Нафиса Хаджи

Сладкая горечь слез

Очень динамичная история и яркие характеры, серьезные вопросы и глубокие размышления. Рекомендую этот роман всем, кто ищет в книгах нечто большее, чем развлечение, кто пытается понять мир во всей его сложности.

Marinscope

Мощная семейная драма, в которой сплелись тайна происхождения, религия, национальные и культурные различия, предательство и покаяние. История рассказана с разных точек зрения и очень полно иллюстрирует, сколь сложен и хрупок наш мир.

Publishers Weekly

Такая горькая и такая светлая история об утраченной и обретенной любви, о предательстве в прошлом и искуплении в настоящем, о поисках своих корней и себя, о том, что любые различия, национальные, культурные, религиозные, отступают перед человеческими отношениями и истинной близостью.

Express Tribune

Али и Халилу

Я не променяю печали своего сердца на радость людей и не согласен, чтобы слезы, которые извлекает скорбь из моих недр, превратились в смех. Я мечтаю, чтобы моя жизнь оставалась слезой и улыбкой: слеза очищает сердце и научает тайнам и глубинам жизни, улыбка приближает меня к сынам моей земли и служит символом моего прославления богов; слеза позволяет мне оставаться среди людей с разбитым сердцем, а улыбка знаменует мою радость бытию.

Халиль Джебран. «Слеза и улыбка»

Часть 1

Джо

Сквозь тьму сомнений и печали

Вперед стремится пилигрим.

Сабин Баринг-Гоулд (гимн 1867)

Первоначальный текст написан по-датски Б. С. Ингеманном

Первое в жизни сомнение я преодолевала, пытаясь через него перелезть. В прямом смысле. Меня учили, что сомнения в душе сеет Сатана и все заканчивается бунтом. Но мои сомнения не имели отношения ни к Богу, ни к Библии. Они поселились в родном доме — хотя и завели довольно далеко от него, протянув через океаны и континенты нити любви и преданности, которые смогли в конце концов вернуть меня назад — к миру в душе и осознанию того, кто я есть. Но тогда, в юности, я изо всех сил пыталась заглушить шипение змея — искушение узнать то, чего знать не желала. Словно можно не верить собственным глазам. Но я прекрасно помнила, чем закончилась история первородного греха, и вовсе не желала быть изгнанной из райского сада.

Весь десятый класс я вела отчаянную борьбу с собой. Сформулировать вопросы — даже мысленно — означало бы даровать им плоть, утвердиться в сомнениях, шагнуть к грехопадению.

Постоянные усилия привели к тому, что слова во мне вовсе иссякли. Это не могло остаться незамеченным.

— Ты какая-то тихая в последнее время, Джо. Что-нибудь случилось? — озабоченно спросила мама за обедом.

А папа тотчас отложил вилку и потянулся пощупать мой лоб, а выяснив, что температура в норме, провел большим пальцем по моему носу и, как обычно шутливо, подергал меня за хвостик.

— Жара нет, — объявил он. — Она помалкивает, только когда жар. В обычном состоянии никому слова не дает вставить. Что ж, Крис, у тебя есть шанс.

Брат пожал плечами, ослепительно улыбнулся, блеснув белоснежными зубами, и все лицо его просияло — Крису, как правило, улыбки вполне достаточно для общения. Как говорила мама, одно его лицо стоит тысячи слов. Папа такой же — не отличается разговорчивостью. Но слух он свой не так бережет — великодушно предоставлял его в мое распоряжение, когда маленькой девчушкой я лепетала без умолку дни напролет.

Мама, конечно, тоже слушала внимательно, но частенько снисходительно перебивала мои монологи собственными взволнованными наставлениями. Она всегда пристально изучала проблемы, которые, по ее мнению, помогала мне разрешать своими молитвами, но при этом относилась к ним без особого уважения. Наши с ней беседы были утомительны. Для нее, думаю, — из-за чрезмерной эмоциональности по поводу событий моей жизни, моих успехов и неудач. Ее страстность была настолько заразительна, что и я порой уставала и хотела бы скрыть от нее многое, дабы не волновать лишний раз. Впрочем, никогда этого не делала. Вплоть до нынешнего времени.

— Проблемы в школе? — не унималась мама, оставив папины слова без внимания. — Ты всегда можешь вернуться в Христианскую академию. Мне никогда не нравилась идея перехода в Гарден-Хилл, ты же знаешь.

Свои возражения мама выплеснула летом, накануне моего выпускного класса. Ей хотелось, чтобы я, как и Крис, осталась в Христианской академии, где мы с ним учились с первых лет.

— Все в порядке, мам. Школа отличная.

Так оно и было. Хотя и я до сих пор не была уверена, что поступила правильно, перейдя туда.

Я чувствовала пристальный папин взгляд, но старательно делала вид, будто ничего не замечаю, — точно так же весь минувший год я пыталась открыто смотреть в глаза маме и Крису, но получалось смотреть лишь на глаза, а не в них. Будто на стекло, а не сквозь.

Вплоть до начала лета я не в силах была признаться в терзавших меня сомнениях даже самой себе. Все изменил лагерь. Летний молодежный лагерь «Путь пилигрима», мама основала его, когда мне было восемь лет.

Лагерь, который мой братец сокращенно называл «Пу-Пи», — это исключительно мамин проект. В рекламном проспекте, который мы с Крисом помогали рассылать по всем церковным приходам Южной Калифорнии, написано, что это «экспериментальная летняя обучающая программа для детей из христианских семей, опирающаяся на учение Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа».

Распространение Благой вести — традиция, поддерживаемая вот уже четвертым поколением нашей семьи, и я искренне предполагала ее продолжить.

Мой прадедушка — преподобный Пол Пелтон. Тот самый. Если вы имеете хотя бы приблизительное представление о евангелической церкви, то наверняка слышали о нем. Сын проповедника из Оклахомы, родившийся сразу после Первой мировой войны, он объехал весь земной шар в качестве миссионера сразу после Второй, и жена следовала за ним по пятам. Их единственная дочь, Фэйт Пелтон, — моя бабушка по матери — родилась в Китае. Когда ей исполнилось десять, родители впервые привезли Бабушку Фэйт в Штаты.

Они прибыли как раз вовремя, чтобы увидеть Элвиса Пресли в «Шоу Эда Салливана» — одно из первых его появлений на ТВ, еще до того, как его бедра начали вырезать из кадра. Именно тогда, шокированный увиденным (Элвис своим голосом приводил в возбуждение кучку визжащих девиц, вертясь и извиваясь так, что это напоминало дикий, совершенно немиссионерский секс), прадедушка решил остаться в Штатах, осознав, что, пока он распространял Слово Божье среди несчастных заблудших племен, христианская нация, которую он считал своей, земля пуритан, его предков, погрязла в грехе.

Через два года после этого знаменательного решения вышла в свет книга прадедушки Пелтона «Эволюция». Книга стала бестселлером, а прадедушка — героем консервативных христиан страны. Много лет спустя слава Пелтона помогла его внуку сделать карьеру в том самом средстве массовой информации, которое так ужаснуло прадедушку по возвращении в Штаты. Дядя Рон, мамин брат, переехал на сотню километров к северу от родного Гарден-Хилл в пригород Лос-Анджелеса, чтобы стать самым молодым в истории телепроповедником, ведущим еженедельного телешоу. Он утверждал, что его миссия — превратить Голливуд в подлинно священное место[1].

Мама тоже продолжила семейную традицию, но в более мягком варианте. Она сосредоточилась на детях. На мне и моем брате. На наших кузенах и всех остальных детишках из конгрегации. Ее лагерь «Пу-Пи» с самого начала был семейным предприятием. Будучи директором лагеря, на те две недели, что мы проводили в горах Южной Калифорнии, она практически становилась родной матерью каждому, зорко следила, чтобы все были накормлены, причесаны, всегда заняты делом, намазаны «бактином»[2] и вовремя заклеены пластырем. Бабушка Фэйт большую часть года проводила в медицинских миссиях по всему свету — в качестве сестры милосердия, но между своими вояжами на очередной край света она тоже присоединялась к нам. И дядя Рон появлялся в нашем лагере, однажды даже вел телетрансляцию прямо оттуда. Папа отвечал за закручивание гаек — в прямом смысле. Он был плотником и мастером на все руки, именно он готовил все развлечения. Сооруженная под маминым руководством замысловатая полоса препятствий — полностью его детище. Полоса препятствий меня и доконала.

Каждый день после завтрака мы бегали, скакали по автомобильным покрышкам, пытались не увязнуть в Трясине Уныния — жидкой грязи, которую специально регулярно поливали; если выпустишь из рук Нить Веры, обязательно изваляешься в дерьме. Мы бегали по лесу, карабкались на скалы, преодолевали Долины Унижения и Печали. Большая часть препятствий представляла собой Путь Христианина, позаимствованный из книги «Путь пилигрима» Джона Беньяна, пуританского классика семнадцатого века, — символические вехи на пути Веры, тщательно обновляемые мамой каждое лето аллегории спасения из любимой ее книги; она говорила, что именно эта книга сделала ее христианкой.

Мы еще не умели читать, а мама уже подарила нам с Крисом на Рождество по книжке, затолкав их в рождественские чулки. Позже она рассказывала, как сестры Марч в «Маленьких женщинах» — еще одна книжка, от которой мама сходила с ума, набитая откровенными и скрытыми реминесценциями в адрес Беньяна, — получили такой же подарок от своей матушки в скудные тяжкие времена Гражданской войны. Она частенько шутила, что вышла замуж за папу отчасти еще и потому, что его второе имя — Марч. Брата моего она назвала Кристианом, в честь пилигрима из книги Беньяна. А меня — Джозефиной, по имени озорницы из «Маленьких женщин». Джозефина Марч, или просто Джо, — это я.

Я любила лагерь. Правда, не так самозабвенно, как Крис. Он всегда первым выполнял любое задание, первым отыскивал спрятанные сокровища, первым приходил к финишу. Кроме того раза, когда мама устроила безумный забег с препятствиями под названием «Уступи Место». Идея состояла в том, чтобы прийти последним.

Состязание началось сразу после завтрака. Ма скомандовала: «На старт, внимание, марш!» — и никто не двинулся с места. Ни один из нас не сделал ни шага. Мы поочередно, хихикая, усаживались на землю. Так и сидели, посмеиваясь. Казалось, так продолжалось несколько часов, хотя на самом деле прошло всего несколько минут. Разговаривать было запрещено. Некоторые, склонив головы, молились. А потом папа выкатил жаровни для барбекю и зажег их, сразу за финишной чертой. Мы пристально наблюдали за ним, словно и не было только что плотного завтрака. А папа между тем вскрыл упаковку сосисок. Затем другую. Мамочка разложила приправы. Отец вынес маленький холодильник и приоткрыл его, чтобы мы увидели газировку, которой тот был набит. На столике неподалеку от финишной черты высилась горка пакетиков с чипсами. И еще картофельный салат. Один за другим, переглядываясь, ребята поднимались и медленно двигались к финишу, смущенно посмеиваясь.

И только мой братец Крис невозмутимо сидел на белоснежной стартовой черте. Я попыталась составить ему компанию. Но было ужасно скучно, и голодно, и жутко жарко. Я потащилась вперед, все же держась позади остальных.

Первым финишную черту преодолел Пит Мак-Гро. Неудивительно: Пит никогда не мог похвастаться ни одной из добродетелей пилигрима из маминого списка; на следующий год его отослали домой из лагеря за то, что подглядывал за девочками в душевой, взобравшись на стремянку. Добравшись до финиша, Пит довольно долго колебался, прежде чем сделать последний шаг. Мама приветственно похлопала его по спине, поздравила. Успокоившись, Пит широко улыбнулся и обрадованно кивнул. Ма протянула ему хот-дог, банку с колой и пакетик чипсов. Пит бормотал благодарности, все еще не до конца понимая, что, согласно правилам, он проиграл. Но уже через мгновение впился зубами в хот-дог, одновременно разрывая пакет и с громким хлопком вскрывая банку.

Мы в отдалении пускали слюни. Но секунду спустя бросились к нему, громко требуя свою долю хот-догов, чипсов и газировки. Ма стояла в сторонке, не отводя глаз от секундомера, который пока не выключала. Я едва успела откусить от своей порции, наслаждаясь вкусом горчицы и томатного соуса, глотнула из банки, как прозвучал громкий свисток. Ма подскочила к нам с огромной мусорной корзиной и, стремительно выхватывая у нас недоеденные куски, швыряла их в помойку. Затем, встав у финишной линии, махнула рукой Крису, единственному, кто так и не тронулся с места. Ему достались те же лакомства, что и остальным. Крис лениво принял угощение, и мама отвела его к столику, за который никто из нас и не подумал присесть.

— Не торопись, Крис. Спешить некуда. Особенно тебе, человеку, обладающему терпением, — заверила мама. Минутку полюбовавшись сыном, она вытащила потрепанный томик «Пилигрима», раскрыла на заложенной странице и прочла вслух: — «Страсть — для людей от мира сего; и Терпение — для людей мира грядущего. Итак, ты видишь, Страсть (торжественным жестом Ма указала на нас, пришедших первыми) получит все сейчас… Таковы люди мира сего; они должны получить все немедленно; они не в состоянии подождать до следующего года, и уж конечно не следующего мира, своей порции добра. Но первые должны уступить место последним…»

Мы, олицетворявшие Страсть — и недостаток Терпения, — молча наблюдали, как Крис доедает первый хот-дог и приступает к следующему. На этом месте мама решила, что для первого урока мы достаточно настрадались, и выдала нам новую порцию хот-догов, приговаривая:

— Вы ведь поняли, верно? Что этот мир — преходящее. И все его награды тоже. Они исчезают прежде, чем вы успеваете осознать. Истинная награда, единственная, которой стоит ждать, — вечная жизнь на Небесах. Вот в чем смысл.

Никто не удивился, что именно Крис «победил» в забеге. Он очень серьезно относился к происходящему в лагере, отождествляя себя с пилигримом, в чью честь был назван, с рвением, недоступным никому из нас.

В старших классах мы с Крисом стали младшими консультантами в лагере — вместе с горсткой других ребят, проводивших там лето с момента основания. Ныне «Путь пилигрима» превратился в серьезное предприятие, собиравшее сотни подростков со всей страны; при этом многим желающим приходилось отказывать — с тех пор, как дядя Рон принялся рекламировать лагерь в своем телешоу.

После десятого класса мы приехали в лагерь вечером, накануне открытия. Ма радостно продемонстрировала Путь Христианина — как теперь называлась полоса препятствий, — протащив нас до самого конца, где красовалась последняя аллегорическая инновация, воздвигнутая папой несколько дней назад. Стена Сомнений. В «Пути Пилигрима» Кристиан сбивается с Пути, и Великое Отчаяние заключает его в темницу Замка Сомнений. Поскольку сооружение настоящего замка было бы чрезмерной задачей (не говоря уже о том, что маленьким детям будет страшно сидеть в запертом помещении), мама согласилась на компромисс — пускай будет стена, десяти футов высотой, с веревками, которые помогут взобраться и спуститься с другой стороны. Я настороженно смерила стену взглядом, ибо уже в тот момент сомнение стало постоянным моим спутником, присутствие которого я упорно отказывалась признавать.

В первый день я не смогла преодолеть стену. Сдалась после нескольких попыток и просто обошла ее. Убедила себя, что у меня слабые руки — поэтому. В конце концов, другие девчонки тоже не осилили это препятствие. Несколько вечеров я размышляла о своей неудаче, но днем раз за разом терпела поражение в битве со стеной. Несколько таких же бедолаг, мучившихся рядом со мной, в итоге все же сумели справиться с задачей. Я же, торопливо проглотив обед, спешила к стене вновь и вновь. Все свободное время я тратила на тренировки, отжималась, чтобы нарастить мускулы на руках. Но даже за день до окончания курса я все еще не могла преодолеть Стену Сомнений.

В самый первый день мама всегда объясняла, что означает каждое препятствие — все эти трясины, долины, узы. Про стену она сказала:

— Вы должны понять, что сомнения отравляют веру. Они буквально пожирают ее. Сомнение необходимо преодолеть, подняться над ним и победить его, чтобы завершить путь истинной веры.

После ланча я в очередной раз улизнула, чтобы попытаться преодолеть стену. Ухватившись за веревку у подножия, я смотрела вверх, вспоминая, что мама говорила о сомнениях. Прикрыла глаза, словно это могло заглушить ее слова. Позади раздался звук шагов, и, обернувшись, с бешено бьющимся сердцем, я увидела Криса, готового дать совет, о котором его не просили.

— Просто делай шаг за шагом, Джо. Ты сможешь. Я верю в тебя.

Я еще крепче зажмурилась, пытаясь сконцентрироваться на моменте, подняться над преследующими меня вопросами, стереть их из сознания. Я видела сияние неопределенного цвета — это солнце, поднимавшееся над стеной, проникало сквозь сомкнутые веки. Ассоциации с этими словами — «глаза» и «цвет» — вернули меня во мрак сомнений, и я выпустила веревку из рук.

— Что случилось, Джо? — Крис тронул меня за плечо, я мотнула головой и сбросила руку.

— Ничего. Я… прогуляюсь.

— Давай я с тобой?

— Нет.

Брат пытался заглянуть мне в глаза, но я отворачивалась. Тогда он ласково приподнял пальцем мой подбородок и поправил выбившуюся прядь волос.

— Ты справишься, Джо. У тебя есть еще целый день.

— Да. Целый день.

Забавно, какой он был серьезный — действительно думал, будто я огорчена тем, что не могу взобраться на стену. Но волновала меня вовсе не сама стена, а аллегория — и ее проявление в реальной жизни.

Я направилась в лес за полосой препятствий. Там, под сенью листвы и ветвей, мягко шелестевших и потрескивавших на ветру, было прохладно. Я брела по лесу, словно преследуемая несокрушимой Стеной, услышала странный звук — какие-то щелчки сверху — и принялась оглядываться в поисках его источника. Заметила птичку, маленькую, совершенно обыкновенную; она вновь защелкала, а потом выдала целый репертуар разнообразных птичьих криков, дополнив его автомобильной сиреной и нежными трелями, переходящими в настоящую песню. Пересмешник. Присев на землю — очень медленно и осторожно, чтобы не спугнуть, — я наблюдала за ним. Интересно, кому предназначался этот концерт? Других птиц я поблизости не заметила. Может, просто тренировался.

Пересмешник напомнил мне о Финчах — Аттикусе и Глазастике, — совсем недавно мы читали роман Харпер Ли на уроках английского. От Финча мысль скользнула к Дарвину — диковинные животные, обнаруженные им в Южной Америке и на Галапагосских островах, подсказали идею происхождения видов от одного предка. Пока меня не пришибло этими проклятыми «решетками Пеннета»[3], я весь год спорила по поводу теории Дарвина с учителем биологии мистером Хиксом, размахивая аргументами из книги Прадедушки Пелтона. Но проблемой был не Дарвин. Никакие доводы мистера Хикса не могли поколебать мою веру в Творение. Споткнулась я на Менделе и его горохе — Мендель, монах-огородник, верил в Творение, как и я. А точнее, в доминантные и рецессивные гены, фенотип и генотип. Прилегающие мочки уха. Светлые волосы. Гемофилия. Цвет глаз. У меня — карие. У моих родителей — голубые. У обоих.

Вот так и родилось сомнение. Я не слышала никаких возражений против закона Менделя — ни от мамы, ни от пастора, ни от героев книги Прадедушки Пелтона. Никто не оспаривал тот факт, что голубые глаза — рецессивный признак, что у двух голубоглазых родителей не может родиться кареглазый ребенок. И мне пришлось выбирать — не верить собственным глазам либо усомниться во всем, что знаю о своем происхождении.

Пересмешник, закончив репетицию, упорхнул — возможно, в поисках аудитории более благодарной. Я же встала и попыталась увильнуть от напрашивающегося вывода.

Исключение. У каждого правила всегда есть исключения. На этом строится Вера. Чудеса. Им ведь нет научного объяснения. В Библии полно событий и явлений, которые ученые считают невозможными, поскольку те противоречат законам природы, — расступившееся море, исцеление безнадежных больных, воскрешение мертвых, непорочное зачатие. Я готова была и цвет своих глаз отнести к величественной категории Чудес Господних. Ничего более существенного прогулка по лесу не дала.

Но, полагаю, размышления все же помогли. На следующее утро, движимая усилием воли — в основном воли Криса, — я преодолела стену. Брат всю дорогу орал на меня, как Ричард Гир в фильме «Офицер и джентльмен», когда помогал девушке преодолеть препятствие в экзаменах на офицерский чин. Взятие стены, кажется, разрешило проблему. Я победила свои сомнения, поднялась над ними — при помощи Криса. «Я избавилась от сомнений», — твердила я себе.

Но два года спустя, уезжая в колледж, все же не выдержала, и сомнения вырвались наружу. Я потребовала правды от матери, помогавшей упаковывать чемоданы. И поняла, что боялась не напрасно. История, рассказанная мамой, звучала странно. Я почувствовала себя чужой самой себе.

— Папа знает? — Все, что я могла произнести, когда она закончила.

— Разумеется. Я никогда не лгала ему, Джо!

Но лгала мне, едва сдержалась я. И просишь меня поддерживать ложь.

Это случилось две недели назад. А сейчас я в Чикаго, в ожидании занятий, которые начнутся на следующий день, и стараюсь не думать о том, что рассказала мама, — притворяюсь, будто ничего не знаю об истории, которую сама же и раскопала. Но нет, оказывается, я стою перед незнакомым зданием. Таращусь на золоченые цифры на стеклянной двери — они соответствуют адресу, который я утром разыскала в телефонной книге, а рядом имя.

Озираюсь по сторонам — налево, направо, опять налево. Никаких автомобилей, ничто не мешает мне пересечь улицу. Но я остаюсь на своей стороне, меряя шагами тротуар и разглядывая окна. Интересно, дома ли он, и вообще, тот ли это мужчина — парень — из маминой истории.

Сунув руки в карманы джинсов, обхожу квартал, где он живет, — сетка два на два, как решетка Пеннета, которая и привела меня сюда.

Как будто вновь поднимаю руку на самого Менделя. Сколько бы раз я ни заполняла таблицы, что раздавал нам мистер Хикс, стирая буквы и вписывая их вновь — заглавные и строчные, доминантные и рецессивные, — я никак не могла найти себе место в решетках Пеннета. В конце концов пришлось подделывать результаты, переставляя буквы, чтобы они обрели смысл; пришлось солгать, что у моего отца не голубые, а карие глаза, и только тогда мне нашлось место. Но лгать самой себе последующие два года не получилось.

Замкнув круг, я вновь оказалась перед его домом. И на этот раз перешла через дорогу и отыскала имя в списке жильцов. Мубарак С. А.

Его имя — которое мама крайне неохотно назвала две недели назад — в телефонной книге уже само по себе было грандиозным совпадением. А уж если он окажется тем самым человеком, тогда история станет вовсе невероятной. Но я, как истинная христианка, не верила в совпадения.

Я все еще колебалась, не решаясь поднести палец к кнопке звонка. На пороге появилась женщина с коляской. Я придержала дверь. Женщина вышла на улицу, поблагодарив меня и одновременно что-то напевая своему малышу, а я все стояла, теперь уже у открытой двери. И, сдавшись, наконец вошла внутрь, пересекла холл и поднялась в лифте на нужный этаж. Перед дверью квартиры я опять застыла, уставившись в дверной глазок и досадуя, что он не работает в обе стороны. Из-за двери доносилась музыка — высокий женский голос пел на незнакомом языке. Я подняла руку и решительно постучала, но сердце мое, кажется, билось громче.

Музыка зазвучала приглушенно, и — вот он, на пороге.

— Да?

— Э-э… я… привет… — пролепетала я, неотрывно глядя в его темные, блестящие шоколадные глаза.

— Чем могу быть полезен?

За спиной его я разглядела коробки. Много коробок. Похоже, собрался переезжать.

— Я… э-э… вы Садиг Мубарак?

— Да.

— Я… вашу мать зовут Дина? — Это был единственный вопрос, который я могла придумать, чтобы выяснить, тот ли это человек, прежде чем перейти к делу.

— Да.

— Я — Джо. Джозефина Марч. Я дочь Анжелы.

— Анжелы?.. — По лицу пронеслась легкая тень. Он вспомнил.

Садиг

Мудрость крокодила, проливающего слезы, перед тем как пожрать свою жертву.

Фрэнсис Бэкон

Месяц назад в дверь постучалась моя восемнадцатилетняя, но для меня новорожденная, дочь. Назвала себя, имя и фамилию, Джо — Джозефина — Марч. Она медленно произнесла: «Я дочь Анжелы» — и замолчала, пристально глядя мне в глаза, словно замеряя расстояние между зрачками.

— Анжела? — нахмурился я.

Судя по ее лицу, она испугалась, что я не помню, кто такая Анжела. Но разве я мог? Анжела. Моя первая американская подруга. Красивая голубоглазая девушка — высокая и стройная, — я думал, что влюблен в нее. Первая девушка, к которой я испытал подобное чувство, хотя, разумеется, не последняя. Несчастная, запутавшаяся девчонка из тех времен, когда я сам был несчастным, запутавшимся ребенком, — а вдобавок злобным, обиженным, мрачным и замкнутым. Нет, я не забыл Анжелу.

Джо шумно выдохнула и решительно сообщила, кто она такая — кем приходится мне. Стоя на пороге, я боролся с накрывшей меня волной шока — рука судорожно вцепилась в дверной косяк, в глазах темно, — потом, должно быть, пригласил ее войти. Зрение вернулось, и вновь я разглядел ее уже в гостиной, среди упакованных коробок. Я искал в ее лице свои черты. Но вместо этого видел лишь свою мать. Что именно — карие, широко раскрытые глаза? Чуть капризно приоткрытые губы? Лицо, прекрасное, как лицо моей матери.

Возможно, чувство родства не имело никакого отношения к ее сходству с матерью, к ее глазам, но целиком и полностью — к моим. А она, в свою очередь, разглядывала себя в незнакомом еще минуту назад мужчине: лицо смуглее ее собственного, брови гуще, чуть длинноватый нос, черная шевелюра. Прежде чем я успел разобраться в своих чувствах, она заявила, что желает знать, кто я такой.

Ну и как отвечать на подобный вопрос — с чего начать? Само ее существование порождало сомнение в любом ответе, который я мог предложить. Мое имя, Садиг Али Мубарак, ей уже было известно. Адрес тоже — иначе она не явилась бы сюда и не устроила мне очную ставку с тем, что хуже чем невозможно, поскольку было вполне возможно, но упущено, скрыто и совершенно неожиданно; и у меня не перехватывало бы дух от иных вероятностей, иных путей, которые вполне могли стать моими, а я о них даже не подозревал.

Остальная информация, которую я мог предоставить, — водительские права, номер социального страхования, семейное положение, свидетельства об образовании, названия компаний, которыми я владею, различные рекомендации — все те факты, что я сотни раз указывал в различных анкетах: для правительства, для банка, для аренды машины, все те бюрократические вопросы, которые помогали определить, что именно принадлежит мне в двух странах, и отказаться от того, что не принадлежит, — была абсолютно неуместна как ответ на ее гораздо более глубокий вопрос. Я предложил ей присесть на стул, расчистил себе место на диване, заваленном барахлом, ожидающим упаковки. Паспорт мой лежал на кофейном столике, вместе с билетом, купленным за много недель до этого стука в дверь — для путешествия, которое я уже предпринимал множество раз, в обе стороны, в попытках найти свое место в каком-либо из миров.

И вот я медлил, не решаясь начать путешествие «туда», на этот раз лишь на словах. Медлил, понимая, что, сколько бы ни старался, я не в силах нарисовать цельную картину, описать сцены, внезапно, необъяснимо всплывшие в памяти. Сцены моего детства, до того времени, когда жизнь навсегда изменилась, — образы и чувства из мира историй и ритуалов, которые американская девушка, назвавшая себя моей дочерью, никогда не сумеет понять. Да и каким образом? Слишком многое нужно переводить, слишком много контекста, не имеющего корней в этом мире, из которого я вновь бегу.

Но я попытался. В конце концов, я ее должник.

Мир моего детства был мал и безопасен. Это был мир женщины, моей матери, и весь он помещался в доме, где она провела свое детство, — старомодном, «до-Раздела»[4], доме с дряхлой парадной дверью, краска с которой осыпалась давным-давно. Некое индийское семейство уехало отсюда в новую независимую Индию, а семья матери вселилась, переехав во вновь созданное государство Пакистан из собственного дома в пригороде Бомбея. Окна, из которых была видна узенькая улочка, были закрыты ставнями. Но света вполне хватало: он лился из просторного внутреннего дворика по центру некогда роскошной постройки, — дворика, вымощенного мозаикой, поблекшей от ослепительно яркого солнца Карачи, тяжелой влаги утренних туманов, внезапных ливневых потоков нечастых здесь дождей.

Вдоль одной стороны двора тянулась галерея, куда выходили три смежные спальни, моя и мамина была второй по счету. По другую сторону двора располагались гостиная и столовая, с такой же ржаво-красной мозаикой, что и во дворе, — огромные мозаичные подсолнухи, правильные геометрические трещины на которых становились дорогами для моих машинок, линиями равнения для солдатиков, что я выстраивал перед битвами, рыча, фыркая — издавая всю какофонию звуков, необходимую для имитации рева моторов и грохота аварий. Из дворика можно было попасть в кухню — темную цементную пещеру с газовой плитой и раковиной вровень с полом; здесь царила Мэйси, старая служанка, ставшая членом семьи еще до моего появления на свет. Присев на корточки в углу над раковиной, она скребла и мыла горшки и ложки, после того как заканчивалась мамина кухонная алхимия — аппетитное шипение жареного лука, едкий аромат жарящихся специй, от которого я убегал во двор и прыгал там по мозаичным плитам, не выпуская из виду маму, прислушиваясь к ее смеху и веселой болтовне с Мэйси.

Холодильник стоял в столовой, далеко от кухни, — кошмарная старая развалюха, именуемая просто «аппарат», его металлическая ручка сильно била током всякого беспечного, кто решался прикоснуться к ней, не обернув руку полотенцем. Угловая терраса на крыше дома охватывала двор с двух сторон, накрывая гостиную, столовую и спальни. Здесь стояли столик и низкие кресла, отсюда открывался вид на улицу, недоступный из самого дома. Ограда по периметру террасы была совсем низенькой, и мама постоянно предостерегала меня и даже громко кричала, стоило мне подойти чуть ближе к краю. Когда дневная жара спадала, я взбирался по шаткой деревянной лестнице, крепко держась за мамину руку, и мы долго сидели рядом, наблюдали тихую жизнь улицы. Мама прихлебывала чай, приготовленный Мэйси, читала газеты и рассказывала мне сказки.

— Расскажи еще раз про обезьяну и крокодила.

— Ох, еще раз? — улыбалась мама. — Твою любимую, да?

Я молча кивал.

Она прикрывала глаза, словно вызывая в воображении мои любимые образы, и начинала:

— Жила-была обезьяна. Она жила одна-одинешенька на дереве джамун.

— А почему она жила одна, Ами[5]?

— Это была странная обезьяна, не похожая на остальных. Другие обезьяны ее не любили. Так что она жила в одиночестве на большом зеленом дереве с раскидистой кроной, которое давало плоды круглый год.

— На таком? — Я показывал на дерево, затенявшее один из углов террасы. Высокое дерево росло в соседском саду; его плоды перепадали и нам, но только в определенный сезон.

— Да. На точно таком дереве. Только дерево обезьяны росло на берегу реки, и плоды на нем были в любое время года. Обезьяна никогда не голодала — ей хватало ароматных сладких ягод. Но она была одинока.

— Пока не встретила крокодила?

— Правильно. Как-то раз по реке плыл крокодил и устроился на берегу в тени дерева отдохнуть. Обезьяна немного понаблюдала за ним, она никогда прежде не видела крокодилов так близко. А потом окликнула.

— Эй, привет, крокодил!

— Привет, — отозвался крокодил.

— Ты откуда? — спросила любопытная обезьяна.

— С другого берега реки, — ответил крокодил.

— Ты проголодался? — спросила обезьяна.

— Я же крокодил, — ответил тот. — По природе своей я всегда голоден.

— Ну так держи джамун. — Обезьяна, радуясь возможности поделиться, швырнула крокодилу целую охапку фруктов.

Крокодил попробовал неведомые плоды, и они показались ему восхитительными — сладкие, хрустящие и мягкие одновременно.

— Спасибо, — проговорил он. — Очень вкусно.

— Обращайся в любое время, — предложила обезьяна. — Приходи завтра, я дам тебе еще.

И разумеется, крокодил приплыл снова. И приплывал каждый день. И каждый день они с обезьяной беседовали — он рассказывал о своих путешествиях по реке, она слушала и угощала его фруктами. И прежде чем они осознали, что произошло, обезьяна и крокодил стали друзьями. Это был знаменательный момент. Неслыханно — обезьяна и крокодил друзья. Но именно эта обезьяна и именно этот крокодил поднялись над своей природой, наслаждаясь обществом друг друга, как это случается между настоящими друзьями.

Однажды они заговорили о своих семьях. Обезьяна рассказала, как она живет в одиночестве, вдали от остальных обезьян. А крокодил рассказал о своих братьях, сестрах, родителях на другом берегу реки.

— Почему же ты не говорил, что живешь со своей семьей! — воскликнула обезьяна. — Я бы дала тебе фруктов с собой, угостить родных. — И в тот же день она именно так и поступила.

— Как это любезно с твоей стороны! — Крокодил был растроган великодушием обезьяны.

— Для моего друга — все, что угодно.

В тот день, вернувшись домой, крокодил поделился фруктами, которые обезьяна передала для его семьи. Родня в восторге расспрашивала, где ему удалось раздобыть такое лакомство. И крокодил рассказал о своей дружбе с обезьяной, о том, какая она милая, как ему приятно ее общество. Все поразились, что он так говорит об обезьяне, которую привыкли считать просто едой. И один из братьев, самый старший, принялся смеяться над крокодилом.

— Да что ты за хищник? Тоже мне, подружился с мартышкой! Крокодилы питаются обезьянами, ты что, не слыхал?!

— Знаю, знаю, — отвечал крокодил. — Но эта обезьяна не такая, как остальные. Она — мой друг.

— Ах, друг! — загоготали прочие крокодилы. — Это же ненормально, — принялись они урезонивать непутевого родственника.

Бедняга крокодил был страшно уязвлен и обижен за своего друга. И решил больше никогда об обезьяне не говорить. Но было поздно. Каждый день, возвращаясь после встречи с другом, он терпел насмешки. А старший брат даже как-то похвастался, что лакомился обезьяной.

— О, у нее такое нежное и вкусное мясо — пасть наполняется слюной, едва вспомню! А твоя макака ведь дни напролет лопает сочные фрукты, наверное, она особенно вкусна.

Крокодил старался держаться подальше от брата, не слушать его. Но тот не унимался.

— А знаешь, какая часть у обезьяны самая лучшая, самая вкусная? Ее сердце. М-м-м, это настоящий деликатес. А сердце твоей обезьяны, — старший брат облизнулся и причмокнул, — о, сердце твоей обезьяны, наверное, самое вкусное на свете! Но что поделаешь ты слишком труслив, чтобы даже поверить моим словам. Попробовать обезьянье мясо на вкус могут лишь храбрые крокодилы. Но я сомневаюсь, крокодил ли ты вообще.

Эти слова задели крокодила за живое, ведь они оскорбили его гордость. Он разрывался надвое: с одной стороны, обезьяна — его друг. И ему приходилось собирать всю доброту своей души, чтобы сохранить эту дружбу. Но в конце концов, он все-таки был крокодилом. И каждый день родственники напоминали ему, что между крокодилом и обезьяной не может и не должно быть дружбы — что только трус из трусов не решается сожрать обезьяну. Он не мог этого больше выносить. Всякий раз, когда он слышал о невообразимом вкусе обезьяньего мяса, пасть его наполнялась слюной. И однажды жадность победила чувство чести и долга по отношению к другу.

На следующий день, приплыв к обезьяне, он сказал:

— Дружище! Родственники помогли мне понять, как неправильно я себя веду. В то время как ты угощаешь меня фруктами, передаешь гостинцы моим родным, я не делаю того же для тебя. И они предложили пригласить тебя к нам, на другой берег реки, чтобы познакомиться с таким благородным другом, как ты.

— О, крокодил, — обрадовалась обезьяна, — ты и твоя семья так добры. Но как же я доберусь туда? Я же обезьяна, сухопутное животное.

— О, никаких проблем, — успокоил крокодил. — Влезай мне на спину, и я перевезу тебя.

Одинокая обезьяна не устояла перед искушением.

«Почему бы нет?» — подумала она и слезла с дерева прямо на спину крокодилу.

Крокодил с трудом сдерживался. Сейчас, когда мартышка оказалась так близко, он вспомнил, о чем рассказывал его брат. Пасть его наполнилась слюной в предвкушении поедания сердца друга. Доплыв до середины реки, он остановился.

— В чем дело, друг мой? — удивилась обезьяна. — Почему ты остановился?

— Я остановился, обезьяна, потому что я крокодил. А ты обезьяна. Настоящие крокодилы едят обезьян. И я думал, как ты, должно быть, хороша на вкус, — ты, которая питается сочными плодами. Прости, обезьяна, но я решил съесть твое сердце.

Обезьяна помолчала. Затем, быстро сообразив что-то, воскликнула:

— О, друг мой! Отчего же ты не сообщил мне о своих намерениях! Я бы с радостью разделила с тобой свое сердце. Но я оставила его на дереве, чтобы не потерять по пути. Отвези-ка меня обратно, я прихвачу его.

Жадность застила крокодилу разум. И, не раздумывая, он повернул обратно, к тому берегу, где росло дерево обезьяны. Слюна ручьем текла из его пасти, он дождаться не мог, когда же полакомится обезьяньим сердцем. Добравшись до берега, обезьяна спрыгнула со спины крокодила и буквально взлетела на дерево.

— Поторопись, дружище, — крикнул вслед ей крокодил. — Мне не терпится съесть твое сердце.

— Глупый крокодил! Мое сердце всегда при мне. Ты предал нашу дружбу, а я солгала ради спасения собственной жизни. Отныне я тебе не друг и никогда больше не стану угощать тебя фруктами!

— Так ты что, обманула меня, дружище? — поразился крокодил.

— Ну да, — подтвердила обезьяна. — Как и ты — меня. Но твоя ложь порождена твоей жадностью. А моя — стремлением сохранить жизнь.

Крокодил понял, чего стоила ему кровожадность. Он потерял друга, а теперь еще никогда не получит фруктов, которые полюбил и к которым успел привыкнуть. Он зарыдал и взмолился о прощении. Но обезьяна не простила его. Она вновь была одинока. Но зато жива и в безопасности.

Рассказ окончен, мы с мамой некоторое время сидели молча, прислушиваясь к звукам из соседних домов: где-то мать зовет маленьких дочек, где-то хозяйка кричит на прислугу. Перед закатом последние уличные торговцы катили по улице свои тележки, расхваливая товар, от игрушек и сладостей до овощей и фруктов, — эта песня не смолкала от рассвета до заката.

Мы у них ничего не покупали. Но каждую неделю по утрам мы с мамой брали рикшу[6] и отправлялись на Сабджи Манди[7], овощной рынок. Выходя из дома, мама всегда покрывала голову шифоновой дупаттой[8]. На ближайшем перекрестке мы окликали тарахтящий трицикл с мотором, из тех, что во множестве колесили по Карачи. Вне маленького мирка нашего дома я чувствовал, как счастлива мама оказаться на воле, в толчее и сутолоке огромного мегаполиса. На рынке она ощупывала овощи и фрукты, нюхала их, а я, цепляясь за ее камиз[9], отвечал на «салам» торговцев, узнававших маму. Они добродушно хохотали, когда она качала головой, услышав цену, и якобы шепотом, но так, чтобы всем было слышно, принималась сокрушенно объяснять мне, что придется готовить эк[10] пьяза вместо дхо[11], потому что лук опять подорожал, да и вообще, пожалуй, стоит изменить рецепт, чтобы сэкономить. Торговцы называли маму «сестрой» или «дочкой», а она их — «брат» или «дядя». Я видел, как ей нравилось болтать с ними — анонимное знакомство, комфортно безопасное; она ведь большую часть жизни проводила в социальной изоляции, которой я и не замечал. Думаю, у мамы не было других друзей, кроме Мэйси и этих добрых мужчин.

