроборке, широко растянув уголки своих толстых, слегка выступающих губ, ибо тот, услышав о дочери, не только весь напрягся, но и, кажется, перестал дышать. Вне сомнений он желал увидеть свое дитя, но днесь Крушец жаждал иного, посему мальчику осталось только затаиться и повиноваться. И тотчас ярким колом вспыхнуло позади его головы смаглое сияние на немного ослепившее той насыщенностью не только очи бесиц-трясавиц, но и три глаза рани Черных Каликамов.

— Господин, надобно сомкнуть очи. Не то, чтобы обязательно, — проворковала своим песенно-убеждающим голосом демоница и теснее прижала к груди мальчика. — Но все же не стоит перетруждать мозг, вы итак достаточно вымучены.

Ярушка послушно сомкнул очи, и Кали-Даруга нежно его, поддерживая, понесла вперед. Они сделали несколько шагов и остановились. Густые испарения, жарко пыхающие мягкостью материи, опутали тело мальчика со всех сторон и туго надавили на плоть, голову, заколыхав болью внутри нее. От той разом проскочившей острой боли, точно рывком ударившей в лоб и затылок, Яробор Живко порывчато дернулся из удерживающих его рук Кали-Даруги, желая выскочить из чада, и единожды отворил очи. Марево сине-сизого чада встало пред взором, одновременно наполнило рот и нос… и по всему вероятию, сам мозг. Рани Черных Каликамов слегка дернула рао вправо. И юноша словно взвился ввысь, однозначно потеряв под собой опору. Тело его вдруг энергично крутнуло по кругу, а после спирально вверх так, что плотный дым проник и немедля закупорил своей склизкостью легкие, прекратив тем самым доступ в них воздуха. Синева испарений резко сменилась на голубизну, и миг погодя мальчик ощутил под ногами твердую поверхность. А потом нежданно пришло волной видение…

Только в этот раз мальчик не успел его принять… Это за него сделал Крушец, к радости Родителя, сумевший поставить правильный щит и тем, защитив мозг, словно подготавливая свои способности для будущей плоти. Посему пред очами самого мальчика проплыло легкой тенью рыжое сфероидное образование, присыпанное сверху ярчайшими, голубыми крохами звезд…

Сам же Крушец и иные Боги увидели огромный желтый шар, заполнивший весь левый окоем возникшей картины, медлительно заколыхавший своими боками. Горящая его субстанция, по поверхности которой плескались рдяно-желтые воды, иноредь выкидывая мелкоструйчатые, волнообразные всплески, и вовсе имела багряный оттенок. Сам шар… планета… звезда каждый миг явственно перемещала своими жидкими внутренностями, каковые порой пузырились али легохонько опускаясь, живописали неглубокие почти белые впадины. В неких местах те лоскутки жидкости вспять поднимались, делая свои угловатые кончики почти пурпурными, накрывая студенистой массой отдельные выемки, углубления, трещинки.

Черно-синяя глубина космоса…такого не близкого… и вроде как бескрайнего… беспредельного окружала со всех сторон горящую звезду, наполняя пространство окрест легким поблескиванием бусенцов белых светил. На переднем же плане картины, выплыв враз, из ниоткуда появился глубочайший, каменистый каньон с крутыми и отвесными стенами, словно мелко выдолбленного киркой великана. Долгие, узкие углубления в нем были заполнены скопищем стремнистых круч, не высоких и единожды тонких, своим внешним видом напоминающих башни, столбы али надолбы, несомненно, с угловатыми боками. Изредка утесы громоздились на самих стенах каньона, словно вылезшие, из-под той располосованной бурыми пластами каменистости, пальцы али отростки. В той горной местности не зрелось не то, чтобы живого существа… не было даже подобия растений и похоже самой почвы. Всего-навсе выщербленные порезы потрескавшегося камня.

Длинный лохмоток багряного сияния нежданно вырвался из звезды и лизнул своим языком дальние утесистые горы. Одним тем долгим и мгновенным движением поглотив все неровности края, отполировав каменную поверхность, смахнув с нее не только скопища горных хребтов, но и сам каньон. Еще не более морга и насыщенной синевой света блеснуло дискообразное тело, несколько правее и выше газового гиганты звезды, да растянув в стороны голубоватые лучи, наполнило синеву космоса вспышками ярчайших молний, кои стали бить своими остриями в саму поверхность выровненной планеты.

Глава тридцать первая

Высоченная гора, а точнее даже горное плато, значительно возвышающееся над всей поверхностью четвертой планеты величаемой людьми по разному Красный Гор, Куджа, Мангал, Лахитанга, Нергал, Веретрагной, Вархран, Бахрам, Арес, Марс, Орей, Яр имело весьма крутые, обрывистые склоны, которые простиралась на сотни километров в ширину, и очевидно, были созданы застывшей лавой, слежавшейся пылью и пеплом. Вкруг того мощного, величественного творения али сооружения располагалась сеть менее значимых вулканов, хребтов и гор, будто по коло окружающих само плато в виде громадных обломков, борозд, каньонов. Ноне, однако, над чашеобразной впадиной того косогора колыхая своим телом зависло огромное существо. Правильнее сказать космическое судно, вельми сильно напоминающее земное насекомое.

Сумэ, ибо это было именно судно младшего из Димургов, Господа Стыня, имело уплощенный и одновременно длинный корпус. Каковой точно собрали из продольно расположенных стыковочных сегментов. Навершием того судна служил членик тела несколько заостренный, на конце коего поместились два черных глазка-люка и долгие тонкие усики-локаторы, нынче прикрепленные к углублению кальдеры горного плато. Множество ног по паре на каждом сегменте смотрелись короткими и неподвижными. Такие же точно две ноги располагались под навершием головного членика тела, диагонально усикам и имели мощные клешни, острия которых переливались почти серебристым цветом. Само сумэ казалось густо черного цвета с широкими тремя рдяными полосами, проходящими соответственно по верхнему контуру корпуса.

Кали-Даруга нежно поцеловала кисть руки Стыня, пройдясь по его темно-коричневой с золотым сиянием коже перстами, стараясь придать уверенности и снять тревогу, однозначно, отражающуюся на лице. Это был весьма высокий и мощный в плечах Зиждитель, у коего в соотношении с туловищем значимо удлиненными смотрелись конечности. Покато-уплощенная голова Бога восседала на короткой крепкой шее и поросла мельчайшими, точно пушок завитками курчавых черных волос. На его овальном лице напоминающем яйцо, где область подбородка была уже, чем лоб, поместился широкий, плоский нос, толстые, можно даже сказать мясистые губы и крупные раскосые черные очи, как и у Першего, почти не имеющие склеры. Обряженный в золотое сакхи долгополое и с длинными рукавами да глубоким округлым вырезом, младший из Димургов был обут в золотые сандалии с загнутыми кверху носками, к подошве которых крепились белые ремешки. Ноне Стынь был без венца и не имел столь почасту усыпающих его ушные раковины, мочки, перста, запястья и грудь украшений. Лишь в правой, густой, черной брови младшего Димурга, перед самой переносицей, поблескивал буро-марный со стеклянным блеском берилл.

Демоница сызнова облобызала перстами руку Бога и мягко заметила:

— Значит я права Господь Стынь, это будет замена гомозулям и гипоцентаврам? — рани уже давно сняла душегрейку и рубаху, и оставалась только в темно-фиолетовом сарафане.

— Наверно, Кали, я еще не решил, — ответил, певучим, объемным басом, не скрывая своего огорчения, младший Димург. — Ты же сама сказала, они не совершенны. Надобно попросить помощи у Отца или Воителя.

Зала маковки нынче почти не перемещала облаков. Она приобрела легкую сумрачность, иногды колыхая тончайшей ажурностью серебристого плетения, в котором словно старалась укрыть всех находящихся в зале.

Стынь уже уходил из залы, когда его удержала Кали-Даруга, приметив нескрываемое расстройство на лице Господа. Расположившийся в серебристом кресле так, что ноги его покоились на широком лежаке, Перший, кажется, после своего прибытия в Млечный Путь и в частности на маковку, не двинулся с места, только всего и сделал, что снял венец. За эти дни старший Димург и вовсе растерял золотое сияние на коже. Она более не озарялась всплесками, вспять приобретя синеватую коричневу, в тон его сакхи. Таким своим замерше потухшим видом Господь очень сильно напугал вошедшего вместе с демоницей в залу Яробора Живко. Мальчик так толком и не понял, что Крушец, сотворил, закрыв его мозг и находящихся в зале Зиждителей от видения, которое промелькнуло для всех легкой дымкой, едва зримой тенью. Посему узрев истощенный вид Першего и желтые полосы в его волосах Ярушка, стоило ему взобраться на колени Бога, потерял сознание.

И хотя данное состояние обморока стало не продолжительным, впрочем ввело в трепет самого старшего Димурга, растеряно глянувшего на стоящую недалече рани Черных Каликамов.

— Что, Господь Перший, поцелуйте господина, прижмите к себе. Это не обморок, а всего-навсе слабость, — немедля повелела Кали-Даруга, словно никогда и не теряющая присутствия духа. — Это все Господь Крушец чудит, скажите ему, что-нибудь.

Вскоре Яробор Живко очнулся, ибо по совету демоницы старший Димург стал увещевать свою строптивую лучицу. Правда, погодя, мальчик попросился в комлю, абы отдохнуть, так как чувствовал усталость.

Однако на предложение Стыня отнести его в комнату отреагировал столь яростно негодующе, что расстроил не только первого, но и вообще находящихся в зале. Посему Ярушку в комлю унес Мор. Рука, которого за эти дни поджила и покрылась удивительной по сиянию тонкой, золотой, колыхающейся пленкой при надавливании на оную зримо проступали сосуды, жилы, мышцы и даже кость. Яробор Живко вообще не подошел к Стыню, вроде испугался его. Он даже не глянул в сторону младшего Димурга, чем и огорчил юного Господа.

— Конечно, мой бесценный малецык, я тебе помогу, — тотчас отозвался Перший.

Старший Димург на малость прервался и послал мысленное указание Велету, допрежь того стоявшего подле ослона его кресла, сопроводить Стыня и побыть с ним поколь не освободится Мор.

— И вне всяких сомнений стоит спросить совета у малецыка Воителя. Он будет рад оказать тебе помощь, — добавил уже вслух Перший, направляя ту молвь в сторону уходящего сына, которого в два шага догнал Велет и ступил зараз с ним в рябь зеркальной стены.

Только младшие Боги покинули залу, Кали-Даруга медлительно, что ей, было не присуще, двинулась к креслу старшего Димурга, каковой узрев сие движение, тотчас сомкнул очи, и, вздев с облокотницы кресла левую руку, прикрыл их еще и широко расставленными перстами.

— Мне кажется, — рани, наконец, остановилась в двух шагах от кресла Бога и чуть слышно молвила, — или вы Господь Перший не исполнили обещанного.

— Просто не успел живица, — пояснил слышимо усталым голосом старший Димург и нежная улыбка озарила его полные губы, самую чуточку их изогнув. — Успокаивал малецыка Стыня. Ты же видела, как он расстроился холодности Крушеца.

— Это не оправдание, — неумолимо сурово отозвалась демоница и днесь вся та неумолимость отразилась на ее лице, да и обобщенно во всей фигуре. — Або как только милый мальчик Господь Мор понес господина в комлю, вы были обязаны пойти в дольнюю комнату сумэ. Таковой, насколько я помню, была наша с вами договоренность. И ежели я исполнила свою часть уговора, а именно отправилась на Землю, убедила Господа Крушеца, успокоила и привела на маковку господина, то вы Господь как всегда нет.

— Сейчас исполню, — проронил Перший и неторопко подался вперед верхней частью корпуса, намереваясь подняться с кресла.

Одначе его от того движения так резко качнуло из стороны в сторону, что Господь единым махом упал обратно на ослон кресла спиной и головой, и спешно обхватил обеими руками края пухлых локотников, вероятно, не имея сил и вовсе подняться. Перший так и не открыл глаза, а только гулко и как-то судорожно дернулась его грудь, да неестественной марностью на доли секунд окрасилась вся кожа.

— Ом! Господь Перший, — удрученно произнесла Кали-Даруга, с болью взирая на своего Творца. — Сидите, не поднимайтесь поколь… Не надобно было вас и тревожить. Я сейчас вам выскажу распоряжения Родителя, а после схожу и приведу мальчика Мора, абы он вас переместил на сумэ в дольнюю комнату.

Старший Димург сызнова мягко улыбнулся демонице, и чуть зримо кивнул. Кали-Даруга, впрочем, мгновенно сменив в своем голосе удрученность на ощутимую досаду, сказала так, словно поучала своего непослушного сына:

— Зачем было надобно так торопиться. Вы Господь Перший такой же, как и наш дражайший мальчик Господь Крушец своевольный, упрямый и не имеющий к себе жалости.

— Крушец, — продышал, не шевеля губами старший Димург.

И от той любовной тревоги Зиждителя, наполняющей его дыхание и трепещущую плоть, шибутно качнули ажурными гладями паутинчатых волоконцев сети в своде залы, нежданно принявшись рвать на части особо хлипкие места в ней.

— Господь Крушец непослушный мальчик, так выразился Родитель, — ответила рани Черных Каликамов, будто почувствовав все беспокойство Бога, переданное в одном колыхании его величания. — Вы же Господь Перший наново тревожитесь за мальчика и по большей частью это не благостно отражается на вас и членах вашей печищи. Я уже о том говорила, и вновь повторюсь. В первую очередь успокойтесь сами. Я вас не узнаю, Господь Перший, скольких вы сынов-лучиц растили и не за кого так не волновались. Так, что теряли способность правильно воспринимать происходящее.

— Сам не знаю, почему так, — вельми сокрушенно отозвался Зиждитель, и теперь затрепетала его тонкая кожа, точно туго натянутая на скулах, лбу и подбородке. — Просто страшусь за малецыка Крушеца… Мне кажется, что если с ним произойдет…

Кали-Даруга, одначе, не дала договорить Першему, она, вдруг, яростно хмыкнув, дюже протяжно молвила:

— Не надобно о том думать, — сказав быстро и тем самым загасив излияния Димурга. — Господь Крушец это не просто Бог. Это нечто новое для нашего Всевышнего. Он не похож на иных сынов и возможно не только способностями, но и внешним обликом. И быть может его рост, сие не недостаток, а достоинство, о котором мы сможем судить лишь погодя. Поэтому вам, Господь Перший, надо научиться правильно себя вести в отношении юного божества. Не только мягкость, которая вам присуща, но и властность, так распорядился Родитель. Постоянно напоминать об обещании, каковое Господь Крушец вам дал… И не всегда просить, чаще указывать. Милый наш мальчик он будет весьма и всегда проявлять свою неординарность и индивидуальность. Ему нужен мощный пестун, оный сумеет совладать с его своеобычностью. Способности Господа Крушеца станут многажды мощнее ваших. Он сравняется своим источником начала, движения и завершия с самим Родителем. Мальчик подарит Галактикам особые творения, формы, возможности. И к тому должны быть готовы все, тем паче вы, Господь Перший. — Рани на чуть-чуть смолкла, словно дотоль сказанное ее утомило, и она должна была передохнуть. С нежностью она оглядела своего Творца. Несомненно, рани желала излить на него свое недовольство, но видя обессиленно-удрученный вид не решилась… Таким побытом, пожалев Бога и явив истинность своей к нему любви. — Итак, Господь Перший, — продолжила толкования демоница, — в отношении с господином мягкость. В отношении с Господом Крушецем властность. Почасту напоминать о его обещании и недопустимости такого поведения с плотью, кое он ноне показал нам. И говорить, конечно, на звуковой вибрации доступной для понимания милого мальчика Крушеца, абы не волновать плоть. И еще…

Теперь Кали-Даруга замолчала не так резко, как допрежь, а, как-то степенно не договорив последнюю фразу. Точнее сказав последние слова раскатисто, и тотчас оборвав их. Этим призывая к вниманию своего Творца, к особому вниманию. Старший Димург с трудом разлепил очи, будто веки крепко сцепились меж собой. Глубина его глаз наполнилась темно-синей марностью растеряв всякую коричневу, напрочь поглотив склеру, похоже, он еще больше встревожился. Кали-Даруга нежданно широко улыбнулась, и легкое голубое сияние едва заметной дымкой закурилось на коже ее лица.

— Это только между нами Господь Перший, — демоница днесь сказала каким-то заговорщическим тоном, вызвав зримую заинтересованность в Боге и притушив его волнение. — Господь Крушец, вероятно, творил последние дни сие с плотью нарочно… Думаю он желал, зная особое расположения к нему Родителя, своим поведением повлиять на Него. И делал это не абы расстроить вас, а добиться определенных уступок со стороны Родителя. И чего жаждал, добился… Хотя Родитель мне сказывал иное. Сказывал, что изменение Его замыслов связаны лишь с заботой о вашем здоровье и здоровье вашего младшего брата Бога Асила. Но я поняла, чем в первую очередь, вернее кем вызвано данное изменение замыслов. В общем, Родитель ноне направляет Господа Велета к Богу Асилу. Так как последний не менее вашего переутомившись при сжимании систем в Синем Оке выглядит несколько потухшим. Посему Господь Велет должен помочь Отцу с Галактиками и приглядеть за нашим ненаглядным мальчиком Господом Кручем, — а голос Кали-Даруги уже звучал много мягче.

Она, определенно, беспокоилась за своего Творца. Так как порой у того резко дергались конечности не только ног, но и рук. И тогда при таком энергичном сокращении по коже пробегала зябь волнения и вовсе дюже насыщенного фиолетового отлива. Наверно, Перший теперь тревожился и за Асила, и за Круча.

— Господь Мор, поколь вы оправляетесь в Млечном Пути, — дополнила свою прерывистую речь рани Черных Каликамов. — Подменит вас в Галактиках Димургов, так как Господь Вежды покуда слаб. Господь Мор отправится вместе с Господом Стынем, и какое-то время будет в печище Димургов старшим. Поколь не спадет остаточное утомление с мальчика Вежды. Зиждитель Небо и Господь Седми, по распоряжению Родителя, довершат основные зачатки творений в Багряной Зимцерле, чтобы к появлению юного божества, там были созданы и стали развиваться начальные системы. Надобно также до перерождения Господа Крушеца, чтобы все Боги и особенно это касаемо старших Богов находились в бодром состоянии. Ибо биоаура, как вы понимаете, долгий промежуток времени будет направлена большей частью на становление Господа Крушеца.

— Что-то я не понял…из замыслов Родителя, кто тогда нынче будет в Млечном Пути, подле малецыка? — тяжело ворочая языком али только едва шевеля губами, вопросил Перший, из долгой молви рани, судя по всему, многое, так и не уяснив.

— Днесь вы и я. После смерти плоти господина Господь Велет и Зиждитель Воитель, сие поколь неизменно, — тотчас разъяснила Кали-Даруга, сказав это уже много степенней.

— Но ежели тут не будет сынов, кто будет отправляться на Землю, когда это понадобится мальчику? Ярушке? — поспрашал старший Димург порой меняясь в лице. Не только окрашивая кожу на нем в гаснущие темные цвета, но и почасточку колыхая ее тонкостью покачивающихся туды…сюды желваков.

Кали-Даруга не мешкая рассердилась на Бога, так как дотоль голубоватое сияние парящее подле ее лица, изредка точно перекатывающееся по самой поверхности, да оставляющее в местах соприкосновения моросейку капель на втором языке, враз впиталось в кожу. И сама рани Черных Каликамов энергично сотряслась всем своим грузным, дородным телом, точно справляясь с рвущимся из нее гневом, низко проронив:

— И так Родитель идет на уступки. Оставляет вас Господь Перший на маковке четвертой планеты Млечного Пути, хотя давно жаждет увидеть вас в Чидеге… Так вы еще и капризничаете.

— Просто я не люблю людские планеты… там слишком пыльно, — почувствовав данное недовольство, виноватым тоном оправдался Перший.

Он вдруг смолк, на последнем слове и глубоко вздохнув замер, вроде прислушиваясь к чему. В его черно-синих очах зримо блеснули крупные и дотоль никогда не показывающиеся квадратные золотые зрачки, также скоро принявшиеся увеличиваться и немедля уменьшаться, будто пульсировать. И тотчас беспокойно оглядела своего Творца рани Черных Каликамов, она торопко шагнула к креслу, в мгновение ока, и вельми ловко для ее веса, взобралась на высокую его поверхность. Демоница осторожно ступила на свободное пространство не занятого Богом сидения, и, протянув все четыре руки к его лицу, положила длани на щеки Першего. Несомненно, тем движением лобызая его кожу… несомненно передавая собственные силы… пусть и малые.

Прошло какое-то время, когда, наконец, золотые зрачки в радужках Господа потухли. Сама радужная оболочка приобрела свой прежний, карий цвет, старший Димург малозаметно шевельнул губами, вздыхая… теперь не столько всей плотью, а вроде лишь кожей лица и негромко молвил:

— Спасибо, девочка.

— Ом! Господь мой…Ом! — рани Черных Каликамов прижалась устами к губам Бога, после к его подбородку и только затем к носу…Поцеловав там сначала одно крыло, потом другое… И теперь воочью передавая Першему собственные силы, словно дымкой вошедшие в его кожу. — Как вы истощены. Это недопустимо для вас, так как вы такой же нежный, хрупкий Господь, как и все ваши Сыны. — Она вновь облобызала крылья носа Бога и точно облизала их вторым языком, смахивая с их поверхности мелкий бусенец воды. — Я тоже Господь не люблю людские планеты, в целом, как и все человечество, — отметила рани не прекращая теперь целовать щеки Творца перстами рук. — Но терплю их ради лучиц, ради юных божеств. Однако вам не придется бывать на Земле, Родитель позаботился и об этом. Ибо вельми вас любит. Общение господина с вами будет происходить через малику в ступе.

Кали-Даруга убрала руки от левой щеки Першего, и, прижалась к ее ровной, без единой выщербинки, бороздки поверхности собственной щекой так, как это делают малые дети в отношении своих родителей, передавая им, таким побытом, всю свою любовь и ласку. А руки демоницы меж тем голубили курчавые, черные волосы Зиждителя, его с выпуклой спинкой нос, полные губы, округлый подбородок.

— Люди, — голос демоницы явно дрогнул. — В них столько отрицательных признаков: жестокосердие, черствость, бесчувствие, враждебность, тиранство, беспощадность. Они ненасытны, развратны, алчны и скупы. А сколько в них чванства, самодурства и нетерпимости в отношении к себе подобным. И если бы не лучицы, я бы никогда не коснулась тех неудачных творений.

— И тогда моя милая девочка, — полюбовно продышал Перший, и, подняв с облокотницы мелко сотрясающуюся руку прижал длань к спине рани. — Ты прервала бы Коло Жизни… И тем лишила бы существования всех тех, кто тебе так дорог, кого ты любишь. Но ты, моя живица не до конца справедлива, приписывая людскому роду одни отрицательные качества… Точно забывая о тех положительных, что их наполняют. Ведь они имеют и положительные признаки такие как: задушевность, сердечность, снисхождение, миролюбие, сочувствие, милосердие. Они жертвенны, верны, бескорыстны и щедры. А сколько в них гордости, самоотречения и самоотверженности в отношении к себе подобным. На это способны лишь Боги и люди… Худшее и одновременно лучшее наше Творение. Скольких прекрасных из них ты видела? Сияющих, горящих, уже не искр, а именно душ.

— Душ, — тихо повторила Кали-Даруга и замерла.

Замерло малое чадо подле своего родителя. Вечное творение подле своего Творца… И плыла вместе с той любовью тихая напевная мелодия проигрываемая, перебираемая струнами домры. Той самой на оной играли не только степные люди кыызы, но и дети лесов лесики, и сыны зверей влекосилы. Она та мелодия переплеталась с дуновением далеких покинутых безводных пустошей кыызов поросших ковылем, что распуская тонкие, молочные волоконца по весне колыхали мягкими волосками, похожими на перья. Она та погудка переплеталась с ветвями и листьями могучих деревов населяющих чернолесья лесиков. Она та песня отражалась звоном от могучих рыков медведей и воя волков, что остались обездоленными, брошенными, ушедшими в иные края их собратьями влекосилами.

— Кстати Господь о душах, — вмале прервала ту тишь, наново принявшуюся сплетать ажурную сеть в своде залы, добавляя туда те самые напевные волоконца ковыля, рани. — Волег сияющая искра. Я посмотрела его внимательно. Раз при встрече, а после призвала в юрту. Это его последняя жизнь в человеческом теле как искры, теперь он станет новым существом.

— Волег? — удивленно переспросил Перший, по-видимому, не уловив движение мысли демоницы.

— Волег, Господь… Тот человек, что возглавляет влекосил и живет подле господина, — пояснила, неспешно проговаривая каждое слово Кали-Даруга ибо понимала, что вследствие слабости Бог не сразу воспринимает нить ее толкований. — Он, определенно, теперь попадет в народы Зиждителя Небо. Скорее всего к новым творениям бесценного мальчика Дажбы, абы является искрой Расов и появился в Млечном Пути.

— Наверно, — согласно отозвался Димург и, вероятно, вновь истеряв силы с трудом опустил дотоль прижатую к спине рани левую руку на облокотницу кресла.

— Нужно его оставить для Господа Крушеца, — настойчиво протянула демоница, и, почувствовав слабость Творца, сызнова поцеловала его в крылья носа, а засим еще раз в губы и теперь зримо вдохнула вглубь его рта воздух. — Надобно договориться с Зиждителем Небо. Волег, очевидно, умрет раньше господина. Мы с вами будем в Млечном Пути. Пришлем свою Гриб-птицу и изымем искру. Поколь перебудет в промежуточном состоянии, а потом когда, наш бесценный мальчик Господь Крушец, взрастит, он ему и достанется. Это будет особое создание, вельми близкое нашему мальчику, а потому неповторимо преданное.

— Большой срок нахождения в промежуточном состоянии может разрушить само сияние, — кажется немного бодрее сказал Перший, не столько не соглашаясь с рани, сколько не желая испортить новое сияющее существо. — Вдруг Крушец задержится с рождением.

— Тогда создадите из него сами какое-нибудь творение и подарите Господу Крушецу, — неотступно проронила Кали-Даруга и легохонько отстранив голову от лица Бога воззрилась в его глаза, проверяя состояние, а может стараясь своим просящим обликом повлиять на него. — Я уверена, Расы не оценят сияющую душу Волега. Он нужен нашему дражайшему мальчику… Договоритесь Господь Перший с Зиждителем Небо и милым мальчиком Дажбой.

Демоница настырно вливала ту речь в уши своего Творца. Днесь выступая уже не в роли создания, дочери, а точно супруги. Почасту подучивающей своего мужа во благо семьи и собственных детей.

— Хорошо, живица… Коли ты настаиваешь, я договорюсь с малецыками. Только тогда переориентируйте на Волеге беса, абы он не влиял на его мозг и тем не разрушал сияния, — нескрываемо полюбовно протянул Димург и улыбнулся своему столь умному, хитрому созданию.

— Вы, конечно, заметили, Господь Перший, — вновь заговорила Кали-Даруга, верно ее поучения еще не закончились. — Как наш удивительный мальчик Господь Крушец ноне справился с видением. И от вас не ускользнуло сама картинка видения, — теперь Димург отозвался согласием, только не кивнув, а проделав веками, сомкнув их и наново разомкнув. — Это верно Дымчатый Тавр, одна из начальных систем али само созвездие, вам виднее. Думаю, там можно поколь все начать готовить. Сами звезды, планеты и их структурное составляющее… Попросите о том Зиждителя Дивного, коль он свободен. Как раз к взрослению нашего дражайшего мальчика система будет готова… Первая система нашего уникального, любимого Господа Крушеца.

Глава тридцать вторая

К кресень месяцу люди Яробора Живко, наконец, достигли того самого благодатного плато, с которого когда-то раньше ушли, предки влекосил, тивирцы направив свою поступь в места Старого Мира. Люди, словно перелетные птицы искали лучшей доли, и за ее достижением преодолевали разнообразные трудности и тяготы. Впрочем, как в случае с тивирцами, так днесь с влекосилами и кыызами, люди исполняли не столько свои желания и устремления, сколько подчинялись замыслам Богов, в данном случае оставаясь послушным орудием в их руках.

Огромное в размахе плато имело сравнительно плоскую поверхность и полого опускалось на восток. С севера эта равнина граничила с высокими хребтами Химал, а на юге замыкалась пестрой вереницей низких горных гряд расчлененных разломами, крутыми утесистыми склонами и неширокими низменностями.

По равнине протекало множество рек, которые впадали в одну самую значимую, полноводную, местными жителями — синдхистанцами, называемую Синдхи.

Узбой Синдхи несмотря на его ширину был весьма петлистым. Множество поперечных перекатов разделяло глубокие его участки, немало по руслу реки имелось островов, приплесков, частью сами берега были отмелистыми, пологими. Подверженная разливам, особенно в весеннее и летне-осеннее время года, Синдхи медлительно влекла свои воды по равнине.

Синдхистанцы большей частью живущие малыми поселениями считали саму реку божеством. В одном из преданий синдхистанцев Богиня спустилась на Землю с небес абы помочь человеку смыть грехи и спастись. Начиная свое течение в небосводе Богиня Синдхи словно продолжала на Земле некогда разлитое мерцание Млечного Пути. Когда-то Синдхи вышла из большого пальца Бога и омыла в своих водах семь сестер звезд, величаемых лесиками по разному Стожары, Утиное гнездо, Кучки, Бабы, а после и звезду Семеш, подле которой, как верили влекосилы, вращал Воитель Коло времени и мироздания. Затем Синдхи омыла Месяц, и уже после спустившись вниз к вершинам гор Химал, стекла с одной из них многочисленными рукавами.

В столь удивительно появившейся на планете реке, полноводной, глубокой, каковая лениво тянула свои воды по равнине, водилось много рыбы: чехони, данио, барбусы, змеголовых, да досель никогда не видимых животных: дельфинов, крокодилов. Саму равнину, по которой Синдхи протекала, преимущественно укрывали леса. И это были могутные, вечнозеленые и труднопроходимые лесные массивы, где мощные стволы и кроны деревьев плотно укутывали в свои сети лианы, сероватые эпифиты, схожие с оленьими рогами или гнездами. Стволы тех деревьев с блестящей, словно отполированной корой чаще зеленого или светло-коричневого цвета иноредь покрывали шипы, колючки иль цветы. А сами деревья по виду напоминали лесных гигантов растущих в дубравах лесиков, однако, напоминали токмо своей мощью и величественностью. На самом деле это были иные виды деревьев, на ветвях которых располагались крупные, темно-зеленые, кожистые листья, изрезанные на вершинах крон, сбрасываемые в разное время года, а потому всегда будучи зелено-убранными. Опорами тем великанам служили широкие выступающие над поверхностью земли корневища, будто спины чудных зверей иссекающих ее вдоль и поперек.

Саму почву в тех лесных массивах не покрывали привычные для людей рао травы, она представляла из себя густую поросль кустарника, лиан, ползучих растений, образующих плотные стены сквозь каковые чащобы сложно было пробиться. Легкая лазурная дымка витала в недрах тех зеленых нив, перемешиваясь с памороком так, что внизу цвета листов, мхов становились и вовсе насыщенного густо-зекрого окраса. В тех лесах жили: слоны, буйволы, носороги, тигры, лисы, леопарды, олени, кабаны и множество разнообразных видов птиц, неповторимо чудесных, изумительных.

Синдхистанцы, как им и было велено марухами, а точнее приставленными к ним блазнями прорубили путь людям Яробора Живко в той местности. Но увы! так и не успели добраться до Аскаши, потому окрестности вкруг города освободил Стынь, ибо о том его попросил рао. Младший Димург желая угодить как мальчику, так и малецыку выпустил стену огня, оный на удивление, очистив окрестности Аскаши от растительности, не тронул сами его постройки.

Яробор Живко, а точнее Крушец, при первой встрече проигнорировавший Стыня, тем самым выразив свое негодование на поступки Бога, когда последний отбыл до смерти плоти Есиславы, под настойчивым убеждением Кали-Даруги многажды смягчился. Посему пробудившийся на маковке юноша вмале начал общение с младшим Димургом, как-то сразу почувствовав к этому Господу особую нежность, вроде допрежь того состоял с ним в доверительных, теплых отношениях, и был знаком много лет. Не прошло и дня, как Стынь уже беседовал с Яробором Живко о данавов-калакееях. Созданиях, отличающихся особой уникальностью, так как последние вельми быстро могли менять на правой руке валашку на короткий меч, булаву, гасило, бердыш, клыч и даже самострел. Левая рука данавов-калакеев также преобразовывала собственную форму и назначения. И превращалась из щита в особое устройство, напоминающее длинную трубу, внутренняя полость каковой была пустой. Димург в обозначении данного оружия говорил, что оно предназначалось для метания, бросания пули, и поколь на Земле не существует.

За эти три прошедших месяца после рождения дочери рао, которую он назвал, так как когда-то желал сына Агния Яроборовна Драги, чтоб не расстраивать Айсулу, Перший так и не оправился от утомления и большую часть времени проводил в дольней комнате сумэ. К середине кресеня на маковку в пагоде старшего брата прибыл Зиждитель Дивный. К тому сроку Велет уже давно как отбыл на помощь к Асилу, а Мор и Стынь поколь находились подле Отца в Млечном Пути.

В сумэ Стыня частью закончилась биоаура посему Родитель и прислал на пагоде Дивного. Хранилище пагоды как более мощного космического судна было полным. Дивный несмотря на явное недовольство Кали-Даруги пришел, сопровождаемый ее ворчливым дребезжание, в дольнюю комнату сумэ к старшему брату выведя его из состояния покоя не только, чтобы поговорить, осмотреть, но и передать предложение Родителя посетить Березань.

Перший, возлежал на одном из дымчатых облаков в комнате точно и не имеющей конца, края, стен, где стлалась безбрежная сине-марная космическая даль, и в ней витали крупные сгустки пежин, полосы аль блики. Порой они соприкасались поверхностями, соединялись в нечто единое, аль вспять медлительно разделялись. Также почасту они меняли цвета с блеклых: розовых, желтоватых, лимонных, голубых, на значительно более яркие: багряные, золотые, зекрые, синие.

Дивный подобно своим старшим братьям был высок и сухопар. Его кожа, как и положено печище Расов, имела молочно-белый цвет, озаряемый изнутри золотистым сиянием, сохраняя нитевидность оранжевых кровеносных сосудов и ажурно — паутинное переплетение кумачовых жилок. Темно-русые волосы Бога были до плеч, а такого же цвета усы и борода достигая груди, смотрелись столь густой массой, что на концах закручивались по спирали в отдельные хвосты. Лицо Дивного напоминало по форме сердечко, где лоб казался не только высоким, но и много более широким, чем угловатый подбородок. Выпуклые, нижние веки, длинные густо закрученные, темно-русые ресницы и вроде проходящие по одной линии прямые, короткие брови. Большим смотрелся рот Раса с чермными блестящими губами, короткий с вогнутостью в средине и слегка вздернутым кончиком нос. Удивительными по цвету и форме были продолговатые глаза Зиждителя, заполненные бирюзовостью радужной оболочки поглотившей всю белизну склеры.

Дивный был одет в серое сакхи без вырезов и с одним долгим правым рукавом завершающимся почитай у запястья. Черный плащ, ибо Рас лишь давеча прибыл в Млечный Путь, перекинутый одним концом через правое плечо и проходящий под мышкой, скреплялся на груди темно-синим сапфиром, лучисто переливающимся. Плащ, едва достигая бедер, струился по своему слегка округлому краю сияющей синей полосой. На голове у Бога восседал высокий венец. Творенный из тонкого обода, он охватывал саму голову по кругу и одновременно из его граней, вертикально вверх устремлялись широкие полосы, украшенные рельефными изображениями разнообразных видов птиц. Те золотые полосы незримо удерживали в навершие солнечный, плоский диск, изредка переливающийся ядренистым золотым светом и также не часто совершающим медленный поворот вкруг своей оси.

Достаточно долго Дивный уговаривал старшего брата отправится в Березань, впрочем, Димург помедлив с ответом и полностью выслушав Раса, от данного предложения отказался. И, это несмотря на просьбы Дивного и Кали-Даруги, нежданно в том поддержавшей Раса. Дивный еще долго пытался повлиять на старшего, как и все младшие, ссылаясь в тех толкованиях на собственное волнение за состояние брата. Обаче это не помогло. И переместив Першего на пагоду в дольнюю комнату да побыв совсем немного с Ярушкой, Дивный отбыл с Мором и Стынем на сумэ из Млечного Пути.

Перед самым отбытием Стынь подарил рао, как безупречную охрану четверых данавов-калакеев, которые потрясли Яробора Живко своей удивительной способностью изменять оружие. Дивный тоже оставил дар мальчику… и тот дар, несомненно, оказался многажды нужнее как рао, так и влекосилам, кыызам, тырякам, аримийцам.

В местности, куда нынче прибыли люди рао, как поведали синдхистанцы (рассказы которых теперь переводили дарады, отдельным своим куском присоединившиеся к пришлым и взятые в жены не только Волегом Колояром, но и иными не женатыми влекосилами) на равнине толком и не бывало зимы. Основных сезонов здесь наблюдалось три. Лето приходилось на кветень, травень и кресень месяцы. Время дождей с липеня по влесень, и зима с грудня до лютеня. Такие месяца как весенний белояр и осенние — жовтень, кастрычник попадали в межсезонье. В целом лето тут было жаркое и сухое, а зима прохладная с дождями, когда температура больно не опускалась и не переходила в холода, как таковые.

Однако проливные дожди сезона «варша», как его называли синдхистанцы, становились столь мощными, что могли прекратить не только работы по восстановлению Аскаши, но и само пребывание в том заброшенном, порушенном городе. По этой причине Дивный и одарил Яробора Живко. И тем даром выступала помощь людям рао отдельного племени принадлежавшего Расам, каковые прибыв в Галактику Млечный Путь, должны были возглавить восстановление города. Племени которое от имени их Творца величалось, как дивьи люди.

Когда Яроборка впервые увидел, затерянный в мощных зарослях леса Аскаши, он был потрясен. Не только величественностью града, где громадные постройки, широкие каналы, прекрасные башни, тонули в дебрях леса, но и тем как за столетия, что более не проживали в нем люди, его единственными обитателями стали деревья. Могучими своими кореньями они пробили и вспучили каменные дороги, настлы, захватили в полон и сами дворы, стены. Кажется, они вросли своими стволами в каменные ограды, обняли и спаялись ветвями с башнями и крышами, крепкой хваткой сдавили изваяния и колонны.

И хотя стараниями синдхистанцев часть растений внутри города была убрана, Аскаши продолжал тонуть в островках могутных деревьев и их корней. Может статься лишь благодаря огромному рву, вымощенному блоками песчаника окружающему по квадрату сам город, он не подвергся более масштабному разрушению, и водная преграда, составляющая более пятидесяти метров, отделила Аскаши от посягательств леса. А может была права королева марух Блага, сказывая когда-то рао, что город построенный по особым технологиям гипоцентавров и вовсе не подлежал как таковому уничтожению.

Сам Аскаши располагался на небольшой и вельми ровной возвышенности, напоминая своими четко очерченными линиями квадрат, с явственно ровными стыками в углах. Сразу за рвом, преграждающим вход в город, начиналась крепостная стена, выполненная из красного полированного мрамора украшенная поверху многочисленными башенками, резно витыми по кругу, достаточно высокими и также повторяющими форму квадрата. Когда-то они наверно были белыми, но за долгий срок своего существования не просто потемнели, а прямо-таки позеленели, да оказались купно опутанными лианами и эпифитами. Мощные ворота, дотоль, судя по всему, окованные и зримо украшенные разнообразными символами и узорами более не скрывали проход в Аскаши. Левая створка, отвалившись с частью колонны, на которой держалась, теперь покоилась во внутреннем дворе города, а правая накренившись диагонально, и упершись одним своим нижним углом в каменное полотно, крепилась на нижней петле. Над воротами на каменном основании располагалась коническое навершие — башня из нескольких уровней по форме повторяющих треугольную пирамиду. Вся башня была украшена изваяниями, резьбой и росписью знаков голубых и оранжевых цветов.

Через ров пролегал широкий мост, собранный из полновесных грубо-обработанных камней ровных только в верхней его части. Но и там ноне меж ними пролегали боляхные трещины, уступы, ямы потрясающие своей залащенностью полотна. Так, что глядя и на сам город, и на крепостные стены, ворота понималось, его создатели не думали как о таковой защите, всего-навсе о величественности и красоте.

Внутри Аскаши, представлял из себя множество высоких и широких построек, увенчанных пикообразными али коническими башенками, связанных между собой прямыми галереями, длинными крытыми коридорами, каменными проходными мостами, оные поддерживали низкие прямоугольные столбики. Местами те удивительные по виду покатые дугообразные мостки, проходящие в нескольких метрах от поверхности земли, соединяли разнообразные по форме и высоте здания, пестрили поперечными переходами, под которыми располагались квадратные водоскопы, маханькие прудики.

Особенно мощными смотрелись семь построек, поместившиеся обок друг друга, наподобие лестницы. Они венчались единой каменной крышей, также украшенной колоннами, перемычками, красивейшей резьбой, искусно исполненными изваяниями, узорами, рисунками цветов, так схожих с перевернутыми звонцами, бубнами, голубками, пичужницами населяющих леса лесиков и влекосилов. Таких построек, где под общей крышей располагались семь зданий, было значимо много по всему городу, точно имеющих нечто в виде объединенного места жительства для определенной прослойки людей, а может одного рода.

Сложенные из огромных каменных плит, блоков гладких и словно без раствора так, что в местах стыках почти не зрелось швов, те постройки города: дворцы, дома, водоскопы, пруды, переходы, изредка являли одни развалины. Где порой находились только мощные возвышающиеся в несколько уровней платформы по краям все еще ограненные гигантскими телами змей, очевидно, и препятствующих их дальнейшему разрушению. В неких местах не было уже и самих построек, а на их бывшее там присутствие указывало нагромождение каменных останков.

Изваяниями людских лиц, лошадей, слонов, птиц были украшены почти все скосы стен, углы построек. Галереи и поперечные переходы связующие здания с одной стороны, поддерживались колоннами, а с внутренней, как правило, пролегающая стена демонстрировала на собственной поверхности окна, почти в четверть ее размера. Свод в галереях все еще наблюдаемо украшали изображения животных, в основном из преданий людей рао, не только влекосил, кыызов, но и аримийцев: инроков, змей-драконов, волшебных птиц. Точно дотоль формирующиеся лишь в данном месте предания позднее были распространены и частью прижились в различных уголках Старого Мира, Аримии, Дравидии, Асии.

В центре Аскаши находился величественный, даже сейчас, квадратный дворец в пять уровней. Он соединялся с соседними четырьмя трехуровневыми, круглыми строениями, расположенными по его углам, многочисленными лестничными проходами, галереями, стыки которых увивали изваяниями змей. Сам дворец венчался пирамидальной формой крыши, будто обвитой по коло, чуть выступающим телом змеи. Хотя сейчас и сам дворец и прилегающие к нему постройки, лестницы, водоскопы, каналы находились в запустевшем состоянии. В жилищах не имелось дверей, окон, по большей частью поселившиеся и подле него деревья оплели и сами стены, приподняв, разломили напополам каменную крышу, вылезли могучими ветвями из окон. Корневища тех деревьев взломали…взорвали лежащую пред центральным дворцом широкую площадь, полотно которой когда-то было выложено гладким, белым мрамором.

Они те коренья своей силой сломали допрежь стоящее в середине площади на возвышении высокое изваяние, а может это сделали людские руки некогда захватчиков Аскаши. Верхняя часть человеческого изваяния вже была уничтожена полностью и теперь лежала кусками белого мрамора подле остатков все еще стоящих на постаменте ног. Возвышение со всех четырех сторон окружали парапеты с низкими каменными образами змей переплетающихся меж собой хвостами и на удивление все еще сберегших тонкости скульптурного своего творения.

Яробор Живко первый раз войдя вместе с Волегом Колояром, Ксиу Бянь, Байдан Варяжкой и иными ханами в город долго вглядывался в остатки сколотой головы, уже почти и не сберегшей образ того кому устанавливалась. Да, город был разрушен, но все же сумел сберечь за эти тысячелетия своей жизни, основные постройки, те самые которые были сооружены именно гипоцентаврами. Вероятно, потому как мощные каменные блоки не подлежали разрушению, однако сама их огранка, украшения, барельефы, изваяния уже не имели своей четкости, цвета и даже красоты. Что же касается более простых жилищ находящихся в Аскаши и по виду уже не имеющих отношения к гипоцентаврам, ибо были построены из песчаника, они почитай все превратились в развалины. И теми самыми нагромождениями камня заполняли улицы, пятачки, площади.

Величественный Аскаши, вже однако не был красивым городом… Он выглядел погибше — утерянным для людей, а запустения внутри самих помещений точно говорили, что человеку данные развалины никогда не привести в целостный вид, никогда не поднять из руин былое совершенство и мощь построек.

Ступа, стоило только людям рао разбить стан подле Аскаши, опустилась в сам город. Она заняла место на северо-западе Аскаши на плоской площадке, пред тем удалив оттуда все каменные нагромождения. Выпущенный из круглого днища судна, прямо из трех перетянутых между собой кроваво-рдяных сопл, удивительный по цвету лазурный луч, переплавил нагромождения камня, песчаника на когда-то нарочно образованном уступе, превратив сие в одну сплошную поверхность, с тем чуть-чуть ее приподняв.

Яробор Живко горячился…нервничал… хватаясь за пульсирующие кровью виски, волнуясь за людей, семью и дочь. Сезонные дожди могли вызвать массовые болезни у людей не привыкших к столь влажному климату. Определенно, именно поэтому Дивный и вызвал своих созданий из далекой Галактики Косматый Змей, с планеты Кенькефаль, системы Меру.

Глава тридцать третья

Юноша находился в зале на маковке четвертой планеты вместе со Стынем, Мором и Дивным когда в нее вошли представители дивьих людей. Перший хоть и жаждал побыть на маковке увы! поколь не мог, так как утомление его так и не спадало. Кали-Даруга зная о том, убедила Яробора Живко и в первую очередь Крушеца, не требовать невозможного от Отца. Всяк раз, когда эти оба скучали за старшим Димургом, она сама приводила мальчика в дольнюю комнату. И тогда в бархатистых на ощупь дымчатых облаках устройства величаемого вырь замирали двое, а вернее все же трое: Перший, Яробор Живко и Крушец, наслаждаясь обществом друг друга, и испытываемой ими любовью. Изредка мальчик, лежащий подле Господа, приподнимаясь, гладил курчавые его волосы, проводя перстами по желтым полосам в них, али целовал в щеку… А старший Димург, несмотря на слабость, улыбался.

Дивьи люди не просто потрясли рао своим видом, они его напугали. Отчего он стремительно вскочил со своего облачного комка пуфика, на котором сидел. Стынь стоявший подле, также скоро опустился на корточки и приобняв мальчика правой рукой сразу за плечи и спину, успокаивающе прикоснулся губами к виску и щеке.

— Ужас! — тихо прошептал Яробор Живко и разочарованно заглянул в черные почти не имеющие склеры очи младшего Димурга. — Почему такие уроды?

— Просто другие, — разумно ответил Стынь, ощущая под рукой, как вздрогнула плоть мальчика.

— Люди их испугаются, нешто нельзя создавать более близкое к человеку… к Богу, — еще тише досказал рао, похоже, в само ухо Стыня и туго вздохнул.

Конечно, мальчик понимал, что такими племена созданы нарочно, або с теми отличиями они обладали особыми способностями, умениями, талантами. И как всегда говорил Перший, поддерживали таким своим видом многообразие Вселенной Всевышний.

Обобщенно Яробор Живко казался не правым, дивьи люди не были уродами, определенно, разнились с человеком, тем не менее, слыли ему достаточно близкими. Просто на людей они походили определенными частями конечностей, хотя туловище у них имело однозначно человеческую форму, и там также находились плечи, спина, грудь и даже талия. Хотя точнее будет сказать, это человек походил на дивьих людей, ибо данные создания были созданы, как вид, много раньше человеческого рода.

Старший из дивьих людей, как представил его Стынь, имел занамест человеческой, голову пса. У него было и туловище, и руки, и ноги людскими, а голова один-в-один повторяла собачью. Она поместилась на длинной, мускулистой шее, несколько наклоненной вперед. Удлиненная голова, казалось была сплющена с боков. Сама же морда смотрелась прямоугольной с четким переходом ко лбу и ровными формами. Значимыми были на ней надбровные дуги, под которыми располагались глубокие, округлые глаза с темно-коричневой радужкой на левом и бирюзовой на правом. Хорошо развитые, мощные челюсти окаймлялись телесного цвета губами. Широкая верхняя часть носа с большими ноздрями, точно в тон коже имела розовато-белый цвет, а высоко посаженные висячие уши, слегка развернутые, соприкасались с поверхностью щек.

Голова, морда, в целом, как и конечности, туловище данного представителя дивьего племени не покрывала шерсть, на теле не имелось даже волос. Лишь на концах ушей проходя по краю, висели закрученные в спиралевидные хвостики темно-русые волоски. Такие же точно волосы поместились по скосу нижней челюсти, тем представляя довольно жидкую бороденку. Мощный в плечах, с мускулистыми руками и ногами, довольно-таки высокий, много выше чем Волег Колояр, старший дивьих людей был обряжен в белую укороченную рубаху и белую набедренную повязку, каковая обматываясь, огибала талию, бедра и ноги. Один конец той повязки пропускался между ног и создавал видимость шаровар чуть ниже колен, а другой свободно свисал спереди, удерживаясь на поясе тонким золотым ремешком, с пропущенным по краю серебряным орнаментом. На нем также находился, укрывая левое плечо, белый плащ, одним свои концом который продевался под правой рукой и крепился на груди золотой плоской застежкой. На ногах старшего дивьих людей были обуты сандалии, на тонкой подошве, с высокими задниками и загнутыми кверху удлиненными носками, обшитые мелкими разноцветными самоцветами.

По большей частью все представители прибывшего племени были обуты и одеты, как их старший, коль в том имелась надобность. Всего в Млечный Путь прилетело десять дивьих людей, они как пояснил Стынь, стараясь успокоить мальчика, имели особые имена, вельми трудно произносимые на человеческом языке. Потому младший Димург предложил именовать их по этнической общности, как сказали бы люди, по национальности, которая обозначала принадлежность по внешнему признаку. Так старшего дивьих людей, или басилея дивьих людей, было предложено звать Песьиголовцем.

Невысокими в сравнении с басилеем, и верно будучи даже ниже Яробора Живко смотрелись Сихиртя и Ганеш — люди с головой слона. Они обладали способностями и знаниями в короткий срок приручать и обучать обитающих в местности близ Аскаши животных, в частности слонов, с целью использования их силы в строительных работах. У Сихиртя не только голова и морда на ней были слоновьи, но и толстые, короткие ноги на стопах вместо перст имели небольшие копытца. Толстая и дюже морщинистая кожа у Сихиртя казалась бледно-бурого цвета, а высоко-округлая слоновья голова с двумя выпуклостями в ее навершие и чуть сдавленная с боков имела долгий, подвижный хобот, сросшийся с носом и верхней губой. Большими были также уши, этого представителя народа, овальной формы и почасту колыхающиеся и даже слева на морде находился короткий, малость загнутый бивень.

Сихиртя и Ганеш обряженные, как и Песьиголовец, не имея стоп, не были обуты. Ганеш в отличие от своего собрата смотрелся много его мощнее в плечах и имел почти молочного цвета кожу. Однако у него форма головы, морда были слоновьими, имелся также хобот, бивень и здоровые уши. У обоих представителей данного близкородственного этноса отсутствовали волосы, шерсть, а очи переливались удивительным желтым цветом. У Сихиртя почти золотым, а у Ганеша ближе к оранжевому.

Тельхин, четвертый из дивьих людей, головой, ногами, туловищем полностью соответствовал людскому роду. Ну, лишь обладая более значимым ростом и могутностью в плечах. Тельхин вообще был много выше Песьиголовца. Его лицо имело форму сердечка, где лоб казался не только высоким, но и много более широким угловатого подбородка. На том лице впалыми смотрелись щеки, не крупными карие очи и темно-русыми, курчавыми вроде пушка волосы, короткие усы, борода, по краю воочью опаленные. Однако разнился Тельхин с людьми количеством рук, которых у него было шесть, по три с каждой стороны. Только руки у него выходили не как у Кали-Даруги из локтя, а из рамен, потому спина выглядела несколько округлой и горой мускул нависали суставы плеч. Густо поросший шерстью такой же короткой в виде пушка на руках, спине, и груди, он чем-то походил на гомозуль, будто являлся их прародителем… Той самой части, что значилась мастерами в кузнечном и ювелирном деле, або теми способностями сам Тельхин и обладал. Из-за той многорукости он облачился всего-навсего в набедренную повязку, темно-коричневого цвета да сандалии. И еще у него на голове полностью скрывая волосы, маленькие островерхие ушки, часть лба находился низкий по высоте тюрбан. Такие головные уборы Яробор Живко видел раньше на лагманцах, но они смотрелись более плоскими.

Эрдлюит и Яошинь со слегка розоватой кожей были невысокими и несколько худоватыми. У этих представителей общего этноса прямо на удлиненных уплощенно-опущенных плечах, без шеи, располагались необычные треугольной формы головы, вельми также уплощенные. Угловатые макушки тех голов сверху покрывали волнистые белокурые волосы. Само лицо не менее плоское с угловатым подбородком несло на себе вздернутый нос, миндалевидные, темно-зеленые глаза и толстые, выпирающие вишневые губы. Обряженные в плащ и долгополую рубаху, стянутую серебряным плетением пояса на талии, Эрдлюит и Яошинь были не обуты, ибо начиная от колен, имели вместо ног лапы водоплавающих птиц. Достаточно широкие в лодыжках, которые оканчивались передними длинными пятью пальцами соединенными прочными кожными перепонками. Эти два дивьих человека занимались подводными работами, так как подолгу могли находиться под водой, ибо с обратной стороны уплощенных плеч на коих восседала треугольной формы голова, находились широкие жаберные и ушные щели.

Следующих дивьих людей, соответственно Бусыминь, Жен, Менки, можно было бы назвать великанами, волотами, мамаями, асилами, абы по росту они ровнялись с Богами. Конечно не с тройкой могутных сынов Асила: Велетом, Усачом, Стырей, но, определенно, казались не ниже Стыня, Мора и Дивного, находящихся в зале. Их сила, крепость и мощь перекатывалась мышцами на телах, руках, ногах и зрелась даже через тонкую зеленую материю шаровар. Но вместе с тем головы Бусыминь и Жен уплощенные и вытянутые вперед, чем-то напоминали головы птиц, право молвить не имеющих оперенья и клювов, ни имеющих даже волос или шерсти. Хотя плавность их скосов, вытянутость щелей носа, выступающая вперед нижняя челюсть с мелкими рядьями зубов и боковое расположение крупных зеленовато-коричневых глаз (которых оказалось четыре, по два с обеих сторон), и вовсе делали те морды отличными от лиц людей. У Бусыминя был еще хвост, толстый у основания и плавно сужающийся к концу, почасту располагающийся горизонтально полу.

Менки отличался от собратьев великанов тем, что имел сразу две головы, впрочем, они были у него обычными человеческими, самую толику островатыми к макушке, где поместились черные курчавые волосы. На мощных плечах Менки головы, небольших размеров, в сравнении с туловищем, размещались диагонально на высоких шеях. Достаточно красивыми были лица на тех головах, несомненно, схожие меж собой. Каплеобразные с мужественными чертами, мясистым носом и большими выпирающими ноздрями, полными бледно-алыми губами, с крупными темно-бирюзовыми, словно болотного цвета очами, у которых высоко вздернутыми смотрелись уголки.

Однако особенно поразил взгляд юноши последний из дивьих людей, которого ему представил Стынь. Онар, такой же мощный, высокий и сильный, как Песьиголовец, вовсе не имел головы и шеи. Лицо у него, хотя и выглядело приятным, располагалось в верхней части груди. Округлой формы оно, слегка выступая вперед над общей поверхностью груди, завершалось округлым подбородком. Высоким и гладким был лоб того лица, дугообразными, тонкие брови, орлиным нос и узкими алые губы. На лице Онара даже зримо проступали впалые щеки, крупные ярко зеленые очи с квадратными, коричневыми зрачками, да черные усы огибающие уста. Здоровущие с продолговатыми мочками уши, находились на плечах Онара. Понятно, что, как и в случае с великанами, Онар не имел верхнего одеяния, обряженный токмо в черную повязку-шаровары, и сандалии.

— Неужели, — шепнул в ухо Стыня Яробор Живко, когда тот закончил представлять прибывших дивьих людей. — Надо было их так безобразить?

— Говори, мой милый, громче. Не стоит шептать. Они все равно тебя не понимают, — вставил бархатистым баритоном Дивный.

Старший Рас ноне восседал в середине залы маковки на облачном кресле и порой вельми нежно поглаживал перстами тыльную сторону длани левой руки Мора, оный опершись об облокотницу, стоял подле. Мор последнее время был вельми взволнован состоянием Отца, посему почасту гневался даже на несущественное. Особенно, от сего негодования доставалось бесицам-трясавицам, почасту вступающим в долгие диспуты с Господом по поводу заживления его руки. Потому после очередного пуляния в одну из них гнева, что вельми прискверно отразилось не только на ее самочувствие, но и внешнем облике, все общение с теми непокорными созданиями на себя взяла Кали-Даруга, абы не волновать милого мальчика Господа Мора.

В общем, как правильно ранее отметила рани Черных Каликамов, утомленность Першего не благостно отражалась на членах его печищи. И если Мор беспричинно гневался, то Стынь находился все время в удрученном состоянии и оживлялся только когда на маковке появлялся Ярушка. Присутствие старшего Раса за эти дни довольно-таки положительно сказалась на обоих младших Богах, и они несколько успокоились. Ибо Дивный подолгу с ними беседовал, обнимал и голубя волосы снимал всякую тревогу.

— Не понимают? — встревожено и много громче сказал мальчик и повернул голову в сторону диагонально сидящего старшего Раса.

— Конечно, моя драгость, — бархатистый баритон Дивного, так схожий с голосом Вежды, точно и не звучал, а плыл. Единождым своим течением… полетом снимая напряжение с младших божеств. — Они ведь говорят по-другому, на ином языке, и, чтобы они смогли понять земную речь им надобно обучиться, как и другим существам, что днесь ты встречал. У всех свой язык, им родственный, непонятный для землян. Порой даже не формой, а способом передачи и приема. Но ты не тревожься, мой дорогой мальчик, Кали-Даруга все устроит, и вмале они будут на Земле, чтобы возглавить восстановление твоего града.