Я был невероятно стеснительным ребенком; выйдя за порог дома, редко решался к кому-то обратиться. Помню, как наш любимый торговец, из тех, чьим ценам мама доверяла, все пытался разговорить меня.

— Эй, Баба[12], что ты будешь сегодня с мамой готовить, а?

Я тянул мамину дупатту, пытаясь накрыть ею голову, заворачивался в длинный шифоновый шарф, разглядывая мир сквозь разноцветную тончайшую ткань — темно-синюю, серую, зеленую, коричневую или белую в зависимости от цвета шальвар-камиз[13], которые мама надевала в тот день; хлопковые летом, льняные зимой, они всегда были строгих цветов вдовьей скорби, мрачные, но не черные, потому что черный — ритуальный цвет для мусульман-шиитов[14], разрешенный только в определенное время. Я внимательно всматривался в глаза мужчины, добрые, несмотря на разбойничьи усы, торчавшие над его верхней губой, темные, густые, грозно закручивающиеся на кончиках. Торговец смеялся надо мной, обнажая коричневые, изъеденные бетелем[15] зубы, и ласково улыбался маме, которая, тоже улыбаясь, настойчиво продолжала поднимать и переворачивать помидоры, проверяя их спелость, — она всегда очень внимательно относилась к тому, чтобы приятельский тон не противоречил неписаным правилам отношений между мужчинами и женщинами, высшим и низшим классами.

Дома мама готовила еду, потом принимала душ, смывая запах специй и лука с волос и кожи, а потом молилась, сменив шифоновое покрывало на белоснежный чадар[16], скрывавший все тело. Когда она склонялась в сажда[17], я порой взбирался ей на спину и крепко обхватывал за шею — эдакий пассажир на ее молитвенном пути. Она же оставалась неподвижна, прижав лоб к молитвенному коврику, терпеливо дожидаясь, пока что-нибудь отвлечет меня от занятой позиции, после чего возвращалась в сидячее положение для намаза[18]. Терпение ее было безгранично, и я знал, что я для нее — все.

Помимо базара единственным выходом в свет, который мы совершали каждую неделю, было посещение огромного дома, настоящего замка — жилища Аббаса Али Мубарака и его жены Саиды, моих дедушки и бабушки по отцовской линии.

Они присылали за нами машину каждую пятницу. Шофер, Шариф Мухаммад Чача, был братом нашей служанки, Мэйси. Прежде чем постучать в дверь, он всегда сообщал о своем появлении громким гудком. Пока мама умывала и причесывала меня перед отъездом, он беседовал с сестрой. Я забирался на заднее сиденье рядом с мамой, крепко брал ее за руку и всю дорогу жадно разглядывал улицы, по которым мы проезжали, — между домом, который считал своим, и особняком, откуда присылали автомобиль. В гостях мы с мамой сидели, тесно прижавшись друг к другу, на одном из четырех диванов — все резные, обтянутые синим бархатом, а гостиная освещена ярко сияющими люстрами. Бабушка — я называл ее Дади[19] — подавала мне угощение, игрушки и сладости, красиво упакованные, как подарки, как будто у меня каждую неделю был день рождения. Дада[20], дедушка, разговаривал со мной. Но я почти не отлипал от мамы, прятал лицо у нее в коленях, сколько ни пытались меня отвлечь.

Это, очевидно, раздражало Дади; ее губы, уже недовольно поджатые при появлении моей мамы, постепенно сжимались все плотнее, превращаясь почти в ниточку. Она сердито щурилась, глядя на мать своего внука, которую откровенно недолюбливала, и заявляла:

— Он уже достаточно взрослый, чтобы встречаться с нами в твое отсутствие, Дина. То, как он к тебе льнет, просто ненормально.

Дада обычно перебивал ее, успокаивая:

— Он просто маленький ребенок, Саида. Оставь их в покое.

Моя стеснительность никогда не ослабевала — как бы широко ни улыбалась мне бабушка, какими бы подарками ни пыталась подкупить. Частенько мой кузен Джафар тоже приходил в гости к деду со своей мамой — сестрой моего отца, Асмой, которую я звал Фупи-джан[21]. Они на пару присоединялись к Дади в стремлении отвадить меня от мамы. Я смотрел, как он играет на полу с игрушками, приготовленными для меня, и тянул маму, чтобы она опустилась на пол вместе со мной. Она всегда уступала, и так, под защитой матери, мне удавалось поладить с Джафаром. На следующий день я только о нем и говорил, но слишком смущался, чтобы решиться поболтать с ним самостоятельно.

Каждый вечер мама ложилась рядом со мной на кровать и пела, пока я не засыпал, — на урду и на английском, — и казалось, нет в мире ничего прекраснее ее проникновенного голоса. Я изо всех сил старался не засыпать, чтобы подольше слышать ее; ласковые пальцы перебирали мои волосы, я устраивался удобнее, повторяя изгибы ее тела, — только совсем маленьким детям доступна эта нега вечерней битвы, когда, испытав сладость поражения, погружаешься в безмятежный сон.

Однажды я услышал по радио один из наших любимых гимнов тех вечерних сражений, «Люби меня нежно», — в машине деда, по дороге домой после одного из еженедельных визитов.

— Ами, это же твоя песня, — прошептал я смущенно, чтобы Шариф Мухаммад Чача меня не услышал.

— Моя песня? — расхохоталась мама, погладив меня по щеке. — Нет, Сади, это песня Элвиса Пресли.

Я нахмурился, покачав головой, — это было неправильно, чтобы песню пел мужчина, пускай даже его имя известно маме.

Но два месяца в году мама не пела мне на ночь. Зато день за днем она пела совсем другие песни, и я слушал их вместе с другими людьми. Границы нашего тихого мира становились проницаемы, когда жизнь всех шиитов Карачи — неизвестная мне жизнь, с праздничными обедами и свадьбами, пикниками на пляже и нежданными радостными визитами гостей; впрочем, последнее мне, наверное, все равно не понравилось бы — сменялась периодом ритуальной скорби столь внезапной и столь глубокой, что трудно было поверить: причина в несчастьях и смертях, случившихся много веков назад. Радио в домах шиитов умолкало, телевизионные экраны гасли, по крайней мере, на первые десять дней из этих двух месяцев. На эти же дни из шкафов извлекали мрачные черные одежды, которые затем сменялись серо-белыми с черным траурным узором. Украшения убирали в шкатулки, косметикой не пользовались. Во время Мухаррама[22] и Сафара[23] мама рассказывала мне на террасе совсем другие истории; слова сплетались в ритуалы, символы и речитативы этих необыкновенных дней. Волшебное кружево имен и названий, исполненных звуков, запахов, вкусов и ощущений, живет в моей памяти по сей день.

Мы носим черное, Сади, два месяца в году, — говорила мама. — Не слушаем музыку. Мы скорбим о том, что произошло в этот месяц почти четырнадцать веков назад. Так, словно это произошло сегодня. Мы скорбим о семье славного Пророка Мухаммада, мир ему, рыдаем и горюем о ней больше, чем о собственных невзгодах и проблемах. Семье Пророка, принесшего Коран — послание о единстве и справедливости. Он объединил дикие арабские племена, враждовавшие и воевавшие, убивавшие друг друга, племена тех, кто поклонялся камням и идолам и заживо хоронил своих новорожденных дочерей. Они были дикие и невежественные. Но при жизни Пророка, под его руководством, стали единым народом, одним сообществом.

Я помню облачка ароматного дыма, струившиеся из гостиных, где собирались женщины общины — в доме моего деда, к примеру, — ароматические палочки горели все десять дней Мухаррама. Запах роз от множества букетов в расставленных повсюду вазах на импровизированных алтарях — в жарком влажном климате Карачи он становился стократ сильнее; а потом и еще сильнее, когда, в знак окончания собрания, из богато украшенных серебряных кувшинов с длинными горлышками разбрызгивали розовую воду на охваченных экстазом женщин.

Помню тихий шепот приветствий, которыми обменивались женщины, — все в черном, они тихонько разувались, прежде чем ступить на белоснежные покрывала, расстеленные поверх ковров в большой, абсолютно пустой комнате. Первыми приходили те, что постарше, поправляли дупатты или палло[24] своих сари[25], прикрывая голову, прежде чем присесть на пол — у многих довольно громко хрустели при этом суставы — на удобных местах у стены, где можно прислонить усталую спину, — признавая утрату молодости и здоровья, но заявляя права на иные привилегии. Тихо пощелкивали четки, аккомпанируя безмолвному шевелению губ; почтение к возрасту выражалось в редких моментах праздности, столь пунктуально соблюдавшихся в сообществе, которое никогда не подчинялось тирании хронометра.

Через несколько лет после кончины Пророка, — рассказывала мама, — мусульмане начали забывать, чему он их учил. Теперь главным стал очень плохой человек, Язид. Люди боялись его, потому что он был тиран. Очень властолюбивый и жадный. Жестокий и коварный. Но он был трусом без чести и совести. И боялся только одного… праведного голоса Имама[26] Хусейна — внука Пророка, сына Фатимы и Али, нашего первого Имама, — который жил в Медине. Там еще оставались люди, помнившие самого Пророка, и они помнили о добродетелях, которым он учил: помогать бедным, заботиться о вдовах и сиротах, не забывать, что все, содеянное в жизни, вернется к тебе. Когда она закончится, нам придется держать ответ за то зло, что мы причинили другим и самим себе. Те, кто помнил эти наставления, были верны Имаму Хусейну. Но Язид считал, что такая верность угрожает его власти. Он потребовал, чтобы Имам Хусейн поклялся ему в верности как правителю, но Имам Хусейн, знавший о порочности Язида, отказался.

В тихую атмосферу предвкушения, созданную пожилыми женщинами, постепенно вторгались громкие голоса молодых, для которых соображения почтительности и благочестия значили меньше, чем социальная необходимость демонстрации набожности, и богатых дам, чья повседневная жизнь имела мало общего с жертвенностью и лишениями, ради почитания которых и устраивались эти собрания. Все тепло приветствовали друг друга, понижая голос только для того, чтобы поведать последние сплетни о чьих-то неудачах или скандалах, — их распространению косвенным образом служили эти молитвенные собрания.

Жители города Куфа, которые, как и многие другие, начали забывать слово истины, пригласили Имама Хусейна к себе в качестве духовного наставника. Он принял приглашение и отправился из Медины в Мекку, чтобы заодно совершить паломничество. Хусейн знал, что его жизнь в опасности, поскольку он отказался склониться перед волей тирана Язида, но отправился в путь в сопровождении лишь семьи и друзей, без всякой охраны. Караван Имама Хусейна уже вышел из Мекки и направлялся в Куфу, но был остановлен армией Язида. Им пришлось встать лагерем у Кербелы, недалеко от берега реки Фурат, — ее еще называют Евфрат. Имам Хусейн сказал Язиду, что не желает воевать с ним, он не хочет кровопролития. Он просил отпустить их домой. С миром. Язид отказался.

Три дня, до десятого Мухаррама, они были отрезаны от берега реки войсками Язида, у них закончилась вода и пища. В ночь накануне дня Ашура[27], десятого дня Мухаррама, Имам Хусейн попытался убедить друзей предоставить его собственной судьбе, не жертвовать жизнью ради него. Никто не послушался. Напротив, один из военачальников Язида, Хурр, тот самый, что остановил Хусейна и задержал его в Кербеле, перешел на сторону Имама, прекрасно понимая, что такое решение — неминуемая смерть. На следующий день мужчины из окружения Имама Хусейна, обессилевшие от голода и жажды, один за другим бросались в бой на его защиту.

Кучка женщин собиралась у подушки перед алтарем в дальнем конце комнаты — стол, накрытый строгой черной тканью, а вдоль стены за ним, на стойках, обтянутых роскошными тканями, — золотые и серебряные фигуры. Там, где на ткани была вышита фигура льва, висела мушк, фляга для воды, — все знали, что это для Аббаса.

Брат Хусейна, Аббас, знаменосец, не в силах был смотреть, как страдают от жажды невинные дети в его лагере. И, когда они пришли к нему с просьбой о помощи — к своему отважному дяде, который никогда ни в чем им не отказывал, — ведомые Сакиной, любимой его племянницей, он решил рискнуть и в одиночку пробраться к берегу реки, принести воды во фляге.

Шелест пожелтевших листов старой школьной тетрадки, которую, судя по истрепанной обложке, не раз подклеивали и сшивали; выразительное покашливание пожилой дамы в центре, к этому моменту надевшей солидные очки в толстой оправе. И — хриплым шепотом — восклицание:

— Салават![28]

Толпа женщин — к тому моменту их собиралось около сотни — дружным, хором отвечала:

— Аллахума сале ала Мухаммад ва’Але Мухаммад[29]!

Начиналась марсия[30], страдальческий заунывный хор, обычно приводивший к исходу — немногочисленные ребятишки, присутствовавшие в комнате, поднимались и выходили. В доме деда мой кузен Джафар поднимался и жестом приказывал мне идти следом. Я так и не пошел за ним ни разу, впадая в уныние от одной только мысли, что надо покинуть маму. Однажды я отважился удалиться на несколько дюймов — постоять у окна и посмотреть в сад, где играли ребятишки во главе с Джафаром. Все они были моими родственниками. Мама шепотом объясняла: первый кузен, второй кузен и прочие братья, разных степеней родства. Они играли в бараф-пани[31] — «стой и замри» — и в «красный — зеленый», носились как безумные, как все дети, когда взрослые заняты и не обращают на них внимания. Я услышал сзади очередное «Салават», знаменующее окончание марсии и начало следующей. А потом множество «Салават», когда закира[32] заняла свое место на покрытом черным стуле и начала рассказ.

Аббас добрался до берега, наполнил флягу водой, но сам пить не стал, пока его брат, дети и женщины в лагере страдают от жажды. Но, увы, на обратном пути вражеские солдаты, не сумевшие остановить его по пути к реке, окружили его. На Аббаса, любимого брата Хусейна, набросились со всех сторон. Он пытался сохранить воду, добытую с таким трудом, но ему отсекли руки. Злодеи пронзили флягу с драгоценной влагой, и все надежды спасти детей струей пролились в песок.

Выразительный голос закиры то поднимался, то затихал от фразы к фразе, громко и сердито убеждая в чем-то слушателей, — я никак не мог понять в чем. Я еще долго наблюдал за ребятишками, игравшими в салочки во дворе, когда внезапно голос закиры резко взлетел и вдруг осел, с хрипом прорываясь сквозь стиснутое чувствами горло. И раздался скорбный плач. Эти рыдания всегда смущают и приводят в смятение, независимо от того, насколько ожидаемы.

О, сколько их было, зверски убитых воинами Язида. Имам Хусейн потерял всех своих друзей и всех мужчин своей семьи, числом семьдесят два. Племянников — Казима, Ауна и Мухаммада. Сына, Али Акбара, так похожего на самого Пророка. Враги не пощадили даже самого младшего сына, Али Ашгара. Но те, кто остался жив, не пускали Хусейна в бой. И все же в самом конце битвы он отважно сражался. Один. Имам Хусейн прервал бой для полуденной молитвы, и тогда командир армии Язида послал к нему Шимра. Имам Хусейн простерся ниц, касаясь лбом раскаленного песка Кербель, — израненный, страдающий от голода и жажды, сломленный горем, — а Шимр напал на него сзади с намерением убить. В тот миг он прислушался к словам молитвы, которую произносил Имам Хусейн, и услышал, как Имам просит Господа простить тех, кто причинил ему столько страданий. Шимр помедлил было, но сердце его было столь жестоко, а утроба столь ненасытна и жадна в ожидании богатств, обещанных за убийство праведника, что он отсек голову Имама Хусейна. Битва при Кербеле завершилась.

Детвора во дворе тоже расслышала скорбные вопли. Все замерли, насторожились, а Джафар крикнул: «Масахиб начался! Давай, побежали!» Игра прекратилась, и мои братья, дождавшись, пока горестные стенания не станут громче, с визгом помчались прочь из сада обратно в дом. На пороге гостиной они замерли, умолкнув. Сам дух игр и забав испарился, дети приняли торжественно-скорбный вид. Женщины все так же сидели на полу, многие комкали в руках носовые платки, то и дело утирая слезы, неудержимо лившиеся из глаз; некоторые прижимали платки к лицу, сдерживая рыдания, но плечи и руки все равно подрагивали. Голос закиры стал пронзительно-резким, а слушательницы отзывались волнами собственных рыданий теперь на каждое едва различимое слово — истории настолько знакомой, что никакой необходимости в четком произнесении и не было.

Рыдания смолкли так же внезапно, как начались. Вопль закиры, достигший пика, приглушила ладонь, которой она отирала лицо, бормоча: «Аллаху ма сале ала Мухаммад ва’Але Мухаммад».

И начался другой ритуал, ради которого и примчались мои юные родственники. Женщины встали, чей-то голос выкрикнул: «Хусейн, Хусейн!» — возлюбленное имя, и в центре комнаты образовался круг, а одна из женщин открыла очередную потрепанную тетрадку и начала петь. «Не петь, а декламировать», — поправила меня позже мама. Остальные, захваченные пульсом этой мелодии, ритмично стучали ладонями в грудь. Звук получался глубже, чем при обычных хлопках в ладоши, и действовал гораздо сильнее. Джафар махнул ребятам, и они стали пробираться к центру круга, где уже стояли мы с мамой. Я смотрел, как мои кузены оттягивали вниз вороты, как можно больше открывая грудь, прежде чем присоединиться к общему ритму. Моя рука нерешительно поползла вверх и принялась постукивать в робкой попытке имитировать грохот ударов, раздававшихся вокруг.

Пронзительное скорбное пение — ноха[33] — вскоре стихло. Мама шагнула вперед, в руках у нее оказалась тетрадка, и вновь, под биения в грудь, зазвучало имя: «Хусейн, Хусейн! Йа[34] Хусейн! Праведный Хусейн! Шахид[35] Хусейн!» Старшая из женщин выкрикивала слова, остальные же эхом вторили ей, в привычном всем ритме.

Мама начинала свою часть ноха тихим мягким голосом, исполненным тех же эмоций, что я видел на лицах окружавших нас женщин, но затем, по окончании первой же строфы, голос креп — тихую скорбь сменяло крещендо горького гнева; грохот кулаков становился все громче, поддерживая ее. Ритмичный текст песнопения сам по себе был необычен — гораздо более высокий слог урду, совсем не тот язык, на котором мы говорили каждый день. Но именно мамин голос превращал ноха в нечто особенное. Никто не мог сравниться с ней в выразительности. Постепенно декламации между ноха становились все более страстными, неистовыми, яростными. По окончании последней строфы женщины в центре просто обезумели. Юные девушки и мои кузены колотили себя в грудь уже обеими руками, даже кожа покраснела. Не сопровождаемый больше пением, звук ударов, громкий, как барабанный бой, уже невозможно было спутать с какими-то жалкими аплодисментами.

«Хай[36], Сакина!» — прозвучало еще одно драгоценное имя, имя ребенка, потерявшего отца, мучившегося от голода и жажды, заброшенного и одинокого в жестоком мире, равнодушном к детским страданиям.

— Хай, пьяс![37] — отозвался хор голосов — убитых горем, отчаявшихся, иссыхающих от чужой жажды как своей собственной.

— О, Сакина, о, жаждущая. — Мама смахнула слезы. — Отец Сакины, Хусейн, был убит во время молитвы, прежде нем жажда ее была утолена, и тогда враги набросились на женщин и детей их лагеря, грабя и сжигая все на своем пути. Они хлестали Сакину по щекам, вырвали серьги из ее ушей, и мочки ее кровоточили. Они сорвали чадры с ее матери и теток, обесчестив женщин семьи Пророка, и в одержимости своей отобрали то немногое, чем владели несчастные. И лишь женщины вражеского стана сжалились над ними и в Ночь Скорби принесли им еды и питья. А потом выживших женщин и детей, вместе со старшим сыном Хусейна, который был слишком болен, чтобы сражаться, связали, заковали в цепи и прогнали по улицам Куфы, а после — дальше, в Дамаск, где находился двор Язида. Когда же несчастные рыдали, оплакивая своих близких, оставшихся непогребенными, на них обрушивались побои.

И это семья Пророка! Уничтоженная изнутри, а вовсе не каким-нибудь внешним врагом. Преданная своим собственным народом, людьми, которые называли себя мусульманами, последователями того Мессии, что держал на руках маленького Хусейна. Страшнейшее из несчастий. То, что пришло изнутри.

Внезапно, когда пение, стук, страсть на мгновение стихли, готовясь взорваться истерикой, я почувствовал на лице, веках свежие прохладные капли — розовая вода, которой брызнули на собравшихся, мгновенно охладила пыл. И вот уже раздаются громкие, но более сдержанные «Салават» с внешней стороны хоровода, и женщины, подчиняясь таинственной хореографии, поворачиваются к одной из стен, у которой моя бабушка, Дади, голосом, все еще полным слез, начала длинную рецитацию на арабском — привычном языке молитвы, но не родном нам. В ее речи, перемежаемые «салам»[38], мусульманским приветствием, то и дело звучат имена, что несколькими минутами ранее произносились с такой страстью. В середине этих «салам» все женщины разом повернулись, а потом еще раз — в направлении могил тех, кого они поминали. Некоторые из могил сейчас находились в Ираке, Медине, городе Пророка, на Аравийском полуострове. Одна — в Иране, поэтому женщинам приходилось поворачиваться во время чтения.

Меджлис[39] закончился, атмосфера скорби, все еще наполнявшей пространство, постепенно рассеивалась. Те из женщин, кто не успел поприветствовать друг друга, здоровались, обнимаясь и целуясь. Постепенно на лицах, все еще влажных от слез, стали появляться улыбки, послышался смех. Подали чай и сласти, и мама, взяв меня за руку, подвела к алтарю. Она молча молилась, прикасаясь к различным предметам, разложенным на алтаре, а потом целовала свою руку. Иногда мама давала мне несколько рупий[40], чтобы положить перед каким-нибудь символом вроде фляги, — а монетки потом собирала Дади, для милостыни. Я всегда точно знал, куда хочу положить свою монетку — в крошечную серебряную колыбельку.

— Это колыбель Али Ашгара, — рассказывала мама. — Шестимесячного ребенка Имама Хусейна. Здесь малыш спал, а мать качала его, глядя, как от голода и жажды иссякает ее молоко и как погибает ее дитя. Перед битвой она умоляла Имама Хусейна отнести малыша врагам, молить их утолить жажду хотя бы этого невинного младенца, если уж они так безжалостны ко всем остальным. И Имам Хусейн взял на руки сына, и вышел с ним на поле битвы, и молил вражеских солдат пощадить бедное дитя. Дабы его не заподозрили в хитрости, Имам Хусейн положил ребенка на раскаленный песок Кербелы, предлагая кому-нибудь из неприятелей взять и напоить его. Как ни жестоки были сердца солдат Язида, некоторые из них разрыдались, вспомнив о своих собственных детях, оставшихся дома, в покое и безопасности. Увидев это, командир их приказал лучшему из лучников, Хурмуле, поразить стрелой младенца. Первая из стрел лишь слегка задела малыша, которого Имам Хусейн тут же подхватил на руки. Но вторая вонзилась глубоко в горло ребенка, прошла насквозь и застряла в руке его отца.

Это был единственный раз, когда Имам Хусейн не знал, что ему делать. Похоронить ли Али Ашгара, чтобы мать не увидела, что сделали бессердечные солдаты с ее сыном? Или принести тело ребенка обратно в лагерь, чтобы она в последний раз смогла взять на руки любимое дитя, увидеть, чем ответили негодяи на ее мольбы? С телом сына в руках Имам Хусейн направился к шатру, где ждала мать Али Ашгара в надежде, что вражеские солдаты сжалились над ее ребенком, но замедлил шаг в нерешительности, мучимый горем. Семь раз он возвращался, прежде чем решился все же принести Али Ашгара его матери. И ныне пустая колыбель напоминает нам о нем.

— Но они же проиграли, — сказал я однажды в Мухаррам, когда был уже достаточно взрослым, чтобы понять, о чем идет речь. — Имам Хусейн и его люди. Они проиграли битву.

— Нет, — покачала головой мама. — Нет, они сражались против тирана. Память о них жива. И пока мы помним о них, о жертвах, что принесены, они — победители. Первые десять дней Мухаррама мы вспоминаем об их мужестве — признаем, что жертва Имама Хусейна была принесена ради нас, недостойных. А потом, весь Мухаррам и следующий месяц, Сафар, вспоминаем тех, кто выжил, — плененных вдов и сирот, которых прогнали по улицам мусульманских городов, в цепях, ко двору Язида в Дамаске, где сестра Имама Хусейна, Зейнаб-биби[41], храбро бросила вызов тирану, выступив против угнетателя. Историю о том, что случилось в Кербеле, мы храним в своих сердцах. Вечно. А ты знаешь, Сади, что моя бабушка там похоронена? Всю свою жизнь она мечтала о паломничестве в Кербелу. Ей так и не удалось там побывать, ее последним желанием было быть похороненной там. Ее сын, мой отец, сделал все возможное, чтобы она покоилась рядом с Имамом. Жизнь ее была не из легких. В молодости она овдовела, а ее приемный сын, старший брат моего отца, обращался с ней не лучшим образом.

— А что такое вдова? — после паузы поинтересовался я.

— Вдова — это женщина, чей муж умер.

— Как ты.

— Да, — тоже помолчав, согласилась мама.

— А как мой папа умер?

— Он… он болел. А потом умер.

Я ждал дальнейших объяснений, но оказалось, что мама ничего больше не хочет рассказать про это.

В десятый день Мухаррама, день Ашура, я чувствовал, как история Кербелы входит в мое сердце — когда, рука об руку с мамой, я повторял специальные молитвы, семь раз шагая вперед и назад в память о скорбной нерешительности Имама Хусейна, переживая и вспоминая боль и трагедию страдающих от жажды сирот, и Сакину — одну из них, и ее крошечного братика, убитого прямо на руках отца.

— Он пошел в школу. Он уже достаточно взрослый, чтобы жить без тебя, нравится это тебе или нет, — говорила Дади моей маме в тот Мухаррам, когда мне исполнилось пять лет. Отпусти его с дедом на процессию в день Ашура.

— А ты что думаешь, Садиг? — повернулся ко мне дед. — Готов стать мужчиной? Присоединиться к процессии на улицах Карачи? Все твои братья будут там.

— И Джафар тоже?

— Ну конечно. Ни один из мальчиков ни за что не захочет это пропустить.

Я нервно кивнул, не подозревая, что это согласие сделает меня беззащитным перед мужской стороной ритуалов Мухаррама — стороной суровой и жестокой, где есть место боли и крови.

В тот год я пошел в день Ашура с ним и услышал ноха, звучавшие как воинственные кличи; звук ударов в грудь, как грохот боя. Я увидел ковром рассыпанные горячие угли, по которым ступали босые ноги. Я видел тщательно заточенные мечи и кинжалы, которыми в самоисступлении полосуют обнаженное тело, и кровь струится с обнаженных голов, заливая лица, искаженные гримасой боли и горя. Видел, как из стороны в сторону со свистом качаются цепи с колючками, с лязганьем опускаются на обнаженные спины и в разные стороны брызжет кровь, образуя на мостовой лужицы, поблескивающие на ярком солнце.

Я не предполагал, что будет настолько ужасно, ведь остальные мои братья, и даже Джафар, собирались участвовать в процессии, причем радостно и взволнованно. Все они, а многие были даже младше меня, уже проходили обряд занхир ка матам[42] вместе со своими отцами, просто их цепи были покороче, специально для маленьких тел, а лезвия колючек затуплены и относительно безопасны.

Желудок скрутило от вида крови, капавшей повсюду. А из-за того, что раны люди наносили себе сами, впечатление от кровопролития было многократно сильнее. Отец Джафара — мой дядя — втолкнул меня в кружок мальчишек, где они, уже сбросив рубахи, раскручивали свои цепи, подражая движениям мужчин в большом кругу, в нескольких шагах от нас. Дядя вложил мне в ладошку цепь, затупленные лезвия блеснули на солнце. Желудок мой свело судорогой, и, хотя я полдня соблюдал пост, фака[43], как и полагается в день Ашура, поток желчи залил мне рубаху, потом в голове помутилось, и я без чувств рухнул на землю.

Очнулся я на руках у деда, который громко звал мою мать. Остальные мальчишки непременно смеялись бы надо мной, не будь сейчас Ашура, день скорби и печали. Несколько часов я шел по улице, сопровождая процессию, не в силах участвовать в ней, все время ревел и просился к маме, обратно, в молитвенный круг женщин.

Однажды, когда мы с мамой сидели на террасе, тишину улицы нарушила суета у соседских дверей — того самого дома, где в саду росло дерево джамун[44]. Подъехала машина, соседи выскочили на улицу, оглашая воздух криками настолько радостными, что я кинулся к ограждению посмотреть, что происходит. Мама поспешила оттащить меня, но тоже заинтересовалась сценой внизу. Из машины вышел мужчина в белой рубашке и черном галстуке, обнял пожилую хозяйку. Слуги вытаскивали из багажника чемоданы. Мама сдавленно ахнула. Мужчина, словно расслышав ее, поднял голову, мама поспешно сделала шаг назад, но поздно. Он успел ее заметить. Чуть нахмурился, глядя на место, где она только что стояла. Взгляд переместился на меня, наши глаза встретились. А потом он вошел в соседний дом.

Что-то в этой сцене меня насторожило. Мне почему-то стало ужасно любопытно что это за мужчина и откуда он появился. Любопытство придало отваги. И я завел привычку пробираться на террасу один, без мамы, хотя это было строжайше запрещено. И вот однажды мужчина все-таки заметил меня. Он сидел в саду за чашкой чая, просматривал газету. Я нашел способ обратить на себя внимание. Плоды джамун созрели и свисали, почти черные от спелости, с самых верхних ветвей. Сорвав несколько штук, я принялся швырять их вниз, во двор. Третий по счету шлепнулся прямо у ног мужчины. Но стоило ему поднять голову, как я мгновенно утратил обретенную было смелость и спрятался за парапетом. Я долго прислушивался к грохоту собственного сердца, прежде чем решился выглянуть, но тут же нырнул обратно, встретив его взгляд.

— Это что за обезьянка там? Пытается привлечь внимание бедного усталого крокодила?

Это откровенное приглашение, которого я, собственно, и добивался, заставило меня рассмеяться. Не вылезая из укрытия, я отозвался хихиканьем.

— Да, я обезьянка.

— И одинокая обезьянка, как я погляжу. Которая не знает, что соблазнять крокодила фруктами — не самая лучшая мысль.

— Почему? Ты захочешь съесть мое сердце?

— Не сегодня. Сегодня я уже плотно пообедал.

Я опять расхохотался. Но тут услышал, как мама зовет меня. Он тоже расслышал ее голос.

— Это мама маленькой обезьянки?

— Ага.

— Тогда беги к ней поскорей.

Накануне моего шестого дня рождения автомобиль деда увез меня из дома в его роскошную крепость. У дверей прозвучал гудок клаксона, мама поцеловала меня и прижала к себе на миг. Потом проводила к машине. За ее плечом Мэйси недовольно поджала губы. Она смотрела на шофера, своего брата Шарифа Мухаммада, который на этот раз не стал заходить в дом, и сердито качала головой. Шариф Мухаммад Чача, не поднимая головы, что-то угрюмо бормотал себе под нос. Мама, положив руку мне на плечо, проговорила:

— Сади, я не хотела, чтобы так вышло.

— Почему ты плачешь, Ами?

— Потому что отныне, Сади, наша с тобой жизнь изменилась. Они забирают тебя у меня, дорогой. Сегодня Мэйси проводит тебя к дедушке. А потом вернется домой. А ты останешься. С ними.

— Нет! — Я громко зарыдал, заглушая слова, которыми она пыталась объяснить необъяснимое.

— Этот автомобиль будет привозить тебя ко мне в гости. Каждую неделю, как раньше мы ездили к дедушке. Но потом ты будешь возвращаться к дада и дади. Их дом — отныне твой дом. Но наверное, так всегда и было. Просто закончилось наше с тобой время. Я изо всех сил пыталась избежать этого. Хотя бы отсрочить. Я была уверена, что смогу. Но ошиблась, Сади.

Она попыталась вытереть мои слезы своей дупаттой, но унять этот фонтан не было никакой возможности.

— Я не хотела, чтобы так случилось, Сади. Но таков обычай. Я бы что угодно сделала, чтобы это изменить. Но это не в моей власти.

Теперь она говорила твердо, крепко сжимая мое плечо. Притянула меня к себе, обняла, а потом подтолкнула к машине, прямо в руки Мэйси, которая уже дожидалась внутри. Шариф Мухаммад Чача, отводя глаза, взял у мамы большую сумку, которую я и не заметил. С диким ревом я попытался выскочить из машины, но Мэйси, тоже с мокрым от слез лицом, удержала Меня.

Я едва расслышал, как ее брат, Шариф Мухаммад Чача, сказал моей матери:

— Дина-биби, простите меня.

— Простить тебя? Шариф Мухаммад Чача, тебе не за что просить прощения. Это все мое безрассудство. Если бы я послушалась тебя… — Голос, сдавленный, потому что она пыталась сдержать слезы, оборвался. Она решительно тряхнула головой. — Нет. Не так. Если бы я послушала тебя, Шариф Мухаммад Чача, не было бы причины для этих слез, которые я ни на что не променяла бы. Как ни горьки они, ничто не сравнится с их сладостью.

Она опустилась на колени перед открытой дверью машины, взяла мою руку и провела ею по своей щеке, чтобы я ощутил влагу ее слез.

— Эти слезы, что мы проливаем, Сади, не сдерживай их. Чувствуешь их вкус, вкус слез любви?

Я нахмурился, завывания стихли до обычных рыданий. Я не понимал, о чем она говорит, и раскрыл было рот, чтобы лизнуть соленую влагу, попробовать ее на вкус.

— Нет-нет, Сади, не языком. Прикрой глаза, сынок, и ты сердцем ощутишь вкус этих слез.

Она опустила веки, и я, следуя ее примеру, сделал то же самое.

— Пройди сквозь горе и боль этих минут, Сади. — Ее рука поглаживала меня по груди, успокаивая. — Ш-ш-ш — замри, когда плачешь такими слезами.

Наступила абсолютная тишина, я даже рыдать перестал.

— Чувствуешь, Сади? Ты чувствуешь то же, что и я? Покой и радость? Скрывающиеся за горем? Это радость моей любви к тебе — и твоей любви ко мне. Ты ощущаешь ее вкус всем сердцем?

Я не понимал слов, но понял, о чем она говорит. Сердце мое переполняли чувства, слезы рекой лились по лицу, и я молча кивнул.

— Эти слезы доказывают, Сади, что любовь на свете существует. Слезы горьки, когда мы плачем о самих себе. Когда забываем о любви, из которой сделаны слезы. Когда позволяем горю перерасти в гнев. Но когда люди плачут друг о друге — это совсем другое. Всегда помни об этом и никогда не сдерживай слез, что любовь извлекает из твоего сердца. Позволь свободно изливаться им, слезам любви, помни, что ты живой человек, связанный со всеми остальными людьми. Когда плачешь о других — помнишь, как мы плачем в Мухаррам? — ты открываешь сердце Богу, который все видит и тоже плачет о нас из-за мучений, что мы причиняем друг другу и самим себе. Понимаешь, Сади?

Я кивнул.

— Впрочем, неважно. Рано или поздно все равно поймешь. Мы рождаемся, чтобы в конце концов осознать эту истину. Тайну радости слез.

Мама отпустила мою руку, сделала шаг назад, и дверь машины захлопнулась.

Шариф Мухаммад Чача занял свое место за рулем. Двигатель взревел, мы тронулись, а я, обернувшись, не сводил глаз с мамы; она уже повернулась к дому, краешком дупатты вытирая лицо.

Помню, как в тот день, когда я стал одним из его домочадцев, дед объявил:

— Отныне ты там, где должен быть, Садиг. Ты стал большим мальчиком. Мужчиной. Мама тебе больше не нужна. И ни к чему плакать.

В тот самый день дед приступил к осуществлению стратегии отвлечения — послал слугу за мороженым для меня, дабы в итоге я стал другим человеком, мальчиком из богатой семьи, у которого много дорогих игрушек и которому все позволено. Я учился быть другим, совсем не похожим на себя прежнего. Еженедельные визиты к матери превратились в пытку для нас обоих — словно раз за разом повторялось то первое расставание. И я стал соучастником попыток деда отвлечь меня, позволив ему изобретать все новые поводы — поездки и развлечения, специально приуроченные ко времени свидания с мамой, чтобы удлинить промежутки между нашими встречами, пока в конце концов мы почти не перестали видеться.

Но однажды мама сама пришла повидаться со мной. Меня потрясла разница между нами. Она, по-прежнему гостья в этом особняке, сидела на большом диване в гостиной, а я, теперь один из главных обитателей дома, устроился в отдалении. Она пришла сообщить, что выходит замуж. За крокодила из соседнего дома. Мать сказала, что уезжает вместе с ним в Америку. И вновь были слезы. На этот раз только горькие — слезы разлуки. К счастью, дед разработал множество планов, чтобы облегчить мне боль окончательного расставания.

Вместо старой школы около нашего с мамой дома я пошел в лучшую школу Карачи. И узнал, что имя моей семьи — его можно было видеть на рекламных щитах по всему городу, рядом с самыми разными продуктами — звучало здесь примерно так же, как имя Кеннеди. Или Рокфеллер. Имя, которое вызывает восхищение, зависть, уважение и негодование. Постепенно я начал понимать, кем на самом деле был мой дед. Человек со смутным прошлым, он прибыл в Пакистан после Раздела вместе с женой, сыном и дочерью, имея в собственности лишь узел с одеждой, и за несколько лет сумел создать финансовую империю.

Но при этом старался держаться скромно — насколько позволяло его богатство. Дед был филантропом, открывал школы для бедных, больницы. Трижды в день, как правоверный шиит, он произносил положенные пять молитв. Постился в Рамазан[45]. В Мухаррам спал на полу, не ел мяса — так сильна была его любовь к семье Пророка. Богатство и благочестие — говорят, невозможно примирить эти два свойства, — но дед изо всех сил старался уравновесить их.

Никогда больше я не бывал на женских меджлисах в Мухаррам — хотя в доме деда они проходили. Вместо этого я по вечерам ходил с дедом на мужские меджлисы. Мужчины, собираясь вместе, кричали не менее громко и откровенно, чем женщины. Мы обычно сидели прямо перед креслом закира — и не потому, что пришли раньше всех. Более того, стоило деду появиться в дверях, как остальные мужчины расступались, освобождая проход, раболепно простирали руки, пропуская на почетное место, а сам он принимал эти знаки почтения как должное. Каждый год во время Ашура мой дядя, отец Джафара, брал нас на шествие, в котором я научился участвовать, не падая в обморок. Я больше не боялся. Ничего.

Я узнал и о другом способе вспомнить события Кербелы — о людях, кто считал добровольное кровопролитие на улицах напрасной тратой драгоценной жидкости, о тех, кто организовывал добровольную сдачу крови в эти дни. Повзрослев, мы с Джафаром и остальными парнями злобно насмехались над теми, кто сдавал кровь в пунктах переливания, считая их трусливыми слабаками. Мы считали, что они просто боятся ритуала матам, который, по нашему глубокому убеждению, доказывал силу и отвагу настоящего мужчины.

Аббас Али Мубарак, Дада, редко говорил о моей матери и никогда — о своем сыне. Его супруга, моя бабушка, была менее сдержанна.

— Твой отец был чудесным мальчиком — как и ты, Садиг. С его уходом я словно потеряла собственное сердце. Пока ты не появился в нашем доме, я жила только наполовину. Твоя мать не давала нам возможности жить вместе, в доме твоего отца, где твое истинное место; она вынуждала тебя прозябать в жалкой лачуге, откуда она сама родом. Но мы ждали, Садиг. Я все молилась и молилась. И вот наконец-то твоя мать уехала. Строить новую жизнь, для самой себя. Помахала нам ручкой и укатила в Америку. С этим своим новым муженьком, Умаром, — суннитом[46] с суннитским именем. Да ладно, это уже неважно. Теперь твоя жизнь — здесь, с нами, в доме твоего отца. Как и должно быть. Как же я счастлива, что сын моего сына, моя плоть и кровь, вернулся в родное гнездо. Ты ведь счастлив здесь, да, Садиг?

— Мы пойдем в магазин, Дади? Ты обещала, что купишь мне велосипед. А Шариф Мухаммад научит меня кататься.

— Ну конечно. Все что пожелаешь. Я так рада видеть, что ты счастлив.

Я перестал называть Шарифа Мухаммада «чача»[47] — это уважительное обращение к старшему, что-то вроде европейского «дядя». Теперь я был молодым хозяином дома, и ни к чему мне было проявлять уважение к жалким слугам.

Сначала Шариф Мухаммад ласково журил меня:

— Ты больше не называешь меня «чача», Садиг Баба, как тебя учила мама. Она тоже меня так называла.

Я не обращал внимания на его замечания и напоминания о матери. Иного выхода не было. Помнить о ней и ее наставлениях означало помнить и о том, как он увез меня от матери.

Джафар приходил почти каждый день. Раньше я не знал, что он живет напротив, в доме — уменьшенной копии особняка, где жил я. Мы носились по саду, вопили во весь голос прежде я не решился бы вести себя подобным образом. Мы строили крепости, устраивали битвы, иногда как братья-союзники, иногда как смертельные враги; оружием нам служили лепестки цветов, незрелые плоды манго, а джалеби[48] и бадаам[49] изображали трофеи. Порой мы сражались против других ребят, которые приходили в гости вместе со своими родителями — униженно заискивающими просителями, теми, кто пришел за советом или в поисках работы, рекомендаций, наставлений; все спешили засвидетельствовать почтение моему деду.

Мать впервые приехала в Пакистан полтора года спустя. Она пришла повидаться со мной, но не одна, а с маленькой девчушкой моей сестрой, как она сказала. Малышка что-то ворковала, льнула к моей матери, играла, прячась в складках ее дупатты. Я рассвирепел и отказался разговаривать. Через год она приехала опять, на этот раз без дочери, без Сабы. Но ярость моя осталась неизменной, и, выходя из комнаты, мать плакала. После этого я отказался с ней видеться впредь, даже не хотел говорить по телефону, когда она звонила из Америки.

В доме деда весь мир лежал у моих ног — в прямом смысле. Каждый день новые торговцы появлялись у ворот особняка. Мы с Джафаром рылись в разложенных на лотках товарах, пробовали сласти, брали что хотели, нимало не заботясь о том, кто будет платить, — в этом доме детей ни в чем не ограничивали, и лоточники прекрасно знали, что все оплатят без вопросов. По понедельникам являлся килонавалла, торговец игрушками; он приносил волчки, водяные пистолеты, ракетки с шариком, уродливых кукол с искусственными светлыми волосами, игрушечные ружья, воздушные шары и еще множество всякой ерунды, не соответствовавшей никаким нормам безопасности, — любой нормальный человек запретил бы подобные игрушки. Мы покупали у него рогатки и каждую удобную минуту практиковались в стрельбе по старым жестянкам, которые слуги обязаны были поставлять нам. Да, целая свита слуг повсюду сопровождала нас, исполняя малейшие наши желания. Жестянки мы расставляли на дорожке и тренировались, надеясь когда-нибудь подстрелить что-то живое.

Джафар даже умудрился однажды убить из рогатки птичку — кажется, воробья, крошечного и невзрачного, — и Шариф Мухаммад прочел ему целую лекцию об убийствах, говоря, что ислам позволяет охотиться только ради еды, ибо любая жизнь священна, и нельзя с такой легкостью отнимать ее даже у мельчайших созданий Бога. Противно вспоминать, как Джафар велел повару замариновать и поджарить мертвую птичку и даже проглотил пару кусочков, но потом его все-таки вырвало, прямо на новые туфли, которые мать прислала ему из Лондона.

Лошадник проезжал через наш район по вторникам; он позволял прокатиться на какой-нибудь спокойной ленивой лошадке, а слуги бежали следом, чтобы никто нас не украл и не отдал профессиональным нищим, а то ведь нас могли изуродовать и заставить попрошайничать, как вечно стращал Джафар и, похоже, всерьез этого побаивался. Джафар вообще никогда никуда не ходил пешком и даже не ездил на рикше, как мы с мамой когда-то. Стекла автомобиля служили надежной защитой — братец пугался нищеты, наводнявшей улицы Карачи.

В среду мы ждали торговца, продававшего нам буди ка баал[50], «волосы старой дамы», — отвратительное название вкуснейшего лакомства. По четвергам это был мороженщик — божественное ледяное лакомство на палочке, кулфи[51], он доставал из деревянных бачков, курившихся волшебным паром, когда их открывали. Человек-обезьянка приходил по субботам — ловко крутил в руках маленький барабанчик и резко дергал за поводок маленькую обезьянку, заставляя ее танцевать, кланяться, шаркать ножкой и вообще всякими движениями сопровождать дурацкие истории, которые рассказывал ее хозяин. Если в душе у меня поднималась жалость к бедной обезьянке, я тут же подавлял ее, всем сердцем стремясь забыть любимую сказку и голос — мамин, — что ее рассказывал.

Повседневная жизнь моя состояла только из покупок и развлечений. Каждое лето дед и бабушка возили меня в Европу. В лондонском «Хемлис» мне покупали радиоуправляемые машинки, игрушечные железные дороги, мы смотрели кино на Лестер-сквер и кормили голубей на Трафальгарской площади. В Париже, взобравшись на Эйфелеву башню, я смотрел на мир сверху вниз и удивлялся, как же он мал.

Джафар с семьей как-то ездили в Америку, страну, о которой я мечтал, но которую и ненавидел: в моем сознании все ее население сократилось до одной женщины, моей матери, и одного мужчины, того «крокодила». Джафар рассказывал про огромные здания, большие машины, дороги, шоссе и мосты. Среди прочего он упомянул про платные дороги и автоматические шлагбаумы на них. Идея получения денег за право проезда заинтриговала меня. И как-то днем, когда в доме оставались только слуги, которых, разумеется, никто не принимал в расчет, я предложил устроить баррикаду на дороге перед домом, чтобы никто не смог проехать, не заплатив пошлины, — деньги нам были ни к чему, но это не имело отношения к делу.

Около строящегося дома неподалеку мы отыскали большие тяжелые камни и потратили довольно много времени и сил, подтаскивая эти глыбы поближе к нашим воротам; мобилизовали слуг, распорядились заблокировать проезд для любой машины. Забавно все же, что ни одного автомобиля не появилось в поле зрения, пока мы сооружали свою корявую баррикаду. Закончив, присели на обочине и принялись ждать.

Прошло несколько минут, и подъехала первая машина. В нашем районе курсировали в основном частные автомобили, которыми управляли не их владельцы, а наемные водители, и этот, судя по поношенной традиционной одежде человека за рулем, был как раз из таких. Завидев неожиданное препятствие, водитель резко затормозил, а тут еще откуда ни возьмись выскочили двое мальчишек — Джафар и я, — размахивая красной тряпкой, которой Шариф Мухаммад обычно протирал наш автомобиль. Джафар важным тоном, выдающим его происхождение и положение в обществе, и вставляя для солидности английские словечки, разъяснил ситуацию, и пожилой бородатый бедолага, поразмыслив с минуту, почесал в затылке, вытащил из кармана грязноватой курты[52] кучку банкнот и вручил Джафару засаленную рупию. Тот, в свою очередь, тоже почесал затылок, сообразив наконец, что придется повозиться, освобождая проезд, — каменные валуны — это вам не полосатый гидравлический шлагбаум. Старый шофер терпеливо ждал, пока мы заставляли слуг заработать рупию, только что конфискованную нами. Пыхтя и отдуваясь, они оттаскивали с дороги тяжеленные глыбы, пока шофер не махнул рукой, не прокричал: «Бас[53]. Тик хех»[54] — и осторожно, на первой скорости, не перебрался через образовавшийся проем.

Следующий водитель настроен был более скептически, но все еще с нами вежлив. А вот уже третий — для него Джафар поднял цену до двух рупий, вдохновленный тем, что людей так легко убеждает наш авторитет, да и работа по перетаскиванию булыжников чего-то стоит, для слуг, разумеется, а не для нас — мужчина разорался, поминая наших матерей и сестер такими словами, что у меня даже уши зарделись. Джафар ответил залпом не менее красноречивых эпитетов, и так они переругивались некоторое время, пока шофер рывком не развернулся и не рванул в обратную сторону, не забыв на прощанье погрозить нам кулаком.

В общей сложности мы заработали около пятнадцати рупий, пока на улицу с дикими гневными воплями не выскочила Фупи-джан, мать Джафара. Болтливый повар, вышедший покурить, увидел, чем мы занимаемся, и тут же донес хозяйке. Его-то работа состояла в том, чтобы ублажать вкусы хозяев и их приятелей, а не потакать проделкам распоясавшихся деток. Деньги для нас ничего не значили, но затея того стоила — потом мы частенько веселились, вспоминая собственное нахальство.

В пятнадцать лет я узнал правду о смерти своего отца, но принять ее не смог. Как не мог этого сделать и много лет спустя. Мы с Джафаром подрались, всерьез, не помню из-за чего. Сначала переругивались в обычной мальчишеской манере, потом я, не сдержавшись, толкнул его, и сильно. Он упал на руку. И разбил часы, которые Дада подарил ему ко дню рождения. Электронные часы, с калькулятором.

Джафар рассвирепел, вскочил и бросился на меня с кулаками, заорав: «Ублюдок! Смотри, что ты натворил! Грязный ублюдочный псих, вот ты кто, Садиг! Как твой папаша! А твоя мать — шлюха, вышла замуж за ублюдка-суннита. Неудивительно, что твой отец покончил с собой!»

Я сначала не понял — защищался от его ударов, не разобрав слов. Но на шум поспешно вышел Дада.

— Джафар! Закрой рот! Убирайся! Марш домой! Немедленно! — рявкнул Дада, и никогда прежде я не слышал, чтобы он кричал.

Выражение его лица, ярость в его голосе заставили меня остановиться и обернуться. Злость на Джафара мгновенно улетучилась, я пристально взглянул на деда. Он отвел глаза. Я торопливо проиграл в уме всю сцену, припомнил слова Джафара. Дада молча ушел. Лишь через несколько часов я разыскал его и решился спросить, о чем это говорил мой брат.

— Не слушай его, Садиг. Это все чепуха, что он там мелет. Ах, мальчишки! Чего только сгоряча друг другу не наговорите. Врет он. Все врет.

Я притворился — и перед ним, и перед собой, — что поверил и успокоился. Уж если Дада лжет, скрывая какую-то страшную правду, тогда и я не желаю ее знать. Джафар явился с извинениями. Я сказал, что сожалею о сломанных часах. И все — он больше никогда не возвращался к этой теме.

Как, впрочем, и я — меня полностью отвлек подарок Дада, появившийся буквально на следующий день. Собственный автомобиль — хотя я был слишком молод, чтобы легально управлять им. Дада отправил Шарифа Мухаммада получить права для меня — незаконно, конечно, за взятку, — и после того, как Шариф Мухаммад научил меня водить, мы с Джафаром принялись раскатывать по всему городу. Нас захватила бурная взрослая жизнь, для которой требовались все новые права, чего мой дед категорически не одобрял. Сейчас мне стыдно вспоминать, как я боролся с ним — старым человеком, который дал мне все, чего я хотел. Но я-то считал себя настоящим мужчиной. Да и сам дед не раз заявлял это. Я, не задумываясь, тратил его деньги: покупал дорогие подарки друзьям, заказывал столики в роскошных ресторанах, снабжал спиртным и гашишем всю компанию. Джафару вскоре запретили участвовать в моих развлечениях. Но меня-то никто остановить не мог. На всех вечеринках я был самым молодым и постоянно самоутверждался. Достаточно было самого незначительного намека, как я бросался в драку. Я по праву заслужил репутацию — среди таких же распутников, как и я, — безрассудного психа.

И вот однажды я возвращался на рассвете домой, пьяный в стельку. То и дело сбивался с пути, пропускал нужные повороты, проезжал на красный свет на перекрестках. На одну из улочек я вывернул, не сбрасывая скорости, — слишком быстро, чтобы вовремя затормозить, даже когда заметил их. Женщину с маленьким ребенком.

Помню визг тормозов. Помню ее лицо, выхваченное из тьмы светом фар, ее крик, тошнотворный звук удара стали о живую плоть, помню, как ее тело взмыло вверх и исчезло где-то в стороне. Автомобиль замер. Я открыл дверь и вышел посмотреть, на что — на кого — я налетел. Тело женщины на земле. Малыш, опустившись рядом на колени, ревел во весь голос. Из мечети, где только что закончилась утренняя молитва, начали выходить мужчины. Раздался чей-то крик. Кто-то подбежал к моей жертве. Прочие мужчины грозно двинулись в мою сторону. Не раздумывая, я прыгнул в машину, завел двигатель и умчался. Как добрался до дома, не помню.

У ворот я просигналил, вызывая чокидара[55] — привратника, — чтоб впустил меня.

Безропотный и подслеповатый — мои поздние возвращения, которые он скрывал от деда, обеспечивали ему неплохую прибавку к жалованью — слуга распахнул ворота. Я остановил машину на дорожке, заметив наконец, как бешено колотится сердце в груди. Шариф Мухаммад вернулся с утренней молитвы почти одновременно со мной, он вошел через маленькую калитку. Увидел, как я сижу в машине, опустив голову на руль.

— Садиг Баба, с тобой все в порядке? — постучал он в стекло.

Я молча поднял голову. Глаза у меня, наверное, были совсем безумными. Он открыл дверь, которая, оказывается, даже толком не была заперта.

— Что случилось, Садиг Баба? Ты как будто привидение увидел.

Я сидел неподвижно, не в состоянии пошевелиться.

Шариф Мухаммад печально вздохнул. От него-то чокидар не обязан был скрывать мои похождения, и Шариф Мухаммад регулярно выговаривал мне за пьянки, а я регулярно смеялся ему в лицо. Он помог мне выбраться из машины, не подозревая истинной причины моего шокового состояния — запах, от меня исходивший, казался, должно быть, достаточно ясным объяснением. Он повел меня к дому, увещевая и вычитывая, но вдруг замер, увидев капот автомобиля.

— Что это, Садиг Баба? — резко бросил он.

Я посмотрел, куда он указывал — на смятый и окровавленный передний бампер. Я услышал собственный стон и понял, что, видимо, стонал все это время.

— Кровь! Чья это кровь, Садиг Баба? — Он до боли стиснул мой локоть. — Что ты натворил?

Не в силах ответить, я разрыдался. Прикрыв глаза, я увидел их как наяву. Женщина на земле. Ребенок на коленях рядом с ней.

— Чья это кровь? — встряхнул меня Шариф Мухаммад. — Кого ты сбил? Где это произошло?

Я промямлил что-то, вдруг вспомнив это место. В Карачи улицы, как правило, не имеют названий, люди ориентируются по приметам. Я, как мог, объяснил — магазинчик мороженого, рекламный щит, булочная.

— И ты сбежал, Садиг Баба?

Вопрос прозвучал утвердительно. Позже мне стало стыдно: он ведь даже не усомнился в своем предположении. Знал наверняка, что я сбежал, и спрашивать ни к чему. И совсем не удивился.

Шариф Мухаммад втолкнул меня в дом.

— Поеду, посмотрю, что там, — сказал он жестко, но вместе с тем ласково, видимо ожидая возражений с моей стороны.

Но сейчас мне даже не потребовалось себя сдерживать. Все еще пытаясь унять дрожь, я благодарно кивнул в ответ:

— Да, да, съезди посмотри, Шариф Мухаммад. Может, им нужна помощь. — И тут я опять застонал, почти завыл — так испугался звуков собственного голоса. Покровительственных, снисходительных интонаций.

Я добрел до постели и в прохладе кондиционированной комнаты провалился в сон — безразличный к жаре наступившего дня, к жизни и смерти сбитой мною женщины и горю ребенка, который, возможно, осиротел по моей вине.

Отоспавшись — спокойно, без сновидений — я пошел проверить, как обстоят дела. На пороге гостиной я столкнулся с Шарифом Мухаммадом, который как раз сообщал деду, что я натворил.

— Она умерла. Остался маленький мальчик.

— Сколько лет ребенку? — поинтересовался Дада.

— Четыре или пять. Меньше, чем было Садигу Баба, когда он переехал к вам.

Дада расхаживал по комнате, заложив руки за спину. На этих словах он остановился и сурово нахмурился. Шариф Мухаммад продолжал, не обращая внимания на недовольство хозяина:

— Мальчик все плакал и плакал. Я оставил его на попечение старого имама из масджид[56].

Масджид улицы, где погибла его мать. Они попробуют разузнать, кто она… была. Откуда родом.

— Хм. Да, мальчика нужно вернуть его семье. Мы сделаем, что сможем. — Дада вновь принялся мерить шагами гостиную, определенно посчитав вопрос с мальчиком решенным.

Шариф Мухаммад, вероятно, тоже, поскольку сменил тему:

— А что Садиг Баба?

Дед помрачнел. Я, признаться, тоже никогда не слышал, чтобы Шариф Мухаммад посмел разговаривать с хозяином в таком тоне. Дерзко. Требовательно. Властно.

— Ты, кажется, имеешь собственное мнение, Шариф Мухаммад?

Шариф Мухаммад сделал шаг вперед, судорожно тиская в руках тюбетейку.

— Да, Мубарак-саит. Мне есть что сказать. — Он запнулся, словно подбирая слова из тех, что так долго копил.

— Ну так говори, Шариф Мухаммад, говори. — Однако тон был гораздо менее дружелюбным, чем сами слова.

— Пришло время, Саит. Время расплаты за то грязное дело, по которому вы меня посылали больше девяти лет назад. Я должен был сказать это еще тогда, но не посмел. Вы были хорошим хозяином. Честным и справедливым. Я не забыл ваших милостей. И с благодарностью храню их в глубине сердца. Вы позаботились о моей сестре, нашли ей работу, когда Дина Биби уехала в Амреику. Но когда вы забрали Садига Баба от матери, это было неправильно.

— Шариф Мухаммад, это тебя не касается, — отрезал Дада.

Я подумал, что этим разговор и закончится. Но Шариф Мухаммад не двинулся с места. Он молчал, вынуждая Дада продолжать.

— Я был в своем праве. Ребенок принадлежал этой семье. Ты же верующий человек и знаешь, что я говорю правду. Спроси любого муллу[57]. Даже твои сунниты скажут то же самое, я уверен.

— Мне все равно, что скажет любой мулла, — возразил Шариф Мухаммад. — У меня свои мозги. И я знаю, как можно под покровом благочестия и набожности скрыть то, к чему взывает справедливость. Вы отобрали мальчика у матери. Это было неправильно. Вы причинили горе матери — доброй женщине, которая ничем не заслужила такой жизни. И теперь пришло возмездие, это кисмат[58]. Из-за вашего внука другой мальчик потерял свою мать.

— Ты ничего не понимаешь в таких делах, Шариф Мухаммад. Закон на моей стороне. Людской закон и Божий.

— Людской закон? Что это такое? Простая забава богатых людей. Божий закон? Когда закон против справедливости, Саит, это закон не того Бога, которому я молюсь. Подлинная проверка нашей веры и мудрости — это возможность озарить светом человечности и сострадания те несчастья, которые мы причинили другим. Нет таких законов, которые смогут изменить мое отношение к этому делу. Что вы сделали с мальчиком? Что вы натворили, оторвав его от матери? Если рай под ногами наших матерей — как сказал Пророк, мир Ему, — тогда вы вытащили его из рая и отправили по пути в ад. Отпустите его к ней, Саит. Он отбился от рук. Даже Асма-биби, ваша собственная дочь, не позволяет своему сыну встречаться с ним. Сегодняшняя трагедия — только начало, уверяю вас. Мальчику нужна мать.

Она нужна была ему все эти годы. Умоляю, верните его матери. Может, уже и поздно, сделанного не воротишь. Но хотя бы дайте ему шанс. Все ваше богатство и влияние не смогли и не смогут его воспитать. Он трус. Он убил чужую мать и сбежал. И всегда будет убегать.

— Довольно, Шариф Мухаммад! Ты хороший человек. Ты верно служил мне, и ради прошлого я прощаю тебе сегодняшнюю дерзость. А сейчас уходи! — проревел Дада.

Но, видимо, слова Шарифа Мухаммада подействовали. Через две недели Дада проводил меня в Америку. В аэропорту Лос-Анджелеса впервые за шесть лет я встретился с матерью. С ней вместе были ее муж, «крокодил», и дочь, Саба. Она обняла меня — отчужденного замкнутого незнакомца, когда-то бывшего ее сыном, и лицо ее было мокрым от слез. Взяв мою ладонь, она провела ею по своей щеке, улыбаясь сквозь слезы.

— Видишь? Это слезы любви, Садиг. Очень-очень сладкие.

Она была такая чужая, даже запах незнакомый. Но она была мне рада. И я поселился в ее доме. В доме, который принадлежал ей, и Сабе, и Умару, «крокодилу». Но это был их дом, а не мой.

Как раз в тот год — всего год, — когда я заканчивал школу, а потом уехал в колледж, я и встретил мать Джо. Анжелу. Мне было пятнадцать, я только что приехал в Америку и жил с матерью, хотя давным-давно научился жить без нее.

В тот день, когда Джо «родилась» в моей жизни, для меня, я рассказал ей свою историю. По ее лицу, совсем незнакомому, так легко было прочесть, о чем она думает. Она пришла спросить, кто я такой. И не поняла ответа. Почти сразу же я осознал, что мой рассказ оттолкнет ее, что я никогда не смогу ее разыскать.

С тех пор я пытался дозвониться до нее. Вспоминал, как много не сказал и сколько лишнего наговорил. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, исчезла в тот момент, когда настал мой черед слушать. Я не спал ночами — все думал о вопросах, которые задал бы, и я имел право их задать, но она не дала мне этой возможности.

Коробок в моей гостиной больше не было. Я уже дважды откладывал отъезд. Сегодня, когда я позвонил, она сняла трубку. Очень жаль, но ей больше ничего от меня не нужно. Очень любезно она сообщила, что рада была познакомиться. Но и только.

Джо

О, слезы тихие, омойте красоту тех ног, что принесли благие вести с Неба, а с ними — Князя Мира.

Финеас Флетчер. «Литания»

Тогда, с Садигом, я растерялась — запуталась и закружилась в сложных спиралях истории внутри других историй. Мне дорогого стоило сохранить невозмутимое лицо, не выдать чувств, которые вызвал во мне его рассказ, — жалость, досаду, отвращение. Наконец его взгляд — карие глаза, доминантный признак — прояснился; он вернулся в реальность настоящего момента, и настал его черед выдвигать требования, удовлетворять которые не входило в мои планы. Едва дослушав, я сбежала — сбежала от вопросов, не дала шанса их задать.

Я знала, что это будут за вопросы. О моей матери. Но я не собиралась о ней говорить. И сама не хотела ничего о ней слышать. Не от него. Увидеть ее его глазами — это уже чересчур. Тогда она станет для меня такой же чужой, как и он.

А еще он мог спросить о папе. В голове все мелькали картинки прошлой жизни. Вот я маленькая захожу в папину мастерскую, потому что мама слишком устала, чтобы меня выслушать.

А он что-то пилит или стучит молотком. Заметив меня, он тут же откладывает инструменты, расчищает место на верстаке, усаживает меня, и я начинаю рассказ. Папа возвращается к работе, но при этом внимательно слушает меня — руки заняты, но все внимание предоставлено мне. Время от времени он кивает, улыбается, смеется или хмурится, чтобы я знала: он со мной. Сам он говорит мало. Его любимая шутка — про то, как я не даю ему слова вставить. Но в итоге я замолкаю, завороженно глядя на его ловко работающие руки.

Однажды мы с папой ехали в библиотеку. Остановившись на светофоре, заметили на углу бродягу с табличкой «Бездомный ветеран». Папа подъехал к нему и позвал с нами в кафе за углом. Пока бродяга ел, я сидела рядом, потягивала свой молочный коктейль и разглядывала его длинные волосы, бороду — выглядел он жутковато. А потом мы отвезли парня обратно на угол и поехали в библиотеку, словно ничего не произошло.

Вот только, заводя машину, папа пробормотал:

— Я мог оказаться на его месте. И обязательно оказался бы, если б не твоя мама. Она спасла меня. Привела к Христу. Подарила смысл жизни. Целых два смысла — тебя и твоего брата.

Да, Садиг мог спросить, есть ли у меня братья или сестры. Но Крис тут ни при чем, я обещала маме.

Вернувшись к себе, я торопливо, пока не выветрилось из памяти, записала все непонятные слова из его истории в особый блокнот. На отдельной страничке, под заголовком «Урду», хотя помнила, что он говорил и по-арабски, так что слова могли оказаться и из другого языка.

Ами — мама

Дади — бабушка

Дада — дедушка

Закира — проповедник?

Рикша — трехколесный велосипед с мотором

Меджлис — ?

Мушк — фляга

Ноха — религиозное песнопение, печальное

Мухаррам — месяц

Шиит

Суннит

Джамун — фрукт

Чача — дядя

Дупатта — шаль?

Имена собственные я тоже записала, хотя прежде никогда этого не делала. Шариф Мухаммад. Дина. Джафар. Аббас. Хусейн. Сакина. Я записывала их, чтобы отделаться от образов, обрушенных на меня Садигом, а вовсе не потому, что хотела запомнить людей, о которых он рассказал.

Покончив с новым списком, я перевернула несколько страничек назад — к маленьким словарям на тагальском, мандаринском китайском, суахили и испанском. Это было подарком от бабушки — не сам блокнот, а слова из него.

Бабушку Фэйт муж бросил, когда моя мама была совсем маленькой. Но когда ее сын — мой Дядя Рон — поступил в колледж, а дочь — моя мама — заканчивала школу, она начала путешествовать по свету. Мою маму она оставила на попечение Прадедушки и Прабабушки Пелтон.

Мама говорила, что в душе Бабушка Фэйт была цыганкой.

— Думаю, это у нее в крови, — вздыхала она. — Человек мира. — Мама неопределенно взмахивала рукой, словно указывая на все уголки планеты сразу, и некоторые из них, надо сказать, довольно жутковатые.

Что такое граница между государствами, мы ощущали вполне отчетливо, так как жили в пригороде Сан-Диего. Но полагали, что следует охранять ее тщательнее. Мы с Крисом никогда не были в Мексике. Вообще никогда не выезжали из страны, вплоть до большого путешествия перед поступлением в колледж.

Экстраординарным членом семьи была именно Бабушка Фэйт, от нее в прямом смысле исходил аромат дальних стран. Она не любила, когда ее звали бабушкой. По крайней мере, по-английски. Каждый год она называла себя по-новому и учила нас с Крисом слову «бабушка» на новом незнакомом языке, выученном ею в очередном путешествии.

После Центральной Африки она была Абуэла[59] Фэйт. На следующий год, проведя несколько месяцев в Восточной Африке, стала Биби[60] Фэйт. Вернувшись с Филиппин, превратилась в Лола[61] Фэйт.

Всякий раз, возвращаясь домой, она учила нас новым словечкам; только слегка морщилась, когда Крис нещадно уродовал звуки, и одобрительно кивала мне за точное произношение.

— У тебя отличный слух, Джо, — говорила она. — Это дар небес, не все люди им обладают.

А потом она устраивала нам экзамен. По словам, означающим «бабушка», или цифрам, от одного до десяти, или названиям цветов, или как поздороваться и попрощаться. Я всегда была готова, потому что записывала все новые слова в специальный блокнотик и старательно повторяла их перед очередным приездом Абуэлы-Биби-Лолы Фэйт. Крис никогда ничем подобным не занимался. Для него это было забавной игрой, уже через пару дней все новые слова благополучно выветривались из головы, и он, как прежде, звал бабушку просто бабушкой. Но я — другое дело, я честно хранила ее новое имя, пока она не отправлялась в путешествие за следующим.

В прошлом году, вернувшись с Тайваня, она именовалась Ва’ипо[62] Фэйт.

— Имей в виду, это бабушка по линии матери, — уточнила бабушка. — Для бабушки с отцовской стороны существует другое слово. Так устроены многие языки: по самому слову можно понять, в каких отношениях состоят люди, по отцу или по матери они родственники, объединяют их узы крови или заключение брака. Слова таких языков сами по себе представляют генеалогическое древо. Думаю, это отражает важность семьи и семейных связей в подобных культурах. Нам всем неплохо бы этому поучиться, вместо того чтобы твердить без конца о семейных ценностях. Всякий раз, когда бросаются подобными выражениями, это означает, что люди пытаются скрыться от собственных проблем.

Обычно, когда бабушка произносила нечто в таком роде, мама закатывала глаза и искала поддержки у брата. Однажды я слышала, как Дядя Рон сказал:

— У мамы талант к ассимиляции, Энджи. Полагаю, в ее работе это только на пользу. Но я понимаю, что ты чувствуешь. Иногда я и сам беспокоюсь. Порой она заходит чересчур далеко — воспринимает свою деятельность в качестве евангелической версии Маргарет Мид.

Это замечание засело у меня в голове, и я навела справки. Маргарет Мид, женщина, превратившая антропологию в науку, которая в равной степени учится у других культур, а не только изучает другие культуры, благодаря ее усилиям все ценности стали относительны, не оставив места абсолютным истинам.

— Похоже, она несколько отдаляется от нас. Я люблю ее. Но не всегда понимаю, откуда она такая взялась. — Дядя усмехнулся, а мама только покачала головой.

Именно из-за Бабушки Фэйт я перешла из Христианской академии, где неважно преподавали иностранные языки, в обычную школу. Четыре года я изучала там испанский и французский и полагала, что владею обоими языками достаточно свободно. Именно из-за Бабушки Фэйт я выбрала колледж в Чикаго, при университете, предлагавшем огромный выбор языков для изучения, — и готова была не только покорять Европу, но углубиться в более экзотические и менее романтичные языки, справляться с абсолютно новыми звуками и буквами.

Я пробежала взглядом по странице со словами на суахили (занятия по этому предмету начинались уже на следующий день), после нашей с Крисом поездки этим летом словарик получился довольно длинным.

Сразу после окончания школы, еще до того, как я решилась спросить маму о цвете моих глаз, мы с Крисом и группой ребят из нашего летнего лагеря под руководством Дяди Рона отправились в Африку к Бабушке Фэйт. Последние несколько лет она работала там в миссионерской организации. Бабушка Фэйт была координатором поездки с африканской стороны. Мы прибыли в жалкий городишко в окрестностях Найроби в Кении. Там говорили на суахили, так что Бабушка Фэйт, разумеется, тут же превратилась в Биби Фэйт. Работа у нас была простая — раздавать детишкам обувь.

— Нет ничего дурного в том, чтобы ходить босиком, — объявила Бабушка Фэйт. — На мой взгляд, есть как раз нечто подлинное и честное в контакте с землей обнаженными стопами. Гек Финн был не так уж не прав, когда сопротивлялся «цивилизации», которую предлагала ему вдова, и сбрасывал ботинки при каждом удобном случае. Но для некоторых ребятишек в этом городке обувь — вопрос жизни и смерти. Здесь не берег Миссисипи. Неподалеку расположена огромная свалка, и детишки вынуждены рыться в отбросах, выискивая еду, всякий хлам — на продажу и для себя, чтобы выжить. Но среди этого мусора попадается множество медицинских игл — инфицированных. Достаточно случайно уколоться — и малыш заражен СПИДом или другой страшной болезнью. Так что обувь для них крайне важна. Я знаю, что сейчас многие даже гордятся тем, что мыли ноги нищим и убогим в ходе благотворительных программ, это стало почти модой. Но в данном случае речь идет вовсе не о самоуничижении и не о повторении библейских сцен, хотя некоторая параллель все же обнаруживается. Вы просто осуществляете необходимое действие, жизненно необходимое, — а не символический акт.

Прежде чем надеть сандалии, мы мыли и дезинфицировали ноги этим малышам, прямо как Иисус мыл ноги ученикам перед Тайной вечерей. Это действительно было смирением. И было прекрасно. Прямо как в Библии. Детишки хихикали, им было щекотно. А как сияли глазенки, когда мы показывали, как правильно застегивать сандалии!

Я помогала Биби Фэйт — ее все ребятишки так называли — в мобильном «госпитале на колесах». Она принимала пациентов, делала прививки, и даже самые крошечные не боялись ее, а весело хохотали, когда игрушки в ее руках вдруг начинали говорить забавными голосами. Вот именно этим я хотела заниматься — не медициной, потому что ужасно боялась уколов, но взаимодействием. Языковой коммуникацией. Я поняла, почему Бабушке Фэйт трудно долго оставаться дома.

Я тоже не хотела возвращаться. Две недели спустя, когда пришло время уезжать из Кении, я сообщила Крису:

— Биби Фэйт едет на север, в Эфиопию. В деревню в долине реки Омо.

— Знаю. — Крис загорел, нос облупился на солнце, как и мой, впрочем. И похудел сильно.

— Я хочу поехать с ней.

— Что? Лагерь вот-вот откроется. Нужно домой ехать.

— В этом году я пропущу лагерь.

— Но… родителям нужна наша помощь.

Мама с папой не поехали в Африку. Кажется, маме это было неинтересно. И в качестве оправдания она использовала подготовку к лагерю — очень много работы по организации, новые программы и прочее.

— Они прекрасно обойдутся без нас.

— Нас?

— Оставайся со мной, Крис. Я уже поговорила с Биби Фэйт и Дядей Роном. Они не против.

— Но… я хочу домой. В смысле — это был грандиозный опыт, но сейчас я хочу вернуться домой.

Крис всегда был больше моего привязан к дому. Но с детьми он любил возиться — и прекрасно общался с ними без слов. Пока я рылась в словарике в поисках нужных выражений, чтобы спросить, как их зовут, он уже успевал рассмешить детишек, подружиться и гонял с ними мяч.

— Да ладно тебе, Крис. Будет классно. Там говорят на другом языке, выучим кучу новых слов.

— То есть ты выучишь кучу новых слов. Я не такой зануда, чтобы везде таскаться с блокнотом. Нет, Джо, не пойдет. Я возвращаюсь домой. Мы планировали две недели — и с меня достаточно.

Но я все же осталась не одна. Присоединился Дядя Рон, а с ним целая команда — оператор, гример, продюсер, вся телевизионная братия, участвовавшая в создании его шоу. Из-за них-то финал поездки оказался несколько подпорчен.

Сначала все шло замечательно. Биби Фэйт лишь пару раз поморщилась, наблюдая за работой телевизионной группы. Помню, когда еще в Найроби занимались детской обувью, мы с Крисом как-то заглянули к ней в клинику и застали недовольно бормочущую бабушку. Заметив нас, она повторила громко:

— Им нужен плач! Настоящие слезы! Потому что дети, видите ли, чересчур широко улыбаются! Дайте мне несчастных детей, говорит! Нет, вы слышали? Тот идиот, что называет себя продюсером? Они не должны выглядеть такими счастливыми, говорит!

Крис смущенно шаркнул ногой:

— Дядя Рон говорил, что это будут показывать по телевизору, чтобы собрать деньги для нашей программы. Считается, что люди пожертвуют больше, если дети будут выглядеть несчастными.

Бабушка-Биби Фэйт гневно кивнула, и недовольное бормотание переросло в яростное негодование.

— Жалость! Вот какое чувство вы пытаетесь вызвать в людях!

— Но это же работает, так почему бы и нет? Если люди дают больше денег? — Я тоже не поняла, в чем проблема.

— Но это ложь! Понимаешь, я своими ушами слышала, как этот тип просил одного из мальчишек сделать несчастное лицо! Самое поразительное в таких детишках — по всему свету, не только здесь — это их способность радоваться и смеяться! Они живут тем, что собирают отбросы на свалке, да. Вот об этом и надо снимать кино. Заставить людей задуматься, почему эти дети, у которых нет ничего из того, что считается необходимым для жизни, умудряются смеяться и выглядят чертовски счастливыми. — Выдохшись, бабушка вновь что-то недовольно буркнула себе под нос.

Позже, в одной эфиопской деревушке на границе с Кенией, — потрясающее место, народ там прямо как из «Нэшнл Джиогрэфик», полуголые, в татуировках, женщины с тарелками в губах — Биби Фэйт взорвалась по-настоящему. На этот раз из-за Дяди Рона и одного из репортеров, который брал у нее интервью. Тот все допытывался, сколько же точно детских жизней она спасла. Она три раза повторила ему, сколько прививок сделала и от каких именно болезней.

Нахмурившись и покачав головой, парень недовольно проговорил:

— Нет, миссис Роджерс. Я спрашиваю, сколько детей были спасены. В христианском смысле.

Эта история повторялась уже не первый раз. Каждый божий день он только об этом и зудел, все время что-то подсчитывал, — можно было подумать, что фильм планируется как статистический отчет.

А в тот раз Бабушка-Биби Фэйт заорала прямо в камеру:

— Да я вас к суду притяну, маньяки-бухгалтеры, со всеми вашими могучими «христианскими воинами» и подсчетом крещеных голов! Я же предупреждала, чтоб в этой деревне вы тихо сидели и не высовывались! Здесь к подобным вещам относятся недружелюбно. Мы обещали старейшинам, что никого не будем обращать в свою веру. Нас просто вышвырнут отсюда и больше никогда не позволят вернуться, и тогда смерть каждого ребенка, погибшего от отсутствия прививки, будет на вашей, бесцеремонные наглецы, совести!

— Успокойся, мама. — Но натянутая улыбка Дяди Рона и ласковое поглаживание по плечу лишь взбесили бабушку еще больше.

— Полагаю, вы забыли об истинных целях данной миссии, миссис Роджерс, — заметил репортер. — Проблема не в том, обуты дети или нет. Мы говорим об Иисусе.

Бабушка-Биби Фэйт в глубочайшем раздражении вышла. Она торопливо семенила по пыльной деревенской улочке и вновь что-то бормотала.

— Нет ничего хуже самодовольной уверенности в собственной правоте, от них так и несет этим. — Нервный взмах руки свидетельствовал, что к подобной категории людей бабушка относит и собственного сына.

Я выждала минутку, но потом все же решилась.

— А разве уверенность в правоте — это плохо? Тогда нет места сомнениям, — осторожно выдавила я, вспомнив непреодолимую стену в летнем лагере. — Ведь в этом и заключается вера.

— Когда ты по собственной воле игнорируешь истину — это не вера. Это убеждения. Решение. Черта на песке. Ты говоришь себе, что веришь именно в это. А те, кто не разделяет твоего мнения, — враги.

— Но если вера — это не убеждения, то что же?

— Для меня вера — это откровение. Чтобы принять откровение, ты должен быть открыт. А убеждения делают тебя закрытым — ты лжешь себе, подгоняя мир под собственные представления о нем. Настоящая вера — в действии. Это подлинная открытость. Ты становишься абсолютно уязвимым, дабы не мешать тому, что должно произойти. Ты не прячешься и не бежишь этого. Это невозможно пробудить в себе, выкрикивая лозунги о собственной убежденности. Праведные вопли — это не вера, а малодушие, боязнь правды, которая кажется страшной лишь потому, что ты пытаешься от нее защититься. Знаешь, какие слова я учу первым делом, попадая в незнакомую страну, где говорят на неизвестном мне языке?

Я лишь мотнула головой, переваривая услышанное.