— Интересно, — все еще не отводя взора от лица Зиждителя, и ощущая потребность подойти к нему, протянул Яробор Живко. — А Боги? Вы как говорите? У вас тоже свой язык?

— Вне сомнений свой, — ответил за Дивного Стынь.

Младший Димург как-то по особенному чувствующий желания мальчика, подхватив его под подмышки, поднялся вместе с ним с корточек. Господь в несколько шагов достиг кресла Дивного и посадил Ярушку к Расу на колени. Зиждитель немедля приобнял юношу за плечи и прижал к своей груди. Он все также неторопко, что было всегда его сутью, склонился к голове Яробора Живко и нежно прикоснулся к макушке губами.

— Мы Боги говорим по-разному, — все еще не разгибаясь и словно вдыхая ту молвь в голову мальчика отозвался Дивный. — По одному со своими творениями, по другому с людьми и иначе друг с другом. И это не столько мысленно, сколько на иных частотах колебания среды, оные находятся за пределом слышимости не только для человеческого уха, мозга, но и для способностей любых других созданий.

Перед самым отлетом из Млечного Пути Дивный побывал в дольней комнате пагоды. Попытавшись, еще раз убедить старшего брата в необходимости отправится в Березань.

— Отец, я прошу тебя, — не скрывая своей тревоги, протянул Рас, и, огладив волосы старшего брата перстами, прикоснулся губами к его виску, очам и крыльям носа. — Еще раз прошу исполнить предложение Родителя и посетить Березань. Недопустимо Отец, что ты так утомлен… Даже Мор не в состоянии оттого беспокойства себя контролировать, а драгость малецык Стынь столь подавлен. Я боюсь, что у него вновь начнутся отключения, не подвластные ему. И стоит ли его вообще увозить и отдавать Вежды, оный поколь еще слаб и быстро утомляется? Сможет ли малецык отвлечь Стыня, успокоить?

— Завезешь Стыня к малецыку Воителю в Галактику Блискавицу, — чуть слышно откликнулся Перший, едва шевельнув правой рукой, точно жаждая ее вздеть, и, приголубив младшего, с тем умиротворить. — Кали-Даруга уже с Воителем обо всем столковалась, и он обещал помочь Стыню с его новыми созданиями.

Дымчатые облака выря на каковых ноне возлежал старший Димург были вдоль и поперек иссечены тонкими образующими лучи черными полосами, сходящимися в единый и вельми мощный световой сгусток как раз в том месте, где полотна испарений касались головы Господа. Перший медлительно приподнял голову и под ней появилась небольшая черная воронка, с округлыми бортами, точно исполняющая роль присоски. Ибо выпустив из своих объятий саму голову и часть шеи Бога, она пульсирующе задвигала своими черно-синими стенками и единожды втянула в себя дотоль торчащий длинный, остроконечный шип.

— И не бойся… Стынь окончательно поправился, або отключений за последнее время не выявлено, впрочем, — продолжил медлительно сказывать Димург. — Сам побудь в Блискавице подле Стыня, так как Мерик остался у Вежды… Посему не оставляйте малецыка без присмотра. Обобщенно и ты, и Воитель знаете, как надо поступать коли будут обострения в состоянии здоровья нашей бесценности… Посмотришь, ежели Стынь, у Воителя отвлечется, пусть останется у него. Тем паче днесь подле Воителя Дажба, да и малецыки, как мне доложили, в ближайшее время собираются населять людьми вновь заработавшую систему в Блискавице. Сие может оторвать от удрученности Стыня… Впрочем, укажи Воителю посем перенаправить малецыка к Вежды, только прошу тебя, пусть передаст Стыня с рук на руки. Он давеча прибыл на своем сумэ без Мерика, очевидно, Вежды не проследил за тем отлетом, посему ноне передашь ему от меня, пусть будет внимательней. А после залети и проверь Темряя и Опеча.

— Опечь днесь с Небо и Седми в Багряной Зимцерле, — участливо проронил Дивный, и, протянув руку к голове слабеющего прямо на глазах брата придержал ее, абы тому не нужно было тратить силы. — Не тревожься за него. Небо его сразу забрал, как только получил указания Родителя и узнал от Седми о твоем состоянии. А Темряя заберу я. Непременно залечу в Уветливый Сувой и заберу, пусть побудет со мной поколь… Отец… Отец, разве можно было так спешить, — голос Раса слышимо задрожал и дрогнул он весь сам сопереживаючи брату. — Прошу тебя, мой дорогой Отец, давай направимся ноне в Березань. Родитель обещал обесточить лишь три-четыре Галактики, из новых и поколь не обитаемых… ничего существенного.

— Нет, мой бесценный малецык, сейчас не могу, — не менее полюбовно отозвался Перший и ласково улыбнулся младшему брату. — У меня не хватит сил долететь до Березани, ноне надобно немного утишиться… а там… погодя это обсудим.

Глава тридцать четвертая

— Кали-Даруга я прошу тебя спокойно поговорить со мной, — молвил Дивный и глас его прозвучал слышимо напряженно.

Этот разговор случился перед самым отбытием Зиждителя. Дивный тогда пришел к демонице в комнату на маковке, что верно дотоль никогда и не творил. И сделал это, поелику пред тем несколько раз посылал к ней зов, но, так и не дождавшись ее прихода, решил отправиться сам. Может старший Рас и не снизошел бы до того похода, коли б не его тревога за старшего брата и вина… Вина, которую он неизменно ощущал пред Першим и Кали-Даругой за гибель Светыча. Вне сомнений Кали-Даруга всегда находилась на особом месте у всех Зиждителей, ее услугами всегда пользовались Расы, Атефы, к ее мнению всегда прислушивались. Она обладала особой властью и местом во Всевышнем, еще и потому что на самом деле подчинялась одному Родителю.

Квадратная комната живицы смотрелась достаточно большой. Там и стены, и пол были обиты темно-синей полстиной с высокой ворсой. А свод, ровный, голубой, отполированный до блеска, удерживал на своей поверхности три мощные серебряные пятиконечные звезды, испускающие из себя долгие лучи света и наполняющие помещение легкой фиолетовой дымкой. Впритык к стене, супротив той в каковой находился вход (в виде поигрывающей легкой клубящейся завесы), стояла низкая широкая тахта без ножек, устланная черной бархатистой материей и усыпанная красными подушками разнообразной формы, в виде треугольника, прямоугольника, квадрата, овала и даже ромба, почитателями коих оказалась рани Черных Каликамов.

Ложе демоницы было столь огромным, что занимало не менее трети комнаты, почти касаясь своими боками ее угловых стен. Пред тахтой, впритык к правой стене поместился коротконогий стеклянный столик, с шестиугольной столешницей, опирающийся на шесть гнутых тонких ножек. На столике находились два стеклянных, пузатых кувшина с долгим тонким носиком и изогнутой, в виде дуги, ручкой, заполненные желтой и зеленой жидкостями до средины, да полусферическая деревянная чаша. Обок столика располагалось деревянное кресло-качалка, плетеное из тонких фиолетовых ветвей какого-то растения, с высокой спинкой, широкими подлокотниками, укрытое шелковистой материей.

Стоило только Дивному войти, сквозь завесу, в комнату демоницы, дотоль покачивающейся в кресле, как последняя мгновенно поднявшись на ноги, как того требовало приличие, поклонилась. Однако это был точнее всего не поклон, а больше походивший на приветствие, как ровне, кивок. Ибо уже миг спустя рани вельми хмуро зыркнула в лицо Зиждителя и на предложение его выслушать не то, чтобы не ответила… кажется, никак не отреагировала.

— Я знаю, — все тем же взволнованным голосом протянул Дивный. — Что ты на меня и Небо до сих пор гневаешься. Оно и понятно, ибо мы оба, и я, и Небо виноваты в гибели нашего милого Светыча. И эта боль до сих пор нами не пережита, как и Першим, и тобой.

— Если бы Зиждитель Небо не канючил, как он почасту делает, — торопко отозвалась Кали-Даруга, воочию жаждая высказать накипевшее. — Ссылаясь когда надобно пред Господом Першим, что он младший, наш дражайший мальчик, был бы жив. Потому как в тот раз Господь долго не знал, как поступить, на что решиться. Светыч был слишком хрупким, нежным мальчиком, было сразу ясно, вы — Расы! — Демоница сделала особое ударение на величание печищи богов. — Не сумеете его взрасти, научить и поддержать. Слишком Зиждитель Небо… да и вы, уж простите меня за откровенность Зиждитель Дивный, слишком вы требовательны, притязательны и строги. Не всякий мальчик сможет это вынести. Вам нужны особые сыны, такие мальчики, как Зиждитель Воитель и Зиждитель Словута. Не допустимо взращивать вам — Расам Господа Седми, Господа Огня или Зиждителя Дажбу. Потому как тогда мальчики будут или слишком мятежными, неподатливыми, как первые два, либо как дражайший Зиждитель Дажба субтильными. Однако ни вы, ни Господь Перший, ни даже Родитель, ни желаете в том вопросе меня слушать. Посему такая беда случилась с нашим Светычем, и чуть было не произошла с мальчиком Опечем.

— Небо! Ведь это Небо удалось вернуть в лоно печищ Опеча, — будто, как щитом прикрываясь, попытался оправдаться Дивный и черты его лица недвижно замерли, по большому счету, как и сияние на коже.

Ноне Бог то ли, чтоб не смущать рани, то ли, чтоб побыть наедине с ней, не одел венец, а посему лучи света нисходящие с серебряных звезд в своде предавали его темно-русым волосам легкое омеднение.

— Лишь поэтому я с вами, с Расами и стала говорить без принуждения, — скоро выпалила демоница и в ее черных очах всполошено заметались золотые лохмотки. — Потому как вы спасли нашего милого мальчика Господа Опеча. Но это не значит, что я простила вам гибель Светыча, и все, что по вашей вине после испытал мой дорогой Господь Перший.

— Я потому и пришел, чтобы поговорить о брате, об Отце, — несколько понизив голос, молвил Дивный, и, тронувшись с места, неспешно прошелся повдоль стен комнаты, описав в ней прямоугольный угол по ходу движения. — Прошу тебя, коли старшему брату в ближайшие три-четыре асти не станет легче, и зримо не спадет утомляемость сообщить о том не только Родителю, но и мне. Думаю, я тогда увезу Отца в Березань силой. Мне кажется, наш дорогой Отец не просто утомлен, он надломился. И сам того не понимает.

— Как же вы увезете Господа Першего силой? — допрежь бушующее негодование в гласе рани Черных Каликамов сменилось на беспокойство. Она слегка развернула голову, следя взглядом за прохаживающимся Зиждителем. — Ведь Ляды не выведут пагоду без разрешения своего Творца Господа Першего.

— Я о том уже подумал, — казалось, старший Рас радовался тому, что демоница заговорила с ним так благодушно, и посему легохонько улыбнулся, отчего враз затрепетали волоски усов и бороды, прикрывающие его губы. — Вмале сюда прилетит мой айван, его приведет малецык Огнь. Он осмотрит системы в Млечном Пути, да увидится с Отцом и Ярушкой, ибо вельми жаждет встречи с Крушецем. Но сие, конечно, коли позволишь ты. Я хотел было прислать Словуту, но малецык, — Бог прервался на миг, и едва глянув на демоницу, много тише дополнил, — настоял.

— Вот, — гулко дыхнула Кали-Даруга, словно поймав Дивного на чем-то дюже скверном. И зябью пошла голубоватая кожа на ее лице. Однако данное недовольство длилось совсем малую толику времени, и уже погодя она поучительно добавила, — о чем я все время и толкую. Как это так младший Бог и настоял. Разве это естественно… Ну, да будет о том, — явственно уступая Дивному отметила рани. — Конечно, ежели мальчик Господь Огнь прибудет, повидается и с Отцом, и с Господом Крушецем, это им всем будет полезно.

— Хорошо, — старший Рас, вероятно, не ожидал, что демоница пойдет на уступку, зримо проявив теплоту в отношении него. — Если состояние Отца не улучшится, — останавливаясь, досказал Дивный, и с не присущей для него мягкостью воззрился на рани. — Я подцеплю к своему айвану пагоду и уведу в Отческие недра, Отец того по слабости и не приметит.

Кали-Даруга согласно кивнула. Она, днесь точно не желая, али не в силах, голову не подымала, потому не смотрела на Зиждителя, устремив взор малеша в бок, оглядывая курящуюся синь завесы. Ярко блеснули сапфиры в ее венце, светом своим переплетаясь с лучами серебристых звезд, создавая над головой демоницы легкую серую дымку. Похоже, рани Черных Каликамов, таким образом, прикрывала свои мысли, не желая, чтобы ее прощупывал старший Рас. Впрочем, тот и не прощупывал, он был доволен тем, что Кали-Даруга за столь долгий срок после гибели Светыча заговорила с ним без указаний и обязательств… заговорила, да еще так благодушно.

— Теперь по поводу просьбы Отца, — произнес, наново начиная беседу Дивный, с нежностью поглядывая на демоницу, и, несомненно, любуясь таким уникальным и сильным созданием старшего брата. — Каковую, он мне оногдась передал. Скорей всего данная просьба была направлена тобой, и, чтоб не беспокоить Отца даю ответ тебе… Тебе, наша милая девочка, Кали-Даруга.

Вельми ласково протянул Дивный и из его уст сие речение, словно выплыв, окутало своей теплотой рани, отчего она резко вздела голову, чтобы все-таки увидеть Бога. Ее спина несколько изогнулась, а в лице единожды блеснуло удивление и мягкость.

— По поводу какой-то там сияющей искры, — пояснил старший Рас узрев непонятливость демоницы. Та вновь качнула головой, но теперь явственно понимая, о чем идет речь. — Я передал просьбу Небо и Дажбе о том, чтобы оставить сияющую сущность для Крушеца. И намедни получил ответ от Дажбы. Ибо малецык находится у Воителя в Блискавице и посему припозднился с сообщением. А Небо, сразу дал согласие, обаче, также как и Дажба. Так, что теперь Кали-Даруга вызовите Гриб-птицу. И пусть она проследит за интересующей вас сияющей искрой. И не забудьте, конечно, установить на ней маячок, чтобы случайно ее не забрали наша Моголь или Ногай и не перенаправили в общее хранилище Расов Дидилию в Галактику Косматый Змей. Откуда, как ты понимаешь сама, дорогая наша девочка, ее будет потом проблематично изъять.

Глава тридцать пятая

Месяц жовтень, или как его называли синдхистанцы, азвина только начинался, а вместе с ним закончился сезон дождей-варша, такой сырой для непривыкших людей рао… Людей рао, ноне которых Яробор Живко стал величать синдхусами. Ибо поселившиеся подле реки Синдхи народы рао, в частности влекосилы, в отличие от бородатых местных жителей, брили бороды и оставляли усы, да хохлы на голове. Может это самое название синдхи и усы, целого объединения влекосил, кыызов, тыряков и аримийцев (отличительно также не имеющих бороды) прижилось вследствие того, что местные жители уважительно обращались к ним короткой репликой «усы». Самого Яробора Живко синдхистанцы величали как Ярый Жива, иноредь преобразуя Жива в Сива.

Не только ступа, но и вышедшие из нее погодя дивьи люди, поразили умы синдхистанцев так, что они стали почитать рао самим Богом. А дивьих людей, подчиняющихся ему безоговорочно, его помощниками. Как и обещал Дивный, его люди вскоре говорили на языке лесиков и влекосилов в совершенстве. Они также разговаривали, с той же легкостью на кыызском, аримийском и языке синдхистанцев так, что теперь юноша не нуждался в как таковых толмачах. Песьиголовец иногда, ей-же-ей, сопровождал свою речь едва слышимым шипением али гулким выдохом, отчего Яробору Живко казалось таким побытом, он добавлял какие-то слова из собственного языка.

В короткий срок дивьи люди сформировали бригады из местных жителей и синдхусов и принялись восстанавливать Аскаши. Сперва, как и понятно, центральный дворец. И днесь пригодилась сила и рост мощных великанов-людей Бусыминь, Жен и Менки, так как они втроем с легкостью подымали огромные блоки. Дотоль синдхустанцы никогда не использовали труд слонов, всего-навсе волов, лошадей, но прибывшие Сихиртя и Ганеш не только обучили людей искусству управления слонами, но и в короткий срок организовали из тех животных работные группы. Обладая способностью мысленного ими управления, Сихиртя и Ганеш обходились малым количеством погонщиков как таковых, привозя из дальних карьеров на слонах каменные глыбы, дерево и иные строительные материалы.

Незаменимой помощью стали способности многорукого кузнеца Тельхина, каковой не только использовал помощь местных мастеров, но и сам обучал новых подмастерьев. Эрдлюит и Яошинь со своими бригадами приводили в порядок ров и мост перед городом, а Онар, как, оказалось, чинил с более-менее толковыми каменщиками, ювелирами барельефы, узоры, изваяния на стенах построек и дворцов. Абы не только обладал на то способностями, но и привез с собой какие-то уникальные растворы и устройства, для производства скорых работ. Хотя всеми в целом работами управлял их старший Песьиголовец.

Почасту в эти месяцы, несмотря на дожди, Яробор Живко приезжал в Аскаши, каковому также желал даровать вмале новое величание, и обходил ремонтируемые али вновь возводимые помещения. Он всегда в такие моменты был сопровождаем Песьиголовцем, Волегом Колояром или Ксиу Бянь. Сам басилий дивьих людей всегда в отношении рао проявлял почтительность, в отношении же к работникам оказался достаточно строгим и даже безжалостным… Безжалостным, потому как торопился.

Рани Темная Кали-Даруга (каковой басилию их Творец Дивный перед отбытием повелел безоговорочно подчиняться) указала Песьиголовцу починить дворец в течение одного земного года, что обобщенно из-за разрушенности самого града, нехватки строительного материала, было проблематично сделать.

Поколь же синдхусы обживали неширокую долину недалече от города, где они соорудили для себя небольшие жилища, подобные постройкам местного населения. Данные домики строились вельми в короткий срок и были довольно-таки удобны для проживания. В углубления, укрепленные камнями, вставлялись деревянные столбы, оные меж собой соединялись бамбуковыми перекладинами. Сами стены в таком жилище делали глинобитными или бамбуковыми, а крыши творили из соломы. Порой дома приподнимали над уровнем земли и полы выстилали деревянными досками.

Яробор Живко, Айсулу и маленькая Агния жили именно в таком, приподнятом над землей, жилище, чтобы в помещение не заползали змеи, вельми наполняющие сей край. У рао была отдельная, хоть и небольшая, комната, рядом через тонкую перегородку поместилась горница супруги и дочери. Оба помещения, имея тканевые завесы, вели в общую комнату, где проживали апсарасы. Широкой была также открытая веранда дома, имеющая токмо крышу, и лестница.

Прошедший сезон дождей принес с собой прохладу, влажность воздуха и кучу комаров, от укусов которых у некоторых людей рао развивалась так называемая болотная лихорадка. Право молвить синдхистанцы умели лечить ее при помощи желчного пузыря местной рыбы, использование которого в сухом виде раз в день, приносило некоторым даже полное выздоровление.

В этот раз Яробор Живко пришел в город вместе с Волегом Колояром. Юноша уже третий день чувствовал слабость, но не подавал виду. Несмотря на уговоры Толиттамы сходить в ступу к бесицам-трясавицам на осмотр, только отнекивался, ссылаясь на усталость. Он конечно знал, что коли отправится туда, незамедлительно будет доставлен Трясцей-не-всипухой на маковку четвертой планеты… На маковку, где после отбытия Зиждителей и короткого хоть и яркого по впечатлениям посещения ее Огнем, ноне было так пусто.

Огнь, поразил Ярушку, не только схожестью с Небо и Першим одновременно, но и своим внешним обликом, отсутствие бороды, усов, огненно-рыжей, копной длинных волос (которые Бог схватывал позадь головы в конский хвост), да удивительной по цвету и форме радужной оболочки глаз. Занимающие почти полностью все око, ромбические по виду радужки имели радужнозеленый цвет, в коем переливались, переплетаясь с зеленым, красный, оранжевый, желтый, голубой, синий и фиолетовые оттенки, полностью утаивая внутри той мешанины сам зрачок. Теплота, которая исходила от Зиждителя, ощущалась такой мощной, и Яроборка прижавшись к нему в первый момент встречи, нежданно осознал, что Крушеца и Огня связывают особые чувства, которые мгновенно всколыхнулись волной нежности в его плоти, а может только в мозгу.

Перший хоть и приходил в залу маковки с пагоды, для встречи с мальчиком, был еще зримо утомленным и быстро терял силы так, что порой внезапно отключался, переставая на что-либо реагировать. В такие моменты застывало не только движение на его трепещущей коже, гасли редкие пежины золотого сияния инолды проступающее на ней, останавливалось течение крови по оранжевым паутинным кровеносным сосудам. Когда такое отключение случилось первый раз, Яробор Живко от страха громко закричал, и сие благо, что Кали-Даруга в мгновение ока явилась по тому зову… Ибо такой крик мог подхватить Крушец и, очевидно, навредить без того больному Першему еще сильней. Поэтому с того самого страшного для юноши момента, когда он подумал, что Перший умер, они более не оставались в зале вдвоем. Там теперь всегда присутствовала рани, коя хоть и сидела, молча, не участвуя в медлительных беседах Бога и человека, в надобное время могла успокоить мальчика.

Легкая слабость к тому времени, когда кони подвезли Яробора Живко и Волега Колояра к мосту через ров, местами восстановленный, сменилась несильным ознобом, точно он замерз. Шелковая рубаха, ибо на дворе было довольно-таки тепло, днесь не согревала, а вспять холодила плоть.

Рао и Волег Колояр спешившись, степенно миновали мост и войдя через ворота, где открытая правая, кованная створка сияла новизной и была полностью восстановлена в своем первоначальном виде, увитая по краям переплетением тонких дуг, направились вперед по площади. Навстречу идущим, вже торопливо спешил Песьиголовец. Он, как и всегда, поравнявшись с рао и осударем, резко дернул вниз головой, отчего закачались его уши, да торопко молвил:

— Вы плохо выглядите господин. Вы, не заболели ли случайно, этой болотной лихорадкой? Вельми скверное заболевание, я вам доложу.

— Нет, — неспешно роняя слова, отозвался Яробор Живко, несмотря на озноб с интересом разглядывающий террасное возвышение, где раньше помещалось изваяние Бога, а днесь уже даже не имелось ног. Только остались небольшие выемки. — Я не заболел. Просто устал. Вчера допоздна задержался в мастерской Онара, решая кому тут воздвигнуть образ… чур.

— Скульптуру, господин, — подсказал Песьиголовец, внимательно обозревающий стоящего супротив него юношу.

Яроборка легохонько кивнул, соглашаясь с басилеем дивьих людей, припоминая огромные точно хлебные амбары лесиков мастерские Онара (построенные по образцу домов местных жителей), расположенные также за пределом Аскаши, где он большей частью и восстанавливал скульптуры, статуи, ваяния.

— И, что вы решили, господин? Кому здесь поставите скульптуру? — вопросил Песьиголовец, да степенно развернувшись в направлении возвышения, теперь оглядел и его.

— Ничего не решил… я думаю, — ответил Яробор Живко и судорожно передернул плечами, ибо порой его потряхивал озноб много сильней, очевидно, набирающей силы. — А, ты, Песьиголовец, что о том мыслишь? — поинтересовался рао, и, чтоб не выдать своего состояния тронулся с места, неспешно обходя террасное возвышение справа.

— Мое мнение господин, надо восстановить прошлое скульптурное изображение. Абы стоял тут тот, кому и положено, — как-то не очень бодро протянул басилий дивьих людей. — Как в целом и узоры, и каменные изваяния, рисунки, орнаменты. Понеже я уже говорил и повторюсь, великие мастера гипоцентавры, оные являются строителями Аскаши, заслуживают, чтобы мы, дивьи люди, сберегли всю уникальность их зодчества.

Это правда, еще в первый раз побывав в городе, Песьиголовец не только подтвердил слова королевы марух о том, что строителями его являлись гипоцентаврам, но и показал Яробору Живко на отдельных сохранившихся росписях изображения гипоцентавров.

— А почему в росписях стен также присутствуют существа из человеческих преданий? Такие как змеи-драконы, инроки, волшебные птицы, — вельми заинтересовавшись изображениями, вопросил у Песьиголовца Ярушка, перстами бережно огладив едва зримый рисунок получеловека — полуконя на стене в одной из галерей. — Существ, которые наполняют наши сказы, и не только лесиков, влекосил, но и аримийцев? Таких как бадняк, зимиулан, орочи, оных мы относим к многоголовым змиям, а аримийцы к драконам? Али волшебных птиц алконост, вещиц, гаган, гамаюнов, леснь-птиц, магур. В Аскаши, как я увидел, присутствуют образы инроков, инорогов, вындриков из легенд лесиков. Волшебных зверей, напоминающих мощных туров, увенчанных одним аль двумя долгими рогами. Считают лесики, что инрок повелитель подземных краев и ключей… У нас инрок всем зверям отец, — стал сказывать кусок самого предания рао,

Была на сем свете засуха,

Не стало добрым людям пития.

Пития, мытья;

Он копал рогом сыру мать-землю,

Выкопал все ключи кипучии.

Басилий дивьих людей медлил совсем чуть-чуть с ответом, а после наново тряхнув головой, вроде опуская ее ниже, негромко отозвался и голос его наполненный слышимым рокотанием, похоже, отразился от стен продолжительным эхом, разлетевшись в обе стороны по сей полутемной, полуразрушенной галерее:

— Господин, эти существа, что изображены на стенах жилищ града, никогда не обитали на планете Земля… Могу с уверенностью сказать, что никогда возможно и не бывали в Солнечной системе. Часть из перечисленных вами, такие как алконост, гамаюн, магур, являются Творениями самого Родителя и выполняют лишь его поручения. Другая же часть существ, относится к животным и пресмыкающимся, и сотворена Господом Першим, або Господь почасту создает удивительные творения, кои обитает в иных Галактиках нашего Всевышнего. В частности инроки живут в Северном Венце в системе Карнеол, Волошка и Моховка, и как понятно, не являются в сих системах, где управляют гипоцентавры, нечто большим, чем простые звери… Гаганы, леснь-птицы и, к примеру, рарашки, коих относят не к птицам, а к летающим животным, также обитают в разных системах Северного Венца. А упомянутые вами бадняки, зимиуланы, орочи, определенно, относимые по своему строению, к вельми крупным, летающим змеям, проживают только в Дымчатом Тавре, где также почасту бывают гипоцентавры. Так, что виденные вами, господин, создания хоть и существуют, но изображены тут только, как воспоминания о близких местах и существах в понимании самих строителей Аскаши, гипоцентаврах. — Песьиголовец, прервался, легохонько раздались его телесного цвета губы, або более широко раскрылась сама пасть, живописуя улыбку, и он вроде как ухмыляясь, дополнил, — впрочем, также как и сами ваши легенды. Ибо высказанное вами предание, я самолично слышал в системе Моховке на планете Вындрик от гипоцентавров, где отмечена самая большая численность обитающих инроков. Однако предание, точнее даже летопись планеты звучала несколько иначе:

У нас инрок всем зверям зверь,

Была на Вындрик планете засуха,

Не стало добрым животинкам пития.

Пития, мытья;

И стали гипоцентавры сыру землю копать,

Да кипучии ключи, крыницы, родники с под почвы высвобождать.

Басилий дивьих людей также высказался по поводу центральной скульптуры, которая, как он полагал, была поставлена в Аскаши Першему, Отцу гипоцентавров. Потому он все время поддерживал идею восстановления этого города в том виде, который первоначально вложили в стиль гипоцентавры, поелику был хорошо знаком с основами того зодчества.

— Нет, — не громко отозвался Яробор Живко и оглянулся, уже, и, не скрывая от идущего от него справа Волега Колояра свою близость к Богам, хотя не желая, чтобы о ней слышали не посвященные. — Господь Перший не хочет, чтобы ему тут ставили чур, вернее скульптуру. Он сказал, новое время, новая вера, новые Боги.

Рао смолк… Смолк потому как уже создал основы новой религии… веры… уже рассказал о ней Отцу. И Перший, вопреки слабости внимательно все выслушал и даже не нашел, что в ней поправить. Так как она, по-видимому, пришлась по нраву и ему, ибо не содержала в себе огромного количества обычаев как у лесиков и влекосил, и была проста, понятна для человека.

По новой вере, которую юноша назвал «истая», что означало истинная, точнее даже подлинная, настоящая, Бог, как Творец был един. Не то, чтобы один, а именно един, определенно, в том единение, в той целостности и сплоченности Яробор Живко пытался передать царящую меж Богами родственность, любовь, взаимовыручку и заботу, основой которой слыл именно Темный Господь Перший. Поэтому рао не стал разделять Богов, выделяя средь них того или иного. Он убрал их имена и легенды о них, вымыслы, предания и просто людские домыслы. Оставив их центральное обобщенное понятие Творца.

Творца — предвечного, всесильного, всепронизывающего. Однако при том недоступного для понимания людскому разуму. Так, словно неможно было представить человеку безграничность космического пространства, мощь созданных систем, звезд, планет. У Творца не имелось имени, впрочем, его можно было величать Любовь. Ибо Бог этим чувством пронизан, напитан милосердием и теплотой в отношении своих созданий, не только людей, животных, птиц, но и удивительных существ, племен, коими была наполнена Вселенная. Творец любил все свои создания одинаково, потому не выделял одних пред другими, уравнивал тем в человеческом обществе мужчин и женщин, предоставляя им одинаковые права и возможности.