— «Я не понимаю. Я не знаю». Эти слова дают тебе внутреннюю свободу. Признавая собственную некомпетентность, перед собой и другими, ты открываешь двери откровению — подлинной вере. Люди начинают говорить медленнее, внимательно следят за выражением моего лица, пытаясь понять, ухватила ли я суть беседы. В них просыпается доброта. Порой мужчины, женщины, дети просто брали меня за руку и отводили, куда мне нужно. Даже когда нам было совсем не по пути. Официанты в ресторанах сами делали за меня заказ — и всегда это были лучшие блюда из меню. Люди помогут тебе с покупками в магазине, позаботятся о тебе. Если ты будешь искренней и признаешь, что не понимаешь чего-то, что ты заблудилась, что тебе трудно. Это лучшее, что есть в путешествиях в незнакомые страны. Потому что ты признаешь и принимаешь важную истину: мы все беззащитны. По отношению к себе и другим. Это как будто вернуться в прошлое и вновь стать ребенком. Ты не боишься, раскрыв рот, глазеть на все вокруг, — и куда только девается отточенный до совершенства циничный взгляд из-под слегка опущенных век. А все лицевые мышцы, напряженно удерживавшие «приятное выражение лица», почему-то наконец расслабляются. Чудесным образом притворная взрослость растворяется. Кристальная чистота — я ничего ни о чем не знаю, и это нормально. Более того — отлично. Как сказал Иисус в Евангелии от Матфея: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Погружаясь в новый мир, в новый язык, я очень близко подхожу к пониманию этой фразы.

После той поездки в Африку Бабушка Фэйт решила больше не работать с религиозными организациями и перешла в светскую группу медицинской помощи, заявив, что давно об этом мечтала.

— С этими ребятами я смогу, по крайней мере, заниматься самыми неотложными делами, — удовлетворенно констатировала она. — Без постоянного вмешательства ограниченных идиотов, настолько поглощенных звуками собственных проповедей, что давно перестали понимать, о чем говорил Христос. Они полагают, что Слово Божье распространяют, просто твердя о нем на всех перекрестках. По моему же мнению, это означает жизнь и действие в соответствии с ним.

Наверное, именно разговор с Биби Фэйт и побудил меня все же задать маме те вопросы, которые в конечном итоге привели к дверям Садига.

В этот раз я ответила на его звонок. И с облегчением услышала, что он уезжает. Сделала вид, что записала номер его пакистанского телефона, по которому могу звонить в случае необходимости. Если когда-нибудь понадобится. Мне было тошно, и, думаю, он это понял. Понял, что я не хочу иметь с ним ничего общего. У меня есть отец. И хотя я не могла игнорировать то, что уже знаю, я не собиралась позволить этому новому знанию повлиять на мою жизнь.

Впрочем, моя жизнь изменилась. Но ему я об этом не сказала. Я отказалась от изучения суахили и записалась в классы арабского и урду. Сначала хотела только попробовать — но влюбилась в буквы, единый алфавит для двух языков. Изящные изгибы, переплетения, точки и росчерки. Необычные звуки.

На кафедре арабского языка работали разные профессора, с каждым из которых я имела возможность познакомиться в течение следующих лет. Самое первое занятие проводил англичанин, профессор Кроули, надменный здоровяк, — жутковатый тяжелый подбородок, мешки под глазами, и венчает все это прическа в стиле «стрижка-вспышка» — старомодный настолько, что никогда не называл студентов по имени. В первом семестре я как-то зашла к нему в кабинет. Ответив на мои вопросы по курсу, он задумчиво опустил подбородок на ладони и лениво протянул с характерным британским акцентом:

— Вы из новообращенных?

— Простите?

— Я спросил, мисс Марч, вы из новообращенных в ислам?

— Нет, я христианка.

— Понятно. — Он скривился, словно жевал лимон. — Ваш парень — араб?

— Э-э… нет.

— Это хорошо. Они же обаятельные, эти бестии. Но варвары в отношении к женщинам. Могу я в таком случае поинтересоваться, почему вы выбрали арабский?

— Я… люблю изучать языки.

— Поразительно. — Голос сочился сарказмом, усиленным британским акцентом. — Но почему именно арабский?

— Просто так.

— Хмм… — Глаза под кустистыми бровями игриво прищурились. — Любите Яна Флеминга, мисс Марч? Или вам больше по вкусу Ле Карре?

— Простите, не понимаю вас.

— Несколько лет назад все изучали русский. С вашей стороны крайне предусмотрительно выбрать арабский. Когда будете готовы начать профессиональную карьеру, свяжитесь со мной. У меня есть полезные знакомства.

Урду преподавал только один специалист. Уроженец Миннесоты, человек гораздо более мягкий и снисходительный, чем профессор Кроули. Профессор Даннетт — высокий, суховатый, белобрысый — много лет прожил в Индии и Пакистане. Некоторые из его студентов, американцы индийского и пакистанского происхождения, пытающиеся восстановить свои культурные корни, говорили, что у него отличное произношение. Что если закрыть глаза, то никогда не догадаешься, что говорит белый. Именно он привел меня на Девон-авеню — это длинная улица в другом конце города, разделенная на отрезки, представляющие многообразие этнических групп Чикаго. У каждого участка улицы было собственное название. В конце первого семестра мы отправились туда целой компанией. Прошли кварталы Махатмы Ганди и Голды Мейер, направляясь в ресторан в квартале Мухаммада Али Джинна, — здесь множество вывесок на урду и английском предоставляли роскошную возможность попрактиковаться в чтении. Любимый ресторан профессора Даннетта полюбился и мне.

В отличие от Кроули, профессор Даннетт никогда не спрашивал, почему я выбрала урду. И именно по этой причине однажды за цыпленком «бириани» в ресторане «Машалла»[63] я призналась:

— Я хочу стать миссионером.

— Ах, вот как. — В его улыбке не было и тени самодовольства профессора Кроули. — Мои родители были миссионерами. Вы ведь и арабский учите, верно?

— Да.

— Что ж, вам придется быть крайне осмотрительной. В той части мира, где говорят по-арабски и на урду, к попыткам обратить в иную веру относятся неодобрительно. Впрочем, принимая во внимание историю вопроса, не стоит осуждать этих людей. Миссионерская деятельность в исламском мире неизбежно превращается в приключенческий роман. И вы, надо признать, выбрали два наиболее трудных для изучения языка. Хотя справляетесь прекрасно, по крайней мере с урду. У вас хороший слух, что важно, ведь с этим языком невозможно совладать, если не уловить ритм его интонаций. Язык у вас достаточно подвижный для произнесения новых звуков.

— Спасибо. — Я даже покраснела от удовольствия, вспомнив, что Бабушка Фэйт говорила ровно то же самое.

— Но разумеется, настоящим испытанием вашего мастерства станет поэзия — это касается любого языка. Поэзия — это то, что кроется за словами. Вообще-то, полностью понять поэзию чужого языка почти невозможно. Но — почти. Понимаете, трудность перевода состоит в том, что за простым значением слова кроется нечто иное. В поэзии слова не подчиняются обычной логике — минуя разум, пронзают сердце. Нужно жить в языке, чтобы постичь его поэзию, — познать язык изнутри, почувствовать его, а не просто понять. Это еще более справедливо для языков Востока, ибо там поэзией наполнена сама жизнь. У нас поэзия ассоциируется со старыми пыльными стопками сонетов и стихов, написанных давным-давно людьми уже умершими либо иностранцами, отшельниками, творившими в уединении, и читать это положено наедине с собой, по книжке, в тишине. На Востоке стихи читают и поют вслух, при большом стечении народа, чтобы поэзия оставалась живой. То, что записано, лишь помогает людям вспомнить слова. Мы не пишем музыку к сонетам Шекспира, Водсворта или Йейтса. А жаль. В Индии и Пакистане газели[64] Талиба по-прежнему поют вслух. В Иране Хафиз оживает в устах детей, в песнях, известных каждому.

Учась в колледже, я редко навещала родных. Ездила в Северную Индию волонтером христианской миссии в сиротский приют — попрактиковаться в урду. Побывала и на Ближнем Востоке.

Профессор Кроули, которому я, похоже, нравилась, несмотря на его саркастический тон, устроил меня у своих друзей в Ливане, в обеспеченной христианской семье. Они показали мне Бейрут, а потом я съездила в Сирию и Египет. Как советовала Бабушка Фэйт, широко раскрыв рот, глазела на все вокруг. Вернувшись домой, я изо всех сил старалась забыть про Менделя и жить, словно ничего не изменилось, с мамой, папой и Крисом. Если мама и удивлялась, почему я изучаю арабский и урду — ну должна же она была удивиться! — она ни разу не заговорила об этом.

Крис поступил в Шеферд-колледж в Сан-Диего, после путешествия в Африку окончательно убедившись, что нет на свете места лучше родного дома, еды — лучше маминой, и нигде больше ему не постелют постельку и не постирают белье. Мама страшно переживала, если его называли маменькиным сынком, но самому Крису это было абсолютно безразлично, как, впрочем, и все остальное. Образование его не слишком интересовало. Серьезно он относился только к своей музыке и христианской рок-группе, созданной им еще в школе. Группа называлась «Кристиан Марч» — его собственное имя, которое остальные музыканты посчитали слишком звонким, чтобы не использовать. Крис был солистом, и ребята работали над своим первым альбомом.

На последнем курсе он приехал ко мне в гости в Чикаго. Я показала ему город: Военно-Морской пирс, Уиллис-тауэр, Великолепную Милю, музей Филда. И уговорила попробовать пакистанскую еду, потащив в ресторан «Машалла» на Девон-авеню.

В ресторане было битком, пришлось даже немного подождать. Захид, владелец заведения, проводил нас к освободившемуся столику, протянул меню. Демонстрируя свой урду, я спросила, как поживает его семья — родители в Карачи, сестра в Нью-Джерси. Крис вежливо удивился.

— Вы сегодня без профессора? — поинтересовался Захид, имея в виду профессора Даннетта.

— Да.

— А это ваш приятель? — переходя на английский, покосился он на Криса.

— Нет, моего приятеля вы уже видели. Это мой брат Крис, он приехал из Калифорнии.

Захид кивнул и поспешил накрывать столы для большого пакистанского семейства, столпившегося в дверях.

— У вас с Дэном серьезно? — спросил Крис.

— Не знаю. Надеюсь.

Дэн и Крис дружили еще со школы. Дэн пригласил меня на выпускной, и с тех пор мы встречались, совершенно целомудренно. Он учился в Уитоне, но приезжал ко мне в Чикаго. Почти все выходные тогда он провел с нами.

— Он отличный парень, — продолжал Крис. — Но я рад, что сегодня его нет. А то у меня все не было шанса потолковать с тобой наедине.

Я только улыбнулась, потому что специально заставила Дэна повсюду таскаться за нами.

— Что с тобой такое, Джо?

— В смысле?

— Ты стала такая… чужая, как поступила в колледж. И в летний лагерь ни разу не приехала. А раньше любила его.

— Я больше не ребенок.

— А я, значит, ребенок?

— Я этого не сказала.

— И домой ты почти не приезжаешь. Ты словно больше не с нами. Это все заметили. В смысле, мама с папой.

Мне нечего было возразить.

— Это мама говорит?

Но ответ я и сама знала. После той правды, что она мне сообщила, мама никогда не пыталась преодолеть отчуждение, повисшее между нами. А я не рассказала ей о встрече с Садигом.

— Нет. Но я знаю, что она переживает. Ты как будто избегаешь нас.

— Не понимаю, о чем ты, — солгала я.

К счастью, в этот момент появился Захид, чтобы принять заказ.

На все мои предложения Крис только чесал затылок и уточнял у Захида:

— Только не очень остро, идет?

— Но, друг мой, в пакистанских блюдах много специй, — возражал Захид.

— Ну так положите поменьше. Я не могу есть острое.

— Это отличная еда, дружище.

— Может, и так, но в моих генах нет привычки к ней.

На это Захид расхохотался:

— Ваша сестра — она ест настолько острое, что даже у меня слезы выступают.

Я торопливо изобразила ответный смешок, но из головы не выходили слова Криса насчет его генов.

Захид наконец удалился, а я, натужно улыбаясь, перевела разговор на менее опасный предмет:

— Ну, расскажи про новую версию «Вперед, Христовы воины», над которой вы работаете.

Этой темы Крису хватило как раз до прибытия нашего заказа. С официантом, на этот раз мексиканцем, я заговорила по-испански.

Пока я раскладывала карри, тикка[65] и наан[66], Крис задумчиво проговорил:

— Я горжусь тобой, Джо. Жаль, что я не такой целеустремленный. Ты сразу, с самого начала, знала, чем хочешь заниматься, и целенаправленно двигалась в этом направлении. Теперь тебе есть что показать миру — четыре языка.

— Пять, — поправила я. — Английский тоже считается.

— Ладно, пускай пять. Ровно столько раз я менял свои специализации. Не понимаю, зачем вообще я учусь. А ты в этом году уже заканчиваешь образование.

— Но у тебя есть музыка.

— Ага. Непонятно только, выйдет ли из этой затеи толк. И все равно я не представляю, что делать с собственной жизнью.

Я успела съесть почти все, а Крис все размазывал карри по тарелке и осторожно отщипывал кусочки наана.

— Слушай, тебе правда нравится эта штука? — озадаченно спросил он.

И тут до меня дошло, что кроме наана он так ничего больше и не ел.

— По пути домой заскочим куда-нибудь, возьмем тебе пару бургеров, идет?

— Заметано, — усмехнулся Крис.

В полной тишине, несколько раздосадованная реакцией брата и собственной идеей притащить его сюда, я закончила обед.

Захид принес счет и добродушно пошутил по поводу съеденного Крисом.

— Кто из вас старше? — спросил он.

— Она, но только на полчаса. Мы близнецы.

— Близнецы? — Захид присмотрелся к нам внимательнее.

— А как будет «близнецы» на урду?

— «Джурва»[67]. Это означает «связанные». Неужели всего полчаса разницы? Но вы же совсем не похожи друг на друга! Только глаза, конечно, темные у обоих.

В этот момент Крис демонстративно выкатил глаза, обернувшись ко мне, — мы всегда так делали, если незнакомые люди говорили нечто в таком роде, не понимая, что близнецы бывают разные. Но сейчас я не могла составить ему компанию и уткнулась в счет, надеясь, что Крис не заметит моей растерянности.

Но вдруг, даже не успев толком подумать, что делаю, я спросила:

— Крис, ты знаешь, кто такой Мендель?

— He-а. А это важно?

— Но ты ведь учил биологию в школе?

— Разумеется. — Он поморщился. — Но ты же помнишь, я никогда особенно не интересовался естественными науками. И математикой. Английским и историей — тоже не очень. А в чем дело-то?

Несколько долгих секунд я пристально смотрела в его глаза — карие, как и мои, — потом тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

— Да так, ерунда.

Никогда я не была настолько близка к тому, чтобы поделиться тайной, имевшей к нему не меньшее отношение, чем ко мне.

Крис уехал, а на следующий день четыре авиарейса изменили мир.

Крис позвонил мне тогда:

— Отныне все иначе, Джо.

— Да.

— Помнишь, я говорил, мол, не знаю, что делать с собственной жизнью? Теперь я знаю, Джо.

Я позавидовала уверенности, прозвучавшей в его голосе. В сегодняшнем мире, полном страха и смятения, я, выбросив из головы слова Бабушки Фэйт об опасности убежденности, жаждала именно того, чем обладал Крис.

Несколько недель спустя меня вызвал к себе профессор Кроули. Карьерные перспективы стали гораздо более определенны — возросли и потребность в специалистах, и предполагаемое жалованье. Я ухватилась в первую очередь за определенность, позабыв все благие мотивы изучения языков, которые двигали мною прежде, — продолжать дело Бабушки Фэйт, сотрудничать с людьми, чтобы помогать им. Мои прежние намерения — отражавшие бабушкины взгляды на жизнь — показались вдруг наивными, чересчур примитивными для нынешнего состояния мира. Вдруг оказалось, что среди людей, говорящих на языках, которые я по недоразумению начала изучать, потрясенная необычной историей Садига, есть те, кого вообще невозможно понять. Я не в состоянии осознать и объяснить их ненависть, даже понимая все слова. Массовое убийство во имя Бога не имеет ничего общего с моей верой, с тем Богом, в которого верила я.

Язык, по словам профессора Кроули, отныне превращается в оружие. И я могу использовать это оружие в войне, в которую мою страну втянули помимо ее желания. Я написала заявление. И получила работу.

Несколько страшновато было подписывать контракты, все эти пункты о секретности. Я даже немного сомневалась, стоит ли впутываться в это — еще и государственные тайны, как будто мне мало личных, скрытых в темном цвете наших с Крисом глаз. Но я не позволила сомнениям взять верх. Второй раз в жизни я преодолела их и приняла эту роль, в которой до сих пор не могла себя и вообразить. Но, как и прежде, сомнения остались со мной. И в конце концов они вынудили меня решать проблему гораздо более сложную, чем та, с которой я когда-то справилась.

Анжела

Прегрешение — самая приятная часть покаяния.

Арабская пословица

Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как Крис ездил к Джо в Чикаго. Я вся извелась от беспокойства — вдруг она откроет ему тайну, которую я просила хранить, ту самую, что отняла у меня мою дочь. Сколько бы мы ни делали вид, будто в наших отношениях ничего не изменилось. А теперь оба моих ребенка покинули родительский дом. Через двадцать лет я вернулась к тому, с чего начала. Я в смятении. Не понимаю, кто я такая, и нет рядом детей, чтобы помочь мне определиться. Бесцельно слоняюсь по дому, все больше погружаясь в прошлое — в то время, когда их еще не было на свете, в детали прошлой жизни. Я рассказала Джо обо всем в надежде, что она поймет.

Как одинока я была, пока не стала матерью. Уныла и безрадостна.

— Не будь такой мрачной, детка! Кукол с печальным лицом никто не покупает. Улыбайся! Не можешь — нарисуй на лице улыбку! — наставляла Бабушка Пелтон. И хлопала в ладоши: — А ну-ка, поживей, Энджи, поживей!

В представлении Бабушки Пелтон печаль и скука считались худшими человеческими чертами. Сама-то она была полной противоположностью — сгусток шума и энергии, не выносивший ничего тусклого вокруг.

Чтобы «взбодрить», она тащила меня в кухню и совала порцию мороженого, настороженно озираясь, дабы убедиться, что на горизонте чисто. Дедушка Пелтон не одобрял перекусы между трапезами. Он вообще много чего не одобрял. Впрочем, это не имело особого значения. Большую часть времени он был занят — читал и писал, готовился к проповедям, которые каждое воскресенье произносил в основанной им евангелической церкви. Дедушка был человеком из другой эпохи, старомодным и строгим. Я никогда в жизни не видела его с босыми ногами, даже ранним утром. И он никогда не выходил из дома без галстука.

Там же, в кухне, Бабушка Пелтон рассказывала мне про их с дедушкой путешествия по свету, про Китай, где родилась мама. Сами слова, казалось, переливались разноцветными блестками, как пайетки ее любимых воскресных джемперов — розового или нежно-голубого. Гладкая прическа Бабушки Пелтон напоминала лакированный шлем из волос — стального цвета, длиной ровно до плеч. Внешность ее могла показаться забавной, но лишь тому, кто не любил ее так сильно, как я. Мне же она казалась привлекательной, как конфетка.

С бабушкой я провела гораздо больше времени, чем с матерью, у дедушки с бабушкой я ночевала чаще, чем дома, — после сестринских курсов мама много работала в ночную смену, там платили лучше.

Бабушка Пелтон — единственная, кто говорил о моем отце. Тот бросил маму, когда я была еще совсем крошкой. Для мамы эта тема была закрыта. Я несколько раз пыталась расспросить, но в ее взгляде появлялась жуткая тоска, и я тут же жалела, что вообще вспомнила о нем.

Бабушка Пелтон рассказала, что мама познакомилась с моим папой — Тоддом Роджерсом — еще в школе.

— Это была любовь с первого взгляда, — вспоминала она. — И сразу после школы они обручились. Твоему дедушке он сразу не понравился — показался слишком вульгарным, примитивным. Но родители его были людьми добрыми, набожными, и дедушка постепенно смирился. Твой отец поступил в морскую пехоту, как его отец и его дед. Помню, как Тодд заканчивал курсы новобранцев, мы все тогда приехали на выпуск. О боже, какой же он был красавчик в форме! Они с твоей мамой очень любили друг друга и через несколько месяцев поженились. Сначала жили, как цыгане, скитались по военным базам, иногда приезжали на Рождество. Они были очень счастливы. А с рождением Рона стали еще счастливее. Когда началась война во Вьетнаме, пни как раз ждали тебя. Твоего отца призвали одним из первых. Морских пехотинцев всегда первыми посылают туда, где случается беда. Поэтому, когда аист принес тебя, его не было рядом. Мама и Рон переехали к нам на время, и я заботилась о мальчике, пока мама лежала в больнице.

Не знаю, что произошло с твоим папой после возвращения. Но он определенно изменился. Отец Тодда скончался к тому времени, — возможно, он сумел бы помочь справиться с войной, что продолжалась в душе сына. Твоя мать никогда не говорила о семейных проблемах. Раньше Тодд подумывал о военной карьере, а тут решил уволиться. Они сняли квартиру неподалеку, за углом, ту самую, где сейчас вы живете. Он пробыл дома месяца два или три, а потом исчез. Для всех нас это стало шоком. Фэйт, естественно, была совершенно убита. Никто ничего не понимал, даже мать Тодда, бабушка Роджерс. Она умерла года через два после этого. Мы даже не знали, как с ним связаться, чтобы сообщить о кончине матери, и на похоронах его не было. Понимаешь, человек просто ушел, бросив всех и все, не оглядываясь. Твоей маме нелегко пришлось. Развод — это не просто серьезно, это трагедия. Сейчас она уже приобретает национальные масштабы, затрагивая едва ли не каждый дом. Все оттого, что женщины не дают мужчинам шанса быть мужчинами. Но в случае с Фэйт это была не ее вина, я точно знаю. Мы правильно ее воспитывали, она была хорошей женой, всегда следовала за своим супругом, как и положено доброй христианке, никогда не пыталась командовать. А он в благодарность за все просто отказался исполнять обязанности мужа и отца. Он и наши сердца разбил — мое и дедушкино. Каково нам было видеть, как разрушился ее брак. Конечно, у твоей мамы был тяжелый период, она даже на некоторое время отошла от церкви. Говорила, мол, не в силах выносить сочувствие. Как будто сострадание — такая дурная вещь! Пару лет она промаялась, пытаясь собраться с силами и склеить собственную жизнь. Но как тут склеишь, если главного куска не хватает? Хандра ни к чему хорошему не приводит. Никогда не впадай в хандру, Энджи. Но твоя мама справилась, сумела взять себя в руки. Пошла учиться, нашла работу, чтобы содержать тебя и твоего брата. Так, конечно, не должно быть. Но она делала все, что могла. — В этом месте Бабушка Пелтон всегда одобрительно качала головой.

Не помню, когда пришли первые рождественские открытки от отца. Но точно — много лет спустя. И без обратного адреса. Каждый год с одним и тем же текстом: «Дорогие Рон и Энджи, я помню о вас и желаю вам счастливого Рождества. С любовью, папа».

— Рождество — это легко, — проворчала как-то Бабушка Пелтон, не заметив, что я кручусь неподалеку. — Про Рождество все помнят. А вот ко дню рождения он детишкам открытки не присылает. Помнить, когда детки, родились, это — да.

Я училась в старшей школе, когда мама начала ездить с благотворительными миссиями. Рон уже поступил в колледж, а я стала слишком взрослой, чтобы утешаться мороженым и бабушкиными рассказами. Я тогда злилась на маму за то, что она бросала меня, и всячески выкаблучивалась. Бабушка Пелтон не могла со мной справиться. У меня начались проблемы в школе, но бабушка скрывала их и от Дедушки Пелтона, и от мамы, когда та возвращалась наконец домой. Некоторое время я вела себя прилично, а потом мама уезжала, и я словно с цепи срывалась.

Я превратилась, по выражению Бабушки Пелтон, в «заблудшую овцу». Все началось с моего парня, Денни, — он был старше, жил на нашей улице. Денни был не первым ухажером, но худшим из них: бросил школу и гонял по городу на мотоцикле. Бабушка его терпеть не могла. Все пыталась меня образумить, но я слышать ничего не желала. Тайком сбегала из дома вечерами на свидания — и эту тайну бабушка тоже скрывала от всех. Я начала прогуливать школу, курить с подружками в школьном туалете. За это меня даже временно исключали, дважды.

Но стоило маме вернуться, как я мгновенно превращалась в пай-девочку.

Наверное, все так и шло бы своим чередом и в конце концов наладилось бы. Вот только за год до моего окончания школы умерла Бабушка Пелтон. Никто даже не подозревал, насколько тяжело я это переживала. До сих пор смутные, но все же сомнения в вере отныне обрели плоть. Учитывая воспитание в глубоко христианской семье, с твердыми основами и принципами, которые должны были бы освещать мой путь с ранних лет, — мне не было оправдания.

Помню то кошмарное Рождество, без бабушки. Мы с мамой постоянно переругивались из-за всякой ерунды. Она собиралась в очередную командировку — в Индию, — а я страшно переживала по этому поводу. Рождественским утром я взбеленилась из-за того, что так и не получила в подарок долгожданные джинсы. Как сейчас помню — Jordache, абсолютный хит той эпохи.

— Жаль, что ты так расстроена, Энджи. Но я просто не могу себе позволить такие подарки. Подумать только, джинсы за пятьдесят долларов!

— Но я ведь больше ничего не просила! Один-единственный подарок к Рождеству!

— Энджи, — мама укоризненно покачала головой, — если бы ты знала, как меня огорчает, что у тебя вообще возникают подобные желания. Знаешь, сколько всего можно купить на пятьдесят долларов? Сколько это еды и лекарств для тех детишек, с которыми я работаю? Речь идет не об удовольствиях, а о спасении жизни. Даже будь у меня эти деньги, я ни за что не потратила бы их на модные штаны для тебя.

Не могу сказать, что была с ней не согласна. Но чувствовала себя при этом ужасно — брошенной, отвергнутой, ненужной. Я умоляла маму не уезжать, не оставлять меня с Дедушкой Пелтоном.

— Я должна, Энджи. Ты же все понимаешь. У меня есть обязательства. Я там необходима.

— Тогда возьми меня с собой.

— У тебя школа. Летом, когда закончишь учебу, сможешь поехать со мной.

Слабое утешение. Мама же не видела мои оценки. И не знала, что у меня нет никаких шансов закончить школу к июню.

Рождественская открытка от отца на этот раз запоздала. И впервые на конверте был обратный адрес — Лос-Анджелес.

— Похоже, он не слишком далеко сбежал, — буркнул дед, протягивая маме открытку. Потом развернул газету и углубился в чтение, всем видом демонстрируя, что его все это абсолютно не интересует.

Мама вздохнула, погладила пальцем надпись на конверте и передала его Рону, а тот молча протянул мне.

Позже я выудила конверт из мусорного ведра, бережно обтерла и спрятала подальше. Перед сном я зашла в спальню к маме:

— Почему папа ушел?

Мама с усталым вздохом отложила книгу:

— Я ведь уже говорила тебе, Энджи. Я не знаю, почему он ушел. К сожалению. Я бы очень хотела ответить на твой вопрос. Но не могу.

Я жутко разозлилась. Ни секунды не верила, что она не знает. Просто не хочет говорить. На этот раз после маминого отъезда я пустилась во все тяжкие, отчаянно пыталась разогнать тоску. Но сейчас за мной присматривал дедушка — от него мороженого не дождешься, одни нотации. Заложив руки за спину, он расхаживал по комнате, бросая слова, которые не могли заглушить гнев и смятение в моей душе. Однажды вечером я взяла мамину машину покататься с Денни и его дружками. Кто-то притащил выпивку. Нас, конечно, задержали. Денни всю ночь провел в кутузке. Но я все равно продолжала встречаться с ним, пока он не бросил меня ради другой девчонки.

В третий раз меня исключили из школы за курение, но уже не табака. Мама все не возвращалась, а Дедушка Пелтон не мог совладать со мной. Сейчас я понимаю это и нисколько его не виню. Он порой говорил очень неприятные вещи, но и я не оставалась в долгу.

И однажды проорала:

— Ты мне не отец! И не имеешь права указывать, что мне делать!

Он вскинул было руку, но сдержался. Только глухо выкрикнул сквозь стиснутые зубы:

— И я благодарю Господа за это! С твоей нравственностью блудливой кошки тебе место на панели! Если бы я не обещал твоей матери заботиться о тебе, ты бы уже давно там оказалась!

Я расценила это как предложение убираться вон. Захотелось начать все сначала, сбежать от школьных и прочих проблем — куда-нибудь, где за мной не будет волочиться хвост прошлого. Я знала, куда отправлюсь, хотя не строила никаких четких планов.

Автобус ехал до Лос-Анджелеса. С трудом преодолевая страх и искушение вернуться домой, я представляла, как будет волноваться мама, когда дед расскажет ей, что я исчезла. Но Дедушка Пелтон если уж взрывался, то пощады не жди. До меня это, правда, дошло с некоторым опозданием, однако я не собиралась возвращаться под рев этого урагана.

Нужный дом я легко отыскала по карте — тихое местечко, неподалеку от шоссе в долине Сан-Фернандо. Долго мялась перед дверью, не решаясь позвонить. Пять часов, никого нет дома, наверное. И что я скажу, если откроют? Э-э, привет, я Анжела. Ваша дочь. Помните меня? Развернувшись, некоторое время побродила по улице туда-сюда. Довольно скоро к дому подрулил видавший виды пикап. За рулем сидела женщина. Вместе с ней из машины выскочили двое детишек и помчались к дому, рядом с которым я болталась битый час, — мальчишка с гитарой и девочка помладше, в чем-то вроде балетной пачки. В первый миг я решила, что перепутала дом. Мне ведь даже не приходила в голову такая возможность. Эта женщина — его жена, а они — его дети. Как только я осознала это, сразу же их всех возненавидела.

Но все же удалось справиться с нервами и позвонить в дверь. Открыл светловолосый мужчина средних лет. Я не сразу узнала лицо из старого семейного альбома. Мой отец. Он, наверное, школьный учитель и дома уже давно, с того самого времени, как я появилась на этой улице. Совсем неловко вышло. Несколько минут я что-то лепетала, он, запинаясь, тоже что-то бормотал в ответ, потом, все еще не оправившись от потрясения, пригласил в дом. Познакомил со своей женой, Конни. Сына зовут Кори, ему тринадцать лет. Дочка Мишель, ей семь. Они обо мне ничего не знали — Кори и Мишель. В отличие от Конни. Та изобразила радость, заулыбалась — мол, как она рада наконец-то познакомиться со мной. Можно подумать, она об этом всю жизнь мечтала.

Прервав повисшее в гостиной неловкое молчание, Конни позвала отца в кухню, накрывать на стол. Я вызвалась было помочь, хотя понимала, что ей нужно всего несколько секунд — поговорить обо мне.

Телевизор Конни врубила на полную мощность. Мишель молча пялилась на меня. Не выдержав, я спросила, где у них ванная — чтобы унять сердцебиение, плеснуть холодной водой в пылающее лицо и хоть немного вдохнуть. Мишель молча проводила меня. На обратном пути я прошла чуть дальше по коридору, к дверям кухни, и услышала громкий шепот — Конни; ответов отца было не разобрать.

— Ну, я просто говорю, что можно было бы позвонить… это такой шок для всех нас. Как ты думаешь, она здесь надолго?

Чуть слышный шепот в ответ.

— Ты считаешь, что не должен интересоваться ее планами?

Еще несколько едва различимых слов папы — он определенно более краток, чем Конни.

— Да, разумеется, я понимаю, но мне необходимо знать, как долго.

— А ее мать? Она в курсе? Или девочка просто сбежала из дома?

— Может, все-таки спросить? Сколько ей лет, Тодд?

— Не знаешь? Ты не знаешь, сколько лет твоей дочери?

Теперь Конни уже не шептала. Я решила, что расслышала и не расслышала вполне достаточно.

Кори все так же сидел на диване. Мишель бросила свою Барби и вновь уставилась на меня. Вскоре Конни позвала нас в кухню ужинать — все такая же радостно-возбужденная. Не задала мне ни одного вопроса из тех, что ее волновали. Но щебетала с сияющими глазами и сладким голоском — настолько сиропным, что тот вполне мог вызвать диабет у лабораторной крысы, — расспрашивала о «моей поездке», как долго идет автобус и все такое. Мишель не сводила с меня глаз, так что кусок в горле застревал. Кори швырял в себя еду, как в топку, ни на кого не глядя. Примерно так же, как мой отец.

После ужина я предложила помыть посуду.

— Нет-нет, — заохала Конни, — лучше ступай отдохни. Ты, наверное, устала с дороги.

И улыбнулась, приоткрывая даже десны. Интересно, как выглядит ее искренняя улыбка, когда глаза тоже улыбаются? Даже любопытно.

Кори воткнулся в телевизор, но подскочил сразу, как только Конни распорядилась:

— Марш делать уроки, Кори. Мишель, оставь в покое Барби и закончи свои упражнения. А я погуляю с Диной.

Мишель медленно, спиной вперед, вышла из гостиной. Я, устроившись на диване, принялась ждать отца. Наверное, Конни специально ушла, чтобы дать нам время побыть наедине. Позже я поняла, как ошибалась. Она просто каждый вечер ходила гулять с дамой из дома напротив.

Вошел папа, вытирая руки кухонным полотенцем. Я выключила телевизор. Наступила тишина. Интересно, у Кори нет проблем со слухом? Раздался звонок в дверь, отец пару раз открыл рот, но, так и не выдавив ни звука, пошел в прихожую. Вернулся он с каким-то дядькой, у того на поясе болтался пояс с отвертками, в руках — ящик с инструментами.

— Я так тебе благодарен, Тодд, правда. Я… у меня тут некоторое время не было работы.

— Брось, Джейк. Я знаю, каково это. Давай покажу, что надо сделать.

Они прошли в кухню, оттуда доносились обрывки разговора — про скрипучие двери и петли. Потом перешли в коридор — там нужно было добавить выключателей. В ванной течет кран. В спальне комод покосился. В каждом помещении отец находил работу для Джейка. Кори с Мишель затихли, телевизор молчал, я в малейших подробностях слушала задания. Целых сорок пять минут отец занимался хозяйственными делами. Они обсуждали цвет краски. Белый навахо. Или нет — лучше что-нибудь желтоватое. А лучше спросить Конни. Я видела в открытую дверь, как Джейк в коридоре кивал, делая пометки в маленьком дешевом блокнотике. Потом заложил карандаш за ухо в ожидании дальнейших распоряжений. Отец проводил Джейка, вернулся в гостиную. Судя по озадаченному выражению лица, он напрочь забыл обо мне.

Конни постелила мне на диване в отдельной комнатке, сказала, что могу спать сколько пожелаю — все уходят из дому уже в семь утра.

— Сегодня у меня был выходной, я медсестра.

Я растерянно моргнула. Медсестра. Как моя мама. Если Конни и заметила мою реакцию, она не подала виду и продолжала:

— Завтра у меня смена с шести утра, домой вернусь только вечером. Тодд заберет Мишель из школы. Кори ездит на автобусе. А потом отец повезет их на занятия, — ей определенно было неловко. — Чувствуй себя как дома, ладно? Вот полотенца. Еще что-нибудь нужно?

Я покачала головой, поблагодарила и вернулась к отцу в гостиную. Он смотрел телевизор. Конни проверяла уроки у детей, готовила ванну для Мишель.

Я все ждала, чтобы отец обратил на меня внимание. Не дождавшись, проговорила:

— Может, мне позвонить домой?

Отец отвел взгляд от экрана, помедлил:

— Э-э… ну конечно. У тебя в комнате есть телефон, звони запросто.

Он не спросил ни про маму, ни про Рона, да и я о них не рассказывала.

Вот тут до меня дошло. Это ошибка. Я приехала, чтобы найти выход из своих проблем, разрешить смятение, — но счастливого финала не предвиделось. Знай я про Конни и детей, ни за что бы сюда не приперлась. Отец оказался вовсе не трагическим героем, одиноким и потерянным, — таким я представляла его, вспоминая бабушкины рассказы, — тоскующим о покинутой им семье; он вовсе не жаждал быть спасенным, чтобы в ответ спасти меня. Он нашел себе другую, начал новую жизнь, так что нечего было рассчитывать на его счастливое возвращение в семью, о которой он не вспоминал все эти годы.

Утром я проснулась под звуки обычной семейной суеты — его семьи. Меня словно вообще не существовало на свете. Я не стала даже вставать с кровати, дождалась, пока в доме стихнет, и лишь потом начала одеваться. Вспомнила, как звонила накануне деду, — он так обрадовался моему голосу. И мгновенно замолк, услышав, где я нахожусь.

— Ты не вернешься домой, Анжела? — Вздох в трубке.

— Нет.

— Я разговаривал с твоей матерью. Она очень волнуется. Постарается прилететь ближайшим рейсом. Но если ты не намерена возвращаться, ей, вероятно, лучше остаться в Индии. Что мне передать ей, Анжела? Попросить вернуться?

Да, да! — хотелось мне крикнуть. При этом я думала о мужчине, сидящем в соседней комнате, — о моем отце, которому нечего мне сказать, а ему нет дела до того, что говорю я. И я сдержалась.

— Нет. Я не вернусь.

Сейчас, вспоминая вчерашнее, я расплакалась. Оказалось, у меня нет никого, кроме мамы. Мамы, и Дедушки Пелтона, и Рона. Дом, где я проснулась сегодня, принадлежал семье, в которую я ворвалась силой. Я была не настолько глупа, чтобы не понимать этого. Но все равно было ужасно больно.

Я ревела в голос. Еще немного, и я бы сбежала из этого дома, но в дверь позвонили.

На пороге стояла женщина с коробочкой яиц.

— Привет, я Дина, живу напротив. Я одалживала у Конни кое-что, хотела вернуть.

— Ее нет дома.

— Знаю. А ты, должно быть, Анжела.

Я молча кивнула. Женщина говорила совсем как англичанка, но с легким акцентом, не разобрать, с каким именно. Напоминает испанку или итальянку. Может, она из Ирана? По телику только и новостей, что из Ирана. Про американских заложников, да еще портреты жутких бородатых дядек, похожих на Антихриста, как говорил Дедушка Пелтон. Я видела репортажи, где толпы людей, среди которых были и женщины в платках, дико размахивали кулаками и жгли американские флаги.

— Положишь в холодильник, хорошо?

Все так же молча я взяла коробочку. Темные глаза женщины были очень красивы. И полны сочувствия.

— Ты совсем одна дома. Может, отнесешь яйца в холодильник и зайдешь ко мне в гости? Угощу тебя чаем.

Причин отказаться не нашлось. Мы вошли в ее дом — снаружи желтый с белой отделкой, — она пригласила меня в кухню. Я наблюдала, как она ставит чайник на огонь, открывает шкафчики, достает чашки, блюдца, ложечки.

— Ты плакала? — Короткий взгляд в мою сторону. — Когда я пришла?

Я только кивала в ответ.

Она присела на табурет, предложила мне устроиться напротив и спросила:

— Сколько тебе было, когда ты в последний раз видела папу?

— Совсем ребенок, года полтора, — он бросил маму.

Чайник засвистел, она выключила газ и чуть замешкалась.

— Да, чай — я могу заварить, как тебе нравится. Но у нас его готовят иначе, с молоком и специями.

— А откуда вы родом?

— Из Пакистана, — улыбнулась она. — Это рядом с Индией.

— Ого.

Она насыпала в чайник крупные листья чая и добавила специи, называя каждую:

— Это кардамон, видишь, такие стручки? — Разломив несколько штук, она бросила их в чайник. — Замечательно освежает дыхание. А это гвоздика — ее не нужно слишком много. Гвоздика помогает при зубной боли, вызывает онемение. Это корица. А теперь я еще раз прокипячу все вместе. Остается только добавить молока и довести до кипения. Вот такой у нас чай.

Она села, подперев голову руками, в глазах ее блеснули искорки, и я вдруг вспомнила Бабушку Пелтон.

— Моя мама сейчас в Индии, — зачем-то сообщила я.

— Правда? А знаешь, Индия и Пакистан раньше были одной страной. До Раздела. А что там делает твоя мама?

— Она миссионер.

— Ах, вот как. — Долгая пауза. — Она католичка?

— Нет, просто христианка. Мой дед создал церковь, евангелическую, — она вне деноминаций.

— Ага. — Дина чуть нахмурилась, но, думаю, не поняла, о чем я говорю. — Я ходила в католическую школу. Школа для девочек при монастыре, там преподавали монахини.

— А вы католичка?

— О нет. Я мусульманка.

— Вот как. — Теперь уже я не понимала, о чем она толкует.

— Сколько тебе лет, Анжела?

— Семнадцать.

— Семнадцать? Всего на два года старше моего сына. — Она встала, разлила чай в две чашки, процедив через ситечко листья и специи, поставила перед нами. — Обычно чай кипятят сразу с сахаром, но я недавно перестала есть сладкое.

Она пододвинула мне сахарницу, но, заметив, что я кладу всего одну ложечку, возразила:

— Нет, нет. Это же твоя первая чашка чая. Попробуй как полагается, чтобы было очень сладко. — Она сама насыпала мне еще пару ложек, приговаривая: — Ты маленькая и худенькая, о фигуре можешь не беспокоиться.

В ожидании, пока чай чуть остынет, она задумчиво проговорила:

— Ты такая смелая — приехала повидаться с отцом.

— Смелая? — хрипло каркнула я и вся скривилась. Она встала за салфетками и мимоходом погладила меня по спине. После нескольких минут рыданий я сумела выдавить: — Он… он даже не разговаривает со мной.

Подперев подбородок, она задумчиво смотрела в окно и, казалось, разговаривала сама с собой:

— Ну да, в этом все дело. Когда столько лет проходит в молчании — и в разлуке, — трудно понять, что надо говорить. Слишком трудно. Он, наверное, пережил потрясение, увидев тебя. Ты ведь была совсем крошкой, когда он уходил. А сейчас ты уже выросла. Знаешь, когда стареешь, легко себя обманывать, глядя в зеркало, — морщин ты не замечаешь, а седые волосы считаешь игрой света. Но дети — если у тебя есть дети, правду не скроешь. Время идет, они растут, и, растут слишком быстро, сводят на нет все усилия обмануть возраст. Думаю, твой отец всегда хотел общаться с тобой. Но время — и обстоятельства — были упущены. И тут явилась ты — вовсе не та маленькая девочка, которую он оставил когда-то. Практически взрослая женщина! И неизвестно, что эта женщина думает и знает о нем. Что он мог тебе сказать? Как объяснить многолетнее молчание? — Она с улыбкой обернулась ко мне: — Нет, ты только послушай — философствую тут, лезу не в свое дело! Но Тодд, кстати, еще и очень стеснительный человек. Очень тихий. Ему, вероятно, нужно больше времени, чтобы принять решение. Понимаю, для такого юного существа, как ты, «время» — слитком жалкое слово. Но для тех из нас, кто видел его широко распростертые крылья, это слово означает очень многое.

— Вы его хорошо знаете? И его, и Конни?

— Тодда — наверное, не слишком, а с Конни мы подруги. Каждый день гуляем вместе.

— Она очень злится, да? Из-за меня?

— Не злится, она просто озадачена. — Дина задумчиво покачала головой. — Она… ты чувствуешь себя нежеланной в их доме?

Я не ответила.

Помолчав, она попробовала свой чай. Я тоже сделала глоток.

— О, вкусно.

— Тебе понравилось? Замечательно. Тогда приходи завтра, я с удовольствием приготовлю еще.

Отец вернулся домой около трех, привез Мишель. Чуть позже на школьном автобусе подъехал Кори. К тому моменту, как явился со своим вечным ящиком с инструментами Джейк, дом уже напоминал вокзал перед отправлением поезда.

Отец проводил Джейка в ванную, выдав очередное задание, накормил детей и уже подталкивал их к выходу, когда вдруг вспомнил обо мне.

— Э-э… мне нужно отвезти Кори на бейсбол. А Мишель — на музыку. Хочешь с нами?

Я кивнула и уселась в машину вслед за детьми. Сначала мы высадили Мишель. Потом подъехали к бейсбольному стадиону, и Кори пулей выскочил из машины, не дожидаясь, пока она остановится. Отец остался на месте. С минуту молчал, постукивая пальцами по рулю и не отводя глаз от поля, потом вытащил бумажник из заднего кармана джинсов:

— Я… хотел показать тебе…

Фотография, из тех, что делают в больших торговых центрах. Рон вцепился в детскую версию меня, мы оба неловко примостились на зеленом коврике на фоне огромной картины с какой-то растительностью. У мамы на камине стояла в рамке такая же фотография, только побольше. Правда, посередине этой пролегла глубокая белая складка. Я ждала, что скажет отец.

— Я… я знаю, что не очень… что плохо принял тебя вчера, — проговорил он. — Не так, как должен был. Эта фотография… твоя мама прислала ее мне во Вьетнам. С тех пор она повсюду со мной. Это вроде… спасательного троса. Помогло мне выжить. Не знаю, что тебе рассказала мама… — продолжал он, все так же глядя прямо перед собой. — Про то, почему я ушел.

Короткий взгляд в мою сторону, и вновь — на бегающих по полю и перебрасывающих мяч мальчишек.

— С войны я вернулся в каком-то тумане. Почти не замечал, что происходит вокруг. Не видел ни тебя, ни твоего брата, ни мамы. Я заблудился, запутался в своей собственной голове. И не мог говорить об этом. Вообще ни о чем. Думал, никто не поймет. И не мог найти в себе сил, чтобы хотя бы попытаться объяснить. Внутри меня таилась опасность, плотно закупоренная и токсичная. Мама рассказывала, как однажды я ударил ее по лицу?

Растерянно приоткрыв рот, я мотнула головой.

— Один раз, ночью. Я спал, а она, наверное, повернулась на бок или просто пошевелилась. Следующее, что помню, — я сижу на кровати, на коленях, кулак занесен для следующего удара, она плачет, а на скуле пятно, которое к утру потемнело. А я ничего не помню. Даже не проснулся. Именно это ужаснуло меня. Я не мог оставаться рядом, не мог видеть страх в ее глазах. Вот я и ушел. Не хочу выдумывать никаких жалких объяснений. Мой уход никак не связан с твоей матерью. И уж конечно не с вами. Я вынужден был так поступить — уйти, чтобы остаться наедине с собой и разобраться, что же со мной происходит.

— Ну и как? Разобрался?

— Нет. Не до конца. Но научился жить с этим.

— Тогда почему же ты не вернулся?

— Я… я не мог.

— Как ты познакомился с Конни? — Пора было переходить к обвинениям.

— Мы встретились в Вашингтоне, ка антивоенном митинге.

— Антивоенном?

— Ну да. Понятия не имею, как я там оказался. Не то чтобы у меня была какая-то позиция. Я-то как раз терпеть не мог всех этих богатых маменькиных сынков, только и искавших случая избежать военной службы. Но… мне было понятно и близко то, что они говорили о войне. Я ведь отчасти и из-за этого ушел из семьи. Все вокруг — когда я вернулся — думали, что я совершил подвиг. Ну как же, служил своей стране. Так оно и было, и я тоже чертовски гордился этим. Я отправился во Вьетнам, чтобы делать то же самое, что делал мой отец. А еще раньше — мой дед. Служить во имя родины. И я действительно исполнял свой долг. — Он умолк, надолго. И так же внезапно продолжил: — Понимаешь, истина в том, что война — это очень просто. Это просто убийство. Основная ее цель — убивать, а чтобы не убили тебя, ты должен убивать других. Но об этом никто не хочет говорить. Это не тема для беседы за семейным обедом, верно? Черт, да я бы и не захотел ни с кем это обсуждать. Я понимал только, что ничего не понимаю. Раньше, до Вьетнама, мир был черно-белым. А когда вернулся, все оказалось серого цвета. Все, что я видел, что творил, вернулось вместе со мной. И никто этого не понимал. И я не мог ничего объяснить.

— А Конни? Она понимала?

— Да. Конни понимала. Ей ничего не нужно было объяснять. Потому что она тоже там была.

— Во Вьетнаме?

— Она медсестра. Служила там. Она все видела, все знала.

— О…

— Но это, — он показал на фотографию, которую я все еще сжимала в руках, — всегда было со мной. Все эти годы. Так я… помнил о вас. А вчера — это был просто шок. Оказалось, что ты… ты уже не маленькая девочка. Очень трудно принять это, — он глубоко вдохнул, прикрыл глаза. — Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть меня. И я не имею права ни о чем спрашивать. Про то, почему ты сбежала из дома. Почему бросила школу. Но я хочу, чтоб ты знала — я очень рад тебе.

Больше он ничего не сказал. Как и я. Мы просто сидели в машине и ждали Кори с тренировки. А потом все вместе поехали за Мишель.

Из-за того, что сказала Дина — насчет времени, — я и так уже решила остаться. То, что рассказал отец, просто подтвердило ее правоту. Не знаю, рассказала ли Дина о нашей беседе Конни, — вполне могла. В тот вечер Конни была по-настоящему добра ко мне, сказала, что я могу остаться у них, сколько захочу, что они с отцом оба рады моему приезду. Думаю, я все же не поверила ей до конца. Но почувствовала себя лучше — что вовсе не означает, что я стала лучше относиться к ней.

О том, почему отец бросил маму и нас, мы с ним говорили один-единственный раз — тогда, в машине. Ситуация вовсе не походила на сентиментальный эпизод в мелодраме, после которого все сразу встает на свои места и дальше следует долгая счастливая жизнь. Но хотя бы пропала неловкость и отношения стали относительно нормальными. На другой день, вернувшись с работы, отец сразу отправился в огород — что-то подрезал, окучивал, подсаживал. Я подумала было, что он просто избегает меня, но тут он предложил присоединиться. Мы поболтали — немножко, о том, что еще можно было бы здесь посадить. А потом папа включил радио и мы слушали хиты пятидесятых и шестидесятых. Здорово было.

Пока не явилась Конни. Без нее все было замечательно. Неважно, как она ко мне относилась, что говорил о ней отец, — с ней мне было неуютно. В ее присутствии я сразу становилась замкнутой и настороженной. Как будто старалась отыскать нечто, оправдывающее мое к ней отношение. Они с отцом, похоже, были вполне счастливы вместе. Что не добавляло добрых чувств к ней. Они никогда не ссорились, а спорили по единственному поводу — из-за Джейка, мастера.

— Ты должен поговорить с ним, Тодд. Он возится уже целый месяц, а сказал, что управится за неделю.

— Ладно, поговорю.

— А на днях от него пахло спиртным. Он едва со стремянки не свалился. Сломал бы себе что-нибудь да еще подал на нас в суд. Я понимаю, Тодд, ты хочешь помочь этим парням. Но не считаю, что мы должны приводить в дом каждого бродягу.

— Джейк — славный парень. Ему сейчас нелегко, и ты это знаешь.

— Это ты — славный парень, Тодд, — устало вздохнула Конни. — Невыносимо упрямый, и это жутко раздражает. Но очень славный.

Я отвернулась, чтобы не видеть, как они улыбаются, глядя в глаза друг другу, — просто тошно стало.

У Конни были основания жаловаться. Джейк никогда не являлся вовремя. Начиная работу, все никак не мог закончить, и как-то оставил нас без туалета. Мы все вынуждены были пользоваться одной ванной комнатой. В другой раз снял дверь с петель, прислонил к стене, а сам исчез на несколько дней. Окна и двери гостиной несколько недель дожидались, пока он соизволит их покрасить.

Папа рассказал мне, что Джейк тоже воевал во Вьетнаме, в самом конце войны.

— Когда он вернулся, большинство людей почти забыли, что война еще идет, а кто помнил — считал ее бессмысленной. Джейку пришлось еще тяжелее, чем мне.

— А как вы познакомились?

— Я иногда заглядываю в госпиталь для ветеранов. Узнать, не могу ли чем-нибудь помочь. Есть много ребят вроде Джейка — их ранения скрыты от чужих глаз.

Встретив Джейка в следующий раз, я смотрела на него уже иначе. Раньше, как только он появлялся в доме, я старалась поскорее сбежать к Дине. Теперь же, приглядевшись повнимательнее, обнаружила, что он гораздо моложе отца, ему около тридцати. Голубые глаза, всклокоченные светлые волосы. Говорил он невнятно и очень стеснялся при этом. В тот день было жарко, и я приготовила ему лимонада. Он так благодарил, что можно было подумать, будто парню предложили обед из пяти блюд. С того момента я взяла за правило обязательно здороваться с ним.

Пару раз, по утрам, когда никого не было дома, звонила из Индии мама.

— Ты в порядке, Энджи?

— У меня все хорошо.

— А… твой отец? Он… счастлив видеть тебя?

— Абсолютно.

— Что ж, хорошо. Я скоро вернусь, Энджи. Надеюсь, ты встретишь меня дома. Я успею как раз к твоему дню рождения.

Я молчала.

— Как твоя учеба? Ты ходишь в школу?

— Нет.

— Энджи?

— Что?

— У тебя есть планы на будущее?

— Нет.

— Вообще-то пора, Энджи. Надеюсь, ты все тщательно обдумала. Впрочем, неплохо, что у тебя появился такой шанс. Познакомиться с отцом. — Я уже успела рассказать ей и про Конни, и про детей. — Он счастлив, Энджи?

— Не знаю. Думаю, да, — нехотя призналась я.

— Я рада.

Всякий раз, когда я приходила к Дине, мы пили чай. Забавно, но эти визиты словно стояли особняком от прочей жизни. Дина ведь дружила с Конни — вполне достаточно, чтобы я невзлюбила ее. Но с самой первой встречи мне это даже в голову не приходило. Из всей жизни в Лос-Анджелесе я чаще всего вспоминаю чаепития с Диной. Я приходила в гости по утрам, поэтому никогда не встречалась с ее родными. У нее была дочь — постарше Мишель, но младше Кори — и сын. Мужа Дины я видела только на фотографии.

Порой, когда я приходила, она готовила еду. Мне нравилось наблюдать, как она режет лук — с такой скоростью, что становилось страшновато, не отрезала бы палец, — и обжаривает его, посыпая ярко-красными и желтыми специями, которые потрескивали и лопались на сковороде. Она всегда просила прощения за запах.

— Извини — сегодня я припозднилась с готовкой. Еда у нас вкусная, но жутко воняет, пока жаришь. Волосы и одежда впитывают запах, так что не забудь принять душ, когда вернешься домой. А то будешь пахнуть восточным базаром!

А я и не возражала бы.

— По-моему, отличный запах!

Дина смеялась и предлагала попробовать блюдо, что готовила, предупреждая:

— Осторожнее — ты же не привыкла к острому!

Когда я впервые попробовала ее карри с рисом, показалось, что каждое отверстие в голове полыхнуло огнем. Я махала ладошкой у рта в попытке унять пламя и со слезами на глазах взмолилась о стакане воды.

— Нет, нет, воды — ни в коем случае, будет только хуже. Постарайся перетерпеть. Вот положи-ка лучше с краю тарелки немного йогурта и смешивай с ним каждую порцию, прежде чем класть в рот.

Я последовала совету не раздумывая.

— Ну, чувствуешь? Йогурт притупляет остроту и добавляет вкуса еде. Вода только усиливает действие специй — как будто у тебя во рту идет гражданская война. Если хочешь научиться есть острую пищу, не борись с остротой. Просто немножко потерпи, и со временем твое нёбо привыкнет. А потом ты начнешь различать вкусы — и воцарится мир!

Как-то раз мы пили чай в гостиной, подальше от запахов булькающей на плите еды, и под одной из диванных подушек я обнаружила книжку, «Маленькие женщины».

— Ой, книжка Сабы! Она ее вчера весь день искала! — Дина взяла книжку у меня из рук. — Целый год я пыталась убедить собственную дочь начать читать любимую книгу моего детства. Но нет — каждый день новые отговорки: «Моя любимая передача началась по телику, мам; большое домашнее задание, мам; завтра, мам». И вот наконец-то мы начали, и теперь она дождаться не может, когда пора будет в кровать, и мы вместе почитаем на ночь! Она-то решила, что брат спрятал книжку… — Печальные нотки появились в голосе Дины. — Ну да ладно. Нашлась — и хорошо. Саба будет очень рада, она ужасно разозлилась на брата.

— Я видела это кино.

— Но не читала книгу? О, Анжела! Это ведь совсем не одно и то же. Чтобы понять, о чем там речь, обязательно нужно прочесть! Такая красивая история — я рыдала навзрыд, когда Бет умерла. Помнишь? Ты какой фильм смотрела? С Кэтрин Хепберн или с Элизабет Тейлор?

— Э-э… не знаю.

— Черно-белый?

— Нет, цветной. Но старый.

— Значит, с Элизабет Тейлор. Впрочем, это не твоя вина, все ваше поколение такое. Мне жаль вас. Телевизор лишил вас воображения. В моем детстве мы читали и играли. Изобретали свои собственные игры и игрушки — как Джо в «Маленьких женщинах».

— Но, Дина, — рассмеялась я, — вы совсем не такая старая. В ваши детские годы телевидение уже существовало!

— Только не в Пакистане, Анжела. Я увидела телевизор, лишь выйдя замуж. И считаю, что мне повезло. — Дина взяла чашку, искоса глянув на меня. — Прости, что спрашиваю, Анжела, но… ты закончила школу?

— Нет, — покраснела я. — Бросила. Все равно я плохо училась.

— Понятно. — Дина шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но промолчала.

На следующий день разговор продолжился.

— Тебе, наверное, скучно здесь. Целыми днями, пока Тодда и Конни нет дома, нечем заняться.

Я лишь пожала плечами.

Еще через день, заглянув в гости, я застала ее на пороге.

— Привет, Анжела. Я собралась в библиотеку, пойдешь со мной?

— М-м… конечно. Почему бы и нет…

Дина заставила меня записаться в библиотеку, проследила, чтобы я правильно заполнила формуляр, и предложила взять почитать «Маленьких женщин». Уже на выходе она показала на объявление о вакансии на доске у стойки:

— Какая чудесная работа для молодого человека — в библиотеке!

«Маленьких женщин» я прочла за два дня. Наведавшись в библиотеку вместе с Диной на следующей неделе, я не только взяла еще книги, но и заполнила анкету для приема на работу Еще через неделю я получила место помощника библиотекаря, всего на два дня в неделю — расставлять книги на полки. До библиотеки можно было дойти пешком, но иногда я подвозила отца до его работы, а потом забирала машину. Незадолго до этого я гордо продемонстрировала права, втайне надеясь, что он обратит внимание на дату рождения — приближался мой праздник. Но похоже, он не заметил. Время от времени я даже отвозила детей на занятия. Мишель ко мне хорошо относилась, а вот Кори оказался крепким орешком. Впрочем, я не особенно пыталась подружиться.

Как-то я вернулась с работы, а у дома как раз остановился школьный автобус Кори. Вместе с остальными ребятами из автобуса вышел и сын Дины — я узнала его по фотографии в их гостиной. Мальчишки тут же заорали вслед ему: «Задик! Задик! Покажи свой задик, иран-баран!»

Один даже попытался плюнуть в парня, но промахнулся. Кори поспешил домой, сделав вид, что его эта сцена не касается. Дома я предприняла очередную попытку поговорить с братом.

— Слушай, тот парень, на которого орали твои приятели, — он ведь сын Дины, да?

Кори недоуменно огляделся, словно не понимая, к кому я обращаюсь, а потом молча кивнул.

— Чего они цепляются к нему?

Кори пожал плечами и скрылся в своей комнате.

Вечером я увидела сына Дины — он сидел на бордюре напротив своего дома, с сигаретой. Я не курила с того времени, как сбежала из дома, и вдруг почувствовала безудержное желание затянуться. Выскочила на улицу и попросила сигаретку. Покосившись с сомнением в мою сторону, он все же выудил из кармана пачку и протянул мне.

Затянувшись, я спросила:

— Твоя мама знает, что ты куришь?

— Знает.

— И не возражает?

Пожатие плечами в ответ.

Я разглядывала его сквозь облачка дыма, струившегося от наших сигарет. В жизни не видела таких длиннющих и густых ресниц. На подбородке пробивалась щетина, отчего парень казался старше своих пятнадцати. Похоже, я не слишком удачно начала разговор, и решила зайти с другой стороны. Протянула руку и вполне официально представилась:

— Меня зовут Анжела Роджерс.

Он непонимающе уставился на мою ладонь, но потом все же пожал.

— Я Садиг. Садиг Али Мубарак.

— Садик? А-а. — Это объясняло происхождение «задика». — Кажется, тебе достается от других мальчишек.

Он нахмурился, с силой затянулся.

— Они просто ублюдки.

Акцент у него был сильнее, чем у Дины.

— А отец, он тоже не запрещает тебе курить?

— Мой отец умер.

— О, значит, муж Дины — твой отчим?

Теперь он окончательно помрачнел. И я его понимала. Вплоть до настоящей минуты я не думала о Конни в подобных определениях. Но получается, она моя мачеха. Такие слова всегда хочется произнести в сочетании с прилагательным «злая». Наверняка сын Дины испытывал нечто подобное по отношению к ее мужу.

Мы курили вместе еще несколько раз. Я — в основном из-за возможности поговорить ни о чем. Он слушал и кивал. Я, конечно, испытывала определенное чувство вины за курение в обществе подростка. Он все же гораздо младше меня, да и Дина так хорошо ко мне относится. Мне следовало бы оказывать положительное влияние на ее сына, стать ему другом. Думаю, друзей у него вообще нет, но не похоже, чтобы это его беспокоило.

Помню, мы заговорили о религии. Я завалила его вопросами.

— Вы верите в Иисуса?

— Да, но не так, как вы, христиане.

— В каком смысле?

— Мы считаем его пророком, а не сыном Бога.

— Пророком?

— Ну да, как те, что были прежде него, — Моисей, Авраам, Ной.

— И вы не считаете его Мессией?

— Мессией считаем.

— Как своего Господа и Спасителя?

— Не понимаю, о чем ты.

— Он умер на кресте за наши грехи, ради нашего спасения.

Он смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Потом проговорил:

— А почему вы едите Его плоть и пьете Его кровь?

— Чего?

— Хлеб и вино. Священники говорят, что это Его плоть и кровь.

— А, это католики. И, кажется, некоторые другие деноминации. Но не вообще все христиане.

Я поспешила сменить тему, в которой и сама чувствовала себя не слишком уверенно, последние несколько лет испытывая больше сомнений, чем веры. Я полагала, что дважды пережила второе рождение — в шесть лет и в десять. Но всякий раз, что бы ни заставило меня встать перед алтарем и произнести слова Молитвы грешника вместе с остальными, кто последовал призыву Дедушки Пелтона, это чувство быстро улетучивалось. Я начала подозревать, что опыт других людей, их ощущения — смирение, свет, радость — в корне отличаются от моих. Судя по их рассказам, они испытывали такой же душевный подъем, что и я, но в отличие от меня сохраняли его надолго.

Уже месяц я жила в Лос-Анджелесе, и наступил мой восемнадцатый день рождения. Я проснулась рано, в напряженном ожидании чего-то. Хотя никаких оснований, конечно, не было. Как и предполагалось, никто ни слова не сказал, никто не вспомнил про мой день рождения. На работу идти не нужно было, а к Дине не хотелось. Около полудня явился Джейк, принялся стучать молотком в кухне. Я спряталась в своей каморке с библиотечной книжкой. Прошел день, наступил вечер. Ничего так и не произошло. После ужина позвонила мама. Я поговорила с ней из своей комнаты, чтобы никто не слышал. Грустным голосом мама пожелала мне счастливого дня рождения.

— Вчера я вернулась домой, Энджи. Очень расстроилась, что тебя нет.

Дедушка Пелтон тоже взял трубку.

— Твоя мать очень несчастна, Анжела, — сказал он. — Надеюсь, ты это понимаешь.

На душе, разумеется, стало еще хуже. Я попросила у отца позволения взять машину.

— У тебя какие-то планы?

— Ага, с подружкой с работы.

— Валяй, оторвись по полной!

— Хорошо повеселиться, — радостно, как всегда, помахала вслед Конни.

Садиг сидел на бордюре, как обычно. Подрулив к нему, я предложила прокатиться. Он удивился, но приглашение принял.

Мы немного покатались по округе. Я, в общем-то, не представляла, куда тут можно съездить, — Конни с отцом успели показать мне Беверли-Хиллс, Голливуд, пару пляжей.

Там мы в конце концов и оказались — на пляже. Немножко погуляли, покурили. Остановились и долго глядели на океан.

— У меня сегодня день рождения, — торжественно сообщила я океану.

Садиг обернулся ко мне, внимательно посмотрел.

— С днем рождения, Анжела, — произнес он, склонился ко мне и поцеловал. За первым поцелуем последовал другой, и еще, и еще.

Странное ощущение. У меня бывали парни и раньше, последний как раз Денни. Так что это был не первый поцелуй в моей жизни. Но по ощущениям очень похоже — только гораздо лучше. Первый раз я целовалась с соседским мальчишкой в Гарден-Хилл, сопливым и прыщавым. В поцелуях с Денни главным было доставить удовольствие ему. Но то, что происходило между Садигом и мной, не имело ничего общего с первым слюнявым опытом и определенно было гораздо более взаимным, чем с Денни. Задыхаясь, я положила ладонь ему на грудь, чуть оттолкнула.

— Не… не надо, Садиг. Это нехорошо.

В свете фонаря глаза его блеснули. Он, казалось, был потрясен не меньше моего. Запустив пальцы в мои волосы, он осторожно привлек меня к себе и прошептал прямо в ухо, нежно целуя после каждого слова:

— Ты думаешь, это грех?

— М-м, э-э… — Я ничего не соображала. — Нет. Да. Я… не… знаю.

Все слова куда-то подевались.

Он поцеловал меня еще раз, в губы, и говорить было просто нечем, и тогда я горячо ответила на поцелуй. Пока мы оба пытались перевести дух, он пробормотал:

— В моей религии это точно грех. Но у нас есть обычай, мут’а[68].

— Как это? — На самом деле я уже ничего не понимала.

Он прервался на миг, чтобы поцеловать мою шею, и теперь я окончательно утратила способность сосредоточиться на том, что он говорит.

— Временный брак.

— Временный?

Он поднес мою руку к лицу, прижался губами к внутренней стороне запястья, медленно и чуть касаясь переместился к центру ладони. Мои пальцы касались его губ, лица, нырнули в его густую шевелюру, вынуждая чуть приподняться.

— Брак, у которого есть начало и конец. — Он взял мои руки в свои, нежно продолжая бормотать слова прямо в ложбинку у основания шеи.

В ответ я смогла выдавить лишь невнятное «м-м».

— Это означает, что… это не грех. Есть обязательства. На определенное время.

— Обязательства? Не грех? И… как ты… что ты должен сделать?

Отодвинувшись, он пристально посмотрел мне в глаза.

— Мы заявляем о намерении. Я говорю: Анжела Роджерс, на эту ночь ты моя жена. А ты говоришь: Садиг Мубарак, ты мой муж на сегодняшнюю ночь.

— Садиг Мубарак? Ты мой муж? На эту ночь?

— Только на эту ночь.

— И что это меняет?

— Это означает… что я несу ответственность. Если что-нибудь случится.

Все произошло на заднем сиденье отцовского автомобиля. Для него, наверное, впервые, поскольку на самом процессе он был сосредоточен больше, чем на технике. Но именно поэтому получилось замечательно. Он все время останавливался, проверяя, как я. Чтобы убедиться, что мне хорошо. Денни никогда ничем подобным не интересовался. Когда все закончилось, мы не разомкнули объятий. Временные муж и жена.

Потом я тихонько погладила его по щеке и спросила:

— Сколько тебе было лет, когда твой отец умер?

— Не знаю. Я был совсем младенцем.

— Как он умер? — Я пыталась представить юную вдову Дину с маленьким Садигом на руках.

— Существуют разные версии, — усмехнулся он. — Некоторые считают, что во всем виновата моя мать.

— Виновата? — Я резко села. — Что ты имеешь в виду? Она что, убила его?! Не верь им! Уж я-то точно не верила.

— Да нет, — он тихо рассмеялся, — не убила. Но, говорят, довела его до этого.

— Что… это как?

Садиг больше не смеялся.

— Я не знаю как. Я вообще ничего не знаю. — Но печаль уже рассеялась.

Я хотела было расспросить подробнее, но он опять начал меня целовать, и все вспыхнуло с новой силой. В этот раз получилось гораздо техничнее.

На следующий день мне не хотелось в гости к Дине. Но около десяти утра она сама появилась у нас. Со свертком в руках — подарком для меня.

— Ты вчера не пришла. А я хотела вручить тебе это и поздравить с днем рождения, — улыбалась она.

— Как… откуда вы узнали про день рождения?

— Подсмотрела, когда ты заполняла анкету в библиотеке. Восемнадцать — ты теперь совсем взрослая, юная женщина. Имеешь право голосовать. Хозяйка своего будущего. Так ведь?

— И вы запомнили?

— Ну разумеется!

— Здесь никто не знал, что у меня день рождения.

— Глупышка. — Дина ласково положила руку мне на плечо. — Надо было им сказать. — И вложила подарок мне в руки: — Давай, открывай.

Я торопливо разорвала обертку. Книга. «Путь пилигрима» Джона Беньяна.

— Именно ее Марми подарила Мег и Джо. Бет и Эмми. В «Маленьких женщинах», — пояснила Дина.

— Помню, — кивнула я. — Спасибо, Дина. Я… спасибо за все.

К тому времени, как поняла, что беременна, «Путь пилигрима» я прочла уже трижды, по крайней мере, первую часть, о пути Кристиана.

Чтение оказалось не из легких, а глава про его жену, Кристиану, еще и не особо интересна. Но книга все во мне перевернула. Впервые в жизни я поняла, что такое вера. Раз за разом я благодарила Дину и настаивала на том, что и она должна прочитать этот удивительный роман.

— У нас есть свои притчи о вере, Анжела. Но, знаешь, смысл их тот же.

Я обдумала ее слова. Но не согласилась с ними, поскольку знала правду. Иисус сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня». И теперь я это поняла. Мне, как и Кристиану, пришлось покинуть дом и отправиться в странствия, блуждать окольными тропами и совершать ошибки, чтобы постичь истину. Я понимала, что предстоит еще долгий путь, но теперь ясно было, ради чего.

Я решилась сообщить отцу о своей беременности. А он, как назло, все никак не возвращался домой. Казалось бы, мне следовало нервничать и бояться. Но объявить такую новость маме или Дедушке Пелтону было бы гораздо сложнее, хотя рано или поздно это все равно придется сделать.

Отец же просто долго молчал. Потом, не спрашивая ни о чем — кто отец ребенка и прочее, — подошел и обнял меня. Я разревелась.

— Тшш. Все в порядке, Энджи. Все будет хорошо, обещаю.

Он обнимал меня, гладил по голове, немного неуклюже и совсем не так, как я представляла раньше, убегая из родного дома. Он не отпускал меня, пока из меня не вытекла, казалось, вся жидкость. После чего принес стакан воды и вновь обнял. Я жадно пила воду и столь же жадно впитывала его объятия.

— Все нормально, Энджи, — произнес он наконец. — У тебя вся жизнь впереди. Мы что-нибудь придумаем. А пока отдохни.

Он уложил меня на диван, заботливо подоткнул одеяло. Я ощущала себя такой беззащитной, маленькой и, как ребенок, которого он никогда не знал, виновато спросила:

— Ты сердишься?

— Что ты, Энджи, нет. Это просто ошибка. Я люблю тебя, и я с тобой.

И я прикрыла глаза, успокоенная и счастливая.

Несколько минут спустя я услышала, как он говорит по телефону. С Конни. Рассказывал ей обо всем. И я мгновенно пришла в ярость. Он вернулся, взял меня за руку; сочувственно глядя в глаза, проговорил:

— Дорогая, Конни все устроит.

— Конни?..

Он кивнул:

— Она записала тебя на прием, прямо сейчас.

— На прием?

— На аборт. — Папа стиснул мою руку. — Я буду рядом с тобой.

— Аборт? — Рука безвольно обмякла.

— Все будет хорошо, обещаю. Это несложная операция. — Он коротко прижал меня к груди, глянул на часы: — Мне нужно забрать Кори и Мишель с их занятий. Я скоро вернусь, Энджи, и мы еще поговорим об этом. Но ни о чем не беспокойся, ладно?

Я окаменела, не произнеся ни слова. Слышала, как звякнули ключи, хлопнула входная дверь, взревел, постепенно затихая, двигатель автомобиля. А я все пыталась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Не помогало. Я спрыгнула с дивана, бросилась вслед отцу, но он уже уехал. Едва вошла обратно в дом, зазвонил телефон. Мама.

— Энджи? Детка, возвращайся домой!

— Что случилось, мам?

— Папа… твой дедушка… У него случился сердечный приступ. Я… пыталась делать массаж сердца, но ничего не помогло. Он умер до приезда «скорой помощи», и они тоже не смогли его реанимировать. Ты приедешь, Энджи? Приедешь, правда?

Я сказала, что приеду, и повесила трубку. И зарыдала. Зажатая между жизнью и смертью — и смерти будет больше, если согласиться на то, что предложил отец, — я не представляла, что делать. Я бросилась к Дине, а в голове все время звучал голос дедушки. Он был таким замечательным, и вот его больше нет, а я была для него сущим наказанием. Представляю, что бы он сказал про папину идею насчет аборта. Страшный грех, покрывающий грех. Вместо искупления.

Дверь открыла Саба, дочь Дины.

— Мама дома?

— Да.

Я ринулась в дом, но Саба успела крикнуть мне вслед:

— Она молится.

— Молится? — притормозила я.

— В своей комнате. Она скоро закончит. Ты можешь подождать в гостиной.

Я уже стояла на пороге гостиной, дверь в комнату Дины, в дальнем конце коридора, была открыта. Дина, с головы до ног закутанная в белое покрывало, стояла на маленьком коврике. Она поклонилась, выпрямилась, прижала ладони к ушам, затем склонилась всем телом, коснулась лбом пола, при этом губы ее все время шевелились. Я никогда прежде не видела такой молитвы и не могла отвести глаз. Она — моя подруга, мать Садига, бабушка той жизни, что существует отныне во мне, и она же — совершенно иная, с чуждыми мне привычками и правилами. Я подумала о дедушке — как бы он воспринял Дину. Наверное, как заблудшую душу, которая должна быть спасена, раз таким причудливым образом она молится неправильному Богу, совсем не тому, к которому я только что вернулась.

Через несколько минут Дина закончила. Сложила коврик, выпрямилась и, обернувшись, заметила меня. Выходя из комнаты, она развязывала белое одеяние, все еще скрывавшее ее фигуру, и улыбалась как ни в чем не бывало.

— Анжела! — обрадовалась она, но, подойдя ближе, разглядела мое лицо. — Анжела, все в порядке?

Поколебавшись всего мгновение, я кивнула:

— Все нормально. Простите, я не знала, что вы заняты.

— Ничего страшного, я уже закончила. Хочешь, приготовлю чай?

— Нет, спасибо. Я… мне пора.

— Анжела, точно все нормально? — нахмурилась Дина. — Ты выглядишь… расстроенной. Что-то произошло?

Что я могла сказать? Я сгорала от стыда. Она была так добра ко мне — эта женщина с ее странной неправильной верой. А мне недостает всего, что требует моя вера. Я занималась сексом с ее сыном, который младше меня и все еще учится в школе. Я ношу его ребенка. Мой дед умер. Нет таких слов, чтобы выразить все, что я чувствовала. Наверняка я знала только одно — нужно возвращаться домой. Папа и Конни с их кровожадно-смертоносными планами аборта; Дина с ее чужими богами и странными молитвами — все эти люди мне чужие, они не вписываются в мой мир. Я должна найти путь обратно, вернуться. Начисто стереть все с доски и начать заново.

— Все хорошо, — твердо проговорила я. — Спасибо. — И, уже выбегая на улицу, бросила через плечо: — Пока.

Я влетела в отцовский дом, схватила сумку, начала заталкивать туда свои вещи. Я рыдала вслух, не заметив, что в доме кто-то есть.

Шаги. Невнятное бормотание.

— Ты в порядке?

Джейк. Джейк Марч, мастер на все руки. Унять слезы я все равно не могла, поэтому заорала во весь голос:

— Нет! Нет, я не в порядке! Мой дед умер. Мне нужно сваливать отсюда! Я должна вернуться домой! Но я не могу! Я беременна! У меня будет ребенок! И мне некуда идти!

Джейк тихо вошел в комнату и обнял меня — гораздо более ловким и привычным движением, чем это делал мой отец.

Домой я вернулась замужней женщиной. Объятия, поцелуи, суета. Когда мы наконец остались наедине, мама, все еще не пришедшая в себя от потрясения, осторожно начала:

— Энджи, я говорила с твоим отцом. Этот ребенок, он не от Джейка.

Фраза прозвучала совсем не вопросительно, и я не стала отвечать.

— Ты вышла за простого работягу, Энджи. И он гораздо старше тебя, — продолжала мама. Она его почти не видела, но уже невзлюбила, это очевидно. — Ты сказала ему правду?

— Он знает.

— А Что ты скажешь ребенку когда он вырастет?

— Мне не нужно будет ничего говорить. У ребенка будет отец, и ему — или ей — не придется ни о чем спрашивать.

— А настоящий отец? Кто он, Энджи? Тебе не кажется, что он имеет право знать?

— Никто. Никого нет, кроме Джейка, — отрезала я, и, произнося это, желая этого, стремясь к этому и прожив жизнь именно так, я превратила слова в реальность. По крайней мере, до того момента, как пришла Джо со своим вопросом о цвете глаз, — вот этого я не учла, никогда об этом не задумывалась, хотя закончила школу и даже получила диплом колледжа.

Когда дети появились на свет — Джо выбралась первой, крупная и крепкая; Крис на полчаса позже, такой крошечный, что врачи беспокоились, выживет ли; даже в младенчестве он был хрупким, но волевым, — Джейк был рядом, молился и держал меня за руку.

Мы оба боготворили своих детей. Джо, сильная и ловкая, но осторожная и осмотрительная, начала ходить только в пятнадцать месяцев. Но зато она ни разу не упала. Не то что Крис, слабенький и уязвимый. Он всегда первым цеплял любую инфекцию, болел тяжелее остальных, выздоравливал последним, а встал и пошел уже в девять месяцев, еще не чувствуя равновесия, бесконечно падая и поднимаясь, не понимая, как сделать следующий шаг. Собственную физическую слабость, с которой вошел в этот мир, он сумел преодолеть исключительно благодаря несгибаемой воле и уже в школе стал футбольной звездой.

А вот говорить — совсем другое дело. Джо начала общаться даже прежде, чем у нее появились слова для этого, — лепетала звуки, похожие на вопросы. Показывала на предметы, смотрела на меня и произносила «А?» с откровенно вопросительной интонацией, давая понять, что она хочет знать название предмета. Всех предметов. Сказать она пока ничего не могла, но требовала, чтоб я называла — животных, людей, цвета, числа. Она напоминала мне Хелен Келлер в старом фильме «Сотворившая чудо», где Хелен в конце концов догадывается, чему Энн Бэнкрофт пытается ее научить, — что знак «вода» означает именно воду. Она там хватает Энн Бэнкрофт за руку и показывает на окружающие предметы, чтобы учить слова. Вот так и Джо. К двум годам она уже не просто говорила фразами — она говорила целыми абзацами. Весь день напролет. Мне, с моим менее-чем-терпеливым нравом, порой с трудом удавалось сдержаться и не рявкнуть на нее, чтоб заткнулась. Она никому не давала слова вставить! Я даже шутила, — что моим бедным ушам нужен холод на ночь, чтобы унять зуд от болтовни Джо.

Единственный, кто никогда не уставал от лепета Джо, это ее отец. Удивительно, ведь сам он не слишком разговорчив; вполне можно предположить, что и чужой треп терпеть не станет. Но стоило Джо научиться говорить, как Джейк буквально воскрес. Как отец и как муж. Ее голосок сгладил всю неловкость между нами. Она назвала Джейка папой, и наш брак обрел реальность. Он слушал ее бесконечные монологи, одобрительно кивая. И это рассеяло последние мои сомнения.

Даже мама, не поднимавшая опасной темы с того дня, как Джейк появился в доме, потеплела к нему. Как-то мы с Джейком вместе меняли детям подгузники — работали как одна команда, успокаивая близнецов и улыбаясь несмотря на то, что те вопили во всю мощь легких. Мы не заметили, что вошла мама и ласково наблюдала, как мы все вчетвером валяемся в обнимку на диване. Неожиданно — для нас — она произнесла:

— Цени такие моменты, Энджи. Не принимай их равнодушно, как должное. Детишки-то и не вспомнят ничего, когда вырастут. Да им и не положено. Их дело — расти, взрослеть и строить собственную жизнь. А ваше дело — помнить.