Теперь считалось, что это Бог, выразив свою сущность через мирозданье, породил не только вещественное, облеченное плотью (то самое, что мы видим, вдыхаем, к чему прикасаемся), но и неосязаемое, одначе всегда сопровождающее нас: чувства, мораль, красоту. Человек-истист, более не верил, как влекосилы, кыызы, лесики, аримийцы в загробную жизнь после смерти. Ушли такие понятия как Луга Дедов, Небесные Чертоги, Пекол. Тем не менее, Яробор Живко не лишил человека души, все же первоосновой существования для него поставив саму жизнь… Жизнь, в которой свободная воля, ответственность за поступки и забота о близких была изначальна, а противопоставлением ей считалась ненависть, жадность, зло, принуждение и насилие. После смерти душа наполняла собой окружающее ее мирозданье, будто растворяясь в самом Творце, что всегда и вечно присутствовал в каждом даже малом своем создании. Потому и должна была она — душа при жизни сберечь в себе лучшие качества и признаки.

Яроборка после одобрения новой веры Першим, рассказал о ней не только Волегу Колояру, ближайшим своим людям, но и в целом синдхусам. Как и можно догадаться люди не смогли противостоять мощи божественных существ, таких как бесы, лебединые девы, блазни. Не ведомо как они отреагировали на те, скажем так новые учения, отступления от прежних традиций (за оные, когда-то даже хотели пожертвовать собственными жизнями), но ноне они, увы! большей своей частью были сами себе не подвластны. Посему смиренно приняли и сами верования, и все то, что она с собой принесла. Ведь отступление от прежних традиций свелось в частности и к отмене почти всех основных праздников, абы они были сведены с почитанием определенных Богов. Теперь Яробор Живко решил ввести праздники связанные только с важными событиями в истории своего народа, того самого разнородного, ноне объединенного под единым названием синдхусы. И первым таким событием стало обретение нового града, а значит и день рождения новой веры, да как итог начало нового года, выпавшего на первые числа кресеня, или как его называли местные жители месяца асадха.

Нового города… поселения… которому рао должен был придумать новое величание. И все больше в тех думах склонялся к имени Златград. Тем самым выделяя его не столько обилием того элемента, сколько близостью его сияния к общему признаку кожи всех Зиждителей.

Быть может из всех людей, что днесь оказались подле рао, именно Волег Колояр дольше всех сомневался в необходимости тех изменений. Он подолгу беседовал с юношей, иноредь даже горячился, а все потому как бес более не давил на его мысли. Потому — то Яроборке и пришлось поведать осударю много того, чего не знал никто из людей. А именно о близости его к Богам, об их количестве, значимости в печищах и роли в построении систем.

— Если Господь Перший не желает, чтобы восстанавливали его скульптуру, значит от этого надо воздержаться, — вставил, наконец, в затянувшуюся тишину Песьиголовец, и придержал под руку юношу. Ибо того нежданно резко качнуло вправо. — Нельзя идти против желаний нашего Творца.

— Вашего Творца? — удивленно переспросил Яробор Живко и немедля остановившись, воззрился снизу вверх на мощного даже в сравнении с осударем басилия дивьих людей. — Разве ваш Творец не Зиждитель Дивный?

Рао почасту при дивьих людях употреблял не только имена Богов, но и положенные им приставки Зиждитель али Господь. Лишь при Песьиголовце и, конечно, апсарасах он мог позволить себе стать ровней с Богами и не следить за собственной речью. Сейчас создавая новое течение веры, которая, как думал юноша, принесет его людям радость бытия, он почитай все время находился в напряжении, и только при особых существах мог расслабиться.

— Мы просто принадлежим печище Расов, — торопко пояснил Песьиголовец, неотрывно наблюдая, как кожу на лице мальчика особенно на щеках стал заливать густой румянец. — Но творили нас Господь Перший и Зиждитель Дивный вместе. Вельми давно, на заре Галактического зарождения. Потому в нас сочетаются столь противоречивые на первый взгляд признаки: людей, животных и птиц. Так как Господь Перший есть Творец животного мира, а Зиждитель Дивный птичьего. Первоначально мы принадлежали обеим печищам, но когда Господь Перший сотворил гипоцентавров, он передал права на нас Расам. Господь Перший так делает часто, поелику вельми привязан к своим Братьям и Сынам, и никогда для них ничего не жалеет. Однако мы, дивьи люди, до сих пор почитаем на равных двух великих Богов Творцов. Потому с легкостью подчиняемся созданиям Господа Першего и конечно вам… вам, наш величественный господин.

Песьиголовец замолчал и низко поклонился. Он, неизменно говоря длинно и вельми складно, клонил голову и смотрел на мальчика с такой нежностью, словно видел в нем своего любимого сына.

— Я того не знал, — тихо протянул Яробор Живко отвечая басилию дивьих людей той же теплотой взгляда.

Дивьи люди, как знал из пояснений Песьиголовца, рао, жили в Галактике Косматый Змей, в системе Меру, на достаточно крупной, четвертой по счету от единственной звезды Сувар, планете Кенькефаль. У них подобно человеческим родам, существовало мужское население и женское. Мужчины и женщины на равных работали, растили детей, и осуществляли помощь иным создания Расов. Продолжительность их жизни во много раз превосходила бытие человека, хотя сами дивьи люди не являлись существами, чью суть составляли сияющие искры, с тем все же они оставались очень близки Богам. И в свое время предки дивьих людей помогали Расам растить человеческие народы, обучая их искусствам, кузнечному, ювелирному, строительному и даже ратному мастерству, лишь спустя время в том их заменили белоглазые альвы, гомозули и даже духи. Хотя с тем эти существа и сейчас продолжали оказывать помощь, но теперь только самим творениям Расов, а именно осуществляли строительство городов, селений таким племенам, как белоглазые альвы, гомозули, нибелунги, вьян друды. К их знаниям не раз обращались за советом даже гипоцентавры Димургов. На Кенькефаль климат чем-то напоминал земной, и в частности местность близ Аскаши. Там также много было лесов, рек, озер, не менее могучими стенами возвышались горы, только дивьи люди берегли дарованное им, посему жили в простоте, растили зерновые, разводили скот, и украшали свои бревенчатые срубы удивительной по красоте резьбой, свои поселения деревянными, каменными скульптурами, а мраморные дорожки, улицы ограняли изумительными по точности ваяниями живых существ и растений.

Песьиголовец нежданно резко повернул голову в сторону, где дотоль в шаге от беседующих стоял Волег Колояр и также стремительно дернувшись к нему, поддержал оседающее его тело. Голова осударя как-то неестественно выгнулась назад, а замеченная еще утром желтоватость кожи, кажется, и вовсе приобрела густоту этого оттенка. Очи Волега Колояра были сомкнуты, а ноги, руки мелко дрожали. Судорожно вибрировали черты лица, точно его также, как и юношу, бил озноб только более мощный, вызвавший потерю сознания.

— Ах! — испуганно вскликнул Яробор Живко и подскочив к Песьиголовцу, уже подхватившему на руки довольно-таки мощную фигуру осударя.

Басилий дивьих людей внимательно оглядел трепыхание кожи, жилок и мышц на лице Волега Колояра и легохонько качнув головой, заметил:

— Судя по всему, это болотная лихорадка, — он внезапно громко свистнул, подзывая к себе работный люд, что подле дворца рао, вместе с Бусыминь укладывали каменные блоки лестницы. — Волег наверно о ней не говорил, — добавил Песьиголовец. — И не лечился, потому такое осложнение. — Эй! — дополнил он к своему зычному свисту и заговорил на синдхистанском языке, поясняя, что-то поспешившим к нему людям. — Джйтер оманти мии сят нарас. Волег Колояр тарасо мртйор маага.

И тотчас торопливо шедшие в направление к басилию и рао четверо синдхистанцев, подхватили широкий плащ, каковым иноредь накрывали место работы от воды, создавая нечто навеса, абы помочь Волегу Колояру.

Глава тридцать шестая

Яробор Живко несмотря на уговоры Песьиголовца сопроводил потерявшего сознание осударя к его дому, каковой находился недалече от его жилища и сдал на руки Видьи. Волег Колояр выполняя указания Кали-Даруги, женился на молодой женщине дарадке по имени Видья, которая уже третий месяц как ожидала ребенка. Передав осударя супруги на руки, рао не преминул повелеть ей и, помогающей по хозяйству пожилой женщине из местных, Ните, срочно вызвать местных знахарей. Несомненно, Яроборка сходил бы в ступу и попросил помощи у Кали-Даруги, но он и сам стал чувствовать себя как-то резко плохо. И если честно с трудом дошел до своего дома и поднялся по ступенькам, хотя тех и было всего лишь шесть.

Толиттама уже оповещенная о состоянии рао, торопко обвила его руками на веранде, нежно придержав, а Минака сняла обувь. Покачивающегося юношу довели до ложа, того самого разборного, что стояло в юрте, а днесь поместившегося по средине комнаты, и совсем обессиленного уложили на него, даже не раздевая.

К сильной головной, и боли в конечностях присоединилась высокая температура и тошнота. Как-то резко скрутило живот и стало туго дышать, точно сердце, переполнив грудь, надавило на легкие и желудок. Еще немного и рао стало рвать, судорогами скручивая гортань, язык и губы.

— Господин, дорогой мой господин, — мягко пропела Толиттама, утирая дрожащие губы юноши влажной тряпицей. — Надобно отправиться на ступу вы заболели болотной лихорадкой.

— Ничего, — тяжело дыша, отозвался Яробор Живко, ощущая сухость не только губ, но, кажется, и всей плоти, словно жаждущей вспламениться. — Позови знахарей…Они дадут это, свое лекарство и я поправлюсь.

— Нет, господин, я не смею вызвать знахарей, — голос апсарасы чуть слышно дрогнул, ибо она впервые так настойчиво говорила ему нет. — Рани Темная Кали-Даруга потребовала, чтобы вас направили в ступу. Недопустимо вам болеть, господин. — Яроборка сызнова хотел было сказать, что-либо противное, но Толиттама приникла к его сухим губам своими, и, смочив их теплотой собственной слюны, добавила, — прошу вас, господин. Ваша дочь так мала. А эта болезнь очень заразна, вы можете погубить свою супругу и маленькую Агнию.

— А тебя? — несмотря на слабость не в силах не ответить поцелуем, отозвался юноша.

— Я иное творение, болезни вашего мира мне не страшны. Но я прошу вас за тех, кто близок вам, — додышала Толиттама и теперь облобызала рао щеки, нос и очи.

Яробор Живко туго сотрясся от холода, что наново заполонил его плоть и малозаметно кивнул. Не прошло и секунды, как апсараса подхватившая то согласие, подняла мальчика на руки, порой она была такой сильной, что Ярушка ощущал с ней себя мальцом.

— Сам, сам пойду, — протестующе произнес рао и резко дернул конечностями стараясь вырваться из цепких объятий апсарасы.

Однако Толиттама держала его мертвой хваткой. После неприятного случая произошедшего с Айсулу и случившейся у мальчика нравственно-психологической болезни, Кали-Даруга почасту присылала явственно недовольные распоряжения на Толиттаму, требуя их скорейшего исполнения. Поэтому нынче, старшая из апсарас действовала молниеносно. И очевидно, уже в мгновение ока она не только преодолела комнаты господина и свою, но, и, выйдя из дома, спустилась по лестнице. Направив свою поступь к стоящим и уже ожидающим их данавам-калакеям. Эти создания, оставленные Стынем, как дар для рао, ноне не были вооружены. Их обе руки мало чем отличались от человеческих и в них они удерживали на долгих двух жердях так называемый кузов. Данное средство передвижения для Яробора Живко, почасту посещающего город в сезон дождей, предложил Ксиу Бянь, або оно было популярным в Аримии. Укрепленное на шестах ложе, сверху укрытое плотной материей несли те самые данавеи-калакеи, обладающие недюжей силой.

Толиттама усадив рао в кузов и поправив укрепленную, на вертикальных жердях повторяющих форму стыков куба, материю, велела данавеям-калакеям поторопиться. И существам не сильно отличимым друг от друга, именуемым Яробором Живко, один, два, три, четыре, оных подозревали в тугодумие, приказывать дважды не пришлось. Поелику на самом деле они обладали какой-то особой чувствительностью, и мгновенно распознавали в юноше смурь, боль или радость, в основном действуя так как он того желал. Вот и сейчас данавы-канакеи подняв кузов, перейдя с шага на бег, что есть мочи понеслись в город к ступе.

Слабеющий от высокой температуры рао приткнув голову к боковой поверхности матерчатой стены кузова от того плавного покачивания вправо…влево на немного даже забылся сном. Он очнулся, когда Трясца-не-всипуха и еще какая-та бесица-трясавица, пришедшая с ней в паре, отодвинули тканевый навес, пытаясь вынуть из его из кузова.

— Кали, где Кали? Никуда не пойду, поколь не придет Кали, — вяло ворочая языком, протянул Яробор Живко и с трудом приподняв левую руку, оттолкнул в сторону Трясцу-не-всипуху.

— Господин, дорогой господин, — волнение в скрипуче-писклявом голосе бесицы-трясавицы отдалось дребезжанием. — Прошу вас. Рани Темная Кали-Даруга ждет вас на маковке, не будем тянуть с доставкой вас туда.

Днесь кузов находился в центре залы ступы, где в мощном, квадратном помещении пол и потолок были переливающиеся, синевато-голубые, а округ них курился легкий дымок почти парной. Он медлительно соприкасался с гладью шести поверхностей и точно отталкиваясь от них, переплетался с себе подобными долгими облачными прядками. В том мощном помещение по углам стен поместились точно венчающие их объемные деревянные столбы, закрученными по спирали.

— Нет, сначала Кали, — несогласно досказал Яробор Живко, и резко наклонившись, вновь вырвал какими-то судорожными рывками себе под ноги. — Позови Кали. Не куда без нее не пойду, — все еще не разгибаясь, и с трудом утирая измазанные губы рукавом, отметил он.

Трясца-не-всипуха всполошено переглянулась с другой бесицей-трясавицей, так и не проронившей не единого слова, и резко, развернувшись, исчезла в курящейся голубовато-синеватой завесе. Еще не более пяти секунд и другая бесица-трясавица чегой-то гулко ухнув, поспешила вслед за старшей, оставив после себя токмо густое колыхание завесы.

Резкий дрыг сотряс не только тело юноши, но и острой болью отозвался в голове, выплеснув изо рта рвоту, из носа почти алые потоки юшки. Яроборка тягостно распрямил стан, привалился к стене кузова, пристроив голову на обвитую материей жердь, и надрывисто задышал, ощущая, что нарастающий жар, похоже, жаждет спечь не только саму его плоть, но и мозг, и вероятно самого бесценного Крушеца. Прошло совсем немного времени когда, наконец, завеса сызнова заколыхалась, словно потоки льющегося дождя, и из нее выскочили демоница и Трясца-не-всипуха, ноне без сопровождения.

— Кали… Кали, — торопливо заговорил мальчик, чувствуя охватывающую его слабость. — Волег Колояр тоже заболел.

— Ом! Господин это вы мне могли сказать на маковке, — отозвалась нескрываемо взволнованная рани, и, подскочив к кузову, протянула навстречу мальчику руки, крепко обхватив его тельце, да торопко переместив в свои объятия.

— Нет! Не уноси! Обещай! Обещай, — вне всяких сомнений слабея, выдохнул из себя Яробор Живко.

Кали-Даруга уже прижав мальчика к груди и развернувшись в направлении завесы, тотчас замерла на месте.

— Обещай вылечить Волега Колояра, — прошептал, едва шевеля губами рао и тяжело сотрясшись всей плотью, сделал глубокий вздох, словно ему не хватало воздуха. — Обещай, что бесицы-трясавицы помогут моим людям, и те не станут более умирать от лихорадки.

— Обещаю, — незамедлительно откликнулась рани Черных Каликамов и так как юноша сомкнул очи, резво ринулась к завесе.

Глава тридцать седьмая

— А не надобно было того обещать господину, — недовольно пропыхтела Трясца-не-всипуха и ее единственный глаз довольно-таки крупный, поместившийся во лбу, с ярко-желтой склерой и черным, квадратным зрачком скоро прошелся по лицу демоницы. — Как можно обещать то к чему вы не имеете назначения рани Темная Кали-Даруга.

— Смолкни сей миг, — демоница это не просто сказала, она прорычала и тотчас закрылся ее третий глаз, столь опасный для всяких там взбунтовавшихся особ. — Ты совсем скудоумая некумека не соображаешь, с кем разговариваешь. Ты думаешь, я буду терпеть эти диспуты. Твою бесконечную болтовню, умничанье? Али ты думаешь, что можешь, явственно вызывая во мне гнев, сохранить свою руку, кою онамнясь чуть было не уничтожил мой дражайший мальчик Господь Мор? Впрочем, могу тебя глуподура уверить, я в отличие от Господа Мора не обладаю способностью останавливать движение стрелиц. И если они вырвутся из моего ока, смерть будет однозначной и мгновенной. И твоим помощницам не удастся восстановить тебя… Ибо восстанавливать толком будет нечего.

Кали-Даруга резко смолкла, и степенно прошлась по комнате, минуя стоящую и немедля склонившую голову бесицу-трясавицу, так неудачно решившую с ней поспорить. Она подошла к вытянутой, слегка вогнутой внутри кушетке, у которой самую малость выступали по краю низкие борта и остановилась. На кушетке ноне на правом боку лежал Волег Колояр. Осударь некогда Беловодского ханства, не спал. Он как-то дюже встревожено смотрел на дотоль беседующих Трясцу-не-всипуху и демоницу. О том, что они беседовали, Волег Колояр догадался по подергивающейся голове первой и легком шевелении языка на подбородке второй. Однако саму речь осударь не слышал, понеже оба творения Димургов разговаривали на недоступном для понимания и восприятия человеческого уха языке. И теперь это были не щелчки, скрип и стонущие звуки, шедшие единым мотивом, а хлопки и протяжные свисты, разной тональности и уровня звучания. Осударь их почти не улавливал, лишь когда свист достигал особо высокой тональности, посему только догадывался, что разговор все же ведется.

Комната, в которой ноне они все втроем находились, напоминала по форме полусферу. Стены и округлый свод блистали в ней таким насыщенным светом, что от него слепило глаза, посему Волег Колояр почасту их смыкал. Легкое марево сияние подымалось и от пола. Одначе сам пол там был ровным, а сияние удивительного серо-стального цвета. Кроме той самой кушетки, стоявшей по центру комнаты, в ней более ничего не имелось. Несколько тонких синих жгутика выходящих из стенки кушетки, расщепливаясь в своем завершие на тонкие, почти нитевидные волоконца, купно вонзались в оголенную спину осударя. Они проходили одним рядом по позвоночнику Волега Колояра. Имея на своих концах острые шипы, жгутики, пробивая кожу, похоже, впились в скрываемую под костьми студенистую массу спинного мозга, перекачивая туда голубоватую жидкость, оная легохонько, колеблясь, наполняла собой и внешние стенки кушетки.

Рани Черных Каликамов остановившись подле кушетки, протянула одну из правых рук в сторону головы осударя, где от обилия пота хохол плотно слепил меж собой волоски, и нежно приголубила перстами саму покрытую белыми полосами былых ранений, чуть смугловатую от загара кожу.

— Как ты милый мальчик? — мягко вопросила демоница, осударя, будто наслаждаясь тем, что может ощущать чрез перста таящееся внутри его головы.

— Все хорошо, — дрогнувшим голосом ответил Волег Колояр и слегка сотрясся всем телом.

Осударь неизменно, когда с ним беседовала рани Черных Каликамов ощущал такую теплоту к ней, вроде говорил с близким, родным ему человеком…. Человеком… Матерью, которую не успел до любить, потому как она умерла слишком рано, али отца, которого в одной из стычек с ашерскими латниками убили. Ему очень жаждалось припасть к руке демоницы и облобызать ей длани, как он делал почасту в отношении своих родителей. Однако Волег Колояр не смел того содеять, боясь, что той своей нежностью может оскорбить Кали-Даругу. И потому, хотя от него этого не требовалось, всегда низко клонил пред рани Черных Каликамов голову… Голову, которую никогда не пред кем ни клонил. Кали-Даруга, вне всяких сомнений, это желание ощущала, и, относясь к Волегу Колояру достаточно по теплому, при любой встрече, а они были не редкими, гладила перстами его губы. Вот и теперь приголубив хохол на голове, она медлительно провела перстами по коже его щеки и остановилась на губах.

— Бедный мальчик, — удрученно отметила Кали-Даруга и улыбнулась, узрев как осударь, наконец, решившись, поцеловал кончики ее пальцев.

Трясца-не-всипуха дотоль вельми низко склонившая голову, и не видевшая действий демоницы, резко вздела ее вверх. Ибо последняя фраза, сказанная демоницей, была вновь передана только на им понятном языке и предназначалась, несомненно, старшей бесице-трясавице.

— Ему нужно будет пересадить печень, — спешно заговорила Трясца-не-всипуха, и, шагнув ближе к кушетке, остановилась слева от рани. — Так как этот орган весьма пострадал. Судя по всему, это у человека было не первое такое осложнение, ибо при осмотре на печени обнаружены плотные узлы, сдавливающие кровеносные сосуды и наблюдается изменение их структур. Он, абы не тревожить господина переносил лихорадку на ногах и болезнь дала осложнения. Хорошо, что не пострадал при этом заболевании мозг.

— Тогда бы я тут с тобой уже не толковала, — сурово отозвалась Кали-Даруга и сызнова огладила щеки и лоб осударя. — Потому как я столько предприняла сил, чтобы оставить мальчика у нас. Уже есть договоренность с Расами, вызвана Гриб-птица. Подготовлено временное, индивидуальное хранилище и даже промежуточное создание… А ты! ты! Если бы не мой дражайший мальчик Господь Вежды, каковой тобой дорожит, я б тебя. — Рани немедля стихла и тяжело задышала. Досада нежданно выплеснулась на голубую ее кожу бурыми крупными пятнами. А погодя все еще не смея открыть третий глаз, она добавила, — кто за ним должен был приглядывать? Я какие дала распоряжение? передаточное устройство в бесе отключить, впрочем, оставить на прием и подключить к кому из бесиц-трясавиц.

— Я… — начало было Трясца-не-всипуха… но тут же стихла.

Стихла, поелику гулко дыхнула на нее демоница:

— Молчать, — и тотчас закрыла и остальные свои два глаза. — Ты точно не знаешь наших замыслов по этому человеку. Его мозг ноне также важен, как и сияющая искра, что разрастаясь, вмале поглотит тот орган. И не допустимо, чтобы мозг как-либо пострадал. Он будет нужен нашему дражайшему Господу Крушецу и потому за ним нужен глаз да глаз.

— Орган на пересадку уже почти готов, — определенно, стараясь тем оправдаться, отозвалась Трясца-не-всипуха. И так как демоница убрала руку от головы осударя, сама принялась ощупывать его лоб, да оттягивая нижнее веко заглядывать попервому в правый, засим в левый глаз. — Я подключу беса на себя рани Темная Кали-Даруга и сама прослежу за здоровьем этого человека. Установлю, как вы и велели дотоль на его мозг маячок, во время вмешательства в плоть. И можно будет также, абы не было какой внутренней болезни, нарастить ему ушные раковины, — дополнила она, и резко испрямив стан, воззрилась на демоницу.

Однако сие она сделала зря… али все же ляпнула чего-то лишнее, ибо в следующее мгновение Кали-Даруга вновь побурела от гнева и тело ее прерывисто сотряслось.

— Неудаха, тупая, глуподурая кулема, — продышала, едва сдерживаясь, демоница. — Как это так можно нарастить ушные раковины? Ты, что думаешь господин такой же недалекий как ты? — Теперь точно вторя рани, сотряслась уже и бесица-трясавица осознавая глупость собственного предложения. — Господин сразу приметит тот наращенный орган и поймет, что мы его обманули с детородным органом его супруги. Больно я, как погляжу, ты башковитая некумека! Верно, не стоит толковать о том, что будет, коль господин все поймет? — и днесь завибрировал… мелкой… мелкой дрожью, будто конвульсивно ее второй язык на подбородке.

— Не надо, все поняла, — торопко откликнулась Трясца-не-всипуха и узрев состояние демоницы благоразумно шагнула в бок стараясь укрыться от того негодования за лежащим осударем.

— Поняла, — дотоль низкий, мелодичный голос Кали-Даруги превратился в хриплый дых, словно простуженного человека и вновь резко дернулся… дернулся не столько на слове, сколько на каждой его букве. — Раз поняла, тогда займись лечением человека. Настрой беса на себя, и конечно реши вопрос с лихорадкой. Не нужно лечить всех, лишь избранных. Для того повели, поколь господин на маковке Песьиголовцу разделить людей на две касты. Ближайших к господину, тех, кто почасту бывает обок него и всех прочих. Этих ближайших назовем определенным словом. К примеру как у нас демониц: мужского пола- яш, что значит слава, женщин — шакти, власть. Их и пролечишь, и пусть они носят это величание как прибавку к своему имени, признак их касты, избранности. А всех остальных и не нужно лечить. Ежели окружение господина не станет болеть, он не будет тревожиться. — Рани неспешно отворила очи, только два из них, взглянула на заснувшего Волега Колояра, все еще легохонько вздрагивающего конечностями и дополнила, — и еще… Апсарасы и дивьи люди не могут заболеть этой лихорадкой?

— Апсарасы нет. И большая часть дивьих людей тоже. Там только Тельхин и Онар, как более близкие к человеческому геному могут быть затронуты ей, — ответила Трясца-не-всипуха, и, обойдя кушетку, остановилась напротив рани, принявшись поправлять жгутики на спине Волега Колояра, чуть сильнее вгоняя их податливо-острые концы в глубины кожи.

— Вот и пролечи также Тельхина и Онара, — медлительно протянула Кали-Даруга, открывая и третий свой глаз во лбу, где малой зябью поплыла голубая склера.

Трясца-не-всипуха, узрев открывшийся глаз демоницы, резко присела на корточки, очевидно решив, что последняя днесь метнет в нее стрелицу за излишнюю болтливость. И также стремительно дернулась вправо голова бесицы-трясавицы… Так как давеча она подергивалась, когда ей пришлось уговаривать господина пить ядрено-желтую настойку, в комле на маковке четвертой планеты, оную синдхистанцы величали Мангал в честь Бога войны и охоты, сына Земли. Впрочем, само величание Мангал, почасту употребляющееся вместе с Куджа, досталось им от гипоцентавров, как пояснил Яробору Живко Песьиголовец. Або так, Мангал-Куджа, названо одно из крупнейших созвездий в Северном Венце.

— Не хочу, сколько можно, — недовольно молвил мальчик, и, отвернув лицо вправо, махнул рукой в сторону протягивающей к нему кубок Трясцы-не-всипухи.

Рани Черных Каликамов, только, что, как и обещавшая, отдавшая распоряжение данавам-калакеям доставить Волега Колояра в ступу, вошла в комлю, и, не мешкая подскочив к ложу юноши вырвала из рук бесицы-трясавицы кубок. Рао отказался ложится в кувшинку, потому Трясце-не-всипухе пришлось срочно поить его настойками и вытяжками, поклонниками которых слыли эти существа.

— Ом! Мой дорогой господин, — заворковала Кали-Даруга, усаживаясь на ложе и приподнимая с подушки да единожды разворачивая голову мальчика в свою сторону. — Вытяжку нужно выпить. Вы же отказались лечь в кувшинку, мы уступили, но лечиться надо.

— Это третий кубок, а меня и так тошнит, — просяще протянул Яробор Живко и с той же мольбой воззрился на демоницу.

— Потому и нужно пить, абы не тошнило, мой милый господин, — ласковость гласа Кали-Даруги успокаивала, окутывала своей любовью и подчиняла… ей было невозможно противостоять не то, чтобы мальчику, даже Крушецу.

Юноша еще раз туго сотрясся от поколь все еще бьющего, точно изнутри плоти, озноба, и, вздохнув, принялся пить из кубка, делая при том маленькие глотки, и надеясь тем вызвать в демонице жалость. Но Кали-Даруга оказалась настойчивой и споила мальчику всю настойку. Затем она нежно утерла рао губы, и, пристроив его голову на подушку, принялась, как любила, укутывать одеялом, подпихивая мелкие подушки под ноги, руки, спину… Тем самым создавая маленькое, уютное гнездышко… Создавая возле дорогого дитяти маленький, теплый кокон.

— Кали, — произнес немного погодя Яробор Живко, и, несмотря на слабость улыбнулся. — Знаешь кому я решил поставить чур… ой! скульптуру перед дворцом?

— Кому, мой дражайший господин? — вопросила рани Черных Каликамов меж тем влажной губкой, что принесла пришедшая на смену Трясце-не-всипухе, Сумантра, утирать выступивший на лбу рао пот.

— Это будет каменная скульптура. Высотой не меньше чем сажень и сверху покрытая серебром, — продолжил рассказывать мальчик и часто…часто заморгал, ибо его разум уже поглощал накатывающийся сон. — Онар сказал, что в каменных рудниках, откуда доставляют блоки можно найти серебро и самоцветы. Высокий чур… нет! скульптура. Высокое изваяние, каменное, понеже камень долговечен, покрытое серебром, украшенное самоцветами, — юноша затих на малость, а после с необычайной нежностью дополнил, — будет изображать тебя, моя милая Кали… Тебя, как мати Богов.

— Меня? — руки демоницы проводящие губкой по лбу рао зримо дернулись и немедля замерли. Она удивленно заглянула в очи Яробора Живко, с возрастом и вовсе ставшие карими, и когда тот кивнул, чуть слышно отметила, — но в вашей новой вере, господин… Ту которую вы предложили своему народу Бог един, нет разделения и там нет матери.

Оказывается Кали-Даруга внимательно слушала юношу, когда он толковал о новом течении веры с Першим.

— А я не ставлю тебе ваяния, как Богине, — пояснил Яроборка, и глубоко вздохнув, определенно, вже последний раз сотрясся всей плотью. — Я ставлю тебе ваяние, как матери Богов. Всех тех, кого ты вырастила, кому дала право на дальнейшую жизнь уже как Зиждителей, точнее Господ… Не в понимание самого рождения, а в понимание движения, существования. Всем Богам. Вежды, Седми, Велету, Светычу, Мору, Опечу, Темряю, Стыню, Кручу и конечно мне. Вернее ему, Крушецу… Ты наша мати… мати Кали-Даруга. Вот я и поставлю ваяние нашей Мати. Той которая не родила, но вскормила.

— Ом! господин, какая честь, — голос демоницы судорожно затрепыхался и также порывчато дрогнули руки на мгновение замершие подле лица рао, точно не в силах более сделать движения. — Какая честь. Я того не заслуживаю.

В черных глазах рани Черных Каликамов нежданно блеснули золотыми боками сияния крупные слезы, и также, не смея выплеснуться, затаились в полых уголках. Она вдруг стала такой хрупкой… такой нежной, что мальчику показалось еще доли секунд и демоница подхваченная его дыханием улетит от него. И чтоб того не допустить Яробор Живко резко вскочил с ложа на колени и обхватив Кали-Даругу за плечи крепко прижал к себе.

— Заслуживаешь. Ты самая лучшая, самая хорошая и милая… Самая добрая, — зашептал торопливо рао, и густо покраснела кожа его лица от прилива любви и крови. — Наша мать… Так говорил Велет, Мор и Стынь. Ты им так дорога! Также дорога, как и Крушецу, каковой всегда за тобой тоскует. Крушец, которого когда-то ты спасла от гибели, от смерти… Он это помнит, никогда не забывал. И это он… Он — Крушец, чей сутью я являюсь, подсказал мне кому надо поставить скульптуру. Такую высокую, не меньше сажени и серебряную, ибо Отец любит серебро. И вся, ты вся будешь в драгоценных камнях… Там будут и смарагды, и лалы, и онихии, и адамасы, и лазоревые яхонты, и искряки, и тапасы, и акинфы, и многие другие самоцветы.

Кали-Даруга протянула в направление застывшей, словно окаменевшей Сумантры, руку передавая ей губку, и качнула легонько вбок головой повелевая выйти. Сумантра не мешкая развернулась и вельми скоро покинула комлю. И как только за служкой заколыхался долго вытянутый клок синего облака, зацепившийся за один из угловых проемов стены комнаты, рани Черных Каликамов подхватила мальчика на руки и усадила его к себе на колени. Она нежно обняла его всеми четырьмя руками, и хотя Яробор Живко с трудом поместился на ее коленях, крепко прижав к груди, укутала в одеяло.

— Господин, только прошу вас об одном. Коли вы решили сотворить мне изваяние, — вельми нерешительно произнесла Кали-Даруга и прислонив голову юноши к своему плечу, резко зыркнула в сторону все еще колеблющейся завесы, будто страшась, что их разговор подслушают. — Сделайте мне дополнительные две руки отходящими не от локтевого сустава, а от плеч, как у Тельхина.

— Зачем? — удивленно поспрашал Яробор Живко и разком пробудился, ибо укачивания демоницы неизменно приводили его в состояние покоя.

— Мне не нравится от локтя. Уж я терплю данное неприятство, абы не расстраивать моего Творца. Но было бы много лучше, ежели б Господь Перший сотворил мне вторую пару рук от плеча, — очень тихо продышала Кали-Даруга и теперь, чтоб сие мог услышать мальчик, молвила непосредственно ему в ухо.

Яроборка заглянул в черные очи рани Черных Каликамов, где изредка, переплетаясь, колыхались долгие лучи золотого сияния и вновь увидел далекий спутник Пекол, где почва была не бурого, а зеленого цвета и в ночном небе ярко горели не только мелкие и крупные звезды, но и висевшая в непосредственной близи не обитаемая, огромная буро-желтая планета.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть… моя Мати… моя Кали, — мягко протянул Крушец… именно Крушец, так как губы юноши были неподвижны, как и глаза, и в целом плоть. И ноне Крушец говорил теми самыми воспринимаемыми для слуха человека щелчками, быстрым треском, скрипом и стонущими звуками, выдохнутыми словно единождым мотивом.

— Я знаю, — на том же божественном языке ответила Кали-Даруга. — Мой бесценный мальчик Господь Крушец, потому и терплю. Оно как вам нравится, мой ненаглядный мальчик.

Прошло верно не более вздоха… того мгновения, в котором человек… плоть… Яробор Живко обрел себя и вновь шевельнувшись, ласково улыбнулся рани, да медлительно растягивая слова, сказал:

— Я люблю тебя такой, какая ты есть. Моя дорогая Кали. Наша дорогая Мати. Но коли ты просишь того, я скажу Онару, чтоб он сделал четырехрукое твое изваяние, где руки будут выходить из плеч, — и приткнулся лбом к ее плечу.

— И несколько стройнее, не такой грузной, — договорила в ухо засыпающему рао демоница да нежно качнула его на руках вправо…влево, узрев как он согласно кивнул.

Рани Черных Каликамов была женского пола.

Она была женщина! И тем своим естеством, конечно же, сохраняла лучшие качества присущие этим особям.

Глава тридцать восьмая

В последующие пятнадцать лет Аскаши, а точнее Златград, как назвал его Яробор Живко, преобразился. За этот долгий срок для одних, и миг, для иных, он, восстав из руин, превратился в один из прекраснейших городов Дравидии. Да, что там Дравидии, всей южной Асии, Аримии и очевидно, Старого Мира. Так, что открывшиеся в нем крупнейшие базары стали привлекать торговцев со всех стран, и не только соседних.

Сам Златград весьма раздался в ширину за эти годы, хотя данное расширение уже творили не дивьи люди. Они, полностью восстановив старую часть города, отбыли с Земли более пяти лет назад… туда… в неблизкую Галактику Косматый Змей, систему Меру, планету Кенькефаль. В первую Галактику, как знал Яробор Живко, Небо и Дивного.

За рвом, что преграждал вход в Златград, появилось много маленьких каменных и глинобитных домиков. Ведь людям всегда легче живется в куче, так проще защитить свои семьи, заработать на пропитание. Так проще выжить. Это лишь некие, избранные али вспять отщепенцы любят приволье лугов, мрачные дубравы и недоступные гряды гор, где окромя звонкого, громкого кли…кли…кли, точно выпрашивающего, что-то крика пустельги инолды более ничего не слышится.

Вероятно, поэтому так могутно расползся за эти годы Златград, поелику тех самых избранных людей на Земле не так много… Их не так много было, есть и скорей всего еще меньше останется.

Яробор Живко или, как его называли люди рао Ярый Жива, Ярый Сива днесь, скажем так, не был истинным правителем. Ибо он фактически не участвовал во внешней политике набирающего мощь осударства. Именно осударства, поколь право молвить не большого, объединенного подле одного города, но степенно расширяющего свои границы. Рао, конечно, все еще обсуждал дела своего осударства, издавал указы и как бы решал. Впрочем, действительным правителем оставался Волег Колояр Яш. Так как после той самой затяжной болезни (произошедшей пятнадцать лет назад, которую он тяжело перенес и благодаря умению бесиц-трясавиц остался жив) Кали-Даруга самолично обсудила с ним дальнейшие действия в управлении градом и передала власть и принятие всех решений в его руки. Сославшись в своих распоряжениях на то, что осударь человек более опытный и мудрый, а Яробор Живко только дитя. Мальчик-божество, которое надо любить, холить и создавать все условия для счастливой жизни.

И Волег Колояр Яш безоговорочно внимающий демонице исполнял все ее поручения, несмотря на то, что порой шел вразрез с велениями собственного естества. Будучи по своей сути воином, он вместе с ближайшими сподвижниками рао, в число которых входили Ксиу Бянь Яш, Бойдан Варяжко Яш, Гансухэ-агы Яш, Зверополк Гнездило Яш, Надмит-агы Яш, Еши-агы Яш, покорил несколько крупных и с десяток менее значимых городов, посем княжеств и даже осударств потребовав взамен платить дань, тем не менее, не навязывая своей веры.

Судя по всему, именно поэтому удалось изваяние Кали-Даруги покрыть не только серебром, но и золотом. В центре города ноне стояла в сажень высотой четырехрукая скульптура демоницы. Как и было ею прошено когда-то, дополнительная пара рук у этого изваяния выходила из плеч, и тело выглядело много стройнее. Сами руки до локтя, стопы, лицо скульптуры покрывало золото. Все остальное тело смотрелось оголенным, ибо на таком виде настояла рани Черных Каликамов. На скульптуре лишь зримо проступала узкая понева до колена инкрустированная по подолу крупными, красными рубинами, да множество ожерелий, из крупных самоцветов начиная от крошечного, почти в ноготок, и заканчивая чуть ли не с кулак, оплетающих шею и спускающихся до колен. Изваяние Кали-Даруги полностью повторяло ее венец, браслеты на руках и лодыжках. Скульптура хоть и сохранила лицо демоницы, три глаза, второй язык и даже колечко в ноздре с тем было столь стройное, с плавными линиями фигуры, что мало чем напоминало саму Кали-Даругу. Чему Яробор Живко, еще когда скульптуру токмо воздвигли, вельми расстроился. Однако когда рани Черных Каликамов самолично, днем выйдя из ступы, пришла его осмотреть, и явно осталась им довольной, сменил досаду на молчаливое согласие.

За это время дворец рао не только был восстановлен, но и дополнен многочисленными постройками. Так, что к нему стали примыкать внутренние небольшие дворики, где каменные стены украшал затейливый растительный орнамент. А стены переходов, галерей изображали сцены прихода синдхусов в новые места, прилет дивьих людей и их совместный труд по восстановлению Златграда. Множество фонтанов, водоемов, арок, сводов, изящно-причудливых выгнутых столбиков окружали и сами дворцы, и дворики, и галереи. Окна, с голубоватыми аль розоватыми стеклами, узорчато украшала лепнина, а в невысоких бьющих вертикально вверх струями фонтанах или стекающих вниз водопадах, творенных каскадами журчала вода. В городе были высажены рядьями, пальмы с тонкими и длинными стволами, лимонные и апельсиновые деревья, имелось огромное количество разбитых клумб, пышущих разнообразными формами цветов.

Крышу дворца рао покрыли также тонким слоем золота… Увы! о том Яробор Живко не ведал, добытого опять же в захватнических войнах. Внутри дворец пыхал богатством и роскошью. Величественные залы искусно украшал гипсовый орнамент, изразцы, ажурная резьба и колонны. Самым прекрасным во дворце выглядел центральный, тронный зал. Он точно был разделен парными арками на пять прямоугольных сегментов. Сами арки, искусно увитые фресками, поражали взор яркостью красок и рисунка, а полукруглый свод, стены и пол были сотворены из белого мрамора.

В последнем сегменте помещался мощный инкрустированный серебром, синими сапфирами и изумрудами трон, расположенный на возвышении, к которому вели три широкие ступени. Боляхный стул ограждали с двух сторон стены и более высокий ослон. Сверху на боковые стены в угловые стыки были вставлены длинные золотые столбики, поддерживающие тканевый купол, живописующий ночное сине-марное небо и мелкие да крупные четырехлучевые звезды. Сами стены, ослон, покрытые серебром, были увиты растительной резьбой и самоцветами. Темно-синий бархат украшал широкое сидалище трона и ступени лестницы.

За эти годы Боги не раз посещали Млечный Путь. В основном старшие из них: Дивный, Небо, Седми, Велет, и всего только два раза Вежды со Стынем. Боги прилетали на короткое время, чтобы проверить состояние Першего, каковой хоть и немного ожил, и перестал впадать в транс, но лишь недавно… Впрочем, в целом старший Димург не лишился желтоватых полос на волосах, и поколь не приобрел положенного Зиждителям золотого сияния кожи. Дивный конечно был прав, тогда в Синем Око, Перший надломился, потому как Асил уже набрался сил и приступил к своим обязанностям. Дивный прибывал к старшему брату чаще иных Богов. Он не только проверял его состояние. Но и раза два…три сменял пагоду старшего Димурга на корабль Вежды — чанди, приводя его с полными хранилищами биоауры. Перший каждый раз при том ворчал на младшего брата, за не нужное беспокойство и подолгу беседовал с ним в дольней комнате, успокаивая или поучая.

Дочь Яробора Живко, Агния Яроборовна Драги Шакти выросла в шестнадцатилетнюю девушку… Превратившись не только в умную, но и красивую принцессу, точнее как величали ее по титулу в кор. Она без сомнения была любимицей отца, который сровнял ее с мужчинами, не только по вере, но и во всем другом. Посему Агния Шакти не только писала, читала, она еще обучалась многим наукам оные днесь лишь медлительно, мало — помалу развивались в соседних странах: математике, философии, астрономии. Рао готовил ее в свои наследницы, в принятии после его смерти всей, как ему казалось, полноты власти.

Волег Колояр Яш ноне уже не осударь, а первый советник рао (как было предложено его величать достопочтимой рани Черных Каликамов) за этот срок даровал жизнь пятерым детям. Право молвить вначале трем девочка и токмо потом двум мальчикам. Живя в относительном спокойствии, бывшие ханы кыызские и влекосилов обзавелись семьями, детьми. И новое поколение синдхусов росло не только в новой вере, в новых традициях, но и говорило на новом языке… Языке, в котором переплелись наречия лесиков, влекосил, кыызов, аримийцев, дарад и синдхистанцев, коренных жителей сих мест.

Впрочем, руническое письмо, называемое лесиками, каруны, их узелковую письменность, наузы и расенскую молвицу влекосил, величаемую также образно-зеркальное письмо, Яробор Живко решил сохранить в той форме, которую нес в себе и воспринял от Волега Колояра Яш. Для того он создал целую научную школу, пригласив в нее ученых мужей из соседних стран. Он вообще благожелательно относился к науке, в том, определенно, проявлялась вже его чисто божественная суть мозга, напрямую вплетенная в Крушеца. Потому рао разрешал проводить изучения самой Земли, не только того, что находилось вне, но и того, что составляло ее основу, а также сведений о ней. Яробор Живко приглашал к себе астрономов, математиков, историографов, философов из разных стран. По его указанию в Златграде был возведен наверститут, где обучали детей и молодых людей медицине, геометрии, географии… Конечно обучали там людей из определенной касты и был тот наверститут построен с согласия первого советника рао, которому Кали-Даруга как-то сказала:

— Выполни милый мальчик, просьбу господина. Он будет занят своими учеными мужами и не приметит, как вы подчините себе соседнюю Будаами. А после наложите дань и на Каначеев. Я думаю, они не откажутся войти в состав вашего, как мальчик ты его называешь?

— Осударства, — торопко отзывался первый советник рао и целовал руки демонице.

Волег Колояр Яш за эти годы стал достаточно близок с рани. А та уже сейчас занимаясь воспитанием мозга советника рао, закладывала основную мысль, в коей для него первостепенными становились нужды и желания Яробора Живко. После смерти плоти сияющая искра поглотившая мозг сохранит память и будет знать кем она была, что пережила и обок кого обитала… Обитала, жила, творила подле божества, Крушеца.

Иноредь правда Волег Колояр Яш задумывался о свой столь внезапно изменившейся жизни. О том, что днесь придя на чужую землю, он сам становился похожим на нурманн и ашеров захватчиком, навязывая людям свои требования, взимая дань. Очевидно, это в нем говорила его вольная кровь… Дух, которому сложно существовать в узких рамках общественной жизни, и оному, всяк миг жаждется взмыть в поднебесье. Но рани, те его сомнения слышала, точнее ей о них докладывала Трясца-не-всипуха. И посему, когда вольный дух Волега Колояра Яш брал вверх, демоница вызывала его в ступу и в мягкой форме убеждала: «… человеческое общество таково, либо ты от кого-то зависишь и клонишь голову, либо зависят от тебя. И первый советник рао не может себя сравнить с жестокосердными ашерскими латниками, або не навязывает покоренным народом своей веры, традиций, убеждений. Вспять того предоставляет возможность людям иметь защиту от неправедных набегов иных племен, тем самым распространяя на них свое покровительство».

Волег Колояр Яш уже давно перестал следовать традициям влекосилов. Так как тогда пятнадцать лет назад, проснувшись после болезни в своем жилище, обнаружил длинные почти до плеч волосы, чудесным образом сменившие его хохол. И, конечно же, не решился их состригать, предоставив им право густо покрывать голову. Тем самым отдавая дань уважения глубоко почитаемой им рани Темной Кали-Даруге.

Искусство, наука, ремесла под легкой рукой Яробора Живко, под неусыпным присмотром Волега Колояра Яш, наполняли Златград и несли на своих плечах просвещение, знания, книги и красоту для людей… не только для высшей касты, но и для тех кто «волею судьбы» или «взмахом руки» Песьиголовца когда-то вошел в низшую.

Глава тридцать девятая

Перший медлительно приподнял ноги и сидение кресла, на котором он расположился, мгновенно выкатившись вперед, соорудило широкий лежак, единожды приняв в свою пузырчато-серебристую поверхность конечности Бога. И тотчас позади спины Господа ослон слегка прогнулся, образовывая небольшой наклон, и вместе с тем сформировал выступающий валик под головой. Старший Димург явственно с трудом пристроил руки на облокотницы и воззрился на стоящих в нескольких шагах от него демоницу и старшую бесицу-трясавицу.

Клубистые, темно-бурые облака, перемещая свои массы в своде, приглушали, как это и любил Перший, свет в зале маковки четвертой планеты, посему там и по зеркальным стенам, и по глади пола плыло сероватое марево. Без венца, в серо-серебристом сакхи без обуви Димург, словно сливался и с этим помещением, и с креслом в каковом восседал.

— Вам удобно Господь Перший? — деловито вопросила Кали-Даруга и одновременно оглядела своего Творца с головы до ног, останавливаясь подолгу взглядом на его лице. — Надобно было прилечь, как это делает ваш младший брат Зиждитель Небо. Чем не нагружает спину и предоставляет возможность сразу отдохнуть всему телу.

— Правильно говорит рани Темная Кали-Даруга, — также торопко, как дотоль сказывала демоница, откликнулась Трясца-не-всипуха и ноне как-то удивительно для слуха захрумстела голосом, точно говоря и при том пережевывая чего-то во рту. — Надо вам Господь Перший больше лежать. Меньше ходить и желательно находится в дольней комнате чанди моего Творца Господа Вежды, чтобы удалось снять надломленность, коя выявлена Родителем.

— Куда же еще больше лежать? — неспешно молвил Перший и широко улыбнулся так, что местами вспыхивающее на коже лица золотое сияние все разком переместилось на губы. — Итак только и лежу… не хожу… А про надломленность более не надо толковать, ее нет… одна утомленность.

— Есть надломленность или нет, не нам и не вам определять Господь Перший, — сызнова взяла слово Кали-Даруга и при том сердито зыркнула в сторону стоящей подле нее бесицы-трясавицы, явно гневаясь на то, что та заговорила без позволения. — Это будет решать Родитель. И как было Им велено, а вами обещано, только лучица покинет плоть, вы незамедлительно направитесь в Отческие недра. Або Родитель вас осмотрел и решил, следует ли вас поместить в Березань. Так?

Демоница спросила это таким тоном, что стало ясно, сие многажды раз уже было оговорено, также многажды раз оспорено Першим и, наконец, им все же принято.

— Так… так, моя бесценная живица, — мягко ответил старший Димург с нежностью глядя на свое такое сильное, властное создание, порой берущее над ним вверх.

— Теперь Господь Перший, — все также строго и единожды настойчиво произнесла Кали-Даруга и чуть слышно вздохнула, словно набираясь терпения пред долгим разговором. — Будем говорить о господине. Днесь Трясца-не-всипуха кое-что пояснит, посем предложит. И мы, исходя из ее разъяснений и предложения, изберем нужное направление действия. И так как разговор наш будет сложным, волнительным, прошу вас набраться сил и все спокойно выслушать. Ноне не допустимо вам Господь тревожится, нервничать, так как в Млечном Пути нет ваших братьев… Да и абы выполнить, что вмале намечается вы должны быть спокойны и терпеливы. Посему, вы сейчас молчите, успокаиваетесь, гасите на лице улыбку, чтоб не тратить силы и когда будете готовы, закрываете глаза.

Та самая властность, что всегда наполняла Першего нынче, похоже, из-за его утомленности, переместилась вся в демоницу. А вернее всего, рани Черных Каликамов такой всегда и была, просто не часто эту властность демонстрировала, как всякая женщина, скрывая пред ближайшими существами до той поры поколь не понадобится ее проявить в полной мере. Перший, очевидно, встревоженный словами Кали-Даругу, медленно перевел взор с ее лица на бесицу-трясавицу, незащищенную, как первая, своим удивительным венцом, где порой поблескивали сапфиры. Однако рани нежданно резко вскинула влево обе руки и прикрыла поверхностями дланей лоб и часть лица Трясце-не-всипухе, недовольно качнув головой, тем самым не позволяя Богу ее прощупывать. Димург медленно вздохнул… раз… другой, будто, и, не выдыхая, а после устремил взор в свод залы, где перемешиваясь парами, блуждали пухлые облака, порой выдувая из своих бурых полотнищ серебристые пузыри, чем-то схожие по цвету с креслом Господа. Это самое кресло для Першего давеча сотворил прибывший в Млечный Путь Седми. Он долго был с Димургом в дольней комнате чанди, что теперь подменяла пагоду, и нескрываемо волновался за состояние Отца… Как бывало с ним почасту ссыпая вниз искры с собственной кожи, прожигая в серебристом сакхи дыры.

Кали-Даруга погодя увела Раса из дольней комнаты под предлогом, что надобно создать менее подвижное кресло в зале на маковке. Такое, оное сохраняло свою форму и после того как с него встали. Впрочем, увела она его, поелику Перший видя тревогу малецыка и сам, будучи все еще пока утомленным, сие волнение с сына не мог снять.

Седми вмале удалось создать более долгостоящее кресло, при том вызвав те самые клубистые, темно-бурые облака в своде выдувающие серебристые пузыри, которые сменили дотоль висевшие там ершистые белые полотнища Дивного. Седми погодя отбыл из Млечного Пути, направившись в Отческие недра Родителя, чтобы передать Ему отображение Першего, и, несомненно, побыть подле. Потому как последнее время в связи с тем, что дотоль они сховали с Вежды, гибелью Синего Ока и надломленностью старшего Димурга все время ощущал тревогу, которую не могли снять ни Небо, ни Дивный. Седми мог помочь только Перший, которого тот всегда любил как Отца, в котором нуждался и от которого так зависел. Определенно, Седми и жил с Расами лишь потому что Перший о том его не раз просил. Днесь, когда Димург оказался не в состоянии поддержать, Родитель повелел Седми прибыть к нему. К тому, чья мощь, власть и, конечно, любовь могла умиротворить любого мятежного Бога.

Кали-Даруга, право молвить, проводив милого мальчика Седми, вельми как-то резко принялась негодовать на всех существ, каковые наполняли маковку. В той порой возникающей ярости рассыпая стрелицы направо и налево. Коли б послушать человека, то Кали-Даруга, по его мнению, «рвала и метала», приходя в бешенство из-за незначительно пророненного не так слова или кинутого не в ту сторону взгляда.

Посему племя бесиц-трясавиц благоразумно не показывалось ей на глаза, а Трясца-не-всипуха не просто гнула шею, а скажем так, свешивала книзу голову, покачивая своими конечностями не только теми, что отходили от плеч, но и теми, что держали туловище. Кали-Даруга успокоилась тогда, когда узнала, что дацан Седми благополучно достиг Отческих недр, а мальчик посетил Стлязь-Ра.

И все же рани не преминула, пред тем прибытием Седми к Родителю, высказать, свою досаду Першему, придя к нему в дольнюю комнату чанди.

— Разве можно так поступать. Так как почасту делаете вы, Господь Перший? — гулко продышала демоница, не глядя на своего Творца, ибо в ней ноне боролась жалость к нему и одновременно желание излить все дотоль долго копимое негодование.

— Ты знаешь, милая девочка, я порой поступаю против собственных чувств, желаний, чтобы существовало многообразие этого Мира, — вяло протянул Перший и туго вздыхая почитай всей плотью, перевел взор с буреющего лица рани на дальние переливающиеся круги света скользящие в черноте полотна. — Так было и с Седми… Я после, много раз пожалел, что уступил его братьям. Но сейчас о том нельзя сказывать. Сейчас надо поддерживать в малецыке мысль, что он основа печищи Расов, оплетать его обязанностями пред младшими ее членами. Да и в целом, живица, я с Седми встречаюсь чаще чем с Вежды и Мором… Это просто в нем сидит обида на Небо в первую очередь. Но я знаю, как мой брат любит Седми и это огорчение в нем надо гасить, а не подсоблять тому пламени… Как делаешь ты, моя дорогая девочка.

Бог говорил речь вельми медлительно. Столь неспешно роняя слова, подолгу делая меж ними промежутки так, что казалось еще малость и он уснет. А все потому, что голову Перший не отрывал от воронки выря на котором возлежал, как на том настояла рани, и все время терял суть и нить самого толкования.

— Я? Я подсобляю тому пламени? — гневливо откликнулась вопросом рани и в третьем ее глазу голубоватый цвет склеры сменился на ярко — красный и начал порывисто пульсировать, так вроде жаждал разорваться.

Еще морг и из средины глаза вырвался пучок насыщенного света. Три тонких прямых луча с угловатым жалом по мере полета не только резко увеличились в размере, но, ко всему прочему, приобрели насыщенную пунцовость так, что их края днесь стали отливать почитай черным светом. Они резко ударили в дымчатое облако, на котором возлежал Перший, и, потонув в его клубящемся месиве, единожды вызвали легкое сотрясения самого тела Бога. Да на доли секунд проявили в ярком алом сиянии света внутренности той перьевитости, где зримо проявился мощный треножник, увитый толстыми черными, шевелящимися шнурами.

— Не надобно меня трясти, — чуть слышно молвил старший Димург и придержал, вплеснувшиеся на него пары облака, взмахом правой руки. — Ты все время конфликтуешь с творениями Седми, почасту при нем их критикуешь, а иноредь и вовсе унижаешь… так, точно это не малецык их Творец, а Небо.

— Кого вы имеете в виду Господь Перший? Кого? — запальчиво проронила Кали-Даруга, и враз погасив в третьем глазу рдяность цвета, сомкнула его. Ее щеки внезапно стали блекло-голубыми, вроде она побледнела. — Кого? — много тише вопросила она, — вьян друдов, нибелунгов.

— Нет, живица… ни вьян друдов и нибелунгов, а иных созданий Седми… Ну, же договаривай сама, — старший Димург на малость прервался, но так и не дождался ответа от рани. — Самых чудесных, — дополнил он сам, — и первых творений малецыка… Белоглазых альвов. Ты постоянно уничижаешь это племя, возводишь меж собой и ими не нужные преграды, узкие рамки общения. И о том мне не раз сказывали не только Небо, Дивный, но и малецыки Огнь, Дажба. Постоянно конфликтуя с белоглазыми альвами, ты возбуждаешь в малецыке протест против собственных творений… Хотя это племя во многом повторяет тебя. Так как Седми создавая их, старался сочетать в альвах не только свои идеи и мысли, но и повторил твои признаки, качества.

— Мальчик Господь Седми, жаждал придать им мой цвет кожи и многорукость. Но Зиждитель Небо утвердил тот вид, каковой они, альвы, ноне имеют, — отозвалась огорченно Кали-Даруга и часто…часто задрожал ее голос, вероятно, она намеревалась зарюмить от той несправедливости.

Перший резко вздел вверх голову, тем скорым движением отрывая ее не столько от выря, сколько от воронки. И все также спешно поднявшись с выря, сел, с мягкостью воззрившись на стоящую в нескольких шагах от него демоницу, однозначно роняющую слезы. Махие капельки слезинок вытекали не только из двух обычных очей Кали-Даруги, они просачивались сквозь уголок третьего, сомкнутого, и медлительно, будто их основу составляла вязкость, струились по щекам и спинке носа рани.

— Милая моя девочка, — тревожно произнес старший Димург, и, протянув слегка дрогнувшую руку в направление демоницы, огладил перстом вздернутый кверху носик, смахивая оттуда слезинки. — Но это было так давно… так… Столько засим было пережито времени. Да и малецык…

— Господь Седми, — торопко перебила Кали-Даруга своего Творца и затряслись от волнения ее губы и второй язык. — Мне тогда жаловался… Говорил, что не желает слушать Зиждителя Небо и хочет сделать, как нравится ему.