Я прикусила язык, не став припоминать, как она ворчала на меня за неблагодарность.

Отношения у нас с мамой никогда не были простыми, некоторых тем мы не касались, особенно после моего побега. Я говорила себе, что буду совсем другой матерью, и это еще больше увеличивало разрыв между нами. У моих детей был отец — добрый христианин, заботливый глава дома, который мы вместе создавали; он ненавязчиво руководил нашей жизнью, как и положено мужчине. А я старалась быть доброй женой, относилась к нему с таким уважением, которое не могла и заподозрить в себе в момент нашей встречи. Мы впервые остались по-настоящему вдвоем, как муж и жена, только сейчас — если не считать тех нескольких недель, когда дети работали в Африке. Но это не в счет, они ведь вернулись. Кто знает, чем сейчас все закончится?

Звонок в дверь. Это мама — как всегда, неожиданно, прямо из аэропорта, неизвестно откуда на этот раз.

— Он уехал? — Она слегка задыхалась, как после бега.

— В учебный лагерь. Звонил, сказал, что все нормально. (Голос Криса по телефону звучал как чужой.) Как будто по бумажке читал. Как робот.

Мама кивнула. Она прекрасно понимала, о чем я. Уже проходила через это раньше, с человеком, который был моим отцом. Но когда дело касается твоего ребенка — это совсем не то же самое.

— А что Джо?

— Нормально. Думаю, волнуется за Криса.

— Она обсуждала с тобой свои планы? Что она намерена делать после окончания учебы?

— Стать миссионером, как ты. — Я не смогла скрыть досаду в голосе.

— Уже нет.

Вот это странно.

— Она не рассказала тебе о работе, на которую подписалась?

— Работа? Но она еще учится. Думаю, со временем все расскажет.

Тут-то я и поняла, что не имею никакого права заноситься перед матерью — при таких отношениях между мной и Джо. Моя дочь предпочитает обсуждать важные вопросы с ней, а не со мной. Три года назад Джо, вызывающе вскинув голову, сообщила мне, какие языки намерена изучать, и явно ждала, что я начну возмущаться. Но я промолчала. Она учила его языки, Садига. И я не желала знать почему.

— Я беспокоюсь, — продолжала мама. — Ты должна поговорить с ней, Энджи.

— Ты вернулась раньше. — Я налила кофе и попыталась сменить тему. — Напрасно не сообщила, я бы встретила тебя в аэропорту.

— Может, хватит, Энджи? — резко бросила мама. Я сразу и не поняла, о чем это она. — Я не осуждаю тебя за то, что ты злишься на меня. Ты с детства несешь это бремя на своих хрупких плечах — с того самого времени, как я пошла учиться на медсестру и в итоге сумела выбраться из мрачной пропасти, в которую рухнула после ухода твоего отца. Я моталась по странам и континентам с миссией, а ты сердилась все больше и больше. Я знаю, что была не самой лучшей матерью, Энджи. С годами я исправилась, но ты предпочла не замечать перемен. Ты настолько поглощена ролью матери, что не позволяешь мне стать твоей матерью. Но ты и вправду хорошая мать. Да, я никогда не произносила вслух таких слов, но всегда понимала это. Ты — полная противоположность мне. Ты сосредоточена на детях, всегда присутствуешь в их жизни. Я помню, как в их детстве ты, даже посреди общей беседы, оборачивалась и отвечала на детские вопросы, которых никто кроме тебя и не расслышал, — а для тебя дети всегда были на первом месте. Но сейчас — любому дураку это очевидно — между тобой и Джо что-то произошло. Что бы это ни было, Энджи, не позволяй процессу зайти далеко. Не позволяй, чтобы получилось, как у нас с тобой.

Я прикрыла глаза, пытаясь сдержать слезы.

Мама вздохнула:

— Я не сообщила, что возвращаюсь, потому что некогда было, Энджи. Я очень спешила, все бросила, узнав про Криса. Я вернулась ради тебя, Энджи. Чтобы быть рядом столько, сколько потребуется. Сколько ты захочешь.

Не открывая глаз, я прошептала:

— Я до смерти напугана, мам. Не хочу, чтобы он шел на войну.

— Знаю, детка. — Она обняла меня, повернула лицом к себе и долго гладила по голове — именно так, как мне нужно было — отчаянно необходимо — много лет назад, когда я убежала из дома.

Часть 2

Джо

Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась.

Псалом 38, стих 3

Домой из аэропорта я приехала глубокой ночью. Ввалилась в квартиру, швырнула чемодан и пинком захлопнула дверь. Рухнула в постель в очередной наивной попытке уснуть. И в очередной раз не смогла — после таких операций сон невозможен. Промаявшись пару часов, побрела на кухню за чаем и за едой — я проголодалась. Еды, разумеется, не нашлось, и пришлось рыться в чемодане, отыскивая мюсли-батончик.

Дожидаясь свистка чайника, я начала разбирать почту, заботливо сложенную соседкой; милая женщина в мое отсутствие заодно поливала цветы — буйно разросшуюся зелень. Колин — просто сокровище, секретарша на пенсии, проработавшая всю жизнь на разных конгрессменов на Холме, она бдительно хранила мои интересы, проводя в моей квартире, пожалуй, больше времени, чем я сама.

Чайник вскипел. Я бросила чайный пакетик в кружку и, прихватив батончик, вернулась в гостиную. Включила телевизор. Выругалась. Белая рябь на экране. Должно быть, не оплачен счет за кабельное телевидение. И ведь уже не в первый раз — вечно забываю подписаться на автоматическую онлайн-оплату.

Устало запрокинув голову на спинку дивана, попыталась припомнить, что у меня имеется из фильмов. В сумке болтается телевизионная драма на урду, прихваченная в аэропорту Карачи. Но это работа — чтобы поддерживать язык в рабочем состоянии, во избежание неожиданностей в ходе операций. Отличный урду, без всяких субтитров. Многочасовая драма, сложные диалоги — тяжело в учении, легко в бою. Раньше мне очень нравилась экранизация «Источника» Айн Рэнд. Можно, конечно, поставить диск с телешоу на арабском, но и на это нет настроения.

На часах 4.45 утра, значит, на Западном побережье 1.45. Дэн давно спит. В прошлый раз, когда я позвонила среди ночи, он просто взбесился. В самом начале наших отношений он был влюблен в сам звук моего голоса, готов был просыпаться в любое время, лишь бы слышать его и разговаривать. После колледжа я переехала в Вашингтон, а он вернулся в Калифорнию, в Лос-Анджелес, и наша связь — приятная, целомудренная и христианская, практически без чувственной составляющей — оставляла все меньше шансов поближе узнать друг друга. В прошлом году он попытался было углубить отношения, даже заговаривал о браке.

Дэн требовал взаимных обязательств, но моя работа не позволяла строить какие-либо планы. Непонятно, как я вообще так долго продержалась. Уф, хорошо, что все закончилось. Я откусила от батончика, хлебнула чаю, а мысли по-прежнему блуждали вокруг событий минувшей операции.

Когда разведывательная служба «Артемида», частная оборонная структура, на которую я работала, пригласила меня по рекомендации профессора Кроули, я думала, что вместе со славными парнями буду ловить террористов, убивающих мирных американцев. Буду помогать в расследованиях и допросах, и плохие парни никогда больше не нападут на нас. Я не знала тогда того, что знаю сейчас: граница между добром и злом слишком размыта. Гораздо более отчетлива иная граница — между мы и они. Да, мы вынуждены были делать то, что делали. Но в душе моей было нечто такое, что дезориентировало и затрудняло роль, которую я вызвалась играть, мешало сохранять отстраненность — от того, что я видела, частью чего стала.

Я видела этих людей ’ — в капюшонах или с завязанными глазами; наблюдала, как вздрагивают они от клацанья ножниц, вспарывающих их одежду, пока им в уши не втыкали заглушки. Людей, лишенных зрения и слуха. Избитых, закованных в кандалы и цепи. Накачанных транквилизаторами — через прямую кишку. Страдающих недержанием.

Я видела такое всего несколько раз. В процессе «первоначальной подготовки» мне приходилось участвовать лишь в случае крайней необходимости. Оглушительная музыка, бесконечные приказы встать, сесть, ухватиться за решетку камеры. Боль и унижение не нуждаются в переводе. Иногда задание группы состояло в том, чтобы схватить людей на улице, доставить их в тюрьму в отдаленной стране, где они никогда не бывали и которой никогда не увидят. В другой раз нужно было только перевезти заключенного. Забрать его из одного круга ада и переместить в следующий. Часто, слишком часто объект бывал слом лен еще до того, как попадал в наши руки. Но порой я становилась свидетельницей процесса: на моих глазах человек терял способность сопротивляться. Однажды мы забирали арестанта из места, куда сами же доставили его несколько недель назад. Это был совершенно другой человек. И разница — ментальная и физическая — оказалась ужасной. Члены группы фотографировали — они всегда фотографируют. Увидев следы на его теле, я содрогнулась. Порезы и ожоги.

Не на такую работу я подписывалась. В начале моего последнего семестра в чикагском колледже профессор Даннетт, преподаватель урду, пригласил меня к себе.

— Интервью с теми агентами, которое устроил Кроули, — вы приняли предложение, Джо?

— Да. — Я удивилась, что он в курсе дела.

Он помолчал, задумчиво опустив подбородок в сложенные ладони.

— Не уверен, что эта работа подходит вам, Джо.

— Но… я просто хочу быть полезной своей стране. Чем могу.

— Вам объяснили, чем именно придется заниматься?

— Я буду работать переводчиком, — кивнула я. — По контракту с правительством. Им действительно не хватает людей. Во всех сферах. А я владею двумя редкими языками.

— Но что именно вы будете переводить? Прямо на поле боя?

— Нет. Разведывательная деятельность. Сейчас они проверяют мое прошлое. Для получения допуска к секретной работе. Это займет не меньше полугода, так что к работе я смогу приступить после получения диплома.

Мне не терпелось начать, и в эти последние месяцы я намеревалась втиснуть все, что еще не успела доделать.

— Разведывательная деятельность? То есть бумажная работа? Переписка? Или… непосредственные контакты?

Я пожала плечами.

— Вы ведь не собирались заниматься ничем подобным, Джо. Я помню, какие курсы вы изучали, и полагал, что в ваших планах — миссионерская деятельность.

— Именно так. Вот только миссия отныне изменилась.

Все менялось, и я тоже. Я понимала, что в этом грандиозном карточном пасьянсе я — никто. Всего лишь переводчик. Словарь в облике человека. Так я убеждала себя в самом начале, пытаясь избавиться от чувства ответственности за то, в чем принимала участие. Но закавыка в человеческой составляющей. Словарь в облике человека.

Мне не пришлось работать ни в одном из знаменитых мест — Гуантанамо, Баграм или Абу-Грейб. Моя деятельность проходила в тени. Сначала в тюремных камерах Пакистана. Иногда — в номере отеля. Разные страны, разные места — секретные явки. Названия некоторых из них уже начали появляться в газетах. Африка, Азия, Восточная Европа, прекрасные острова в Индийском океане.

В Пакистане я бывала не единожды. Чаще на севере, но и в Карачи тоже. Всякий раз, приземляясь в родном городе Садига, я вспоминала о нем. Глядя в иллюминатор на огни Карачи, я думала, не здесь ли он сейчас. По пути из аэропорта на секретную квартиру и обратно я разглядывала город сквозь тонированное стекло, как женщина сквозь покрывало паранджи, — урывками, частями, всегда в спешке, обычно в рассветные часы. Не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть то же самое при дневном свете.

Языковые навыки мои использовались довольно узко: я задавала вопросы, раз за разом, одни и те же. Переводить такие же одинаковые ответы и заявления не составляло труда. «Я не виновен. Нет! Это неправда. Это ложь. Кто вам это сказал? Я не знаю. Не понимаю, о чем вы говорите. Я не террорист. Я не плохой человек. Я хороший человек». Рыдания и крики я переводить не умела. Да и нужды в этом не было.

Откуда я могла знать? Плач и мольбы звучат одинаково, говорит человек правду или лжет. Люди, с которыми я работала, тоже не могли различить истину и ложь. Но думали, что могут. Они полагали, что боль и смятение отфильтруют правду. И щедро предлагали то и другое. Вместе с угрозами. Напоминая о детях, женах, родственниках, оставшихся на свободе.

Однажды я участвовала в допросе двух маленьких мальчиков. Шести и восьми лет. Отец их был крупной добычей. Задание состояло в том, чтобы получить от детей сведения, которые помогут убедить их отца, что они у нас и их жизнь в опасности. Их мать мы тоже задержали. Я изо всех сил старалась понять мальчишек и чтобы они поняли меня, но я не привыкла разговаривать с детьми. Никогда не забуду ужас на их лицах.

Когда мы закончили, дежурный офицер, посмотрев на меня, сказал:

— Не поддавайтесь очарованию этих наивных детских глазенок. Их отец — убийца и чудовище. А они — будущие убийцы. И не стоят слез, которые вот-вот прольются Из ваших девичьих глаз.

Я растерянно поднесла ладони к лицу. Надо же, а я и не заметила. Настолько была сосредоточена на выполнении задания — окаменела и застыла, полностью отстранившись от источника собственных слез.

На самом первом задании мои сослуживцы — правительственные чиновники, не военные — припомнили старую шутку: «Если мы расскажем тебе, на кого работаем, нам придется тебя убить», как будто и так не было понятно. Накануне вечером, в барселонском отеле, руководитель группы забросал меня советами:

— Не покупайся на все то дерьмо, которым они будут тебя пичкать. Они будут рыдать, орать, что ни в чем не виноваты. Взрослые мужики. Будут рыдать и вытирать сопли. Будь к этому готова. Они будут рассказывать душераздирающие истории. Про то, какую чудовищную ошибку мы совершаем. Помни, это не твоя забота. Твое дело — переводить. Объяснить им то, что мы велим сказать. И пересказать нам их ответ.

Остальные кивали, прикладываясь к стаканам с выпивкой. Я, широко раскрыв глаза, потягивала свою кока-колу и пыталась подготовиться. Утром за завтраком я предложила помолиться за успех нашей миссии. Парни дружно кивнули в знак одобрения. Я прикрыла глаза, склонила голову и заговорила:

— Господи, мы просим Тебя не оставлять нас, сопровождать в нашем задании, позволить нашим рукам стать Твоими руками, нашим словам — Твоими словами, свершить свой труд в согласии с Твоей волей. Во имя Иисуса, аминь.

«Аминь», — отозвались остальные. Здоровенные крепкие парни, не дураки выпить, перемежающие речь матом, доверились мне, вслушивались в мой дрожащий, напуганный, что-же-будет-дальше голос. После того первого задания я, глядя на них, вспоминала, на что способны эти люди. И сожалела о совместной молитве с ними. Но перед следующим заданием меня вновь попросили о молитве, а потом еще и еще. И я соглашалась, всякий раз не уверенная, что поступаю правильно.

Вы можете подумать, что я попросту не гожусь для этого дела. Не знаю, что можно сказать обо мне на том основании, что эти люди приняли меня в свой круг. Я ведь даже не лучшим образом справлялась со своей работой, не так хорошо, как местные контрактники — блестящие переводчики, по сравнению со мной. Думаю, мне гораздо больше доверяли. Просто потому, что я была не местной.

Несмотря на психологическую накачку и молитвы, и в тот первый раз, и впоследствии, невозможно подготовиться к таким операциям, как наши. Даже после дюжины миссий. Каждая из них была записана. Иногда в прямом смысле — на камеру, которую держал один из парней в маске. Но чаще — в моей памяти. В голове у меня скрывался виртуальный кинотеатр, где прокручивались одни и те же сцены. При этом я сама могла спокойно смотреть дома телевизор, хохотать над комедией. Или обедать с друзьями. Или слушать по телефону рассказ Дэна о прошедшем дне. Постоянным фоном шли кадры моего внутреннего фильма.

Как все же забавляется со мной память. В воспоминаниях точка зрения меняется. Маска, которую все мы надевали на время операции, соскальзывает, открывая меня натиску боли, ненависти, ярости тех, кого мы допрашивали. Но на лицах людей, вместе с которыми я работала, остаются все те же маски. В итоге мои ночные кошмары населяли лица насильников в лыжных масках, с ледяным злобным взглядом; они смотрят на меня, на заключенных, утративших человеческий облик. От этого кошмара я временами не в силах избавиться — как сейчас, дома, когда свежие воспоминания занимали место рядом с коллекцией прежних.

Четыре часа спустя зазвонил телефон.

Мой босс.

— Ты в порядке?

— Все нормально.

— Срок твоего контракта официально истек.

— Я в курсе. Два года позади. В забавах время летит незаметно.

— И?

— И — что?

— Брось, Джо, — устало вздохнул он. — Как насчет продления? Ты сказала, что подумаешь.

— Это ты сказал, что я должна подумать. Я сказала, что мне это неинтересно.

Еще один тяжкий вздох.

— Дело в деньгах? Я уполномочен предложить повышение.

— Нет, это не имеет отношения к деньгам.

— Перестань, Джо. Ты же понимаешь, это очень важно, ты нам необходима.

— Я не хочу этим заниматься. Я говорила тебе.

— Послушай, понимаю, это плохая шутка, но кто-то должен это делать. Это вопрос национальной безопасности.

Я решила, что лучшим ответом будет молчание. Он еще некоторое время побушевал, не замечая, что спорит сам с собой, пытаясь убедить меня передумать. Но в конце концов сдался, не преминув, правда, напомнить, чтобы я не забыла позвонить, если вдруг изменю решение.

Я слишком устала, чтобы подниматься с дивана, но была слишком издергана, чтобы повторять попытки уснуть. Чуть позже звякнул ключ, поворачиваясь в замке, чья-то рука включила свет.

С новой пачкой почты в руках на пороге появилась Колин, заметила меня и от неожиданности вскрикнула:

— Ой! Господи, вы напугали меня, Джо!

— Простите, Колин.

— Я не знала, что вы дома. Вот тут вчерашняя почта.

— Спасибо, Колин, заходите.

Колин положила почту на стол, прошла в гостиную.

— Когда вы вернулись?

— Вчера, очень поздно. Спасибо еще раз, Колин. Вы обо всем позаботились — цветы просто великолепны. Если бы я сама поливала их, думаю, они выглядели бы гораздо хуже.

— Это потому, что я с ними разговариваю. А вот вы выглядите утомленной.

— До мозга костей. Слишком устала, чтобы шевелиться. Хочу просто сидеть и ничего не делать.

— Бедная девочка! А вам, наверное, скоро опять на работу?

— Нет. Я уволилась.

— О. — Пауза. — Я положу ключи на стол, хорошо?

— Не стоит. Оставьте их у себя, Колин, если не возражаете. На следующей неделе я уезжаю домой, в Калифорнию, на День благодарения.

— Чудесно. Вы ведь давно не навещали родных, верно?

— Несколько месяцев. Но и тогда приезжала всего на пару дней, когда брат вернулся из Ирака. На этот раз планирую задержаться подольше. А может, и вообще окончательно перееду, чтобы растянуть сбережения, я ведь отныне официально безработная. А вы куда-нибудь собираетесь, Колин?

— Нет. Ко мне приедут дочь с детьми.

— О, так вам понадобится место для них. Не стесняйтесь, пользуйтесь моей квартирой.

— Благослови вас Господь, Джо.

— Я серьезно.

— Правда? Отличная мысль. Если не поместимся у меня, я обязательно воспользуюсь вашим предложением. Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда. Но если нет — передавайте от меня привет вашей семье. А брата крепко-крепко обнимите от моего имени!

— Обязательно.

Колин как-то видела Криса, он заезжал ко мне, еще до Ирака.

— Ну, увидимся. — Колин умчалась, унося с собой энергию радости.

Я просмотрела почту, достала чековую книжку, проверила счета. Позвонила в телевизионную компанию. Если бессонница затянется, мне понадобится кабельное телевидение.

День прошел. Я выбралась в магазин за продуктами. Позвонила Дэну. И маме с папой, и Крису. Мама всегда серьезно относилась к Дню благодарения. А нынче, впервые за долгое время, соберется все семейство. Приедет из Лос-Анджелеса Дядя Рон с семьей. Бабушка Фэйт вернется из очередной поездки — она сидела дома с того самого времени, как Крис отправился в Ирак, и вплоть до его возвращения.

К вечеру я разобрала вещи, затолкала новые диски с фильмами на урду и арабском в шкаф к остальным, прибралась, стерла пыль со всех горизонтальных поверхностей, постирала. Приняла горячую ванну. Сварила себе какао. И вновь устроилась на диване, с книжкой в руках. Но вскоре отложила ее, устав сражаться с собственными мыслями.

На этот раз сценарий изменился. Вместо целого парада образов — всего одно изумленное лицо. Его трудно было забыть из-за множества причин. В одном из домов Карачи мы рассчитывали поймать крупную рыбу — эту операцию даже показали в новостях. Все, схваченные там, представляли собой значительную ценность, и наши не скрывали радости. Арестовали нескольких действительно плохих парней. Большинство же просто застрелили во время рейда, а власти Пакистана не проявили никакой озабоченности по этому поводу. Остальные достались нам израненными и контуженными. Этот парень был ранен в бедро. Вдобавок его страшно избили. Он не мог ходить, его приходилось поддерживать с двух сторон.

Фазл; наши парни прозвали его Фаззи — сначала за глаза, а потом и в открытую. Это противоречило протоколу. Задержанных полагалось именовать лишь по номерам. Но в случае с Фаззи именно это правило всеми дружно нарушалось. Он был всего на несколько лет старше меня. И кое-что из его бормотания, обращенного скорее к самому себе, чем ко мне, задело натянутую струну воспоминаний — как déjà vu. Драматическое совпадение. Но оно должно было произойти.

И не имело отношения к тому, что хотели слышать члены нашей группы.

Мы вообще сомневались, нужен ли он нам. Мы совершали обычный предварительный обход камер тюремного блока в Карачи. Самая крупная рыбина, человек, чье имя появилось даже на первой полосе «Нью-Йорк таймс», говорил по-английски, так что меня к нему не вызывали. Мы задержались у камеры Фаззи, выясняя, что он делал в захваченном спецназом доме.

Один из пакистанских агентов пояснил, указывая на парня, которого вскоре все будут звать просто Фаззи:

— Этот не в себе. (Мы молча ждали дальнейших объяснений.) Он… у него плохо с головой. Идиот. Тхуповат. Как ребенок, Говорит, что он просто привратник. У него, не было оружия. Остальные говорят то же самое.

— То есть этот парень — охранник? — уточнил один из наших. — Да это его слабоумие — просто трюк. Обычные их штучки. Прикидываются, будто ничего не знают.

— Он не прикидывается, — покачал головой пакистанец. — Говорю вам, он точно тхупица. Вы ничего не добьетесь от бедолаги. Он не из этих. — И махнул рукой в сторону камеры, где сидели главари. — Он пакистанец, не араб.

Шеф группы некоторое время нерешительно разглядывал Фаззи. Обычно местные агенты не пытались разубеждать нас. Пакистанцы рады были отдать нам как можно больше заключенных. Прекрасный способ делать деньги, передавая террористов на попечение щедрых американских налогоплательщиков.

— Мы должны быть крайне внимательны, — произнес наконец шеф. — Нам все время твердят, что мы доставляем чересчур много бесполезного материала.

И тут я нарушила еще одно неписаное правило, произнеся вслух слово, о котором мы и помыслить не могли.

— Вы хотите сказать, что они… невиновны?

— Этого я не говорил! — рявкнул он.

— Послушайте, — вмешался один из спутников, — у нас приказ. Была крупная операция. Каждый обитатель этого дома может оказаться полезным. Даже этот жалкий идиот.

Вот так все и вышло.

Я переводила допросы Фаззи. Если он и прикидывался, то невероятно талантливо.

О чем бы его ни спрашивали, он всегда начинал с самого начала, причем лепетал настолько тихо, что приходилось склоняться к нему, чтобы расслышать.

— Когда я был маленьким, — бормотал он, — моя мама умерла. Мы были в большом городе. И она умерла. Я остался совсем один.

— Какого черта он там бормочет? — взорвался следователь — из тех, с кем я особенно не любила работать.

— Он говорит, что его мать умерла, когда он был совсем маленьким.

— Я что, по-вашему, долбаный Фрейд? Мне насрать на его мамашу. Спросите про его шефа. Спросите, встречался ли он с бен Ладеном.

Я подчинилась. Но Фаззи начал сначала, все так же еле слышно:

— Когда я был маленьким, моя мать умерла. Я был очень, очень маленьким. Мы были в большом городе. Очень большом. Мы вышли из дома. И она умерла. И я остался совсем один.

Следователь пришел в ярость. Фаззи здорово досталось от него. Но ничто не могло заставить его свернуть на интересующую военных тему. Нет, он вовсе не отказывался сотрудничать. Он, кажется, действительно не понимал, как можно рассказывать с середины. Он вынужден был начинать заново. После того как Фаззи несколько раз наказали за якобы отказ сотрудничать, следователи избрали новую тактику. Бедняге позволили говорить, как он хотел.

— Когда я был маленьким, моя мать умерла. Я был совсем маленьким. Мы были в большом городе. Я остался совсем один. Пришел дядя и сказал, что позаботится обо мне. Он отвел меня в школу.

— Что он сказал? — насторожился следователь. — Что-то про «мадрасса»[69]?

— Да, но это всего лишь «школа». Он говорит, что ходил в школу.

— Ага! Проклятая школа их джихада, вот что это такое! Спросите его! Где находилась эта школа? Выдавали им там оружие?

Я спросила Фаззи о школе, но теперь, из-за внезапного перерыва, он вынужден был вернуться к самому началу.

— Когда я был маленьким, моя мать умерла…

— Господи Иисусе! Этот идиот меня доконает! — Следователь в ярости вскинул кулаки, но почти мгновенно успокоился.

Фаззи же начал по новой. А я продолжила перевод.

— Дядя отвел меня в школу. Я там учился. Но в школе было плохо. Меня били. Я учился читать Коран. Дядя приходил ко мне иногда. Когда он узнал, что меня бьют, он сильно рассердился. Он отдал меня в другую школу. Он говорил, что на самом деле он мне не настоящий дядя. Он платил за мою учебу. Покупал мне одежду и книжки. Дядя был очень добрый. Дядя Шариф Мухаммад.

Я невольно запнулась. Я… я вспомнила имя.

— Что он сказал? — заволновался следователь. — Он назвал имя?

— Да, — нехотя выдавила я.

— Шариф Мухаммад?

— Да.

— Спросите, кто это такой, как они связаны.

— Он говорит, это его дядя, который заботился о нем после смерти матери.

Следователю немалых усилий стоило сдержать новый взрыв эмоций. Злобно выдохнув, он позволил Фаззи продолжить.

— Пойдите спросите его, — говорил Фаззи. — Найдите его. Шариф Мухаммад Чача мне поможет. Он всегда мне помогает, когда люди со мной плохо обходятся. Я знаю, он придет и спасет меня.

Наконец Фаззи добрался до той части своей биографии, которая нас интересовала. Он рассказал, что по окончании школы начал работать. Сменил несколько мест, а потом кто-то устроил его привратником в тот самый дом, что мы захватили.

— Я открывал ворота, когда приезжали люди. И закрывал ворота, когда люди уезжали.

— Какие люди?

— Не знаю.

Это было пределом мыслительных способностей Фаззи. С этого места он мог только вернуться к исходному пункту.

— Когда я был маленький, моя мать умерла…

Когда Фаззи во второй раз дошел до настоящего момента, следователь задал еще несколько вопросов, гораздо более мягким тоном, чем прежде. Прежде всего о заинтересовавшем их имени. Шариф Мухаммад.

Но Фаззи повторял, что это его дядя. Не настоящий дядя. Дядя, который о нем заботился.

Я нарушила правила еще раз, задав вопрос, не исходивший от следователя.

Тот злобно рявкнул:

— О чем это вы его спрашиваете?

— Я спросила, как умерла его мать.

— Только не провоцируйте опять этот бред! Кому какое дело до его проклятой матери? — Но тут же уточнил: — Ну и что он говорит?

Еще тише, чем Фаззи, я прошептала:

— Он сказал, что ее сбила машина.

Я продолжала работать, но мыслями уже была далеко. «Этого не может быть», — твердила я себе. Говорят, мир тесен. Но в Карачи четырнадцать миллионов жителей.

Это не может иметь отношения к Садигу. К моим карим глазам и истории, что кроется за этим.

От Фаззи все-таки отстали, но на свободу его не выпустили. Отправили в Гуантанамо-Бэй. А я осталась по уши в этом дерьме, размышляя о совпадениях, которые в моей системе ценностей называли словом Провидение, — Божественный план устройства Вселенной.

Через два дня мой начальник — бывший — позвонил опять:

— Что за игру ты затеяла, Джо?

— Не понимаю, о чем ты.

— Не пудри мне мозги! В Конторе получили запрос на доступ к секретным материалам, они начали проверять тебя и обнаружили, что ты работала у нас! Был жуткий скандал!

— Ах, вот как.

— Слушай, Джо, я понимаю, тебе несладко пришлось. Но это не причина переворачивать жизнь с ног на голову.

— Полагаю, вас это никоим образом не касается. Я приняла решение давно и подала заявление несколько месяцев назад.

— Нет, Джо, я этого так не оставлю. Нервный срыв — это одно. Но нельзя окончательно сходить с ума.

— Я вовсе не сошла с ума. Скорее, наоборот, обрела его. И нет у меня никакого нервного срыва. Я спокойна как никогда.

— Погоди. Понимаю, мы все возились в дерьме, некоторые из заданий были несколько… э-э… необычны. Слишком много Джона Уэйна и недостаточно Джимми Стюарта. Этого требовало время, но сейчас кое-что меняется. Надеюсь. К лучшему. Но ты не можешь все бросить и начать работать на другую сторону!

— Другую сторону?

— Именно так, черт побери, это называется, Джо!

— Я смотрю на проблему иначе.

— Ах, вот как? Что ж, удачи в оплате счетов!

Он явно хотел швырнуть трубку, но с мобильным телефоном этот номер не проходит.

Но кое в чем бывший шеф прав. Новая зарплата составит лишь небольшую часть от предыдущей, солидной страховки тоже не предвидится. Да и сама работа начнется не раньше чем через полгода — мое досье будут тщательно проверять, прежде чем предоставить допуск. Под другим углом зрения. И на этот раз они обязательно будут тянуть резину.

Стандартная Процедура Выжидания. Полезно подумать о таких вещах, прикидывая сумму собственного выкупа.

Следующий звонок поступил уже от моего нового шефа.

— Привет, Джо. Я просто так, поддержать. Запросы мы отправили.

Ее звали Шерил, адвокат.

— Да, я в курсе. Только что звонил мой бывший начальник, жутко орал.

— Правда? Впрочем, случай действительно необычный. Такой резкий поворот — от того, чем ты занималась раньше, к моей деятельности.

— Понимаю.

— Потребуется время, чтобы начать путь заново.

— Я готова.

— Ну и отлично. А что касается… другого вопроса…

Я поняла, что она имеет в виду. Моя новая начальница страдала некоторой паранойей насчет передачи информации по телефону. Она была уверена, что правительство прослушивает все разговоры. И возможно, не ошибалась.

— И что?

— Мы наводим справки, но пока новостей нет.

— Жаль.

— Это почти невозможно, Джо. Как играть в «угадайку». Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Но я все время начеку, разговариваю с остальными адвокатами, может, кто-нибудь слышал… ой… черт возьми… э-э… о нем. Или занимался его делом. Как только что-нибудь узнаю, сразу сообщу. Тут кое-кого выпускали. Тот парень мог быть среди освобожденных. Но имен они не называют. — Если нас действительно прослушивали, Шерил никого не могла обмануть. — Ладно, не пропадай. Я буду тебе писать. И правда, Джо, я с нетерпением жду начала совместной работы.

— Я тоже.

— Надеюсь, это произойдет раньше, чем мы рассчитываем. Хотя и не зависит от нас. В странное время мы живем. Трагическое для каждого, кому есть дело до Конституции. У тебя все нормально с деньгами? Возможно, предстоит период долгих проволочек. Год или даже больше. Если хочешь, могу одолжить в счет будущей зарплаты.

— Пока все в порядке. Спасибо за все, Шерил.

Все недомолвки и хитрости преследовали единственную цель — сообщить мне, что пока не удалось отыскать никаких следов Фаззи. Я искренне надеялась, что он был среди выпущенных на свободу. Разумеется, парня вообще не должны были задерживать. Фаззи и стал одной из причин, по которой я выбрала работу именно с этим адвокатом: предложила свои услуги в качестве переводчика тем, кто зубами и когтями рвался на Гуантанамо, к своим клиентам, которым правительство отказало в праве на защиту. Но конечно, дело было не только в Фаззи. Я хотела попытаться исправить то, в чем участвовала, — не желала больше оправдывать зло благими намерениями. Фаззи лишь олицетворял реальный образ спасения, к которому я стремилась. Я тщательно все обдумала. Потом вытащила лэптоп и еще раз повторила попытку поиска, которую уже предпринимала прежде, после встречи с Фаззи. Насколько легко было отыскать Садига тогда, настолько же бесплодными оказались поиски сейчас. Что ж, существует иной путь. Путь, возвращающий меня к истории, — той истории, от которой я сбежала перед тем, как моя жизнь столь круто свернула с намеченного прежде пути — но уже в ином ракурсе. Стоит попытаться, раз уж история жизни Садига таким причудливым образом сплелась с моей собственной. По крайней мере, это вполне вероятное предположение, если принимать за чистую монету слова Фаззи, — но всегда остается шанс на простое совпадение. Это может оказаться совсем другой человек. Просто с такой же историей. И о нем заботился другой человек по имени Шариф Мухаммад, а не шофер Садига.

Я сняла с полки «Путь пилигрима». С заложенными между страницами рождественскими открытками от Тодда Роджерса. Всегда отдельная для каждого из детей — мамы и Дяди Рона, — все с тем же обратным адресом в Лос-Анджелесе, где мама его отыскала много лет назад. Дядя Рон встречался с Тоддом пару раз за это время, но мама — никогда. И я не собиралась. Моей целью был дом напротив — по описаниям мамы, желтый с белой отделкой. Надеюсь, она все еще живет там. Мать Садига, Дина. Бабушка, с которой я не знакома.

Дина

Для капли верх наслаждения — слияние с океаном.

Страдания, достигнув предела, становятся исцелением.

Галиб

На звонок в дверь я почти не обратила внимания, составляла список покупок. Халяльная[70] индейка, крутоны для фарша, грибы, сельдерей, зефир, ямс, клюква — список ингредиентов для рецепта, который я никак не могу выучить. Первые Дни благодарения мы отмечали, когда Саба стала достаточно взрослой, чтобы желать настоящего праздника с индейкой. И я готовила индейку как салан[71] — кусочки птицы, а не вся целиком, обжаренные со специями: красный перец чили, чесночная паста, имбирь, шафран, кумин и кориандр. Вместо начинки у нас был рис, а вместо листьев салата — качумбер[72]. Мясо индейки оказалось жестким и жилистым — не понимаю, что американцы находят в этой неаппетитной птице. Позже, когда по настоянию Сабы наши Дни благодарения стали более «американизированными», я постепенно полюбила местную еду. Мягкий вкус ее казался любопытным, а стряпать гораздо проще — без долгой подготовки, дыма, чада, обжаривания масалы[73], что требовалось в нашей обычной кухне.

Список я составила, но по магазинам рассчитывала отправиться не раньше вечера. Покупать продукты в Рамазан днем, во время уразы[74], плохая идея. Тележка тут же заполняется кучей ерунды, которая по большей части остается несъеденной. В Рамазан глаза увеличиваются, а желудок-то сжимается. Я вздохнула. Рамазан и индейка. Кулинарный конфликт культур. Интересно, а можно подать фруктовый чаат[75]? А что, если добавить в чаат клюкву? Да, ураза дает о себе знать; надеюсь, очередному приятелю Сабы наше меню не покажется чересчур странным. Прошлый был просто отчаянным парнем, даже решился попробовать ачаар[76], когда Саба привела его к нам в гости на Рождество. Бедняжка осторожно, двумя пальцами, взял кусочек незрелого манго, маринованного в специях, аккуратно обглодал кисловатую мякоть и оливково-зеленую кожицу. Всего один кусочек куриной кхормы[77] — но мгновенно побагровел, закашлялся и едва не подавился. С тех пор я перестала щадить деликатные вкусы Сабиных гостей.

Умар тогда сказал:

— Как будто мало того, что мы вынуждены регулярно знакомиться с новыми парнями, так еще должны страдать от безвкусной еды?

У нас даже появилась своего рода забава. Сколько времени пройдет, прежде чем мальчик попросит воды? Мы с Умаром заключали шутливые пари.

— Ставлю на два кусочка.

— Ну нет, этому не занимать мужества. Думаю, продержится целых пять, — шептались мы, накрывая на стол, пока Саба показывала гостю дом и попутно затаскивала его в свою комнату целоваться.

Когда же за обедом парнишка тянулся за водой, Саба, как я когда-то, поучала:

— Нет-нет, от воды будет только хуже. Вот, лучше возьми йогурт.

А я всегда смеялась — забавно слушать, как твой ребенок повторяет твои собственные слова, усвоенные много лет назад.

Думаю, это единственное, чему Саба от меня научилась. Но я мирилась, это ведь наша дочь — с момента появления на свет и до появления в доме ее ухажеров, да и дальше, пожалуй! Каждый миг жизни с ней был радостью. Но может, хоть этот парень задержится. Я уже жду не дождусь внуков.

Звонок! Уже давно звенит, оказывается. Кто это такой бестактный, чтобы прийти без предупреждения? Или коммивояжер, или Свидетели Иеговы. У нас дома все всегда приходили без предупреждения. Хотя в последние годы в Пакистане меня никто не навещал. Поэтому здесь я поначалу открывала двери всем подряд. Даже приглашала в дом Свидетелей Иеговы. Но потом стало неудобно.

Любой, кто настолько уверен в себе и своих убеждениях, рискует попасть в неприятности. Сознаюсь, я восхищалась упорством этих людей, которые, зная, что, разглядев их в дверной глазок, хозяева яростно зарычат, все же не отступали: они звонили, стучали — понимая, что откроют им лишь отчаянно одинокие.

Впрочем, это могла быть посылка. У «Амазона» теперь есть курьерская доставка.

На пороге стояла молодая женщина. Никаких свертков в руках, никакой формы и квитанций. Брошюр и памфлетов тоже не наблюдается. Но было нечто в ее облике, что мгновенно меня успокоило, несмотря на отсутствие упомянутых вещей. Она пришла не для того, чтобы продать мне что-то. Она пришла получить.

Девушка сообщила, что она дочь Анжелы, — несколько неуверенно, с легкой вопросительной интонацией, словно сомневалась, помню ли я, кто такая Анжела.

— Дочь Анжелы?! О, входите, входите, — пригласила я. Анжела. Вот почему девушка показалась мне странно знакомой.

Она представилась как Джо. И замолчала, ожидая, что паузу заполню я. Я уступила, делая вид, что не замечаю односложности ее ответов — когда она вообще отвечала словами. Она разглядывала комнату и меня, мне даже стало неловко.

— Как поживает ваша мама? Хорошо себя чувствует? Она была очаровательной девушкой. Такой милой. Вы приехали навестить деда? Он живет вон там, через дорогу. Нет? Ко мне? Как это мило!

Я предложила ей сесть и продолжала, старательно скрывая раздражение, ведь девица только кивала, практически не произнося ни слова:

— Мы с вашей мамой были добрыми подругами. Каждый раз, приходя в библиотеку, я вспоминаю о ней. Она ведь работала в библиотеке, когда жила здесь, знаете? Она вам рассказывала? Да, мы дружили… Не хотите чаю? Мама рассказывала вам о моем чае, а? Тогда давайте я поставлю чайник, а вы посидите пока, я сейчас вернусь.

Я не пригласила ее в кухню со мной, как сделала бы при обычных обстоятельствах. С матерью Джо именно в кухне мы провели большую часть времени. Но в этом визите, в самой Джо что-то меня очень смущало. Едва отворилась дверь, я почувствовала себя объектом пристального наблюдения — каждое мое слово оценивалось и анализировалось. Не думаю, что она делала это осознанно — настороженно сохраняла дистанцию. Но все же странно. Явилась сюда, ко мне. «Зачем? Кто я ей?» — мучилась я вопросами, автоматически совершая привычные движения. Вскипятила воду, приготовила чай, нимало не беспокоясь, что гостья осталась без внимания, хотя обычно я не позволяла себе так нарушать правила вежливости.

Поставив перед ней поднос с чаем, я не стала объяснять, почему не пью сама, а в ответ на ее вопрос просто сказала, что уже пила чай сегодня. Не стоило вдаваться в подробности относительно моего поста. Это, полагаю, только усилило бы отчуждение между нами. И без того уже заметное.

— Вы не похожи на мать, — заметила я. И тут, едва произнеся эти слова, поняла, что показалось мне странным. Странно, что девушка кажется знакомой, но при этом совершенно не похожа на свою мать.

— Нет. — Она отпила глоток и спокойно сказала: — Я похожа на вашего сына.

Хорошо, что я постилась и в руках у меня не было чашки с чаем. Я бы обязательно выронила ее, и та разлетелась бы на множество осколков, как в индийской мелодраме.

Я долго, очень долго молчала — вспоминала, как Саба, ей тогда исполнилось восемь, рассказывала, что видела Садига в машине Анжелы. Я еще удивилась тогда, ведь ни он, ни она ни разу даже не намекнули, что дружат. Потом спросила:

— Садиг знает?

— Я встречалась с ним несколько лет назад.

— Он мне не рассказал.

Глупо прозвучало. Можно подумать, он вообще о чем-то рассказывает. Как будто я была той, кому он доверял, с кем делился своими тайнами; сын, при упоминании имени которого сердце мое по сей день разрывалось, как в тот день, когда мы расстались. Да, внешне у нас были нормальные отношения — лучше, чем прежде.

— Он куда-то собирался уезжать, когда мы виделись, — сказала Джо. — Вы не знаете, где он сейчас?

— Уезжать? Пожалуй, он всегда в дороге — туда или оттуда. Редко задерживается на одном месте, даже не успевает осознать, где именно находится. Но месяц назад мы с ним общались. Он здесь, в Штатах, в Бостоне. Но скоро вновь уезжает в Пакистан. У его деда удар.

Я старалась не пялиться на нее в упор, но ничего не могла с собой поделать. Да, девочка говорит абсолютную правду. Достаточно взглянуть на линию подбородка, скулы, глаза.

— Вы его разыскиваете? Хотите встретиться еще раз?

Она кивнула.

— Он… он обрадовался вам? Когда впервые увидел? Вы поговорили?

Еще один кивок:

— Да. Он рассказал о своем детстве. О том, как вы жили вместе. Про дом, террасу и фруктовое дерево. И сказку про обезьяну и крокодила.

— Правда? А я думала, он вычеркнул все из памяти. Считала, что все его воспоминания начинаются с момента нашей разлуки.

— Об этом он мне тоже рассказал. — Тон изменился, мягко побуждая меня продолжить. — Но почему вы расстались? Что стоит за этим?

Этот неприятный вопрос сам Садиг никогда не решался задать, — вопрос, который на время даже подорвал мою веру.

— Вам как рассказать, покороче или подлиннее?

Девушка прикрыла глаза, и это неожиданно поразило меня. Склонила голову, открыла глаза и посмотрела прямо мне в лицо.

— Подлиннее, пожалуйста.

— Но это очень длинная история. У вас есть время?

— Столько, сколько сможете мне уделить.

Перебирая возможные варианты начала, я ухватилась за самый безопасный.

Крокодил и обезьяна. Когда я была маленькой, папа часто рассказывал мне эту историю. Но его версия отличалась от той, что я рассказывала Садигу. В папиной сказке крокодила подбивала к предательству друга, обезьяны, его жадная жена. Она его обманывала, притворяясь больной, чтобы он исполнил ее желание — принес сердце обезьяны, якобы для исцеления. Но финал тот же. Мне было лет восемь или девять — больше, чем Садигу, когда его у меня отобрали, — и я объявила отцу, что мне не нравится эта сказка.

— Это неправильно, — сказала я. — Крокодил сам решил убить своего друга. При чем тут его жена? Вечно во всем обвиняют женщин!

— Вот как? — расхохотался отец. — Вот, значит, какие выводы ты делаешь?

— Ну да. Если мужчина плохо себя ведет по отношению к матери, это его жена виновата. Если мужчина груб со своей женой, виновата его мать. А сам мужчина за что-нибудь отвечает?

— Хм, отличный вопрос. Сказки рассказывают люди. И слушают их тоже люди. То, как человек рассказывает, кое-что говорит и о нем самом. Как и то, что именно он понимает, какие уроки выносит из рассказа, который слышит. А как бы ты рассказала эту сказку, Дина?

— Я? Я бы сказала, что крокодил сам был очень жадный. Что он никогда не был по-настоящему другом обезьяне. Он любил только фрукты, которые она ему давала.

— Ага. Но мне твоя версия не нравится.

— Не нравится?

— Совсем. Для меня прелесть этой сказки как раз в том, что крокодил и обезьяна смогли подружиться, пускай и ненадолго. Они превозмогли свое естество и предрассудки, в которых их воспитывали, — жить в страхе или жить ради потребления — и стали друзьями, несмотря ни на что.

— Но они ведь дружили недолго.

— Верно. Но это не имеет значения. Они ведь дружили. И для меня это самая важная часть сказки, я не хочу ее изменять.

Я поразмыслила минутку и согласилась:

— Ладно. А что, если искусителем крокодила станет его брат?

— Брат? Хорошо, это я согласен принять. Итак, новая сказка про обезьяну и крокодила. Версия Дины Иман.

— И твоя.

— О, ты разделишь славу со мной? Как это мило с твоей стороны, маленькая Дина. Хорошо, «Сказка про обезьяну и крокодила», версия Дины и Игбала Иман. Расскажем вместе? Я начинаю… Однажды…

Оттуда все и пошло. Мы с отцом дали друг другу разрешение изменять старые сказки, подвергать сомнению прежнее понимание. Обезьяны и крокодилы. Страх и жадность. Кто не становился жертвой искушений? И кто сумел подняться над ними?

К девяти годам я привыкла проводить время на террасе нашего дома. В соседском саду росло дерево джамун. Ты киваешь — Садиг рассказывал тебе про дерево? Но я-то говорю про времена задолго до его рождения. Тогда дерево было не таким высоким, а ветви его не такими толстыми. Садиг помнит, как фрукты падали с ветвей, затенявших часть террасы, и ему легко было до них дотянуться. Но в моем детстве верхушка дерева едва достигала края террасы. Чтобы достать плоды, мне приходилось перегибаться через оградку и подтягивать к себе непослушные ветви. Но опасность меня не останавливала. Фрукты были настолько вкусны, что стоили любого риска. И как-то раз, когда все плоды с ближайших ветвей были обобраны, я наклонилась больше, чем следовало, критическая точка была пройдена и закон гравитации вступил в силу. За миг до падения я услышала крик: «Осторожно! Берегись!» Детский голос, из сада внизу. Голос того, кто, оказавшись в нужном месте в нужное время, смягчил мое падение и спас от неминуемой гибели.

Мальчик, года на два старше меня, он играл под деревом и глянул вверх в тот момент, едва успев выкрикнуть предостережение. Я свалилась прямо на него, он своим телом смягчил силу удара, воздух с шумом вырвался из его легких, раздался треск ломающихся костей. Его домашние уже мчались к нам с воплями. «Умар! — кричала его мать. — Умар, сынок! Очнись!» Кто-то оттащил меня в сторону, и я увидела, что мальчик лежит без сознания, а нога и рука у него изогнуты так, что даже смотреть больно. Убедившись, что со мной все в порядке, его повезли в больницу, а меня под присмотром служанки отправили домой. Я жутко страдала от чувства вины, думала, что мальчик теперь наверняка умрет, и все из-за меня. Но нет, обошлось. Через несколько часов он вернулся домой, с загипсованными рукой и ногой. Папа ходил к соседям принести извинения от моего имени.

Вернувшись, он посмотрел на меня, на выражение моего лица и сказал:

— С ним все в порядке. Сломаны рука и нога. Но он поправится.

Я разрыдалась, а отец посадил меня к себе на колени, вытер слезы и даже попытался развеселить.

— Что ж, Дина, вот тебе и новый поворот старого сюжета. Обезьяна свалилась на крокодила, нанесла упреждающий удар, переломала ему кости и напугала, даже прежде чем бедняга успел задуматься о возможности сожрать ее сердце.

Но я разревелась еще громче. Папа же продолжал хохотать, пока я тоже не улыбнулась, поняв, что с мальчиком действительно все хорошо. Когда же слезы и смех стихли, я призналась:

— Я думала, он умер.

— Он тоже так думал, когда пришел в себя. Думал, что ты разбилась насмерть. И очень обрадовался, узнав, что переломал кости не напрасно.

Наши семьи были знакомы и прежде, но впервые общались так тесно. Когда я была маленькой, телефон был один на весь квартал, у наших соседей. И все, кому надо было позвонить, обращались к ним. Хозяйка дома, конечно, не была в восторге, и хотя все пытались заплатить за пользование телефоном, но миссис Юсуф — так звали мать мальчика — вечно ворчала и жаловалась. Если человек говорил по телефону, она стояла почти вплотную, так что слышала каждое слово, и нимало не смущалась этим. Все вздохнули с облегчением, когда и у других жителей квартала, менее злобных и более воспитанных, установили телефоны, но нашей семьи среди счастливчиков не оказалось.

Наши отношения с семейством Юсуф нельзя было назвать дружескими, хотя мы давным-давно пользовались телефоном других соседей, и тот факт, что отец пошел к ним с извинениями, значил совсем немало. Понимаешь, за несколько лет до этого в нашу дверь постучалась юная девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, дочь прачки миссис Юсуф, и спросила, не возьмет ли моя мама ее в домработницы. В то время наша семья переживала период относительного благополучия в череде подъемов и спадов, порожденных деловыми авантюрами моего отца. И мама решила, что пора нанять вторую служанку, в подмогу старой Мэйси, которой все труднее было справляться со стиркой. Девушка прекрасно работала. Пока не наступил десятый день Мухаррама. Ты опять киваешь — Садиг рассказал тебе, что такое Мухаррам? И про суннитов и шиитов? Должна сказать, я очень удивлена. Впрочем, после стольких новостей моя способность удивляться несколько притупилась.

Итак, с наступлением Мухаррама девушка неожиданно попросила расчет. Мама, захваченная врасплох, принялась расспрашивать, в чем дело, не обидели ли мы ее. Девушка сказала, что все хорошо, но она должна, дескать, вернуться в свою деревню по неотложному делу. Каким-то образом мама выяснила, что миссис Юсуф рассказала девушке, что мы шииты.

— Это правда? — хотела знать бедняжка.

Мама подтвердила.

Девочка помолчала, а потом все-таки спросила, нерешительно так:

— Знаете, хозяйка моей мамы, дама из соседнего дома, говорит, что шииты отмечают великие жертвы в Ашуру, десятый день Мухаррама. Это тоже правда?

— Мы вспоминаем этот день, верно, — подтвердила мама. — Битву при Кербеле, когда внук Пророка Хусейн, его семья и близкие были уничтожены войсками тирана Язида.

Новая пауза, а потом безудержный поток слов:

— А еще эта дама хочет, чтобы я работала у них, вместе с мамой. Она сказала маме, что мне опасно тут, у вас, оставаться. Потому что в день Ашура шииты убивают детей. Убивают, варят и едят, как жертвоприношение. Я не поверила ей, Биби, но она все не отставала и все-таки убедила мою мать, и мама очень напугана. Хозяйка наговорила ей жутких вещей про вас, про шиитов. Сказала, что вы вообще не настоящие мусульмане, а порождение дьявола. И что вы едите суннитских детей.

Девушка очень хотела, чтобы ее переубедили. И маме это удалось. В нашей округе порой переманивали слуг. Наверное, миссис Юсуф полагала, что раз мать девушки уже работает у нее, то это дает ей право на интригу. Но злобные наговоры на нас, на нашу веру — это было слишком, выходило за всякие рамки. С тех пор мама при любом упоминании миссис Юсуф поджимала губы и гневно взмахивала рукой в направлении соседского дома, бросая: «Эта ваххабитка»[78]. Знаешь такое слово? Ну да, сейчас это распространенный термин. Для шиитов это слово всегда было эпитетом нетерпимости — так называли особенно враждебных суннитов. Большинство суннитов не из таких. Среди моих школьных подруг и других соседей фанатиков не было.

У истории есть, разумеется, и оборотная сторона. Даже сейчас мне неловко вспоминать, как каждый год в месяц Мухаррам город наполняли пронзительные вопли проповедей, доносившиеся из репродукторов на Солдатском базаре, — от шиитских призывов подскакивало давление у всех суннитов, живших в зоне слышимости. Проповеди откровенно враждебные — лишь слегка завуалированная злоба, направленная против первых трех халифов ислама, которых шииты считали узурпаторами, а сунниты — праведниками. Можешь себе представить? История давностью в тысячу четыреста лет определяет отношения между соседями в двадцатом веке? Нет, ты не можешь представить. Потому что у вас здесь история — мертвая. Она замкнута в учебниках, которые обязаны вызубривать школьники, и о ней мгновенно забывают, захлопнув книжку. В Пакистане каждая беседа, даже самая личная, отмечена трепещущим дыханием прошлого, словно овевающим тебя изнутри; каждое новое поколение заново отстаивает истины, выстраданные много веков назад.

Но я знала только, что противная соседская тетка нас не любит. Об этом и думала, когда на следующий день подглядывала, чем занимается женщина, наследника которой я нечаянно подвергла опасности. Скрывшись за парапетом террасы, я наблюдала, как госпожа Юсуф устроила сыночка в саду и принялась хлопотать над ним, носиться в дом и обратно — приносила то попить, то поесть, то книжку, чтобы он не скучал, то игрушку, чтобы отвлечь от боли в сломанных конечностях. Но он не жаловался. Наконец мамаша скрылась в доме, и мальчишка поудобнее устроился в своем кресле, чтобы вздремнуть, как велели. И тут заметил меня — я не успела улизнуть со своего наблюдательного пункта.

— Ты — девчонка со стены.

— Меня зовут Дина, — хмуро буркнула я. Кто знает, может, мальчишка думает о нас так же, как его мать?

— Привет, Дина Со Стены. Меня зовут Умар.

Умар. Суннитское имя — одного из тех зловредных халифов[79]. Ни один из шиитов никогда не даст своему сыну такого имени. Но говорил он вполне дружелюбно. Поразительно, особенно учитывая, что у него были все причины не испытывать ко мне симпатии.

— Мне жаль, что так получилось.

— Если бы тебе действительно было жаль, ты бы не стояла там, а то мне дурно от одной мысли, что ты опять свалишься.

Я виновато сделала шаг назад.

— Погоди! Вернись, а то теперь мне не видно тебя, Дина Со Стены.

Я подошла поближе, чтобы он мог меня видеть.

— Так лучше. Ну а фрукты достать удалось?

— Прости?

— Дело стоило такого риска, если тебе удалось добыть плоды джамун.

— А, да. Когда я свалилась, в руке у меня была полная горсть джамун. В суматохе я и не заметила, только когда домой пришла, увидела. Я их так сильно сдавила, что сок потек по рукаву. Мама даже подумала, что это кровь.

Он рассмеялся.

— Ты их хотя бы съела?

— He-а, не смогла. Уж очень плохо мне было.

— Да и раздавила все в лепешку.

— Ну да. И это тоже. Больно тебе?

— Чуть-чуть.

— Прости меня, Умар. И спасибо.

— За что это? — нахмурился он.

Я замялась, смущенная пафосом слов, которые все же решилась произнести вслух.

— За то, что спас мне жизнь.

— И что, я правда это сделал?

— Ну конечно! Если бы тебя там внизу не было, я бы упала прямо на землю! И наверняка разбилась бы насмерть!

— Кто бы мог подумать, что я такой герой?

— Герой? Я ничего подобного не говорила.

— Разве?

— Ну да. Ты случайно оказался под деревом. В правильном месте в нужное время.

— Или в неправильном, если принять во внимание сломанные кости. Но если ты так думаешь, значит, нет никаких причин благодарить меня, ведь так? Поскольку ты ничем мне не обязана.

— Э-э… я не это хотела сказать. Я просто имела в виду, что… ну, герой — это тот, кто сделал нечто большее, чем просто стоял под деревом и смягчил чье-то падение. Герой — он должен что-то сделать. А не просто оказаться.

— Откуда ты знаешь, что я ничего не сделал? Я предупредил тебя, так?

— Да, верно.

— И протянул руки, чтобы поймать тебя.

— Правда?

— Не знаю. Но вполне возможно. Да, точно, именно так я и поступил.

— Не верю.

— Ты мне не веришь?! Я спас тебе жизнь — по твоим же собственным словам, — а ты теперь обвиняешь меня во лжи?

На это мне нечего было возразить. В конце концов, я уже поблагодарила его.

— Кроме того, ты свалилась из-за своей собственной жадности. Вообще-то грубо и невежливо, когда человек, который упал с большой высоты, подвергает сомнению слова спасителя. Между прочим, я мог отойти в сторонку. И что бы тогда с тобой было? Лепешка.

— Об этом я не подумала. Тогда, пожалуй, тебя можно назвать героем. За то, что не отошел в сторонку. Если не сделать что-то, тоже считается. — Но я все еще сомневалась. — А почему ты не сделал? В смысле, не отошел?

— Я об этом и не думал. Времени не было. Но даже если бы у меня была возможность все обдумать, я все равно не отошел бы в сторону, Дина Со Стены. Я врос бы в землю, протянул руки и поймал тебя.

— Ладно… Спасибо тебе. За то, что спас мне жизнь.

Из дома вышла его мать, и я почла за лучшее юркнуть в укрытие, услышав:

— Почему ты смеешься?

Я затаила дыхание. Вдруг он меня выдаст и злобная тетка примется ругать за то, что болтаю с ее сыночком — шиитка, которая его покалечила.

— Книжка смешная.

На следующий день в то же самое время он вновь сидел в саду. Когда мать ушла в дом, он окликнул меня, каким-то чудом догадавшись, что я здесь.

— Расскажи мне что-нибудь, Дина Со Стены.

И я рассказала сказку про обезьяну и крокодила. Рассмешила, добавив слова моего папы про то, как обезьяна шлепнулась на крокодила, перепугав и прогнав его. Так началась наша дружба. Мы были детьми, просто соседями. Совсем маленькими, поэтому то, что он мальчик, а я — девочка, он — суннит, я — шиитка, не имело большого значения. Но тем не менее мы были достаточно разумны, чтобы понимать разделяющие нас границы и держать в тайне наши отношения. Без особого успеха, конечно, поскольку большая часть нашего общения проходила на пространстве между моей террасой и его садом и укрыться от наблюдателей не было никакой возможности, разве что мне постоянно нырять за парапет, что со временем я научилась делать довольно ловко. Однажды я замешкалась и успела заметить выражение лица его матери — ледяная ненависть. Вполне достаточно, чтобы впредь прятаться шустрее.

Обычный распорядок дня Умара ничем не отличался от жизни остальных мальчишек нашего квартала. Будучи мальчиком, он не был заперт в границах своего дома. Мальчишки могли бегать по улице, кататься на велосипеде, играть в крикет. Умар, конечно, был еще слишком мал, чтобы самостоятельно ездить на автобусе или рикше, ходить в кино и гулять по городу, как взрослые мальчишки. Но я-то могла без родителей ездить только в школу и обратно — на двухколесной тонге[80], которой правил специально для этого нанятый извозчик, — и всегда в сопровождении Мэйси. Мой мир, девчоночий, был гораздо меньше, чем его. Но теперь Умар тоже вынужден был торчать дома. И единственным товарищем ему оказалась я. К тому времени, как Умар выздоровел, наши ежедневные разговоры превратились в привычку. Он вернулся в свой большой мужской мир, но по-прежнему проводил дома все послеобеденное время. Со мной. Несколько месяцев никто ничего об этом не говорил. Но постепенно наша с Умаром дружба стала постоянной темой бесед моих родителей — бесконечные споры, все время сводившиеся к одному и тому же, с чего бы ни начинались.

— Дочь отбивается от рук, и ты ни слова не говоришь! Скоро все соседи только об этом и будут судачить! Это необходимо прекратить. Пока эта вахаббитка не нашла повод еще в чем-нибудь нас обвинить, — начинала мама, обращаясь к газете, которую отец держал перед собой. Она ждала ответа, постепенно теряя терпение. Не получив желаемой реакции, она продолжала, гораздо менее сдержанно: — Меня кто-нибудь слушает?!

— Я слушаю. Хотя стараюсь не слышать, — вздыхал папа, оставляя попытки спокойно почитать газету.

— Это необходимо прекратить, — заводила свое мама.

— Они всего лишь дети.

— Да, дети. Которые скоро станут взрослыми.

— Ты не дашь мне об этом забыть.

— И что ты намерен делать?

— Но ты же не хочешь, чтобы я поступил, как отец из какой-нибудь дурацкой трагической истории в древности? Почему-то часто упускают из внимания тот факт, что подобные родители обычно плохо кончают, хотя и остаются в анналах истории.

Мама на шутки не реагировала.

— Не время философствовать. Необходимо что-то делать.

— Чего ты от меня хочешь? Запретить им общаться? Опять же, вспомни историю — будет только хуже.

— Необходимо что-нибудь сделать. — Маму невозможно было отвлечь от главной темы.

— Необходимо? А что, если мы ничего не сделаем? Скорее всего, дружба, начавшаяся случайно, продержится еще какое-то время, а потом дети вырастут и все закончится само собой.

— А если нет? Что тогда?

— Не знаю. И у меня нет сил даже планировать подобные сражения, не то что вести их. В этой истории нам досталась роль старых родителей. И в итоге мы все равно проиграем.

— Это не смешно. Речь идет о будущем твоей дочери.

— Она еще ребенок.

— Сейчас — да. Но сейчас быстро становится потом — оглянуться не успеешь, старый ты упрямец. И милая детская «дружба террасы и сада» перерастет в сцену на балконе из «Ромео и Джульетты».

— Твои переживания по этому поводу не замедлят развития их отношений. И по-моему, проблема вовсе не в том, «когда». Проблема — «если».

— О-о! Неужели нельзя просто поговорить, без этих твоих словесных игр? Но хорошо — что ты ответишь в случае «если»!

— Не знаю. Возможно, поздравлю.

— Будь серьезнее! Мы и они — не одно и то же. Ты — ты будешь возражать, если — упаси Господь! — что-то произойдет в будущем?

— Есть множество вещей, которых я не одобряю. Дружба ни в коей мере к ним не относится.

Мама устало качала головой:

— Как это современно! Как рассудительно! Как удобно тебе жить в своих благородных благоразумных высях. И как нелегко нам, живущим в реальном мире, где здравый смысл — слишком большая роскошь. Как пища на нашем столе и одежда на наших телах.

Эта тема была маминым коньком в спорах, предшествовавших моей дружбе с Умаром.

— Да, да, все имеет свою цену. Дня не проходит, чтобы ты мне об этом не напомнила. Я куска не могу проглотить, не услышав о ценах на муку, картофель, лук, рис, баклажаны и окру. Других тем для беседы в этом доме нет, отвечал отец, следуя старому сценарию.

— Думаешь, я получаю от этого удовольствие? Думаешь, мне приятно быть единственной, кто пытается прочно стоять на земле? Кто-то должен быть реалистом. Кто-то должен заботиться о материальных вещах.

— Это обвинение, на которое я должен ответить? Почему мы не можем быть счастливы тем, что имеем, не тоскуя об утраченном?

— Ты думаешь, я несчастна? — тихо спрашивала мама.

— А разве нет?

— Нет, вовсе нет.

— Как же так? В свете того, что мы потеряли? — Обвиняющие нотки в папином голосе сменялись удивлением.

— У нас есть дом и наша дочь. У нас есть все, что нужно для жизни, и даже больше. Мне не на что жаловаться.

— Ты замечательная женщина. Прекрасная жена и мать. Не беспокойся ни о чем. Будущее само о себе позаботится.

О том, что наша семья была в прошлом богата, я узнала от Мэйси, старой служанки, которая работала в семье еще до Раздела. Мэйси любила порассуждать о роскоши былых времен.

— Ты не помнишь, Дина, как мой брат, Шариф Мухаммад, был нашим шофером. Это сейчас он работает у друга твоего отца. Да, у нас была машина. И повар. Большой дом, много слуг. Еще там, в Бомбее.

— А сколько слуг?

— Больше, чем я могу сосчитать. Богатый был дом.

— А что потом случилось?

— После Раздела все оставили там. Потому что он так велел. Старший брат твоего отца. Этот братец обманул твоего абу[81]. Сказал, мол, времена смутные, лучше пока вернуться в Пакистан только половине семьи. А другая половина пускай останется в Индии. Ненадолго — пока все не уладится. И отправил абу сюда. А все имущество забрал себе.

— Все-все?

— Ну, почти. Дал немножко денег — чтобы продержаться первое время. Но все остальное — дом, дело, собственность по всему Бомбею, — все, что он по справедливости должен был разделить с твоим отцом, оставил себе, предал своего младшего брата. Он с самого начала так задумал. Хотел убрать его с дороги.

— Как, наверное, страдал отец!

— И твоя мама тоже. Ей пришлось продать все свои украшения. Чтобы помочь мужу начать бизнес в Пакистане — аккумуляторный завод. Но он разорился. Потом завод купил Аббас Али Мубарак и дело наладилось. Он-то и нанял Шарифа Мухаммада. — Мэйси вздохнула: — Вот кто настоящий бизнесмен. Не то что твой отец, у которого аллергия на деньги.

Абу был мастером терять деньги — настоящий анти-Мидас. Он начинал одно дело за другим, разорялся до нитки, продавал бизнес — и потом наблюдал, как тот процветает в чужих руках. Год за годом, в самых разных областях — сталь, гуар[82], грузовые перевозки, текстиль — повторялась одна и та же история: большие надежды, разорение и грандиозные прибыли ровно после того, как предприятие продано другому владельцу.

Я задумалась, каково это — быть богатой.

— Мы были такие же богатые, как Дядя Аббас? — спросила я Мэйси.

— Никто не может быть богатым, как Дядя Аббас, Дина, — мрачно ответила она.

Аббас Али Мубарак был самым давним и самым близким другом отца. Всю жизнь, сколько я помнила, каждую неделю Дядя Аббас приходил к нам в гости. Его могучий бас, исходивший, казалось, из глубин необъятного живота, появлялся в обшарпанных дверях нашего дома раньше, чем он сам.

— Я бы позвонил, предупредил о своем приходе, друг мой, но, полагаю, вы все еще не урегулировали разногласия с телефонной компанией, а? — приветствовал он отца.

— Ты обидишь старого друга, Аббас, если вдруг начнешь соблюдать подобные церемонии. Современная техника не должна ограничивать свободу человека, его право на удовольствие от неожиданных гостей. И, отвечая на твой вопрос, — нет, бои с телефонной компанией в самом разгаре. На прошлой неделе они прислали нового человека, чьи запросы в отношении взяток, по крайней мере, более деликатны, чем бесстыжие требования его предшественника. Он хмыкал, мямлил, ходил вокруг да около и хотя бы из соображений приличия смущался. Даю ему неделю — через семь дней он полностью адаптируется к коррумпированному климату пакистанской бюрократической системы.

— Что ты надеешься доказать, Игбал? Если у тебя недостаточно денег, позволь дать эту взятку вместо тебя. Прими это как малое, абсолютно недостаточное, вознаграждение за все полезные советы, что ты мне давал.

— Странная форма благодарности, Аббас, если здесь вообще стоит о ней говорить. Подрывать те основы и принципы, которых я сознательно намерен держаться. Я не даю взяток. И тебе не советую.

— Вы слыхали, Рукайа Баби[83]? — обратился Дядя Аббас к маме, появившейся на пороге гостиной с чайным подносом в руках. — Слыхали, что предлагает мне ваш муж — садху[84]? Как вы живете с этим абсолютно непрактичным мужчиной?

Он принял предложенную чашку чая, добавил сахар, энергично размешал.

— Маленькие любезности — взятки, бакшиш[85], — это просто деловые издержки, плата за возможность заниматься бизнесом, Игбал. Всего лишь способ перераспределения богатства.

— Перераспределения богатства? Это распространение болезни — грязь с твоих рук марает все ладони, что ты пожимаешь.

— Не я создал этот мир, Игбал. Я просто принимаю его таким, каков он есть.

— Вот так ты себя оправдываешь? Я полагал, амбициозные мужчины вроде тебя начинают заниматься бизнесом, чтобы изменить мир.

— Ах, Игбал, друг мой, твое кислое ханжество было бы абсолютно непереносимо, если бы не сопровождалось сладостной, завораживающей мудростью твоих бизнес-прогнозов. — Дядя Аббас повернулся ко мне, всегда скрывавшейся в тени, откуда я с напряженным ожиданием наблюдала, как дядина рука тянется к карману, — вот как сейчас. — Известно ли тебе, маленькая Дина, что твой отец — пророк доходов, предсказатель прибылей? Блестящий человек — всем своим успехом я обязан ему. Если бы он не погубил окончательно бизнес с аккумуляторами, позволив обобрать себя, возвышенного и могучего, тем самым людям, которых он стремится спасти от моей испорченности, то никогда не продал бы его мне. С тех пор прошло много лет, и его советы были поистине золотыми, направляя меня в каждом из начинаний. Видишь, какие конфетки я тебе принес? — И вынимал из кармана пригоршню иностранных шоколадок, мягких и подтаявших в чуждом им климате, — долгожданное еженедельное лакомство. — Именно благодаря твоему папе я могу купить их. Вот кому следовало бы прислушаться к собственным советам — не к чепухе о реформах, заметь, но к практичным, дальновидным и проницательным рекомендациям, которыми он отказывается утолить собственный голод.

Обмен колкостями между приятелями был обычным делом — подобное возможно только для друзей с детства.

— Ты путаешь голод с жадностью, Аббас. От первого я, благодарение Господу, никогда не страдал. Грозный рев второго, согласен, отказываюсь питать, — с искренним удовлетворением вздыхал Абу.

— Ох, ладно. Но я твой должник. В этом-то никаких сомнений. А скажи-ка, Дина, — снова поворачивался ко мне Дядя Аббас, — сколько предложений о браке ты отвергла на этой неделе?

Наступал момент неминуемой расплаты за «Кэдберри», которые уже успевали покрыть шоколадным покрывалом мой язык и зубы, а пустые обертки скомкались в моей жадной детской ручонке, пренебрегшей наставлениями, что отец только что давал своему другу.

— Ты что, уже разделалась с шоколадом, Дина? — хохотал отец. — Если ты намерена встать в один ряд с теми, кого подкупает дядюшка, назначь хотя бы цену повыше, чем несколько мгновений удовольствия.

— О, оставь девочку в покое, Игбал. Она такая славная, твоя Дина. Держи еще, Бети[86]. Больше сладкого для сладенькой. — Рука-искусительница вновь погружалась в карман. — Как быстро растет девочка, Игбал, и какая она красавица. Не надейся, что она станет тебе опорой в старости, дружище. И не забывай — когда и в самом деле повалят брачные предложения, — что она уже просватана. Она будет чудесной невестой моему сыну, Акраму, — шутил он.

Но я была слишком мала, а остроты не выходили за рамки приличия, как и вторая порция шоколада, которая входила в меня уже с немалым трудом. Я была слишком мала, чтобы серьезно относиться к таким разговорам, но все равно хмурилась.

Сами мы редко наносили визиты Дяде Аббасу. Впрочем, в его доме собирались женщины на меджлисы в первые десять дней Мухаррама. Церемонии происходили по утрам, во время школьных занятий, поэтому я редко на них бывала. С его дочерью Асмой мы учились в одном классе, но не дружили. Она вообще была неприятной девчонкой. Дядя Аббас иногда приводил ее с собой к нам.

Я звала ее поиграть на террасе, а она отвечала противным тягучим голоском:

— Мне не разрешают играть на солнце. Мама говорит, у меня и без того слишком смуглая кожа. — Но следующие слова мгновенно гасили всякое желание сочувствовать. — Удивительно, что тебе позволяют. Ты ведь еще темнее, чем я, Дина.

В школе при ней всегда была служанка. В отличие от Мэйси, которая провожала меня только до ворот, дуэнья Асмы, айа[87], сопровождала ее и на школьном дворе, на переменах, повсюду следуя за девочкой с раскрытым зонтиком, защищая ее от солнца, словно особу королевской крови. Что, разумеется, не добавляло симпатии одноклассниц. Ее брат. Акрам, был совсем иного склада. Я, как и все девчонки в школе, знала его в лицо. И о репутации его была наслышана. Прежде, пока мы были помладше, он приходил забирать сестру из школы.

— Вот он, вот он, — шептались девчонки, глядя, как Акрам подъезжает в громадной американской машине, за рулем которой сидел Шариф Мухаммад Чача, брат Мэйси. — Наследный принц явился за своей сестрицей-принцессой.

Акрам слыл сорвиголовой и грубияном. Девчонки постарше, его ровесницы, чьи братья учились вместе с Акрамом, восхищались им. Нежно звали его «Акрам-чакрам»[88] — это слово происходит от «чакр», то есть «головокружение», — хихикали и строили ему глазки издалека. Девчонкам всегда нравятся мальчики, похожие на разбойников. Но он и в самом деле был разбойником. Его знаменитые школьные проказы выходили далеко за рамки банальных «лягушка в учительском столе» или «кнопка на стуле учителя» и достигали невиданных высот, вызывая хохот даже в нашей, женской школе.

Однажды он переоделся в старую рваную бурку[89], изображая сумасшедшую попрошайку. В таком виде он явился в свою школу, причитая, что пришел попросить милостыни у директора, напугал беднягу, преследуя его по пятам, при этом все время вопил, словно припадочный, — а все мальчишки, разумеется, собрались поглазеть на представление — пока в конце концов привратник не схватил и не вышвырнул «ее» вон. Оказавшись в безопасности, но все еще задыхаясь от гнева, директор углядел школьные ботинки, торчавшие из-под бурки изгнанной за ворота нищенки. Это был второй раз, когда Акрама исключили из лучшей мужской школы Карачи. Ходили слухи, подтвержденные Дядей Аббасом во время его еженедельного визита к отцу, что к тринадцати годам Акрама уже трижды выгоняли из разных школ.

Нам с Асмой было лет восемь-девять, когда Дядя Аббас объявил, что отправляет Акрама за границу, в Англию, в пансион.

— В пансион? — ужаснулась я.

В нашем мире пансионом всегда пугали — жуткое последнее средство, которое шло в ход, когда на непокорных больше не действовали угрозы выпороть. Для нас это была форма ссылки. По книгам и рассказам взрослых мы знали, что это изгнание в культуру тех, кто правил нами до Независимости[90], когда детей раджи[91] отправляли в холодную серую Англию, далеко от матери и айа, чтобы они стали настоящими англичанами. Но для детей, привыкших к тому, что мир вращается вокруг них, это абсолютно непостижимо.

Итак, Акрама отправили в изгнание, и девчонкам пришлось искать другие объекты для кокетства и восхищения.

Мне исполнилось двенадцать, и мама решила, что должна научить меня готовить. Каждый день после школы я помогала ей и Мэйси на кухне. Думаю, это была попытка убить двух птиц одним ударом. Занять меня делом и тем самым отвлечь от соседского сына.

— Это для твоего же блага, Дина. Пока мы не переехали в Карачи, я ничего не умела делать. Вообрази, даже воду для чая вскипятить не могла! Я выросла в семье, имевшей личного повара, и мать не представляла, что в моей жизни когда-нибудь будет иначе. Но ты должна быть готова к любому будущему. Кто знает, за кого ты выйдешь замуж? Будь он богат или беден — никогда не повредит умение управляться на кухне.

— Это правда, Ами? То, что рассказывает Мэйси? Что еще до моего рождения в Бомбее у нас был и повар, и машина с шофером? И большой дом? Мы были богаты?

— Да, это правда.

— Ты тоскуешь по богатству, Ами?

— Тоскую? Ну конечно, нет! Повар — о, он был очень хорош. Мог приготовить все, что угодно. У него получались восхитительные шаами кебабы[92], прямо таяли во рту. И китайские блюда он умел готовить — лапшу и блинчики. До того, как попасть в дом моего отца, он работал в одном из лучших отелей Бомбея. У нас бывали роскошные обеды — в Бомбее, — и все мало-мальски значительные люди приходили в гости и восхищались его кухней. Но этот первоклассный мастер никогда никого не подпускал близко, пока готовил, он так ревностно охранял свои рецепты, будто магические зелья. Помнишь, Мэйси, какой он был капризный? У меня годы ушли, чтобы понять, как он готовил те или иные блюда, — путем проб и ошибок, бесконечных попыток и изучения вкусов. Но нынешнее положение мне больше нравится. Я хозяйка в своей собственной кухне, пускай и скромной. Нет, я ни о чем не тоскую.

О том же самом я расспрашивала и отца.

— Абу? Мэйси говорит, что твой брат обманул тебя. Это правда?

Подняв голову от книги, отец нахмурился:

— Знаешь, Дина, что гласит старая бедуинская пословица? «Я — враг моим, братьям. Я и мои братья — враги двоюродным братьям. Я, мои братья, двоюродные братья и прочие родственники — враги всему миру». Это закон джунглей. Он действует, когда мир погружен в хаос. Наше дело — прекратить хаос, бороться с ним, сопротивляться дикости внутри нас. Проблема в том, что если ты следуешь закону джунглей, то всегда борешься против кого-то. Всегда найдется человек, готовый воспользоваться малейшим признаком наступления хаоса, чтобы оправдать падение в такой образ мышления. И мой брат, хотя мне больно такое говорить, один из таких людей. Раздел был временем хаоса. И он воспользовался шансом. Как многие другие — и до него, и после.

— Но это же нечестно! Почему ты не стал бороться, чтобы вернуть свое?

— Бороться? С собственным братом? Тогда я ничем не отличался бы от него и тоже жил по закону джунглей. Единственный способ быть выше чего-либо — действительно возвыситься. Единственный способ ответить неправедному — правда. Единственный способ победить несправедливость — быть справедливым.

Я пересказала маме слова Абу.

— Хм. Абу очень мудр. Но беда в том, что в реальном мире мудрость очень трудно отличить от глупости.

— Что ты такое говоришь, Ма?! Разве Абу глуп?!

— Я говорю, что большинство людей посчитали бы его именно таким.

— А ты?

— Нет, Дина, — вздохнула мама. — Ты ему этого не передавай, но… я считаю его мудрым человеком. Просто остальной мир безумен.

Мамины суждения чудесно совпадали с моими собственными воззрениями на мое положение в обществе, то есть в монастырской школе, где я училась. В школе иерархия: кто есть кто определялось в первую очередь тем, кто твой отец, как позже положение будет определяться тем, кто твой муж. В этом смысле Асма, дочь Дяди Аббаса, держалась в классе особняком. Но я никогда не стыдилась финансовых провалов своего отца, поскольку хотя быть богатым кое-что значило, но гораздо важнее было хорошо говорить по-английски — и в играх, и школьном статусе, да и вообще в Пакистане, коли на то пошло. Все уроки вели на английском. Среди моих одноклассниц к нуворишам относились те, чьи родители или вообще не говорили по-английски, или говорили на ломаном языке, над которым остальные тайком насмехались. Мы гордились тем, что изучали урду как второй язык. Представляешь? Тот факт, что я, как и мои родители, говорила на английском лучше, чем на урду, означал, что я принадлежу к школьной социальной элите, в которой были девочки и богаче, и беднее меня. К примеру, две были настолько бедны, что родители вынуждены были оставить их жить в школе, на попечении монашек.