— Живица… живица, но это было так давно, — не менее спешно произнес Перший и днесь огладил россыпь ее черных волос на спине. — Потом же малецык согласился с мнением Небо, ибо альвы были безупречно продуманы. Однако неизменно Седми тревожился тому, что это племя раздражает тебя. И если бы не то обстоятельство, что я принимал помощь белоглазых альвов в воспитании человеческого рода, хотя в том не нуждался, малецык давно б их уничтожил. Зачем же надо так делать… тем паче милый Седми столь зависим от твоего мнения.

Перший нынче припомнил тот давешний разговор, оный в целом ничем и не закончился. Ибо Кали-Даруга нежданно осознав, что ее Творец поднялся, повелела ему срочно прилечь, и, как только он это выполнил, гулко хлюпнув носом, ушла. Несомненно, она берегла в себе саму сущность женщины и потому с таким трудом воспринимала белоглазых альвов, по настоянию Небо не приобретших большую часть внешних ее признаков… Белоглазых альвов в кодах которых Седми, несмотря на неодобрение Небо, прописал особую подчиненность и любовь к рани Темной Кали-Даруге.

Старший Димург еще немного смотрел, как вздымаясь, выдавливали облака из своих будто кипящих, бурлящих внутренностей пузыри, а после, как и было указано, придав ровности чертам лица, сомкнул очи. И как только он это сделал, Кали-Даруга дотоль за ним неотрывно наблюдающая, повернула в сторону бесицы-трясавицы голову и вельми строго сказала:

— Трясца-не-всипуха, говори коротко, чтоб не утомить Господа Першего, и как оно понятно лишь по существу, — да неторопко убрала руки от лица последней.

Бесица-трясавица под тем хмурым взором рани попытавшаяся пригнуть голову и для того даже ею дернувшая, также спешно выровняла свой стан, очевидно, потому как глаза демоницы как-то неестественно увеличились, и тем просигнализировали о явственном недовольстве. Понеже еще сильнее распрямив свою проходящую дугой спину, Трясца-не-всипуха довольно-таки бойко принялась сказывать:

— Как вы знаете, Господь Перший, и мною было не раз говорено, плоть господина не рассчитана на долгий срок жизни. В генах, кодировках прописана информация о том сроке существования, которая провоцируется возникновением болезней внутренних органов, нарушении их функциональности и последующем отключении. Если бы не наше неоднократное вмешательство в тот процесс, плоть господина прожила бы не более шести асти. И скорее бы всего господин умер от проблем связанных с болезнью легких и сердечно-сосудистой деятельностью организма. Плоть господина была изначально слабой, не готовой для нормальной жизнедеятельности, словом физически ущербной. Это произошло не в результате не правильного поведения лучицы, а вследствие полученных от родителей неравномерно заложенных кодов, каковые сформировали мощную структуру мозга и одновременно заложили неполноценность в большую часть органов, и обобщенно саму плоть.

— Велела же говорить короче, — гулко буркнула в сторону бесицы-трясавицы Кали-Даруга и на всякий случай прикрыла третий глаз во лбу.

Трясца — не-всипуха порывчато затрясла головой, словно тем движением выколачивая из нее все не нужное и оставляя токмо существенную информацию и малость спустя продолжила:

— За эти годы нам пришлось два раза пересадить господину новые органы. Я уже не считаю того случая, Господь Перший, когда вы общались с лучицей и нам пришлось поменять сразу оба легких и трахею. В эти шестнадцать лет по земным меркам, или четыре асти по меркам Галактического времени Северного Венца господину были подсажены еще раз сердце, почки, легкие. Ноне сызнова выявлены проблемы сердечно-сосудистой системы, что может привести не только к гибели сердца, но и, что самое страшное может вызвать развитие заболеваний кровеносных сосудов снабжающих кровью мозг.

— Слишком длинно… слишком, — совсем тихо пыхнула в сторону бесицы-трясавицы демоница и почему-то сотряслась всем телом всколыхав подол своего синего долгого сарафана, по краю украшенного широкой серебряной полосой.

Немедля вторя ей, вздрогнула и Трясца-не-всипуха, да яростно хрумкнув челюстью, дребезжаще произнесла:

— Посему мы предлагаем сменить всю плоть в целом.

Старшая бесица-трясавица немедля смолкла и тотчас вступила в толкование Кали-Даруга:

— Плоть уже подготовлена, Господь Перший. Одноприродная плоти господина, в которой прописана точная дата смерти так, чтобы мы не волновались. С полным отключением из работы сердца, что на начальном этапе гибели не заденет сам мозг. Дело осталось за малым. Нужно ваше согласие и, как понятно, присутствие.

— Присутствие? — протянул, сквозь плотно прикрытые губы, Перший и по одному выдохнутому слову стало не ясным, что на самом деле испытывает он.

Старший Димург допрежь сидящий неподвижно и, как указывала рани Черных Каликамов, с закрытыми очами, зримо шевельнул конечностями.

— Конечно присутствие, — все также деловито, не принимая иной формы толкования, молвила Кали-Даруга. — Вы будете нужны мальчик Господу Крушецу, абы успокоить его во время вмешательства. Не дать ему запаниковать, не допустить отделения лучицы от бесценного мозга.

— Я… — едва слышно шевельнув губами, точнее изогнув их, произнес Димург. — Я не могу… вельми утомлен.

— Надломлен, — поправила зачем-то своего Творца рани Черных Каликамов и кивнула. Россыпь черных, вьющихся, густых волос покрывающих ее спину также в такт колыхнувшись своей массой, пошла мелкими волнами, напоминая тем движением изгибы тел ползущих по песку змей. — Мы это все знаем, но придется потерпеть Господь Перший, чтобы не погубить дражайшую лучицу. Придется потерпеть. Лишь вы можете успокоить Господа Крушеца и тем самым позволить перенести его и мозг в новую плоть.

— Надо присутствовать на самом вмешательстве? — тревожно дернувшимся голосом вопросил Зиждитель. Он степенно приотворил правый глаз, и, узрев кивок демоницы, несогласно добавил, — но я не могу. Как я буду смотреть… Смотреть на то, как вскрывают голову мальчику, столь мне дорогому. Нет! я не смогу, не выдержу…. У меня не хватит сил. Да и потом, а, что коли Крушец забеспокоится и потеряет связь с мозгом. Он ноне такой мощный сумеет миновать стены маковки и потеряется в космических пределах тем паче, после возвращения в лоно печищ Опеча Родитель их снял с Млечного Пути. Да, и стены кирки не сумеют сдержать его рывка.

— Засим вы и нужны Господь Перший, — не обращая внимания на несогласие Бога, вкрадчиво протянула Кали-Даруга, и мотнула рукой в направлении, было, открывшей рот бесицы-трясавицы, воочью желающей чего-то вставить. — Чтобы Господь Крушец не стал паниковать. Да, и потом я также буду на вмешательстве, дабы поддержать и вас, и дражайшего нашего мальчика. И самое главное, вмешательство не будет проводиться на маковке, только на Земле. Для того вмале на зинкурате Зиждителя Небо доставят мартирий. Все уже обговорено с Родителем и вашим братом. Зиждитель Небо подготовит площадку для приземления мартирия, иныжи проверят ее функциональность в земной среде. И проведем вмешательство.

— Нет, я не смогу… Не смогу смотреть на это, мне не приятно, — вельми строптиво произнес Перший и вновь прикрыл левый глаз, крепко обхватив перстами края облокотниц и вогнав в их перьевитость почитай все фаланги, да туго задышал.

— Мало ли, что неприятно мне, — дюже досадливо откликнулась рани демониц.

Она внезапно резко качнула из стороны в сторону нижней челюстью, единожды с тем шевельнулись все черты ее лица и энергично завибрировал второй язык на подбородке. Густыми буро-синими пятнами покрылась кожа демоницы не только лица, но и вообще кожа… А на втором подбородке, что порой мягкой волной единил голову и шею, и вовсе кожа стала насыщенно синей. Приметив такую гневливость, немедля согнулась спина Трясца-не-всипухи, и лицо ее прямо-таки вошло вглубь худых ног, а сычиной формы голова, почитай макушкой дотянулась до пола так, что маленькие торчащие ушки, увитые черными курчавыми волосками и серо-дымчатые лохмоты присоседились на черную гладь его поверхности.

— Мне вот, взять хоть, неприятно перемещаться с маковки на Землю, — продолжила говорить Кали-Даруга, сразу переходя в наступление. — Неприятно смотреть на эту покачивающуюся образину, — и рани негодующе дернула головой в направлении замершей, словно окаменевшей бесицы-трясавицы. — Неприятно общаться с тупоголовыми Ночницами и по многу раз одно и тоже сказывать данавам-калакеям, каковых, не доделав, оставил нам наш милый мальчик Господь Стынь. И что? Я же это все терплю. И вам, Господь Перший придется. — Бог легохонько шевельнул губами. — Придется, — настойчиво дополнила демоница, не скрывая властности в сказанном. — Придется быть на вмешательстве, чтобы успокоить нашего бесценного Господа Крушеца. Мальчик и так столько пережил. И разлуку с вами в первой жизни плоти, и болезнь во второй. Еще не хватало, чтобы сейчас ошибся… Ошибся и улетел. И тогда, вне всяких сомнений не надо ожидать его перерождения, ибо его не будет. Тогда вне сомнений будет уродство, не отличие его от Зиждителей, а именно уродство. Не втянув этот мозг в себя, что при вмешательстве мальчик не успеет сделать, Господь Крушец нарушит цепь развития. И, определенно, будет уничтожен Родителем как ущербное, неполноценное создание.

— Замолчи! Замолчи! — гулко выдохнул Перший и резко вздев руки с облокотниц прикрыл ладонями лицо.

Его тело внезапно дрожмя задрожало, вроде Господа стал бить озноб. И слышимый стон, кажется, пробив поверхность дланей, всколыхал не только курящиеся облака в своде залы, но и волосы на голове рани, скинув их часть ей на лицо.

— Я рада, что вы понимаете, как все ноне серьезно, Господь Перший, — умягчено протянула Кали-Даруга.

И неспешно принялась убирать волосы с лица. Тот же миг испрямившая стан Трясца-не-всипуха, вскинув вверх голову, огляделась, да суетливо принялась помогать демонице оправлять ее волосы книзу, причесывая их своими тремя перстами левой руки, точно гребнем.

— Теперь только успокойтесь, — авторитарно отметила Кали-Даруга, не просто на правах старшего, а вроде на правах создателя. — Вы должны подготовить себя к вмешательству, чтобы не допустить панику Господа Крушеца. Как и понятно, на само вмешательство венец не нужно одевать, подле будет Зиждитель Небо. Он переместит вас с маковки на мартирий, чтобы вы не теряли силы, и побудет в соседнем помещении, абы в случае необходимости незамедлительно прийти на помощь. Так распорядился Родитель.

Глава сороковая

Жители Златграда, в целом, как и его окрестностей, оказались весьма напуганы, когда в один из дней жаркого месяца вансакха, что раньше влекосилы величали травень, в голубом небосводе густо замерцала светом долгая полоса. Она, медленно набухая, и, словно сращиваясь в длине, приблизилась к поверхности Земли, да зависнув над самим городом, живописалась в блестящее цилиндрической формы судно, раскидавшее в разных направлениях тончайшие, парообразные лучи, вмале растворившиеся в той насыщенной голубизне небосклона. Еще малый промежуток времени, каковой можно выразить скорее всего в минутах, и из дна того цилиндра зримо проступив появился небольшой вспучившийся бугорок, верно все же значимый в размерах, ибо был виден с той дали с Земли для людей.

Нежданно сам бугорок дивно крутнулся по кругу, разрезая али точно наматывая поверхность дна цилиндрического судна на себя и вскоре значимо набрякнув, той самой серебристостью, прошелся последний раз по краю кривизны, абы засим рывком, сорвавшись, направить свой полет вниз к Златграду. По мере движения получившаяся капля взяла многажды левее, в ту часть местности, где поколь еще высились мощными чащобами леса. Степенно во время полета, наращивая серебристое сияние, она пронеслась над кронами деревьев огромным светящимся телом, по поверхности которого явственно туды-сюды шныряли лучистые золото-красные искры. Светящееся тело, пробив расщелину в кронах деревьев, будто сняв и сами верхушки, и часть ветвей, пригнув к земле стволы, упала в глубины леса.

Теперь прошел всего-навсе морг… морг… то есть движение век, лишь на сиг, сокрывших твои глаза от зримых красот Земли, когда оземь яростно сотряслась. А после с места падения космического тела вверх вырвалось огромное вихревое, серо-бурое облако, насыщенное пылью, частицами грунта, листвой и мешаниной перемолотой древесины. Вырвавшись вверх закручивающийся по спирали вихрь, застыв на доли секунд над кронами деревьев, стал внезапно раздуваться вширь, спустя время, образовав похожее на шляпку огромного гриба облако. Внутри этого облако также стремительно вращались по спирали пыль, кусочки почвы, останки деревьев. Еще совсем чуть-чуть и шляпка облачного гриба, дрогнув, стремительно упала вниз, полностью укрыв под собой, куполом часть леса. Раздался новый громоподобный звук, и земля сызнова затряслась. Яркие вспышки света замелькали в клубистом облаке, мгновенно вскинувшем вверх островерхие лепестки пыли, разряжаясь в неких местах зигзагообразными полосами огня. В бурлящих перьевых поверхностях того облачного дыма изредка мелькали останки деревьев… ветвей… листвы, но по мере уменьшения движения серо-бурых вихрей и степенного опускания к долу и пыль, и грунт, и мешанина растений оседала. Серо-бурый окрас дыма также опустился на почву, явив в том месте, где досель плясали вихри и лепестки огня ровную, каменно-спекшуюся буро-черную поверхность. На каковую немного погодя стало опускаться все еще висевшее в небосводе цилиндрическое судно.

Медлительно снижаясь вниз космическое судно, выпустило из себя более тонкий в сравнении с корпусом рукав из черно-синего цвета, едва переливающийся. Выдвинувшись на значительную длину, сравнявшуюся с протяженностью верхнего его остова передняя часть корпуса, замерла над каменисто-спекшейся площадкой, и немедля, дернувшись, застыло и все судно. А миг спустя из нижней части корпуса выползли шесть тонких золотистых ножек, которые резво дотянувшись до площадки, похоже, впились в ее полированную гладь своими концами. И тотчас ножки дернули на себя все судно, при сем согнувшись в угловато выпирающих в середине навершиях, подобно человеческим коленям. Нижняя часть корпуса, та самая, что напоминала огромный черно-синий рукав, также скоро опустившись, вклинилась своими бортами в поверхность площадки, видимо пробив в ней дыру и углубив собственные стенки, точно создав единое целое с самим каменным полотном. Верхняя часть цилиндрического корпуса легонько, при том, качнувшись, замерла, и пред очами людей предстало мощное космическое судно, с гладкими серебристыми колоновидными бортами, ограниченное в верхней части ровной плоскостью. Неторопко в одной из стен образовалась, выдвинувшись вперед, тонкая прорезь, пролегшая параллельно полотну площадки и из нее плюхнувшись вниз, образовывая выступы, развернулась широкая лестница, в доли секунд пролегшая ступенями к самой полированной глади каменного пятачка… Еще мгновение и легкой зябью пошла и сама стена, живописуя тем форму двери.

Рао Яробор Живко последнее время все время ощущал неприятное давление в груди, левом плече, локте и спине, а порой даже в челюсти. Иногда, но это когда он отказывался пить настойки и вытяжки, ему словно не хватало воздуха, подташнивало и даже рвало. И тогда ему казалось, это вновь вернулась в его края болотная лихорадка, которая уже пятнадцать лет как не давала о себе знать, после проведенного лечения бесицами-трясавицами. Одначе по настоянию Кали-Даруги, просьбам апсарас и любимой Толиттамы сызнова принимая лекарство, он ощущал себя более-менее здоровым.

За эти годы Яробор Живко так и не обзавелся бородой и усами. Они всего-навсе мелкими светло-русыми волосками порой показывались над верхней губой. Но рао их всегда сбривал, абы желал быть похожим на своего Отца, Господа Першего. Волосы на голове он носил той длины, что нравились демонице, до плеч, и, распуская их, возлагал сверху свой платиновый венец рао. Он, конечно, за это время возмужал, приобрел две тонкие морщинки на лбу, проходящих параллельно колечку с сапфиром в брови, чем — то схожими с теми, что изредка появлялись на лбу Першего и Небо. Хотя вместе с тем Яробор Живко остался прежним хрупким, сухопарым мужчиной, где впалость щек, всяк миг смотрящим на него, сказывала о его недоедании али болезни.

Болезни…

Несомненно, Трясца-не-всипуха была права, если б не их уход, постоянный контроль здоровья, рао уже давно бы умер. Уж так часто он болел, словно и никогда не был здоровым.

Прилет судна, вернее как его назвал Кали-Даруга, мартирия, стал ожидаемым и Волегом Колояром Яш, и рао Яробором Живко. О том они оба заранее были предупреждены рани Черных Каликамов, объяснившей, что данный прилет связан с делами Богов и их созданий по изучению развития планеты, и, в общем, Солнечной системы. Потому приближенные к рао люди, те самые кто носил почетный титул Яш и Шакти не были напуганы данным прилетом, а вспять заинтересованно наблюдали за сим приземлением. Ну, а все остальные люди… Их страх, как и понятно, никого не интересовал… обобщенно, как и они сами. Возможно все же они также не дюже испугались, ибо видели, что их сагибы (как почетно величали высшую касту) к тому прилету отнеслись спокойно. Они если и взволновались только самую толику, и лишь гулкому рокотанию оземи и ее покачиванию, которая, право молвить, изредка ощущалась в этой местности, поелику Хималские горы почасту дышали… Дышали, так думала вторая, низшая каста, по незнанию Яробора Живко, когда-то отделенная от первой, высшей… главной.

По распоряжению Кали-Даруги работный люд в короткий срок пробил от Златграда к приземлившемуся мартирию дорогу. Поколь все готовилось к вмешательству, точнее смене плоти Яробора Живко, иныжи осмотрели саму мартирию. Это были напоминающие единожды человека и животное создания, и как позднее узнал рао, также сотворенные совместно. Только в этот раз их Творцами выступали Перший и Дажба. Первые создания Дажбы, в чьем творении ему помогал старший Димург. Посему верхняя часть тела иныжей, голова с приподнятой затылочной областью, руки и до стана туловище смотрелось людским, хотя и неприятного болотного цвета. А нижняя часть с двумя долгими полусогнутыми в коленях ногами, где плоские клешни, одновременно хватающие и присасывающиеся к корпусу судна, заменяли стопы, с толстым у основания и сужающимся к концу хвостом, весьма подвижным, звериная.

Внутри мартирия имелось несколько помещений. Одно в коем и должна была произойти пересадка да соседнее, вельми широкое, где ноне находились Перший и Небо. Еще одно помещение располагалось под центральными двумя комнатами, потолок которого единожды служил им полом.

В комнате, где на огромной низкой тахте без спинки и подлокотников напоминающей слегка вдавленное в центре дно озера, покрытой сверху набивной голубой тканной полстиной, которая не просто плавно покачивала движущими нитями, а похоже, будучи живой, росла, возлежал днесь обряженный в чагравого цвета сакхи Перший. По ворсистой поверхности тахты изредка пробегала зябь волнения, и тогда густой начес колебался, один-в-один, как гладь воды. Голубые стены и свод в этом помещении, соприкасаясь с лазурью пола (изображающей морскую безбрежность), словно начертали далекую полосу неба, изредка покачивая рябью полотна. В этой комнате, кажется, и не имелось как таковых стыков стен, углов, а в местах едва зримого их соприкосновения лишь менялся оттенок да проступала зыбь движения воды, с тем придавая помещению беспредельность, глядя на кое не улавливалось законченности форм, вспять того ощущалась безграничность сего пространства.

Небо стоявший недалече от тахты неотступно смотрел на зябь того движения и иноредь оборачиваясь заботливо и беспокойно обозревал лежащего старшего брата. Сакхи Першего почитай до лодыжек без рукавов и с глубоким клиновидным вырезом на груди, местами переливалось, а все потому что по его материи, мелькая, перемещались серебряные звезды, в тон его сандалиям, обутым на стопы ног. Старший Димург без венца смотрелся каким-то недовольным. Сомкнутые очи, однако, не скрывали данного недовольства, а усталость, очевидно, отразилась в кривизне его полных губ, и двух тонких морщинках прорубивших лоб горизонтально бровям. Перший иногда тихо вздыхал, вроде стеная, и тогда едва зримо шевелились его губы, похоже, что-то шепчущие. Всяк раз когда это происходило Небо, обряженный в такое же как у старшего брата чагравое сакхи и в своем величественном венце, изображающем Солнечную систему, оборачивался.

— Что Перший? — вопросил старший Рас, когда сызнова услышал такой стон. — Тебе нехорошо, Отец?

— Слишком ярко, — негромко и единожды вяло отозвался Димург.

— Приглушить сияние? — торопливо поспрашал Небо и тотчас поднял вверх руку.

— Не надо, мой милый малецык, — протянул Перший и вновь вздохнул, тем стоном, определенно, отвечая на немой вопрос брата. — Просто не представляю себе, как я на это вмешательство буду смотреть. Мне всегда неприятно видеть такие вещи, а ноне когда я так утомлен и вовсе представляется неможным.

— Тогда давай Отец отложим. И я верну тебя в дольнюю комнату, — произнес Рас и медленно развернувшись, направил поступь к тахте старшего брата.

При ходьбе подол его длинного сакхи своим почитай серебряным краям, покачиваясь, задевал ходящую ходором студенистую поверхность пола, оставляя позади зыбь волнения, и малые вдавленности от стоп Бога, только время спустя неспешно расходящиеся по глади мельчайшими кругами. Небо остановился подле тахты, и, воззрившись на брата сверху вниз какую-то малую толику времени разглядывал его. Черты лица Раса легохонько заколыхались от беспокойства, и он вельми ласково молвил:

— Отец, коли нет сил давай отложим на потом. Ты и впрямь плохо выглядишь.

— Потом они тоже не появятся, мой бесценный, — удрученно ответил Димург и медлительно отворив очи, вгляделся в колыхание студенистого пола. — Я надломлен, мой дорогой. Мне надо побывать в Березане, но сейчас не могу оставить Крушеца. Он очень просил побыть пред разлукой подле него, абы вельми напряжен. Сейчас, надо думать лишь о моей драгости, о моем Крушеце. Ты видел Асила? — немного погодя вопросил он, стараясь перевести разговор с себя на брата.

— Да, намедни. С Асилом все благополучно, — тотчас отозвался Небо и резко повернул голову направо. — Они с Кручем уже даже облетели Ледный Голец, хотя Родитель поколь велел милому малецыку воздержаться от своих обязанностей. Но, Асил, поверь мне Отец, уже достаточно бодр, не то, что ты.

Довольно-таки резко справа, куда и смотрел Небо, появилась идущая Кали-Даруга. Чудилось, демоница не просто шла по поверхности морской глади, а вроде как спускалась с наклонного возвышения.

— Ты меня только перемести в кирку, чтобы хватило сил, — то Перший едва дыхнул, страшась, что его услышит подходящая дюже хмурая Кали-Даруга и тотчас сомкнул очи.

Рани Черных Каликамов и впрямь выглядела недовольной, понеже не только был плотно закрыт ее третий глаз во лбу, но и голубая кожа лица покрылась темно-фиолетовыми пятнами, да как-то вельми часто трясся второй язык на подбородке, будто жаждая кого облизать. Демоница была обряжена в черный сарафан, скрывающий плечи, собранный в мелкую складку на спине и по бокам, длинный так, что его подол прикрывал с острыми верхами сандалии, а на голове ее восседал серебряный с округлым гребнем венец, искусно украшенный переплетениями золотых, платиновых нитей, увенчанных синими сапфирами. Руки демоницы, в частности запястья и предплечья, ноне украшали любимые ею серебряные и золотые браслеты в виде тонких змеек и нанизанных друг на друга мельчайших рыбок. А кольцообразные, платиновые серьги, свисающие с мочек, точно переплетали в себе ветки растений с цветами и листочками.

Кали-Даруга подойдя к тахте, разком остановилась, и достаточно внимательно осмотрела своего Творца, каковой мгновенно застыл под ее мощным взором, а после, неспешно вздев голову, глянув на Раса, непререкаемо властно молвила, точно отдавая приказ:

— Зиждитель Небо, доставите Господа Першего в кирку. Он так слаб, хотя бы смог выдержать. А потом будете ждать моего зова тут, никуда не отлучайтесь, мало ли как там все пройдет. Может срочно понадобится ваша помощь… нам или Господу.

— Хорошо, Кали-Даруга, — незамедлительно откликнулся Небо, определенно, осознавая всю важность происходящего, оттого в его венце как-то многажды насыщенней и ярче замерцали звезда и планеты. — Я буду в горенке и на связи. Сразу приду, ежели понадоблюсь. Кали-Даруга ты только помни, что Отец надломлен, не отходи от него в кирке… И вообще надо было эту пересадку проделать раньше, зачем так тянули?

— Когда раньше? Чего вы такое говорите Зиждитель Небо? — дюже грубо буркнула в сторону Раса демоница, и, шагнув ближе к тахте прикоснулась перстами правых двух рук ко лбу и губам Першего. — Дотоль никто не ведал, что такое может случиться с Творцом. А после мы и так тянули, как могли, чтобы Господь набрался сил. Теперь тянуть более нельзя.

Рани Черных Каликамов медленно склонила голову и приблизила губы к лицу Першего. Последний резко отворил глаза, в каковых темно-коричневая радужка не только стала насыщенного цвета, но, и, увеличившись, поглотила всю склеру да слегка отстранившись, надрывисто произнес:

— Не надо живица, тебе нужны силы.

— Мне хватит сил. Лежите и не делайте резких движений Господь Перший, — не допускающим возражений тоном отметила демоница.

Кали-Даруга обхватила четырьмя руками голову Бога, придержав ее от покачиваний, и не мешкая прикоснулась губами к его устам, рывком вгоняя вглубь ослабшей сути Димурга языком собственные силы. Чуть заметная золотая брызга огня на миг, выскочив из ее приоткрытого рта и точно несомая на кончике языка стремительно пробилась сквозь сомкнутые ряды голубо-белых зубов Господа. И Перший глубоко и единожды прерывисто вздохнув, вогнал лепесток полымя внутрь собственной плоти, моментально растворив его в собственном сияющем естестве.

Глава сорок первая

А в мрачной кирке, формой напоминающей полусферу, где стены, свод и пол имели черный цвет, даже точнее сине-фиолетовый с россыпью мелких звездных брызг едва озаряющих тусклым светом помещение, стояли две кушетки. Они поместились на высоких треножниках и имели ровные поверхности, самую малость вдавленную в середине. Между теми двумя кушетками находился совсем крохотный промежуток, в котором, прямо в изголовье, стояло удивительное приспособление на толстой стеклянной, полой стойке, внутри каковой зримо перемещалась пузырчатая, пурпурная жидкость жаждущая закипеть. В навершие приспособления, оное бесицы-трясавицы величали плюсна, расположились два широких в обхвате и вельми подвижных рукава, сужающиеся к концу, однако с махонистыми горловинами, края коих несколько изгибались к внешним стенкам, словно оторочка. Желтовато-зеленого цвета эти рукава, называемые воложки, были испещрены тончайшими красными жилками. Они иноредь колыхали своими стенками, словно дышали и тогда жилки на них зримо шевелились, сами же горловины склонено поглядывали в пол кирки.

Еще два шнура, соответственно величаемые дротины, темно-зеленого цвета были намотаны на отходящий от середины плюсны долгий бурый крюк, который изгибаясь, точь-в-точь, напоминал собой сучок ветки так, что даже на его конце трепыхался маленький, пальчатый, зеленый с тремя симметрично расположенными жилками на каждой лопасти, лист. Дротины завершались алыми круглыми и вельми боляхными уплотнениями. Вообще вся плюсна совмещала в себе механические и чисто растительные части и была однозначно живой, так как не только жилки на воложках шевелились, но и подавали о себе знать, порой вздрагивающие дротины, и трепетал, воочью удлиняя свои лопасти листочек на крюке-сучке.

На кушетках слегка изогнув сами туловища, будучи легохонько втянутыми в ее середину, лежали нонче два тела… Тела Яробора Живко. Одноприродно повторяющие друг друга тела были оголены, с обоих голов сбриты волосы. Тело, оное лежало на правой кушетке к довершению, густо оплетала ажурная сеть голубых волоконцев, будто его укрывало сверху сквозное паутинчатое одеяло. Впрочем на самом деле там не было никакого одеяла, поелику тончайшие нити выползшие с под того ажура своими кончиками впивались в плоть тела, вельми купно, наподобие иголок ежа. Игольчитая паутина укутывая, пронзала не только туловище, но и руки, ноги, шею и даже подбородок. Несколько алых отростков отходя от стенок кушетки, разветвляясь на множество мелких шнуровидных стеблей, как растения повилика, плотно оплетали нос и губы рао, внедряясь в саму кожу, глубь ноздрей, рта своими махунечкими присосками. Более тонкие нитевидные стебли окутали сверху сетью сомкнутые глаза и уши Яробора Живко.

Тот же Яробор Живко, что лежал на левой кушетке не был укрыт, аль оплетен, на нем не просматривалось растений, сетей. Он, сомкнув очи, зримо почивал… почивал очень крепко и токмо иногда его конечности легохонько сотрясались, и тогда из приоткрытого рта вырывался глухой гул выдохнутого воздуха.

Подле тел рао все поколь суетились бесицы-трясавицы, их было пять. И однозначно средь них присутствовала Трясца-не-всипуха, потому как порой она, что-то тихо шикала своим скрипуче-писклявым голосом на иных менее значимых своих соратниц и даже махала в их сторону рукой, чаще левой, чем правой. Однако, когда в помещение, пройдя через колеблющуюся сине-фиолетовую завесу почти не отличимую от стены, вступили Кали-Даруга, Небо и поддерживаемый им Перший, старшая бесицы-трясавиц также деловито смолкла.

Рани Черных Каликамов войдя в кирку немедля обошла обе кушетки и оглядела сначала левого Яробора Живко, посем также внимательно оплетенного сетью проводков и шнуров правого, да зыркнув вельми строго в сторону старшей бесицы-трясавицы сказала:

— Кто будет поддерживать Господа Першего?

— Я, — громко откликнулась, точно солдат на посту одна из бесиц-трясавиц и ступила в направлении стоявших Богов. — Я — Подрожье.

— Хорошо. Подрожья, как можно мягче и трепетней поддерживай нашего Господа, ибо он слаб, — отдала короткие и четкие указания демоница и едва заметно повела очами от лежащего Яробора Живко в сторону Першего.

Старший Димург ноне, как и Небо, принявший свой самый малый рост, стоял придерживаемый им за стан, и, как правильно приметила Кали-Даруга, смотрелся уставшим, а точнее так и не отошедшим от затянувшейся болезни, потому легохонько покачивался. Лишь демоница с неприкрытым трепетом оглядела лежащие тела рао и воззрилась на Творца, Подрожья многажды кланяясь, подступила к нему и перехватила из объятий Небо. Эта бесица-трясавица в отличие от ее соплеменниц выглядела значительно выше, почти сравниваясь с малым ростом Зиждителей, и несколько шире в плечах, вероятно, предназначением ее служили физические упражнения. Можно было даже молвить, что в сравнении с иными бесицами-трясавицами Подрожья смотрелась этаким витязем, в чьи функции входил подъем тяжестей. Нежно приобняв Першего за стана, она точно приподняла его так, что ему и не нужно стало даже опираться на ноги.

— Зиждитель Небо, как мы и договорились, — властно отметила Кали-Даруга поместившись подле старшего Димурга слева, ближе к кушетке, на которой лежал первый Яробор Живко. — И не забудьте, выйдя из кирки закрыть завесу и поставить щит. Как только это сделаете, сразу мне сообщите и мы приступим.

— Хорошо, Кали-Даруга, — согласно отозвался Небо.

Он ласково прижал голову старшего брата к себе и с невыразимой теплотой поцеловал его в висок… Столь нежно, полюбовно, как делал это всего-навсе в отношении младших малецыков своей печищи. Все с той же лаской Рас провел дланью по черным курчавым волоскам Першего, словно прощаясь с ним надолго и медлительно развернувшись, вмале пропал в завесе, закружившейся стремительными круговыми движениями, степенно успокаивающей свою заверть и принимающей весьма ровное полотно. Еще, кажется, морг и завеса мелко… мелко задрожала, сим увеличивая тряску снизу вверх, единожды рябь, откатываясь выспрь, сменила данное колебание на явственную плотность. Не более пары минут… дамахей, как сказали бы существа населяющие Северный Венец, и дрожь осев, исчезла, полностью заместив трепыхание, и вроде как образовав сплошную гладь с иными стенами.

И тотчас туго сотряслись сами стены, пол и свод кирки, вроде это произошло малое землетрясение. Легохонько даже качнулись кушетки и стоявшие в помещение создания. А в венце рани Черных Каликамов густо замигали в местах стыков золотых, платиновых переплетений синие сапфиры.

— Что ж, надобно приступать, — повелительно проронила демоница и мгновенно все еще поправляющие игольчитую паутину укутывающую тело рао да алые шнуровидные стебли бесицы-трясавицы замерли.

— Живица, — чуть слышно дыхнул Перший, с немой болью оглядев лежащие на кушетках тела. — Хотел спросить… сказать.

— Это не может подождать Господь? — нескрываемо недовольно вопросила Кали-Даруга и с прежней досадой глянула в сторону Творца, единожды сомкнув едва приоткрытый во лбу третий глаз.

— Нет, подождать не может, — произнес старший Димург и легохонько качнул головой. — Хотел спросить… сказать раньше, но находясь в дольней комнате, все время забывал. Если со мной, что-либо произойдет тут… малецыки.

Кали-Даруга резко вскинула вверх обе правые руки, определенно, тем смыкая уста своему Творцу, и шибутно проронила:

— Не говорите так Господь. С вами будет все благополучно. Не допустимо такое думать. Нельзя. — Она на малеша стихла, по ее лицу пробежала зябь волнения, туго передернув черты ее красивого лица. — Однако Зиждитель Небо данное ваше волнение предполагал. Посему мальчики под присмотром. Подле Господа Вежды и Господа Стыня, Зиждитель Воитель и Бог Стыря. Господь Мор днесь в Галактике Геликоприон подле Бога Асила и Господа Круча. Зиждитель Дивный и Зиждитель Дажба увезли Господа Темряя в Отлогую Дымнушку. А Зиждитель Словута и Господь Огнь с Господом Опечем в Северном Венце. Господа Велета ноне находящегося в своей Галактике Становой Костяк посетил Бог Усач… Ну, а милый наш мальчик Седми, все поколь подле Родителя. Да и потом Зиждитель Небо поставил мощный щит на кирку, абы не вырвался наш дражайший Господь Крушец и его зов, и ваша боль не отразилась на сынах… Но, я уверена, сие просто предосторожность не более того. — Демоница нежданно прервалась, словно справляясь с собственным волнением и гулко вздохнув, указала бесицам-трясавицам, — приступайте.

И немедля творения Господа Вежды разместились подле обеих кушеток, одна из них встала у изголовья первого Яробора Живко, а две другие возле второго. Трясца-не-всипуха поместилась посередь кушеток подле плюсны, таким образом, точно собираясь руководить предстоящим процессом. Она несильно огладила оголенные головы тел рао, одновременно обеими руками пройдясь перстами по лбу, и, что-то едва понятное прохрумстела своим подчиненным, вероятно, сказав это на своем языке.

Трясца-не-всипуха днесь склонившись, дотронулась до стыков треножников удерживающих кушетки. И немедля верхняя часть одной кушетки испустила из своего края тонкие прутки крепко придержавшие шею плоти в нескольких местах, голову в районе подбородка и челюсти с двух сторон, вклинившись своими острыми навершиями не просто в кожу, а в саму кость, при том выпустив капли алой крови… Крови все еще живого, дышащего Яробора Живко того кто дотоль и носил в своей бесценной голове не менее бесценного Крушеца.

Теперь бесицы-трясавицы, величаемые Грозница и Сухея, оные разместились в изголовьях кушеток взяли воложки (своей формой чем-то напоминающие кувшины), и осторожно нанизали их горловины на головы тел. Отчего они не просто втянули верхние части голов, почти до лба, и плотно придавили своими рубежами, но вроде как засосали в себя и саму кожу. Степенно загнутые к внешним стенкам края воложек, схожие с оторочкой, извернулись и по их рубежу явственно прорисовались мельчайшие, тонкие шипы, точь-в-точь, как зубы.

Все также неторопко зубчатые рубежи воложек изогнулись углом и резко, да одновременно на обоих головах Яробора Живко, врезались в поверхность смугловатой кожи. Послышался незначительный звук дребезжания и хруста и тотчас с под окоема горловины на кожу потекли кровавые струйки, которые лишь с правого тела, того самого опутанного волоконцами, стала мягкотелой, ворсистой губкой отирать Сухея. А Лидиха не мешкая принялась, прикасаясь к поверхности лба тремя сомкнутыми перстами левой руки и выскочившим из глаза густым дымчатым столбом (где перемещались энергично пульсирующие синие лучи) примораживать само рассечение. Таким побытом, что и сама кожа, и край стыка стал покрываться бело-голубоватой изморозью с малыми красноватыми вкраплениями.

С левого тела рао, еще поколь живого, кровь не убирали, ибо теперь в том, как и в самой плоти не имелось необходимости. Посему юшка уже обильно залила глаза, уши, покрыла частью лицо и шею человека, принявшись, сочится долгими струями на поверхность пола. Вместе с тем пузырчатая, пурпурная жидкость внутри плюсны удерживающей воложки стала активнее перемешивать бурлящие массы, степенно перекрашивая их поверхность из желто-зеленого почти в рыжеватые оттенки. Гул дребезжания и хруста нарастал, кажется, он стал отдаваться эхом в кирке, тем самым вызывая судорожное подергивание конечностей на обоих телах Яробора Живко и единожды покачивание Першего. Сладковато-приторный запах пережжённых костей и крови на малую толику наполнил всю кирку, однако когда он точно принялся перемешиваться с самим гулом в помещение ощутимо со свода пошел приток свежего воздуха.

— Мне не хорошо, — тихо протянул старший Димург и днесь надрывисто вздрогнул каждой жилкой, изгибом тела, покатой корчей прошла зябь по его лицу, вроде приток воздуха окончательно отнял у него силы.

Подрожья плотнее обхватила тело Бога и слегка прислонила к себе. Кали-Даруга также резко вскинула голову и с болью во взоре глянула на своего Творца, участливо отозвавшись:

— Прошу вас Господь Перший, потерпите. Сейчас нельзя прерваться, мы убьем обе плоти. И тогда придется помещать мозг и мальчика Господа Крушеца в ларину, чего он может не перенести, абы очень напряжен.

— Как долго? — едва шевельнул губами Перший и кожа на них, как и на скулах приобрела почти серо-бурый цвет.

— Не долго, Господь Перший… Нужно только потерпеть, — волнительной рябью прокатился по кирке глас рани Черных Каликамов и вся она, затрепетав, протянула в сторону своего Творца правые руки и поцеловала перстами его оголенные предплечья, пройдясь по коже от локтя до запястья.

А немного погодя гулким плюхом завершилось хрумстение и дребезжание горловин воложек, кои энергично дрыгнув, полностью перекрасили свои внешние стенки в алые тона, и с тем завершили отделение сводов черепов от остальной его части. Бесицы-трясавицы самую толику потянули воложки на себя и немедля под оторочкой, что допрежь врезалась зубчатыми рубежами в кости головы, появились тонкие щели, пролегшие по коло. Из головы левого Яробора Живко, из тончайшей расщелины нежданно резко вырвалось смаглое сияние купно, даже сквозь ту малость, осветив своими лучами все окрест, и слегка придав кирке буро-марные полутона. И тотчас стоявшая подле Лидихи, Грозница шагнула в сторону высвобождая место Господу Першему, которого, поддерживая, подвела к кушетке Подрожья. Стопы ног Бога почитай вплотную ступили к образовавшейся на полу немалой лужице юшки, коя однако не растеклась, а вельми компактно в своих овальных по форме границах удерживалась внутри, кажется, токмо чуть-чуть увеличиваясь в объеме. Полные губы старшего Димурга значимо дрогнули и бурая их поверхность нежданно пошла малыми сероватыми пятнами. С нескрываемой болью, он глянул на залитое кровью лицо мальчика и затрепетавшим голосом чуть слышно сказал:

— Крушец, ты только не волнуйся, — глас его нежданно осекся и потух.

И одновременно с тем порывчато сомкнулись губы, пропало золотое сияние с кожи лица, и так дотоль не больно его наполняющее.

— Громче Господь, говорите громче, — мягко протянула стоящая позади Бога, также ступившая ближе к кушетке Кали-Даруга и провела по его спине сразу четырьмя руками, всколыхав на ней материю сакхи.

— Крушец, — голос Зиждителя в доли секунд набрал свою мощь, всего-навсе только он вздохнул… вздохнул всей плотью зараз. — Малецык мой бесценный, не пугайся. Как я тебе и сказывал допрежь того, мы перенесем тебя и мозг мальчика в новую плоть. Прошу тебя только, мой милый, во время перемещения не паниковать. Ни в коем случае не рвать связь с мозгом. Находится в ровном, спокойном состоянии, а иначе ты навредишь себе, мой малецык.

Сияние несколько приглушило свою насыщенность, и тотчас Подорожья потянула назад тело Бога, подчиняющееся, похоже, теперь лишь ее рукам, перемещая его несколько дальше от кровавой лужицы и в целом кушетки. Отчего так и не отошедшая в бок Кали-Даруга, вероятно нарочно, теперь касалась его своим правым боком сарафана и ласково поглаживала висящую повдоль левую руку Господа.

Трясца-не-всипуха меж тем сняла с крюка две темно-зеленые дротины, завершающиеся алыми круглыми и вельми боляхными уплотнениями, да принялась тереть их явственно стеклянные набалдашники меж собой. Одновременно она отодвигала их друг от друга, ибо по мере взаимодействия от стеклянных уплотнений стала отделяться легкой дымкой прозрачная и какая-то нестабильная материя. Медлительно та материя разрасталась, приобретая форму продолговатой удлиненной посудины с высокими бортами, чем-то напоминающей по виду влекосиловскую лоханку. Когда лоханка достигла в длину не меньше локтя, Грозница и Сухея единожды резко дернули воложки с прикрепленными к ним сводами черепов с обоих тел рао на себя.

Только если Грозница дернув воложку, выпустила ее из рук и она, закачавшись, стремительно врезался в поверхность пола, прямо в кровавую лужицу своими бортами, абы теперь в старом, отжившем теле уже не имелось нужды, и торопко отступила в сторону, уступая место Трясце-не-всипухе. То Сухея данный рывок сделала много мягче, чтобы не навредить новому телу, и, хотя она также ступила в бок, высвобождая место подле головы нового Яробора Живко, а точнее его оттиска, саму воложку с укрепленным в нем сводом черепа из рук не выпустила. Она только малеша развернула воложку в сторону стоящей Лидихи, представив возможность той обработать светом своего ока и перстами кровоточащие стыки свода черепа легкой изморозью и тем, остановить течение юшки.

Смаглое сияние разком осенило и саму внутренность черепа Яробора Живко, и кушетку, и приблизившуюся к ней нестабильную, прозрачную с подвижными бортами лоханку. Студенистая масса бледно-желтоватого цвета, пульсирующего мозга, была плотно облачена в насыщенно смаглый водяной пузырь, точно сверху накрученный и слегка наполненный воздухом, аль жидкостью. По поверхности самого сияния, вроде перемешиваясь или только накладываясь, переплетаясь, струились в определенном порядке серебряные, золотые, платиновые разнообразные по форме символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы, а также оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок, живописуя слегка просматривающиеся формы лица: губ, впадин-глаз, чуть выступающего над общей поверхностью лба, скул и носа.

Высокие борта лоханки, несколько развернувшись, приблизились к внутренности черепной коробки и резко выдвинули вперед свои нестабильные, колыхающиеся стенки. Они, вроде как просочились непосредственно в глубины нижней части черепа и произвели значимый звук хлюпанья, всосав в себя и мозг, и намотанного на него Крушеца. Трясца-не-всипуха рывком дернула на себя удерживаемую в руках дротинами лоханку и медлительно ее, вздев, повернула кверху углублением так, чтобы мозг и лучица не выпали. Не мешкая, она направила движение рук и лоханки к оттиску плоти Яробора Живко, прямо к раскрытой черепной коробке.

Обаче нежданно вибрирующим сиянием сотрясся мозг, недвижно покоящейся в лоханке, колыхнулись не только бледно-желтоватые массы, составляющие его, но и заколебались письмена и жилки, образовывающие основу сияющей лучицы. Еще не более бхарани и из того комковатого сияния появился скос головы Крушеца, по которой пролегали, точно вливаясь в саму смаглость, оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок.

— Нет! — встревожено дыхнул Перший.

Бог торопко оттолкнул от себя Подрожью и ступил к Трясце-не-всипухе почитай впритык. Также стремительно старший Димург вздел левую руку и дотронулся перстами до скоса показавшейся головы лучицы.

— Крушец, нет! — голос Зиждителя зазвучал столь мощно, непререкаемо властно, отчего махом склонили головы все бесицы-трясавицы и даже демоница, не смея противостоять той могутности и величию. — Не смей того делать Крушец! — добавил Бог.

И не мешкая зычное эхо, отозвавшись от сине-марных стен кирки, заколебало сами звуки в ней, закачало стены, свод, пол… да загудев мощными перекатами, остановило и руки Трясцы-не-всипухи, и движение самой лучицы.

— Не смей того творить Крушец! Малецык, ты мне обещал слушаться, и исполнить все чего я повелел, — взволновано и одновременно авторитарно молвил Перший.

Сызнова дрожмя задрожали все жилки на скосе головы лучицы и дернулся, качнувшись, внутри ее сияния мозг Яробора Живко.

— Прекрати! Прошу тебя мой милый прекрати! — голос Бога нежданно осел и сам он весь туго сотрясся.

— Господь Крушец! Господь, что вы творите? — вклинилась порывчато в толкование Кали-Даруга, и, шагнув вперед, придержала своего Творца под протянутую левую руку. — Вы днесь убьете себя и своего Отца. Вы же знаете, что ваш Отец болен. Если вы сейчас ошибетесь, он того не переживет. Возьмите себя в руки, — голос рани теперь запел… заворковал, — успокойтесь Господь Крушец. Успокойтесь бесценный наш мальчик, наше бесценное божество.

И словно укачиваемый той напевной песнью демоницы Крушец наново, дернувшись, осел, схоронив скос головы в общем сиянии. А быть может, это просто своей мощью надавил на него Перший. Ибо дотоль легкое золотое сияние собранное Господом в левой руке, в предплечье мгновенно переместилось в перста, а засим вошло в макушку головы лучицы, замедлив там трепетание жилок и остановив тем самым колебание замкнутого в клубах сияния человеческого мозга. Кали-Даруга сама отдернула руку старшего Димурга от головы Крушеца, так как тот, судя по всему, перекачал в нее последние свои силы, а подскочившая Подрожья подхватила тело Бога под стан, легохонько оттянув в сторону. Однако Перший уже ни на что не реагировал, он даже не переставлял ноги, точно лишился их как таковых. По его лицу еще иноредь проскальзывала малой зябью дрожь кожи, коя будто то втягивалась вглубь, то не менее энергично топорщилась вспять, очевидно, Господь старался вздохнуть. В черных… не карих, а именно черных (где не зрелось ни склеры, ни зрачка) очах Першего казалось, более не было жизни, они окаменели. И тот окаменевший взор неотрывно смотрел, как перемещала Трясца-не-всипуха лоханку к голове оттиска Яробора Живко.

Вогнав подвижные борта в глубины черепной коробки новой плоти, бесица-трясавица, не сильно качнула дротинами, укрепленными на лоханке, тем перемещая и мозг, и лучицу внутрь головы. Явственно спешно, Трясца-не-всипуха, срыву дернула борта лоханки из черепа, при этом раздался едва слышимый звук плюха, точно мозг намертво спаивался со всеми возможными жилками, нервами, мышцами и сосудами внутри него. И лишь потом Сухея приставила воложку со сводом черепа к голове, границами стыка и надавила, а Лидиха при помощи дымчатых пульсирующих лучей света, вырвавшихся из ее единственного ока во лбу, попеременно меняющих тон с голубого на разрознено-желтоватый, и все еще ледяных кончиков собственных перст стала сращивать края костей и кожи, нанося туда широкой полосой голубой иней.

Еще верно пару минут, в каковом новое тело Яробора Живко, увитое ажурной сетью голубых волоконцев, будто укрытое сверху сквозным паутинчатым одеялом, резко дернуло конечностями подтверждая начало жизни. И также резко дернул конечностями Перший, начав медленно падать на пол. Увы! не в силах удержать разом одеревеневшее недвижное тело своего Творца Подрожья только придержала его голову. Глаза Димурга днесь махом сомкнулись, кожа на лице приобрела серый цвет в тон его сакхи, словно сожрав присущую ему коричневу. Под тончайшей кожей потухло не только золотое сияние, но и оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц, жилок. И Господь Перший застыл.

— Господь! — чуть слышно шепнула Кали-Даруга.

Она стремительно упала пред лежащим Творцом на колени, и, обвив его голову руками, низко склонившись, принялась целовать мгновенно потрескавшиеся сухие губы Бога. Вдыхая в приоткрытую щель рта те малые искорки, что составляли ее сущность. Лобызая ноздри, облизывая поверхность губ своим влажным вторым языком. Наконец тело старшего Димурга самую малость вздрогнуло, точно он вздохнул, и серость кожи на скулах приобрела едва заметную голубизну, а немного погодя марность. Однако даже после этого демоница не перестала целовать уста Бога.

— Прекратите, рани Темная Кали-Даруга! — тревожно вскрикнула Трясца-не-всипуха.

Старшая бесиц-трясавиц только сейчас оглянувшаяся, узрела и состояние Бога, и перекачку в него сил демоницей. Она торопливо обежала лежащее тело Господа, и Подрожью, да заскочив за спину рани вельми крепко ухватила ее за плечи, с силой дернув на себя, при сем на удивление мощно встряхнув и не менее строго крикнув:

— Рани Темная Кали-Даруга, что вы делаете? Вы убьете себя! Грозница, Сухея помогите мне, — весьма властно дыхнула она в направление своих соплеменниц, верно в этих условиях токмо Трясца-не-всипуха сохранила ясность ума.

Бесицы-трясавицы не мешкая подскочили к демонице и подхватили ее под руки. Ибо Трясца-не-всипуха, несмотря на прилагаемые усилия, не могла справиться с Кали-Даругой уже вновь припавшей к лицу Першего, прямо с нависающей на ее плечах старшей бесицей-трясавиц. Впрочем, втроем им удалось оттащить от Димурга, определенно ничего не соображающую демоницу, и усадить ее на пол. И поколь Подрожья ощупывала руки и лицо Першего, осязая его кожу зараз шестью перстами кончики оных едва засеребрились, бесицы-трясавицы дюже энергично встряхнули рани Черных Каликамов. А после Трясца-не-всипуха, в мгновение ока, оказавшись поперед сидящих, и, опустившись пред демоницей на присядки, сунула ей в нос тот самый пальчатый, зеленый лист, дотоль пристроенный на крюке и сорванный в спешке, да вельми вкрадчиво зашептала:

— Успокойтесь. Успокойтесь рани Темная Кали-Даруга. Что вы делаете? Вы убьете себя, и так как Господь Перший надломлен не кому будет создать вашу новую плоть. И тогда вы погибнете безвозвратно. Успокойтесь! Господь Перший жив… Жив! сие просто коматозное состояние. Надо срочно его переместить в дольнюю комнату. Возьмите себя тотчас в руки и вызовите Зиждителя Небо. У вас есть на это силы? Силы есть? Прошу вас успокойтесь, подумайте о наших Творцах, о Господе Крушеце.

Трясца-не-всипуха сызнова пихнула под нос демонице зеленый листок, и беспокойно заглянула своим одним глазом в ее лицо, пройдясь дымчато-серым столбом света, выскочившим из его недр. Кали-Даруга глубоко вогнала трепещущие лепестки листка вглубь собственных ноздрей, и тем сменила цвет на нем с зеленого на бурый, да разком пришла сама в чувства. Потому как допрежь много поблекшая ее кожа вновь приобрела свой положенный голубой цвет. Кали-Даруга теперь и глянула много осмысленней, на сидящих подле нее бесиц-трясавиц, крепко удерживающих ее руки, да внезапно стремительно поднялась на ноги.

Грозница и Сухея не ожидающие того скорого движения демоницы лишь судорожно вздев вверх руки соскользнули вниз, словно комки снега плюхнувшись на пол. Однако также энергично, как и их старшая, обе бесицы-трясавицы вскочили на ноги, и, застыв подле рани, наново ухватили ее за плечи, воззрившись на преграждающую доступ, своим маломощным тельцем к лежащему Богу, Трясцу-не-всипуху.

— Рани, как вы…как? — взволнованно прохрумстела Трясца-не-всипуха, в том волнении даже позабыв правильное величание демоницы. — Как вы себя чувствуете? — дымчато-серый столб света, выскользнувший из ее глаза, наново прошелся по лицу Кали-Даруги. — Вы в состоянии вызвать Зиждителя Небо? Или надобно мне с ним связаться? — Голос старшей бесицы-трясавицы звучал вельми вкрадчиво, и единожды в нем было столько теплоты, нежности, любви… Всего того, что каждому из творений закладывали сыны Першего в отношении столь дорогой им Кали-Даруги.

Грозница и Сухея, вероятно, тоже токмо сейчас обретшие себя, принялись ласково оглаживать оголенные до плеч руки демоницы, нежно подсвечивая кожу на них своими чуть красноватыми небольшими бугорками в навершие перст.

— Все хорошо. Прекрати светить мне в лицо, — наконец, отозвалась Кали-Даруга, и дрогнул не только ее голос, но и каждый изгиб прекрасного и столь близкого всем живым существам лица.

Трясца-не — всипуха немедля потушила дымчатый столб в собственном единственном глазу, и он рассеявшись, пропал. Черный зрачок, дотоль растянувшийся по бокам и принявший форму многогранника, также скоро уменьшился в размерах и вновь стал квадратным.

— У меня хватит сил вызвать Зиждителя Небо, вы только замолчите, — отметила Кали-Даруга, впрочем, голос ее звучал ноне без присущей ему строгости, а наоборот отличался особой благодушностью, будто она беседовала со своими мальчиками.

Бесицы-трясавицы зараз застыли, убрав от рани руки, и даже замерла Трясца-не-всипуха, скинув вниз и вовсе почерневший листок, зримо даровавший бодрости. Право молвить, старшая бесиц-трясавиц все поколь не отступила от демоницы, как это сделали ее соплеменницы, а продолжила неотступно смотреть на нее, в том воочью проявляя свои врачебные признаки.

Кали-Даруга стремительно прикрыла два глаза, понеже третий, может на счастье всем находящимся в кирке созданием, так и не открыла, и на малеша окаменела. И незамедлительно вторя тому окаменению, ярко замерцали в ее венце, возвышающимся на голове, синие сапфиры, оттеняя цвет и самих тончайших переплетений золотых, платиновых нитей, что украшая, увивали округлый гребень со скошенными рубежами.

Прошло и вовсе не больше минуты, когда помещение гулко сотряслось и единожды густо заколыхалась завеса в стене, пойдя небольшой такой круговертью. А миг спустя в кирку вошел Небо, в своем величественном венце и при обычном, божественном росте. Старший Рас беспокойно глянул на лежащих на кушетках телах рао, одном мертвом, а другом, подле головы оного суетилась Лидиха однозначно живом, и также скоро перевел взгляд и обозрел недвижно замершего на полу старшего брата. Все с той же горячностью, обобщенно не присущей его печище, Бог торопливо шагнул к телу Першего и присев подле, махом провел перстами по коже его лица, имеющего несколько марно-серый оттенок.

— Что? — взволнованно вопросил Небо у такой маленькой в сравнении с ним Подрожьи сидевшей напротив.

— Зиждитель Небо, — обаче, отозвалась Трясца-не-всипуха, и теперь развернувшись, подступила к своему Творцу, да также опустившись на корточки, провела перстами по конечностям Бога. — Срочно доставьте Господа Першего в дольнюю комнату. Предупредите Родителя о том, что Господь впал в коматозное состояние и доложите, что с лучицей все благополучно. — И так как старший Рас не двигался, растеряно уставившись на лицо старшего брата, добавила много повелительней, — да не тяните, ей-же-ей, Зиждитель Небо. Разве не видно Господь пожертвовал последними силами, абы не допустить гибели лучицы. Поторопитесь!

Небо не мешкая подхватил на руки все еще одеревеневшее тело брата, где не гнулись ни ноги, ни руки и прижав к груди, поелику оно, будучи малого роста, было много меньше его, стремительно поднялся. Однако прежде чем двинуться с места старший Рас кинул тревожный взгляд на замерше — стоящую с закрытыми глазами Кали-Даругу, сапфиры в венце которой блистали так лучисто, что освещая придавали особую густо-синюю марность ее поблекшей голубой коже. Бог еще мгновение медлил, а после, повертавшись, в три шага преодолел расстояние до завесы, и пропал в ней… Оставив позади себя странные застывше-замершие создания и два одноприродных, идентичных человеческих тела. Одно из которых, оплетенное ажурными сетями было живо, а другое, обливаясь остатками крови уже остывало.

Глава сорок вторая

В безбрежной, вроде не имеющей стен, свода дольней комнате плыла сине-марная космическая даль. В ней порой кружили многоцветные облака, вихрились крупные сгустки пежин, полосы аль блики… Порой они соприкасались поверхностями… соединялись в нечто единое, иль вспять медлительно разделялись, и тогда вдруг зримо появлялись малые треугольники, более значимые круги, овалы, а то и вовсе громадные квадраты. Также почасту фигуры меняли свои цвета, становясь розовыми, желтоватыми, лимонными, голубыми, или напротив багряными, золотыми, зекрыми, синими. В том безграничном пространстве, на слегка вспучившемся дымчатом облаке, величаемом вырь, возлежал старший Димург. Он при помощи брата уже обрел свой положенный рост, и, кажется, вместе с ним вернул привычный коричневый цвет кожи. Одначе ни золотого сияния, ни как таковой жизни в самом Господе не ощущалось. Перший так и продолжал лежать с сомкнутыми очами, под тонкой его кожей вже хоть и проступили нитевидные сосуды, мышцы, нервы, впрочем, они зрелись какими-то туго натянутыми, точно собирались прямо сейчас лопнуть на мельчайшие верешки.