В Карачи было несколько монастырских школ, и для мальчиков тоже, они считались лучшим источником образования за разумную цену. Да, странно сейчас вспоминать об этом. В смысле — о монахинях, которые нас учили. Нас, девочек, завораживало все, что с ними связано, — мы постоянно обсуждали их жизнь, приставали к одноклассницам, жившим при школе, с расспросами, что же происходит, когда занятия заканчиваются, известны ли им подробности частной жизни монашек, ведь те жили в кельях, расположенных позади школьных зданий, однако нас туда не пускали. И одежда у них была чудная — старомодные платки, прикрывавшие волосы, рясы до пола — ну, ты понимаешь, — скрывавшие очертания фигуры в массивных складках черной и белой ткани. Это вызывало неуемное любопытство относительно того, что скрывается под одеждой. Носят ли они бюстгальтеры? И вообще какое-то белье? Подобные вопросы неизменно порождали хихиканье — нормальная девчачья реакция. Наша форма была менее скромной: камиз плотно облегали тело, подчеркивая намечающуюся грудь, начавшую расцветать со вступлением в переходный возраст; в талии заужено, дабы имитировать «песочные часы» — фигуры актрис, которыми мы восхищались, вроде Вивьен Ли и Элизабет Тейлор. Дупатты нашей формы были накрахмалены и сложены узким шарфом, ничего не скрывавшим, а те, что носили дома, — скрученные ленты шифона, последний крик моды, — скрывали еще меньше.

Любопытство было взаимным. Помню, как с таким же напряженным интересом монахини терзали нас вопросами о нашей жизни дома: что мы едим, где покупаем продукты, как молимся, кто наши близкие?

Я была в числе тех редких учительских любимчиков, кому не пришлось прилагать никаких усилий для обретения статуса; своевольная и упрямая, я легкомысленно подходила к занятиям, кое-как все же перебираясь из класса в класс. Мои достижения относились скорее к социальной сфере, чем к академической.

В четырнадцать лет я сумела убедить матушку настоятельницу Борден — американку, директрису школы — позволить нам провести на большой перемене сбор средств для Благотворительного клуба. Одна девочка принесла проигрыватель, а остальные — свои любимые пластинки с рок-н-роллом. Моя подружка Рехана отвечала за исполнение заказанных мелодий — четыре анна[93] за песню. Едва зазвучали первые гитарные переборы «Тюремного рока», ноги сами понесли меня в центр школьного двора, я потащила за собой девчонок, и вот мы уже танцуем, даже не осознавая, что произошло, — парами, вихляя бедрами, мотая головами, в такт мятежному голосу Элвиса, подражая американским девицам, которых мы видели в кино. Игнорируя искусственные барьеры, разделявшие нас, в танцах участвовали почти все: богатые; бедные; христиане; индуисты, коренные жители провинции Карачи, чьи родители не вернулись в Индию после Раздела; мусульмане, сунниты и шииты, чьи разногласия обозначались только в период Мухаррама, и даже вкрапления персов — зороастрийцев.

Маленький ротик сестры Катерины, молодой ирландской монахини, недавно появившейся в школе, приобрел форму буквы «О» — бедняжка изумленно застыла при виде танцевального безумия, развернувшегося прямо перед ее глазами. Но потом, воровато оглянувшись, она заулыбалась. Судя по ритмичному подрагиванию подола ее одеяния, она определенно тоже пристукивала ногой. Мы протанцевали две или три песни, прежде чем радостные вопли и визги привлекли внимание матери настоятельницы. Она решительным шагом ворвалась на площадку, ухватила за ухо первую попавшуюся жертву, подтащила к проигрывателю и сдернула иглу с таким пронзительным скрежетом, что мы испуганно прикрыли ладошками уши. Я находилась в самом центре толпы девчонок, и обнаружить меня, как главного подстрекателя к «массовым беспорядкам», было почти невозможно. Но каким-то образом мать настоятельница наметанным глазом отыскала меня и грозно поманила пальцем. Я прошествовала к месту казни в гробовом молчании.

— Это ты просила разрешения на мероприятие. И на тебя я возлагаю ответственность за это невиданное безобразие, Дина. Думаю, я тоже отчасти виновата. Мне следовало тщательнее обдумать последствия.

Взгляд остановился на сестре Катерине, нервно заламывавшей руки. Сестра Катерина поспешила к настоятельнице, побледнев так, что веснушки на лице, и без того изумлявшие нас, стали еще заметнее. На миг показалось, что матушка ухватит за ухо и сестру Катерину, а останавливает ее лишь безопасный покров апостольника, под которым это ухо скрыто. Мы наблюдали, как обе удаляются в административное здание, а потом оставалось лишь ждать последствий, которые настигли нас минут двадцать спустя. Меня, Рехану и еще нескольких девочек вызвали к матушке настоятельнице. Расхаживая туда-сюда по кабинету, она долго читала нотации, итогом которых стало задание: к завтрашнему дню написать эссе на тему «О Достоинстве, Приличиях и Обязанностях изящного пола».

В другой раз проступок оказался достаточно серьезен для приглашения моего отца в кабинет настоятельницы. Дело было в Рамазан, месяц священного поста, когда мусульмане воздерживаются от пищи и питья в течение дня. В это же время в Карачи приехала английская крикетная команда, и Пакистан выигрывал. На пятый, последний, день матча мы с подругами решили, что пропустить финал немыслимо. Но — двадцать седьмой день Рамазана, самый главный у суннитов. У шиитов самым важным считался двадцать третий день, но для наших планов это не имело значения. Религиозный аспект был важен только для оправдания прогула — чего не сделаешь ради любимого крикета.

Мы и раньше прогуливали занятия. Однако, к несчастью, в этот раз предстояла контрольная работа, слишком важная, чтобы пропускать ее. Но мы понимали — если никто не явится в школу, контрольную отменят. Таким образом, мы затеяли массовый прогул, убедив и остальных девчонок из класса — под предлогом защиты религиозных воззрений. «Что эти монашки о себе воображают? — возмущенно восклицали мы, в обычное время тихие скромницы. — Назначать контрольную на святой день! А все потому, что они христианки и не уважают нашу веру! Назначать контрольную, не сверяясь с нашим календарем, — это произвол!» Шиитки из нашей маленькой шайки одобрительно подмигивали друг другу. Постепенно нам удалось уговорить всех девчонок. Тех же, кто не поддался на уговоры, мы запугали либо задобрили подарками, и они все равно остались дома. Среди тех, на кого мы пытались надавить, была, естественно, и Асма, дочь Дяди Аббаса, — единственная из класса, кто в тот день заявился в школу.

Матушка настоятельница была в бешенстве.

— На этот раз ты зашла чересчур далеко, Дина. Я хочу встретиться с твоим отцом. Не с матерью. Я знаю, как это у вас, девочек, происходит — мама потакает всем капризам, и только отец может наказать тебя так, как ты того заслуживаешь.

Возможно, по тем временам в сексизме ее требований не было ничего особенного. Но в глубине души я испытала глубочайшее облегчение. В нашей семье мама была гораздо строже, чем Абу. Когда он вернулся из школы, я набросилась с расспросами, что же сказала матушка.

— Мать настоятельница сказала, что ты замечательная девочка, Дина. Что с твоим интеллектом может соперничать только твоя высочайшая духовность. Ты прирожденный лидер. В этом и заключается проблема. Если бы ты захотела, могла стать лучшей ученицей в классе. Она просила меня помочь тебе сосредоточить — как это она сказала? — свои усилия на побуждении к добрым поступкам, а не к проказам, дабы стать примером для подражания, а не вожаком стаи.

Несмотря на все хлопоты, которые ты ей доставляешь, Дина, думаю, она искренне любит тебя. А еще она хвалила твой английский. Я рассказал, что ты очень любишь читать. Отныне она проследит, чтобы у тебя не было недостатка в книгах — из ее личной библиотеки.

От радости я захлопала в ладоши. Вместо наказания — награда. Школьная библиотека была отвратительно укомплектована. Помню, мы пришли в такой восторг, узнав, что из Америки прибыло множество ящиков с книгами — подарок от тамошних школьников. Дождаться не могли, когда можно будет распаковать посылки, расставить книги на полках. Но как же мы были разочарованы, когда заветный день наконец настал. Книжки оказались порваны, изрисованы, во многих недоставало страниц. Да и интересных книг среди них не было. Учителя заставили нас написать благодарственные письма, и мы, злобно бормоча себе под нос, выводили слова благодарности противным американским детям, которые считали, что рваные грязные книжки могут считаться подарком! И новость от матушки — это было грандиозно, ведь всем известно, что лучшие книги хранятся на полках в ее кабинете. Такой новостью нужно было срочно поделиться с Умаром. Но, прежде чем я помчалась на террасу, Абу успел все же испортить мне настроение:

— Не стоит слишком радоваться, Дина. Тебе придется писать эссе о каждой книге, которую она даст тебе почитать.

Да, Умар, соседский мальчишка. Семь лет, что прошли с тех пор, как я свалилась со стены, мы продолжали дружить. Все, о чем я думала, что чувствовала, неизменно достигало его ушей.

И свою детскую страсть, о которой Абу рассказал настоятельнице, я делила с ним.

— Страница? — окликал, бывало, Умар.

— Сто двадцать семь, — отзывалась я со своего насеста.

— Как это у тебя получилось так много? — жаловался он, листая книгу в поисках нужного места.

Мы читали книжки параллельно, зачитывая друг другу вслух любимые места. Одной из первых общих книг была «Алиса в стране чудес». «Маленьких женщин» Умар читать отказался, хотя слушал некоторое время, как я читаю вслух, прежде чем отомстить моим же оружием с помощью «Острова сокровищ» Стивенсона. Мы начали с Артура Конан Дойля, перешли к Агате Кристи и Эрлу Стенли Гарднеру; превосходили друг друга в самых диких предположениях и безрассудных пари о детективных развязках, которые менялись по мере развития сюжета, пока Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, мисс Марпл и Перри Мэйсон не находили самого непредсказуемого преступника. У каждого из нас был свой экземпляр книжки, оба взятые напрокат у лоточника, еженедельно появлявшегося на нашей улице, — он давал в аренду комиксы за два анна, а книжки — за четыре. Это одна восьмая рупии с четвертью. Лоточник хорошо знал нас, поэтому привозил по два экземпляра, ведь мы не в силах были дождаться своей очереди, пока другой дочитает до конца. В один голос мы хохотали над гротескными шутками вудхаузовского Дживса, спасали мир от злодеев, чтобы править им вместе с Джеймсом Бондом Флеминга, которого мы прочли по настоянию Умара и за которого я отомстила «Унесенными ветром». Сомерсет Моэм увлек нас надолго. А потом пришло время русской литературы. Первой была «Анна Каренина». Я не могла простить героине, что она бросила ребенка в угоду саморазрушительной страсти. Потом случился «Доктор Живаго». Эта книга потрясла настолько, что мы даже купили себе по экземпляру.

Обсуждая «Живаго», мы вспомнили тему, возникшую в самый первый момент нашей дружбы, — герой ли Юрий или просто оказался в подходящий момент в подходящем месте? Или неподходящем, как посмотреть.

— Так ты считаешь, что неверность Юрия — это нормально? Но презираешь Анну Каренину? Не пойдет, Дина Со Стены. Сочувствовать одному и осуждать другого.

— Как ты можешь их сравнивать, Умар? Юрий — жертва судьбы и исторических событий. Анна — жертва самой себя.

— Значит, Анна не годится в героини, потому что сама выбрала направление собственной жизни? А Юрий — герой, потому что ни за что не отвечает? А, кстати, какой у нее-то был выбор? Она не меньшая жертва обстоятельств, чем Юрий.

— Брось, Умар, она потеряла семью вовсе не из-за войны и хаоса.

— Но она была женщиной. Она оставила жизнь, на которую была обречена. Ее страсть к Вронскому — первый случай, когда она получила возможность сделать собственный выбор.

— Но с Юрием все то же самое. Но только не он сделал этот выбор. Не сам решил отказаться от обязательств по отношению к семье. Он даже сумел сдержать порыв страсти. Сначала. До той поры, когда не осталось иного выхода — только сдаться на волю судьбы. Он поступил правильно, благородно — но все дороги оказались закрыты.

И когда это все же произошло, он не стал предаваться эгоистическому самокопанию. Он писал стихи. Его страсть к Ларе стала источником великого. Но даже тогда его жизнь была посвящена не только самому себе.

— Это сложный вопрос. Слишком сложный, чтобы обсуждать его на таком расстоянии. — Отец вышел на террасу совершенно неожиданно, я даже не слышала шагов.

Не так давно у него появилась новая привычка, по наущению мамы, конечно. Она отправляла его пить чай на террасе, чтобы присматривать за мной и предотвратить потенциальную опасность. Это оказалось страшной ошибкой. Абу не только не охладил пыл нашей дискуссии, но сделал то, чего мать никогда не допустила бы.

— Почему бы тебе не зайти на чашку чая, Умар? — окликнул отец с террасы. — Интересный спор лучше вести в нормальной беседе, негромко, а не орать через весь двор. Лоточникам на улице и так приходится нелегко, чтобы свести концы с концами, а тут еще надо соперничать с вашими воплями.

Сначала мы с Умаром удивились — настолько, что не могли вымолвить ни слова. Мы привыкли к расстоянию, разделявшему нас, и не готовы были разрушать препятствие. Но все же пришли в себя, и через несколько минут Умар уже стоял на террасе рядом с Абу и со мной. Спор, развивавшийся так естественно, угас; мы оба внезапно смутились в почти официальном присутствии моего отца.

Чтобы сгладить неловкость ситуации, я привычно поддразнила:

— Впервые после моего падения семь лет назад мы оказались так близко, Умар. Неудивительно, что ты притих. Наверное, пугает прошлый опыт — боишься, что я стану причиной сломанных костей!

Умар улыбнулся, в глазах блеснули искорки — с террасы я не могла бы их разглядеть.

Абу отправил меня в дом за чаем. Когда же я вернулась с подносом в руках, беседа уже лилась неудержимым потоком. Абу и Умар с головой ушли в обсуждение политических вопросов. Абу держал в руках мой экземпляр «Доктора Живаго». Хорошо, что я успела закончить, поскольку он явно намеревался взять книгу почитать.

Я протянула Умару чашку, а потом лишь наблюдала, как в ней стынет чай. День почти закончился, а они с Абу переходили от политики к истории, вспоминали Раздел и решения, послужившие его причиной, беспокоились, неизбежна ли война со страной, родной для обоих. Уже темнело, когда Абу произнес:

— Кажется, вы беседовали о поэзии. Извините, что я прервал ваш спор.

— Да-да. — Потянувшись за книгой, я невольно коснулась руки Умара. Пролистала до последней части, где Пастернак поместил стихи доктора Живаго. — Вот смотри, Умар. Вот это стихотворение, «Разлука», — мое любимое. Оно именно про то, что я имела в виду, когда говорила, что любовь Юрия к Ларе — нечто, случившееся помимо его воли. Особенно эта строфа:

В года мытарств, во времена

Немыслимого быта

Она волной судьбы со дна

Была к нему прибита.

Я вздохнула.

Умар долго молчал. Потом проговорил тихо:

— Мое любимое стихотворение — «Свадьба». Не такое романтичное, как твое. Оно о том, что означает жизнь.

Умар отобрал у меня книжку, нашел нужную страницу.

— Вот то, что мне нравится:

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье

Нас самих во всех других

Как бы им в даренье.

— «…Растворенье нас самих во всех других…» Хм. Красиво. Это красиво, — заметил Абу. — Знаешь, а стихотворение Умара мне понравилось больше, чем твое, Дина.

Но мы с Умаром отчего-то промолчали. А вскоре он ушел домой.

Мама, разумеется, вскипела, узнав, что поле боя переместилось и враг вошел в ворота дома. Пренебрегая Абу, который, по ее мнению, перешел на сторону зла, она обрушила всю ярость на меня.

Вечером, как обычно, она усадила меня в своей спальне, перед единственным нормальным зеркалом в доме, чтобы причесать и заплести на ночь волосы. Сегодня она дергала их определенно сильнее.

— Ну что мне делать с твоим отцом?! Пригласить мальчишку в дом, вместо того чтобы — вместо — уф![94] — вместо того чтобы сделать то, за чем его туда посылали.

— Чтобы отпугнуть его?

— Вот именно!

Я вздрогнула, голова дернулась назад, мучительно борясь с агрессией расчески.

— Но, мам, — ой! — почему его нужно отпугивать? Мы просто друзья!

— Друзья? Между мальчиком и девочкой не бывает дружбы. Кроме того, не стоит забывать, кто он и кто ты. И надо помнить, что люди могут подумать обо всем этом. Того и гляди пойдут слухи, что ты дружишь с мальчишкой. А вдобавок мальчишка этот — суннит. Его мать нас ненавидит. Что бы мы с твоим отцом ни думали, она никогда не одобрит брак своего сына с тобой.

— Мам! Я не собираюсь за него замуж!

— Успокойся! Ты вообще не соображаешь, чего хочешь! Ты всего лишь ребенок и не понимаешь, как устроен мир! А твой отец?! Да и он не лучше! Ведет себя как дитя малое.

Я наблюдала в зеркале, как она бормочет, разговаривая сама с собой; радовалась, что расческа наконец отложена в сторону и мама мягко перебирает мои волосы, укладывая пряди. Закончив, она опустила ладони мне на плечи, наклонилась, обнимая — нежно, но крепко.

— Взгляни на себя, Дина. — Она помедлила, внимательно изучая мое лицо, погладила по щеке, коснулась шеи. — Ты выросла и стала женщиной. У меня на глазах. Ты больше не ребенок.

— Но ты только что утверждала обратное.

— Да. Женщина, которая все еще ребенок. Подумай, Дина. Подумай, кто ты. И кем хочешь стать. Вы с ним не можете остаться просто друзьями. С мальчиком, одно имя которого защищает все, с чем мы не согласны. Рано или поздно ты выйдешь замуж, Иншалла[95]. Что ты скажешь мужу — что дружишь с другим мужчиной? Нет, это невозможно. И так не должно быть. Мужчины и женщины не могут дружить. Бас.

Она сказала «бас». Довольно.

А что отец? Вечером, закончив с прической, я зашла к нему пожелать спокойной ночи.

— Мне нравится этот мальчик, твой друг Умар, — сказал он. — Он благородный человек.

— Да, — согласилась я, вспоминая, что говорила мама.

— Твоя мама огорчена?

— Да, Абу. Просто вне себя от ярости.

Но вскоре выяснилось, что мамина ярость пропала зря. Когда на следующий день я поднялась на террасу, Умара нигде не было видно. И на следующий. И еще много недель.

Абу, который продолжал проводить время на террасе, — видимо, отбывая наказание за непростительную ошибку, — заметил:

— Похоже, твоя мама была не права. Я все же сумел отпугнуть его.

Отставив чашку с чаем, я опустилась на стул, который совсем недавно занимал Умар, и тихонько заплакала.

— Почему он на меня рассердился, Абу?

— С чего ты так решила?

— А почему он избегает меня?

— Возможно, это к лучшему, Дина, — задумчиво проговорил Абу. — Наверное, его матери удалось убедить его в том, что не получилось у твоей мамы. В том, что ваша дружба пустая блажь. Что она все равно прекратится со временем. И лучше сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Слишком поздно?

— Да, ты ведь почти взрослая. Юная женщина. Будь разумна, Бети. Похоже, именно это пытается делать Умар.

— И это говоришь ты, Абу?

— Это тайна — только между нами. Может, это единственная практичная косточка во мне — твоя мама и не догадывается о ней. Дело в том, Дина, что вы с Умаром больше не дети. Мама права. Вы делитесь друг с другом не фруктами, а стихами. Пришло время расставаться с детством, прежде чем на смену сломанным костям не пришли разбитые сердца. Видимо, Умар достаточно мудр, чтобы понимать это. Последуй его примеру.

Вскоре я перестала украдкой высматривать Умара. Научилась читать в одиночестве. Но с поэзией дела обстояли не так просто. Стихами необходимо делиться. Читать их вслух. И это ушло из моей жизни. Только в Мухаррам я читала вслух — ноха, ритмические строки о жертве и трагедии. Их нельзя перевести на другой язык, ибо они — голос сердца и веры.

Прошел год. Я сидела на террасе с книгой, когда рядом появился отец, а следом за ним — Умар.

— Посмотри, кого я обнаружил у наших дверей, Дина. Старый приятель пришел к тебе в гости.

Я прекрасно помню, что читала в тот момент. «Убить пересмешника» Харпер Ли.

— Присаживайся, Умар. — Отец переводил взгляд с моего изменившегося лица на лицо Умара и все никак не садился рядом. Затем, вместо того чтобы отправить меня за чаем, предложил: — Пойду-ка я приготовлю нам чай.

— Что читаешь? — спросил Умар, когда папа ушел, и я молча продемонстрировала обложку книги, а сама уставилась на крышу соседнего дома. — Не хочешь разговаривать со мной, Дина Со Стены?

— А зачем мне это?

— Ты сердишься.

Я молчала.

— Что ж, я не виню тебя.

Я не отвечала, гадая, что привело его сюда сегодня и почему он так внезапно исчез год назад.

Долго гадать не пришлось.

— Я уезжаю, Дина.

Я не выдержала и посмотрела на него. Но только на секунду. Впрочем, вполне достаточно, чтобы заметить, как он изменился: легкая тень на лице — это пробивающаяся щетина, скулы резко очерчены, выражение лица жестче.

— Ты не спросишь куда?

Я лишь передернула плечами.

— В Америку, учиться. Но я не мог уехать, не попрощавшись.

— Когда человек прекращает здороваться, не вижу причин прощаться, — бросила я, не отводя взгляда от соседской крыши.

— Почему ты не смотришь на меня, Дина?

Я нехотя повернулась, посмотрела прямо в его глаза.

То, что я увидела, объяснило все: и почему он пропал, и почему пришел прощаться. Каждая женщина должна хотя бы раз в жизни пережить такой взгляд, обращенный к ней. Страсть, которую невозможно скрыть; любовь, которая не просто чувство, ибо она все изменяет и, как в стихах, что он читал мне, растворяет — как жертва, как дар. Я вспыхнула, и осознание случившегося пронизало все мое существо, каждую клеточку тела. Я любима. И в этой любви я ощутила красоту — свою собственную, неосознаваемую вплоть до нынешнего момента; и это новое понимание внезапно пробудило во мне осознание красоты мира вокруг. И не нужно было никаких слов.

Ты когда-нибудь переживала подобное, Джо? На тебя смотрели когда-нибудь с такой страстью, что она изменила тебя? Ты ощущала себя любимой и самой Любовью, с заглавной буквы? Ты напугана, словно не понимаешь, о чем я говорю, и это тебя смущает. Вот так и я ничего не могла вымолвить в ответ на взгляд Умара. Лишь беспомощно вскинула руку, останавливая слова, которые он не произнес. Он опустил глаза, но это не изменило уже состоявшегося.

— Я уезжаю, — повторил он. — Я… не могу просить тебя ждать. Я вообще ни о чем не могу тебя просить.

Папа поднялся к нам на террасу. Умар встал. Уходя, он не сказал «до свиданья». Я чувствовала себя так, что лучше бы он вообще не приходил, и в то же время испытывала невероятной глубины благодарность — за ту истину, что поняла. Важен каждый миг этой жизни. Но мы не всегда осознаем это. Мы расточаем мгновения нашей жизни, не осознавая их ценности, В этом —,главная трагедия бытия. Главная человеческая трагедия — стать жертвой чувства собственной незначимости.

Джо

И был один лишь, кто в тебе любил

Бродяжью душу и печаль в глазах.

У. Б. Йейтс. «Когда ты станешь старой…»[96]

Рассказ Дины закончился. В наступившем молчании я внезапно осознала, что она имела в виду, говоря о ценности каждого мгновения, — вот он, этот миг, здесь и сейчас. Глубоко вздохнув, я припомнила, что она сказала обо мне — что я кажусь напуганной. Как там прозвучал вопрос? «На тебя смотрели когда-нибудь с такой душевной страстью, что она изменила тебя, ты ощущала себя любимой и самой Любовью, с заглавной буквы?» Да, я испугалась, потому что знала ответ — пришедший из самых последних воспоминаний. Нет. Дэн никогда не смотрел на меня так. Хотя мне прекрасно известно это чувство, обращенное ко мне, — но с обратным знаком. На меня смотрели с таким глубоким душевным отвращением, что это изменило меня, — я была ненавидима, словно превратилась в саму Ненависть, с заглавной буквы. Достаточно было пары часов в обществе Дины, чтобы понять — она заслужила такой взгляд. И я пришла в ужас, поскольку взгляд, которым награждали меня, тоже был заслужен. Вопрос напомнил, зачем я пришла в этот дом, а то едва не позабыла, заслушавшись.

Повисшее было молчание нарушил скрежещущий звук открывающейся гаражной двери, возвращая нас обеих в реальность.

Дина глянула на часы, воскликнула:

— Ой, уже столько времени? Это Умар вернулся. А я еще не начинала готовить ифтар![97]

Хлопнула дверь автомобиля, открылась входная дверь, послышались шаги на лестнице. Я выпрямилась, в нетерпении ожидая увидеть лицо человека, смотревшего на Дину с такой страстью. Он замер на пороге, заметив меня.

Дина подскочила и затараторила:

— Умар, я даже не начала готовить ифтар. Понимаешь, ко мне неожиданно, пришла гостья. Умар, это Джо. Помнишь Анжелу? Падчерицу Конни? Она была моей подр… точнее, подругой Садига, — запнулась она и продолжила. — Ну вот, Джо — дочь Анжелы. Приехала в гости. А я все говорю и говорю.

Умар улыбнулся, все же входя в гостиную.

— О да. — Он протянул руку, крепко пожимая мою. — Конни и Дина — давние подруги. Не волнуйся, — обратился он к Дине. — До ифтар еще полчаса, я все приготовлю.

— Нет-нет, давай вместе.

Тут-то до меня дошло, о чем они говорят.

— Сейчас ведь Рамадан? Вы поститесь, Дина? — Я подумала про чай и печенье, что она подала мне. Так вот почему она не составила мне компанию. — Простите, что явилась так некстати. Я уже ухожу.

— За что простить? Как это — уходишь? Почему? Нет-нет! Останься, пожалуйста, останься на ужин. Мы только перейдем в кухню. Ты ведь не против посмотреть, как мы готовим? Идем, идем…

Приговаривая, Дина уже подталкивала меня в сторону кухни, приобняв за плечи. Она усадила меня, вымыла руки и принялась суетиться — выставила тарелки, блюда, достала продукты из холодильника, нож, разделочную доску. Умар помогал. Они двигались так быстро и слаженно, без лишних слов понимая друг друга, что даже не хотелось предлагать свою помощь — все равно что встревать в молчаливый танец, который люди давно танцуют вместе. Стоило бы предупредить Дину, что я говорю и понимаю на урду, на случай, если она в моем присутствии заговорит с Умаром на родном языке. Но в этом не было необходимости, она оказалась слишком вежлива, чтобы обсуждать что-то в моем присутствии.

Мне нравилось наблюдать за ними, я представляла, какими они были в детстве, в той истории, что поведала Дина. Влюбленные дети. Садиг об этом ничего не рассказывал. Возможно, не знал. Я обрадовалась приглашению Дины — невозможно было уйти сейчас, уж слишком заинтриговала меня история ее жизни. Я уже знала, что дальше начнутся крутые повороты судьбы. Ведь Садиг — старший сын Дины — родился от другого мужчины, не от Умара.

— В Пакистане последние минуты перед окончанием дневного поста кухня обычно полна пряных ароматов и аппетитных звуков. Пакора[98], самосы[99], кебабы[100]. Мы с Умаром этого уже стараемся не есть — приходится следить за холестерином, да и на пищеварение жареное действует убийственно. Особенно в нашем возрасте, а, Умар?

— Говори за себя, старушка, — игриво отозвался он. — Я бы не отказался от пакоры.

Он мимоходом нежно погладил ее по щеке, ослепительно улыбнулся — и она расцвела улыбкой в ответ.

— А где твоя мама, Джо?

— В Сан-Диего.

— Так она вернулась домой?

— Да.

— И…

— Вышла замуж. Моего отца зовут Джейк. Он работал у Тодда Роджерса.

Дина, обернувшись, пристально посмотрела на меня. Потом, кивнув, словно согласившись с чем-то, вернулась к работе — нарезала ломтиками бананы и яблоки, раскладывала их на тарелке, перемежая чем-то лиловым и коричневым.

— Она была слишком юна для замужества. Она счастлива?

— Да.

— У тебя есть младшие братья и сестры?

— Брат, Крис.

Интересно, расслышала ли она напряженные нотки в моем голосе? Сейчас я не была уверена, что имею право утаивать подробности насчет Криса, — в отличие от беседы с Садигом, где никакие сомнения меня не мучили. Но, что бы она ни расслышала, Дина не задала больше вопросов.

Удивительно, но спустя всего несколько минут стол буквально ломился от еды. Фрукты, аккуратные треугольные сэндвичи с мясом, тоненько нарезанными помидорами, сдобренные какой-то зеленой пастой, — мятное чатни[101], пояснила Дина — с обрезанной корочкой, как мама делала для Криса, страшного привереды. Нечто вроде бобового соуса — Дина сказала, это называется ноли. И карри с рисом.

Дина с Умаром одновременно поглядели на часы.

— Пора, — сказала она и обратилась ко мне: — Прости, мы выйдем на минутку, Джо. Время поста закончилось, но мы с Умаром хотели бы сначала произнести молитвы. После ужина мы будем слишком сытыми и ленивыми. Чувствуй себя как дома. Если проголодалась, не жди нас. Мы ненадолго.

Они поднялись наверх, а я вернулась в гостиную — рассмотреть фотографии на камине. Юный Садиг, со знакомым мне мрачным выражением лица. Пара его же фото — думаю, это точно он — маленький веселый мальчишка. На одном снимке он стоит у стены, над которой свисают ветви дерева, усыпанные маленькими темно-лиловыми плодами. Фотографии девочки — очевидно, дочери Дины, — разного возраста, отмечающие превращение из ребенка в женщину. Счастливую смеющуюся женщину с глазами, лучащимися радостью, — полная противоположность Садигу. Я прислушалась, ожидая звуков молитвы, — но нет, тишина. Я знала, как выглядит ритуал, совершаемый сейчас Диной и Умаром. И вновь вспомнила о том, что привело меня сюда, о невероятности моих подозрений. Но тем не менее я здесь. Действуя инстинктивно, не догадываясь, к чему это приведет, если окажется, что я права.

Первым спустился Умар, через несколько минут — Дина. Все вместе мы сели за стол. Дина предложила тарелку с фруктами сначала мне, потом Умару.

— Это такая традиция — заканчивать дневной пост финиками. Вот эти мои любимые, — и показала на коричневый плод, — они растут здесь, в Калифорнии. Сладкие, как шоколад. Будь внимательна, они с косточкой.

Я наблюдала, как они поднесли финики ко рту, что-то пошептали, прежде чем откусить. Очень торжественно сделали по глотку воды. А потом мы ужинали, молча передавая друг другу блюда. Я съела больше всех. Через некоторое время Дина отодвинулась от стола и обратилась к Умару:

— Сможешь сходить в магазин?

— Конечно.

— Смотри не пожалей потом. Список очень длинный. Я составила меню на послезавтра.

Умар улыбнулся:

— Ты говорила с Сабой?

— Ага.

— И как? Она назвала имя несчастного, которого приведет в этом году?

— Нет, она ведет себя очень таинственно.

— Хм. А как сегодняшние занятия? Кто-нибудь явился на урок в восемь утра?

— Представь себе, да. — И добавила, для меня: — Я преподаю в УКЛА[102]. Из-за Умара пришлось ввязаться в академический процесс. Саба пошла в старшую школу, а я вернулась к учебе. Стала бакалавром и продолжаю учиться. Сейчас преподаю на кафедре женских исследований. Рассказываю о жизни женщин Южной Азии, об исламской культуре и обычаях. А что твой день? — повернулась она к мужу.

— Как обычно. Куча бумаг, которые нужно привести в порядок. После занятий устроил разбирательство, выслушал стандартный набор объяснений от тех, кто не уложился в срок. С каждым годом они становятся все изобретательнее, надо сказать.

Дина расхохоталась.

— Умар — профессор, самый настоящий, не просто лектор вроде меня. Занимается русской литературой.

— Все из-за нее! — Обвиняющий палец Умара указал на жену. — Я приехал в Штаты изучать инженерное дело, как все правильные пакистанские студенты начала 1960-х. Но ее литературные привязанности, которыми она долбила меня еще в детстве, когда мы жили по соседству… (Я кивнула, давая понять, что в курсе.) Так вот, они сбили меня с пути истинного. На менее прибыльный, но приносящий гораздо больше удовлетворения.

Умар подхватил с блюда еще один финик, напоследок, поднялся и принялся убирать тарелки со стола.

— Постой, не надо, — остановила его Дина. — Я приберу, Джо мне поможет.

Я торопливо подскочила, собрала грязную посуду, сложила тарелки в посудомойку.

Дина суетилась рядом, накрывая пленкой блюда с остатками еды.

— Мы с Умаром еще поклюем вечерком. В Пакистане обычно после ифтар бывает плотный ужин. Но мы стараемся соблюдать диету.

Потом Дина приготовила чай. На этот раз она поставила чашку и для себя. Мы устроились в гостиной; я дождаться не могла продолжения истории. Она ведь наверняка отправила Умара в магазин, чтобы спокойно закончить рассказ.

— Муж Анжелы знает правду? Про тебя? — поинтересовалась она.

— Мой отец. — Я сама удивилась собственному вызывающему тону. — Да. Мама говорит, он с самого начала все знал. Но я никогда не спрашивала его об этом.

— Он старше ее.

Я кивнула.

— Он хороший отец?

— Очень.

— И твоя мама рассказала тебе всю правду? Когда ты была еще маленькой?

Вызывающий тон уступил место обороне.

— Нет. Я… сама узнала. Отчасти. Догадалась по цвету глаз.

— По цвету глаз?

И я все рассказала. И про Менделя. И про то, как потребовала правды от мамы перед отъездом в колледж.

— Выходит, если бы не цвет глаз, ты могла никогда не узнать, что Садиг — твой настоящий отец.

Я даже вздрогнула от такой формулировки.

Видимо, она заметила, потому что в следующем вопросе назвала его иначе.

— Когда ты встречалась с ним? С моим сыном?

— В девяносто восьмом.

— Он жил тогда в Чикаго? Но, говоришь, собирался уезжать?

— Да, вся квартира была заставлена коробками. И он сам сказал, что уезжает.

— Девяносто восьмой? Ну да, он собирался в Пакистан. Жениться. Даже пригласил меня на свадьбу. Я, конечно, собралась — много-много лет не была на родине — вместе с Сабой и Умаром. Но Садиг расторг помолвку, мы и вылететь из Америки не успели. Без всяких объяснений расторг.

Мы помолчали.

— Что ж, — вздохнула Дина. — Хочешь услышать, что было дальше? Не скучно?

— Как это может быть скучно? — Но тут я заметила, какой уставшей она выглядит. — Но… мне не хотелось бы навязываться. Хотя я и так уже достаточно навязчива. Вы устали? Может, мне зайти в другой раз?

— Нет, — ласково улыбнулась она. — Останься.

Дина теперь сидела гораздо ближе ко мне, чем прежде. Потянувшись, она коснулась моей щеки. Я не противилась.

— Знаешь, о чем я думала перед твоим приходом? Перед тем, как ты позвонила в дверь?

Я, разумеется, не догадывалась.

— Неважно, — усмехнулась она. — Все равно не поверишь. Ладно, на чем я остановилась?

— Умар уехал в Америку.

— Да, он уехал.

Дина отхлебнула чаю. А потом начала ровно с того места, где остановилась, снова вовлекая меня в историю своей жизни.

Дина

Гори, сердце! Ключ к темнице твоей — страдание.

Если не изойдет сердце горем, как ему освободиться?

Галиб

Через полгода после отъезда Умара в Америку умер мой отец, внезапно, от обширного инфаркта.

Мама едва пережила это — ритуальный траур с его многочисленными ограничениями ей не был в тягость. Она и в самом деле с трудом могла подняться с постели.

Из того времени помню только постоянный мрак и тоску. Денег у нас почти не было. Я бросила колледж за год до окончания и взяла на себя хозяйственные заботы. Вторую служанку пришлось рассчитать. Осталась только Мэйси, да и то несколько месяцев мы не могли ей платить.

Понимаю, это звучит странно, велика ли важность — иметь одну служанку вместо двух. Здесь у вас не принято иметь прислугу — по крайней мере, для большинства. Но в Пакистане в те времена жизнь была нелегкой, да и по сей день таковой остается. Стиркой занималась я, а стиральной машины в помощь не было. Специи, необходимые для приготовления еды, нужно было толочь вручную. Какие замечательные приправы я сейчас покупаю в индийском магазинчике — имбирно-чесночная паста, всяческие сухие смеси! Нам с Мэйси приходилось готовить все это своими руками, растирать пестиком в ступке. Заметь, никаких блендеров не было. Мы ведь принимаем как должное удобство здешних супермаркетов — чудесные продукты, упакованные и уже готовые к употреблению! Дома мы готовили йогурт сами и сами пастеризовали молоко. В Пакистане бывают «вегетарианские» дни, когда никто не ест мясо, его даже не продают на рынке, поскольку мясо можно готовить только свежим, в тот день, когда оно куплено. У нас был холодильник, но очень маленький, однако мы, как большинство жителей страны, все же придерживались обычаев и ели только парное мясо, так что «вегетарианские» дни были по-настоящему таковыми. Если вы, конечно, не богаты настолько, чтобы позволить себе курицу или рыбу.

Здесь, в этой стране, мы чрезвычайно далеки от того реального труда, который обеспечивает повседневное существование. Но даже когда я включаю бытовые приборы, я думаю о тех, кто их сделал. Я помню, откуда взялось то, чем я пользуюсь. Ведь так легко забыть, что фрукты и овощи, что я купила, кто-то собирал. Кто-то забивал животных, чью плоть мы едим, — даже если это происходило при помощи специальных машин. Кто-то сшил одежду. Долгое время я делала это сама. У нас была старенькая швейная машина, «Зингер», с педалью. Сегодня она, наверное, стоила бы кучу денег — как антиквариат.

Но мы не были нищими. У нас было электричество, водопровод, крыша над головой и мягкие постели. На столе у нас все же была пища — меньше, конечно, чем хотелось бы, и довольно простая. Но я не вправе жаловаться, поскольку работала я для себя и своей семьи. Мэйси и девочка, которая нам помогала, работали на чужих, — я о таком прежде и не задумывалась.

Помню, наблюдала как-то с террасы за детьми на улице — мальчиком лет двух и девочкой постарше, в красной тунике и мешковатых шароварах, таких грязных и вытертых, что и не разобрать, какого цвета они были раньше. На малыше только драная рубашонка, больше ничего. Он чуть приотстал, присел на корточки, справил нужду прямо на улице и побежал догонять сестру. Они шли к пятачку на углу, где сваливали мусор. Я смотрела, как они роются в отбросах, выискивая еду и полезные вещи, которые можно на еду обменять. Оба ребенка золотоволосые — красиво, казалось бы, а на самом деле признак недоедания. Подобные сцены были настолько обыденны, что даже отмечать их казалось странным. В Пакистане — да и во многих других странах, полагаю, — как бы тяжела ни была жизнь, всегда можно найти тех, кому гораздо хуже.

Дядя Аббас по-прежнему навещал нас, хотя реже, чем прежде. Это он занялся делами Абу и рассказал нам, что папины долги многократно превышают стоимость нашего имущества.

— Человек, который на него работал, — как и все остальные, прежние, — обобрал его до нитки, Рукайа Баби. Я сделаю, что могу, постараюсь разыскать его и привлечь к ответу. Но надежды на это мало.

Дядя Аббас одалживал нам деньги, ежемесячно, чтобы свести концы с концами и хотя бы выплатить жалованье Мэйси, но называть эту помощь займом было бы просто смешно, смешно, учитывая, что никаких шансов отдать долг у нас не было.

— Я хочу, чтобы вы были спокойны. Вы и Дина, — говорил Дядя Аббас. — Я с вами. Игбал был мне как брат. Заботиться о вас — мой почетный долг.

Но мама все равно не была спокойна. После его ухода