Подле Першего на пухлом белом облаке свесив вниз ноги, сидела Кали-Даруга, без венца, в голубом мятом сарафане, где сама понева была покрыта множественными полосами, и похоже, усеяна крупными серо-синими пежинами. Облако почти касалось пузырчатым своим боком поверхности выря, и посему демоница находилась в непосредственной близи от лица своего Творца, оное она нежно голубила перстами и порой… вельми редко целовала в крылья носа.

Неспешно, будто появившись враз и ни откуда, а вернее выступив из более мглистой марности, где ноне кружил, то сжимая, то разжимая свои края ярко зеленый круг, выступил Небо. Он, подойдя к вырю, остановившись, с мягкостью воззрился на брата, а чуть-чуть погодя негромко сказал:

— Мальчик пробудился. Трясца молвила, поколь он чувствует слабость в конечностях, но это временное состояние. Крушец, однако, очень встревожен, не увидев подле тебя и Отца. Он, судя по всему, слышал, что произошло в кирке. Потому выкидывает не только сияние, но и боль в мальчика. Я пытался с ним поговорить, но он потребовал, чтобы его отнесли к Отцу. Надобно будет его принести сюда, как только Отец придет в себя.

— Мой Господь… Господь, — чуть слышно продышала Кали-Даруга и гулко хлюпнула носом. — Как я не справедлива к вам, Господь… Как порой бываю строга, жёстка в словах, мой дражайший… дражайший Господь.

Демоница низко склонила голову, и ее плечи судорожно затряслись. Еще мгновение и из глаз, сразу трех, потекли крупные, вязкие капли слез. Голубо-прозрачные они падали на щеку Першего и точно насыщая своей влажностью, придавали коже мягкость. Они скатывались вниз, и, стекая, улетали вниз в дымчатые облака. Кали-Даруга теперь и вовсе захлюпала носом и днесь не только плечи, но и вся ее плоть судорожно заколыхалась, а трепетавшие в такт второму языку губы лихорадочно зашептали:

— Никто, никто вас Господь не жалеет. Ни ваши сыны, ни братья, ни Родитель. Всем только давай… давай, а ноне когда вы так надломлены и я… Я туда же… Потерпите, потерпите. А выходит не могли терпеть. Все, все до последней капли перекачали этому неслуху Господу Крушецу, а он теперь тревожится. А, что тревожится коли чуть не погубил… Не погубил своей неразумностью основу… Основу всей этой Вселенной, моего дражайшего, дорогого Господа Першего.

Небо с нежностью смотревший на брата также по теплому обозрел и демоницу, а засим протянул к ней руки. Все также резво он поднял с плывущего облака рани, и, приткнув к своей груди, крепко обнял. Старший Рас принялся ласково гладить Кали-Даругу по черным, вьющимся волосам, плотно усыпающим ее спину, и целовать в макушку… так, как когда-то… много тысячелетий назад, по меркам землян, целовал маленькую девочку Владелину.

— Все будет хорошо, — проронил Небо и его бас-баритон зазвенел столь высоко, словно жаждая поддержать демоницу в ее рыданиях. — Не надобно плакать наша драгость… Наша драгоценная Кали-Даруга, милая наша девочка. Самое чудесное создание моего старшего брата… Самое удивительное и неповторимое творение во всем Всевышнем.

Рани Черных Каликамов надрывно хлюпнула носом и сразу прекратив рюмить и сотрясаться всей плотью, очень тихо произнесла, и та молвь плюхнула прямо в плечо Бога к коему тулилось ее лицо:

— Что вы такое говорите Зиждитель Небо. Какое я такое неповторимое творение, такое и говорить предосудительно.

Кали-Даруга совсем на немного отстранилась от плеча старшего Раса и заглянула в глубины… бездонные глубины его голубых очей, так схожих с чистотой раскинувшегося над Землей небосвода, с морской гладью, где легкой зябью али кудлатым взгривком пенится волна, с плоскими, точно блюдца горными озерами, схоронившимися в дальних разломах скальных гряд. Она медлила еще самую малость, а после нежно просияла Расу. И это впервые за такой бесконечно долгий срок измеряемый человеком, каковой пролег полосой разлома с того самого мига, когда космический диптер Светыча, вернее маймыра, уже растерявшего не только внешние признаки Богов, но и саму их суть, своей мощью уничтожил Родитель.

— Милая моя девочка, — ласково прошептал Небо, и теперь дрогнули его полные губы, так туго дрыгнув, что единожды затряслись все золотые волоски прикрывающие их. — Прости меня за Светыча, прости. Эта боль, она негасимая во мне, не прекращающаяся.

— Ничего, это надобно пережить, и ступать дальше. Сие все в прошлом, — чуть слышно отозвалась Кали-Даруга и из глаз ее сызнова заструились вязкими потоками слезы, дотоль смолкшие, принявшиеся заливать не только очи, щеки, уста, нос, но и второй язык на подбородке. — Светыч, наш милый мальчик в прошлом… А в будущем, в грядущем так на него похожий Господь Крушец.

— Прости… прости, — еще кажется тише… ниже… больнее… выдохнул Небо и стеклянностью взора блеснули переполнившиеся слезами его небесные очи.

А призрачные полосы, фигуры соединяясь своими гранями, скрещивались в единую махонистую призму и переливали по своей темной, как и все пространство кругом, марной поверхности зримые радужные блики света. Они поигрывали тонкими лучами и вились в дивные, крученые узлы. И в дольней комнате чанди плыл, перемешивая звуки космического шороха и густой тишины, легкий наигрыш капелей о воду, перешептывание листов в глухую ночь, гул стонущей от движения пластов почвы и отрывистый плач какой-то малой предвечерней пташки.

— Живица, — послышался глухим стоном бас-баритон Першего.

И оба творения, одно лишь Бога, а другое самого Родителя, будучи зависимыми от своего Отца встрепенулись. Рани торопко обернулась, и Небо также спешно спустил ее с рук на плывущее подле головы Димурга облако.

— Господь. Господь Перший, — тревожно прошептала демоница, обнимая руками лицо Бога и прижимая свои уста к его ноздрям. — Как вы себя чувствуете, мой дражайший Господь?

— Словно меня помяли, — медленно произнес старший Димург и только сейчас раскрыв глаза, глянул с теплотой на рани и младшего брата. — Или кто-то посидел. И это явно был не земной слон, а, по-видимому, тот самый Аспид, коего милый малецык Темряй поселил в Галактике Уветливый Сувой, в одной из систем.

— Ты хочешь сказать Отец, что Аспид, с которым малецык не смог справится когда-то на Лесном Чело, — проговорил Небо, и голос его слышимо наполнился радостью. — Днесь обитает в Уветливом Сувое?

Перший слегка изогнул губы, определенно, тем демонстрируя улыбку и с невыразимой теплотой посмотрел на брата, а после с не меньшей на демоницу и много мягче вопросил:

— Как, наш Крушец? И мальчик?

— Жаждут вас увидеть, — торопко проронила рани Черных Каликамов, нескрываемо полюбовно заглядывая в большие с темно-коричневой радужкой очи Димурга и нежно голубя его кожу на лице.

— Я пойду, принесу мальчика, — также приглушенно, как говорил брат и демоница, молвил Небо, понимая, что этим двоим надобно побыть вместе. — Трясца-не-всипуха уже переместила Ярушку с кирки на маковку. — Он повернулся и было уже сделал шаг вперед, но, потом резко оглянувшись, добавил, — Отец, ты только не позволяй Кали-Даруге себя лобызать. Трясца-не-всипуха сказала, наша милая девочка, себя чуть не погубила, стараясь спасти тебя. Потому ей сейчас нужно хорошее питание, биоаура и отдых.

— Ох! — недовольно дыхнула в сторону пропадающего в мареве темного света Небо, демоница, и, не менее стремительно развернув в его сторону голову, досадливо зыркнула.

Та самая минутная слабость обоих дорогих Першему созданий прошла, и пробуждение его принесло им обоим силы и уверенности.

Принесенный погодя к старшему Димургу Яробор Живко все поколь слабо чувствующий собственные конечности, обдал его таким ярким проблеском сияния, вырвавшемся из головы, что, кажется, ослепил и самого себя. Рао прилег на облако, на котором дотоль плакала Кали-Даруга и повернувшись на левый бок крепко обнял правой рукой Бога за шею, миг спустя уснув… Уснув, абы пробудившись почувствовать, ощутить в полной мере свое новое тело, одноприродный оттиск старого.

Глава сорок третья

Яробор Живко… Точнее новая плоть Яробора Живко, как и было в ней заложено, прожила положенный ей срок в тридцать лет по земным меркам, все то время практически не давая сбоя в плане здоровья. Одноприродность и уникальность ее творения была такова, что не только люди, но даже мозг рао не подметил подмены. Она сохранила в себе не только все положенные выемки, полосы али рубцы, но и все качественные или индивидуальные привычки. И точно, как и положено вообще человеческой плоти, в определенный период времени принялась стареть. Хотя все же оказалась менее подвержена тому процессу, посему на Яробора Живко уже и в летах, все еще можно было сказать, что он выглядит моложаво.

За срок существования новой плоти, рао правил в своем Златграде достаточно спокойно, его жизнь оказалась равномерной и тихой. Он выдал замуж свою дочь Агнию, за махараджу соседней довольно-таки крупной провинции, а после, наконец, обзавелся мужским потомством: тремя чудесными внуками, уже полностью перемешавшими кровь лесиков, влекосил, кыызов и синдхистанцев. Он не просто побаловал себя внуками, но и дождался правнука, которого в честь него назвали, несколько право молвить на местный лад, Сива.

Первый советник рао, Волег Колояр Яш умер лет за память до смерти Яробора Живко, прожив немалый срок жизни и к трем дочерям да двум сынам, как когда-то велела Кали-Даргуа, прибавив еще двух мальчиков. Его сияющую искру или все же душу, как и намечалось, изловила Гриб-птица и унесла в хранилище, в Галактику Северный Венец, на Систему Карнеол, планету Хвангур, как особую ценность.

Дотоль находящийся на маковке четвертой планеты в дольней комнате, одного из космических судов Димургов, Перший так и не оправился от пережитого коматозного состояния, случившегося во время пересадки мозга и лучицы. Он право молвить бодрился, но, несмотря на постоянно получаемую биоауру, так и не смог подняться с выря. И не то, чтобы не ходил на маковку, не мог даже просто оторвать от выря голову. Несомненно, таким состоянием Перший тревожил не только Кали-Даругу, сынов, братьев, Родителя, но и Крушеца, оный, видимо, понял, что тот окончательный надлом случился с его Отцом после того, как он запаниковал, во время перемещения. Может потому Крушец как-то приник и вовсе перестал давить на плоть. Поелику Небо удалось, где-то за год до прекращения жизни Яробора Живко, утянуть айваном Дивного пагоду старшего брата в Отческие недра, и отнести его самого в Березань.

Золотистый покров земли Березани, раскинувшейся во все стороны пожни, порос короткими, рыже-смаглыми колосками пшеницы, с прямостоячими стебельками и плоско-линейными листочками, понеже порой воочью на них просматривались одиночные янтарного цвета зернятки испускающие из себя легкое рыжее сияние. Уходящие вперед пожни пшеницы, где-то вельми не близко сливались с безбрежным бледно-желтым краем раскинувшегося над тем полем небосвода без присущих ему облаков, солнца аль звезд, одначе, излучающего легкое едва ощутимое туманное марево, наполненное одновременно светом и теплом, а потому будто парящее.

Можно предположить, что посередь этого необъятного поля располагалось высокорослое, с невообразимо боляхным стволом дерево. Великолепный в обхвате ствол, каковой не сразу удалось бы обойти, не только человеку, но и Богу, был сравнительно ровным. Желтоватая кора на нем без каких-либо изъянов, трещин, выемок аль отслоений имела в неких местах поперечные вытянутые рыжие отвесные полосы, напоминающие чечевички на березе, растущей на планете Земля. Дюжей и конической формы с крупными ветвями, что росли частью почитай горизонтально, и лишь кое-где с легким наклоном вниз, смотрелась крона дерева. На ветвях таких же желтовато-смаглых располагались золотистые аль вспять молочно-белые, ромбиком, опушенные с обеих сторон, по краю еще и малешенько зубчатые, листочки. Чудилось, они еще и покрыты легким, клейким налетом от которого и поблескивают, под тяжестью которого синхронно трепещут, наклоняясь то вверх, то также единожды вниз. Из земли, подходя к самому стволу, вылезали раскинувшиеся в разные стороны широкие корни. Они своими высокими спинами угловато — сплющенными в навершие и утолщенными ближе к почве, имеющие гладкую поверхность и дивный бледно-красноватый цвет яростно исполосовали подступы к самому древу. Порой на тех вылезших из почвы корнях восседали замершие пучки пшеницы, напоминающие поросшие травами лесные прогалины Земли. А верхние ветви дерева будто уперлись в свод неба, аль сие просто так казалось, ибо могучая его крона зримо терялась в том сияние.

Тишина, окутывающая это небывалое место, была поразительной. Ни слышалось, не только пения птиц, стрекота, жужжания насекомых, ни ощущалось даже легчайшего дуновения ветра, словно в этом месте отсутствовало движение и время как таковые. А шевеление трав и листвы проходило под однообразную мелодию… Неспешно наигранную, каким-то изумительным инструментом, сопровождаемую легким гудением и вовсе чудесного, нездешнего голоса. Вельми насыщенно пахло в Березане сладостью цветочной пыльцы, чуть ощутимой ночной прохладой и проскальзывающей прелостью опавшей листвы, иль давеча снятого пласта земли… И очевидно, для живых существ, аромат лугового цветка перемешивался тут с кисловатым духом хвойного леса и солеными брызгами моря… А для человеческого обоняния волной дуновения проплывали благоухания разломленного надвое ломтя хлеба, материнского молока, и лопнувшего от спелости плода, едва тронутого плесенью.

Небо положил брата прямо подле ствола как раз в выемку, что образовали два вылезших из земли корня похожих на сплюснутые плавники рыб, имеющие гладкую поверхность и бледно-красноватый цвет. И присев обок Першего провел дланью по поверхности кожи спины, едва прикрытой зыбчато-сквозной материей, плотно облегающей не только туловище, но и конечности. Старший Димург вельми прерывчато вздрогнул и одновременно вздохнув, открыл очи. Лишь самую толику он вглядывался в поверхность набирающего сияния угловатого корня, очевидно, обретая себя.

— Я ведь просил, — очень тихо протянул Перший, и в голосе его послышалось огорчение. — Просил не трогать пагоду, до смерти плоти мальчика.

— Нельзя, мой дорогой, было с тем тянуть, — очень ласково произнес Небо, стараясь своей теплотой снять с брата огорчение и зараз оправдаться. — Родитель настоял. Поверь мне, я оттягивал и так как мог. Но намедни Родитель вызвал меня и Асила в Стлязь-Ра. И при мне повелел брату незамедлительно на кумирне отправится в Млечный Путь, и, подцепив пагоду привести ее в Отческие недра. И Асил бы сие выполнил, несмотря на твои просьбы. Ведь ты знаешь, он более послушен слову Родителя, чем я. Да и потом Трясца-не-всипуха сказала мне, что плоть мальчика вмале остановит все жизненные процессы. Так, что не стоило там тебя держать, уже ничего не страшно и все необходимое в отношении накопления жизненной информации мозгом сделано.

— Крушец, — почитай прошептал Перший, и, сомкнув очи вельми надрывчато задышал.

— С Крушецом я поговорил. Объяснил, что тебе, мой милый, надо отправится на лечение, абы после встретить его на Коло Жизни, — немедля и дюже торопко молвил старший Рас, и, склонившись к голове брата, поцеловал его в висок.

Небо неспешно поднялся с присядок, и с нежностью во взоре глянув на лежащего в выемке, точно прихваченного с двух сторон бортами корней старшего брата еще мягче дополнил:

— Малецык все понял и обещал. Он обещал исполнить все, что ты ему указал. А теперь спи! спи наш дорогой Отец. Ибо без тебя… Без тебя, нашего драгоценного Отца, вся жизнь нас, Богов, замерла.

Старший Рас медлительно шагнул вправо и осторожно обойдя торчащие спины кореньев, направился вглубь злакового поля, ступая прямо в густую поросль пшеницы, поигрывающую янтарной капелью зерен. А позадь него, сияние легкой дымкой красноватого цвета окутывало тело Першего. Оно степенно выпускало тонкие волоконца… нити, а может все же жилки и оплетало Господа, вклиниваясь в саму медно-желтую плоть, в саму его суть, естество. Оно переплеталось с его кожей, с таящимися под ней оранжевыми паутинными кровеносными сосудами, кумачовыми мышцами, нервами, жилами. Создавая нечто общее с его смаглым костяком скелета, где мельчайшие вкрапления были насыщенного огненного, красно-желтого цвета.

Как только из Млечного Пути отбыл айван и пагода Першего туда прибыли Велет и Воитель. Встреча с Зиждителем Воителем для уже пожилого Яробора Живко стала незабываемой. Он, как и допрежь почитай со всеми Богами, сразу пошел на сближение с Воителем, и хотя был уже в годах, отцом, дедом и прадедом, не преминул забраться к нему на колени и припав к груди, обнял… Надолго и трепетно прижавшись к груди Воителя своей щекой.

Из глаз Яробора Живко малыми каплями выкатились слезинки. Наверно, Крушец понимал, что вскоре предстоит долгая разлука, и, обладая особой чувствительностью, как всегда тягостно ее воспринимал.

Дня за два до смерти рао из Млечного Пути отбыла Кали-Даруга. Она значительно растерявшая собственные силы, при спасении своего Творца, ноне нуждалась в отдыхе, чтобы как можно дольше продлить существование данной оболочки тела.

И как только демоница улетела, Родитель закрыл чревоточину, чтобы в новой жизни сияние брызги, крохи, капельки света (как называли ее Владелина, Есислава и Яробор Живко) никоим образом не влияло на плоть, в которой будет обитать столь чувствительный Крушец, до тех самых пор поколь юный Бог не начнет свое перерождение.

Яробор Живко умер рано утром.

Он открыл глаза, взглянул на белый свод своей спальни, украшенный лепниной и глубоко вздохнув, тем дуновением остановил биение сердца. Еще немного белые стены его опочивальни, увитые голубым бархатом декора, были призрачно серы, а после яркая вспышка смаглого сияния озарило все помещение. Голова рао гулко сотряслась, широко раскрылся рот, выпучились уже остекленевше — неподвижные глаза. И нежданно кожа на лице принялась рваться, засим треснув, разошлись надвое лицевые кости так, словно голову начиная от макушки и заканчивая подбородком разрубили. И из глубин черепной коробки, мгновенно развернувшись, вырвалось огромное сияющее тело. Оно, в доли секунд, преодолев расстояние до потолка комнаты, врубилось в его белую лепнину и исчезло…

Исчезло, оставив после себя на прекрасном ложе высоко приподнятым над полом, с двумя костяными спинками, украшенными витиеватой резьбой и драгоценными камнями, мертвое тело с разорванной надвое пустой головой, заливаемой густой, алой кровью.

Эпилог.

Легко и быстро я преодолел разделяющую землю и парящую над планетой Земля бело-серую, плотную, газовую оболочку, и вырвался в небосвод. Я достиг атмосферы и того дивного радужного объятого лучами света облака, ощущая вину… Мне казалось, что это по моей вине, по моей несговорчивости, по испытанному мной испугу, мой Отец так тягостно заболел.

Я обещал… Обещал тебе Отец выполнить все твои распоряжения. Не тянуть с рождением, выбрать здоровую плоть и посему ждал того мига, когда мне будет позволено, распечатано вселиться в человеческую плоть.

Здоровая…

«Здоровая плоть», — шептал я себе, вроде боясь позабыть те указания и вновь уступить своим предпочтениям.

Я летел ретиво повдоль газовой оболочки Земли, ничего, не замечая округ себя и раскидывая в разные стороны такое множество маханьких в сравнение со мной искр, напоминающих мельчайшие газовые шары, мельчайшие звезды. Не менее часто ноне попадались мне еще меньшие по размеру крупинки, каковые можно было б отнести к такому космическому объекту, как планета. И это казались не только малые в сравнение с искрами — звездами объекты, но и вовсе слабо горящие. Не столько потухшие, сколько точно насыщенные иной составной, газо-пылевого вещества, а потому сияние их было приглушенным, неясным, то блекло-голубым, то мрачно-красным, то молочно-серебристым, то бурым. Впрочем, с тем отчетливо на поверхности их тел, схожих с видом планет, я видел многообразие борозд, рытвин, вспученностей, выемок, аль как сказали бы люди, составляющие грани моего естества, это проступали кратеры вулканов, скалы, каньоны, русла рек, узбои текущей лавы, ровные возвышенности, низменности, утесистые горные гряды.

Также обок меня шныряли каменные обломки, ошметки, иноредь своим видом напоминающие астероиды. Они имели и вовсе малые размеры, и формы их большей частью выглядели обломочными, угловато-сглаженными. Сами же поверхности выщербленные, неровные, со множеством выемок, углублений, вмятин, наплывов, порой отливали металлическим отблеском, а изредка были черны, как сажа. Непрестанно мимо проносились спутники, не всегда меньшие по виду, обаче не менее чем астероиды изрыто-щербатые, инолды они глазели темными, темно-бурыми, темно-голубыми аль льдяными своими боками. Не редко пролетали подле коричневые с изорванными, обугленными али рыхлыми формами аэролиты, сидеролиты, уранолиты, метеориты. Они двигались столь быстро, что пылала вкруг них газовая оболочка Земли. Однако сами эти объекты не светились, не сияли как звезды, не исторгали даже того малого свечения планет. Они вроде отбросов, останков некогда чего-то цельного, имели такие же каменные, металлические внутренности… темные и безжизненные. Не в понимание цвета, а в понимание сути.

Я несколько снизил скорость. Только на малость, сдержав свой полет и резко упал вниз, жаждая попасть в огромное густое облако, испещренное всевозможными цветовыми лучами света. На немного даже потеряв возможность шелохнуться. И тогда я вновь увидел, как из глубин широкого почти ярко-желтого рукава, подымающегося с поверхности Земли, выкидывало в густоту того облака крошечные системы, напоминающие своим строением Солнечную. Объятая по коло сферическим полупрозрачным веществом система, на вроде яйца, замыкала в себе в черном мареве: газы, пыль, мелкие частицы, более весомые болиды, метеориты, блекло-голубые, мрачно-красные, молочно-серебристые, бурые крохи — планет, кружащиеся вкруг рдяно-золотой искры поместившийся в центре. Планеты, которые по мере удаления от своей искры набирали в размерах, а посему зрелись их изъеденные рытвинами, углублениями, вспученностями, шишками поверхности. Только нынче не всегда в тех вылетающих системах в центре горела звезда, все чаще и чаще сосредоточием того объекта становилась планета, обок которой кружили по коло спутники, астероиды, аэролиты, сидеролиты, уранолиты, метеориты. И тогда лицезрелись их обломочные, угловато-сглаженные формы со множеством выемок, углублений, отливающих металлическим отблеском, али чернотой, как сажа… темные, темно-бурые, темно-голубые аль льдяные выщербленные куски…изорванные, обугленные останки.

Внезапно луч света, наполняющий плотность самого облака резко вдарил в центр одной из систем, зависшей обок меня. Поток голубого света единождым махом расчленил окружающее систему вещество и словно прицепил к своему острию две получившиеся расколотые половинки яйца да все еще вращающееся подле его стен марево газа, пыли, мелких частиц, болидов, метеоритов, астероидов. Сама структура при ударе распалась и оттуда вырвались не только планеты, но и астероиды, спутники, метеориты, аэролиты, сидеролиты, уранолиты, точно тем размножаясь и, определенно, плодя на Земле в людях тех самых: истязателей, половых безумцев, насильников, убийц, садистов, тиранов… А может только лентяев, жестоких, бесчувственных, непримиримых, мстительных, безразличных людей.

Широкая полая труба, со стальными переливами света, нависающая над самим облаком и уводящая из самой атмосферы в космическое пространство, а далее, как я ведал, соединяющаяся с установленным подле чревоточины мощным накопителем, величаемым Навь, чуть слышно издала тугой звук всасывания. И внутрь ее безбрежных глубин влетела не только расколотая пред моими очами система, но и многие иные, вслед за коими также потянулось, марево, газ, пыль, частицы, планеты, астероиды, спутники, метеориты… Улавливая, утягивая всех тех кто на планете Земля мог бы творить неправедность среди себе подобных… не трогая лишь искры… Искры, оные всегда являлись сутью, солью любой планеты, и несли в себе все самое прекрасное, что было вложено, прописано в их Творцах, Родителем. Искры, звезды, каковые ноне я вже смог разглядеть имели по четыре тончайших лучика. И тем, вроде указывали на собственных Творцов, або у одних они переливались серебристым сиянием, у других золотым, а у третьих платиновым только с зеленоватыми остриями. Те самые лучики были так тонки… так трепетны, что своей ажурностью напоминали усики насекомых, создателем которых являлся мой любимый Отец, Господь Перший.

Днесь передо мной шел бесконечный, ритмичный и ни на миг, ни прекращающийся рабочий поток. И я почему-то смотрел на успевающие выскочить из полой трубы и облака метеориты, астероиды, спутники, планеты и понимал, вот! вновь родился, избежав участи гибели, какой-то не самый лучший человек, оный возможно когда-то выдумает на Земле новую, жестокую религию, или поведет к войне народы, а может только будет мучить, унижать своих близких, сродников.

Нежданно возле меня возникло здоровущее, лазурное и одновременно прозрачное творение Небо. На мощном теле льва Моголь находилась голова птицы с серебристо-переливающимся загнутым клювом и крупными голубыми очами. Два огромных крыла таких же нежно-лазурных неспешно подымаясь вверх…вниз поддерживали Моголь в вышине, а перья, где кончики смотрелись заостренными, будто опирались на облачные испарения. Мощные лапы, увенчанные железными когтьми, были плотно прижаты к телу, отчего казалось, создание прилегло сверху на облако. Не менее длинный хвост Моголь в навершие имел острый серебряный коготь.

Внезапно творение Небо, энергично дернуло хвостом и серебряный коготь поймал на собственный заостренный кончик и вовсе удивительное создание…

Создание… искру… сияющую искру, как знал я…

Душу, как сказали бы сами люди.

Это было кубовидное мерцающее золотым светом тело, определенно, сохранившее размер человеческого мозга, студенистое, и напоминающее своим неторопливым движением медузу. Вся поверхность того подвижно-вязкого, почитай прозрачно — красного организма, была увита тонкими, длинными, золотыми нитями (при помощи которых в дальнейшем осуществляла управление новой плотью) при движении синхронно трепещущих. Сквозь сие вещество, выполняющее днесь роль самого скелета нового организма, зримо, несмотря на яркость мерцания красного и золотого света, все еще проглядывал человеческий, студенисто-желтоватый мозг, очевидно, не полностью растворенный поедающей его искрой. Оболочку головного мозга сейчас сверху вроде как обволакивали нитевидные усики искры, пробившиеся чрез кровеносные сосуды. Они частью расчленялись на более тонкие отростки, каковые своими заостренными верхушками вновь внедрялись в рыхлую соединительную ткань, испещренную бороздами, извилинами, сосудами, некогда питающими этот центральный орган человека.

Моголь резко дернула к себе хвост и прицепленную к когтю искру, подтащив ее к отворенному клюву. Она неспешно высунула оттуда долгий прозрачный язык и облизала его завершием кубовидное золото-красное тело так, что оно видимо прогнуло собственную, студенистую поверхность в местах касания, и враз вытянуло отвесно вниз все золотые щупальца. Моголь медлила еще миг, а после, широко отворив клюв, срыву толкнула сияющую искру себе в пасть, издав слышимый звук засасывания, поддерживаемый легкой вибрацией лазурных перьев на голове. Искра, будто подхваченная дуновением, мгновение спустя уже пропала в пасти создания Небо, слегка подсветив своим сиянием ее бездонные нутра и удлиненно-овальный резервуар в верхней части туловища, заполненный особой биологически активной средой, по составу схожей с околоплодными водами живых существ, в коем и очутилась. Ожидая новой плоти и продолжения собственного существования, где-то в иной Галактике Всевышнего, куда ее вмале доставит Моголь!

И тогда я наново с тоской подумал об Отце, и разком рванулся вверх, туда в газовую оболочку, окутывающую по коло Землю. Ощутив, обозрев себя, я понял, что сызнова вырос, и теперь имел не только полноценное сияющее туловище, но и руки, ноги, поверхности которых были обвиты едва проступающими оранжевыми паутинными кровеносными сосудами, ажурными нитями кумачовых мышц и жилок.

Я был уже почти готов к перерождению и теперь… Только теперь осознал, как важна будет для меня будущая человеческая плоть. Когда я смогу обзавестись костяком, стержнем мощным и сильным, абы стать… Стать Богом, Зиждителем, Господом.

Посему я полетел много быстрее, прислушиваясь к зову, что щелчком отзовется во мне и позволит направиться туда… вперед… к новым свершениям… Мне, Крушецу, будущему Богу, Зиждителю и лучице моего любимого Отца, сына Родителя, старшего из печищи Димургов, Господа, Зиждителя, Бога Першего!

КОНЕЦ.

г. Краснодар, июль — август 2013 г.; январь-март 2014 г.; сентябрь-ноябрь 2014 г.

Content

Елена Асеева
Середина. Том 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья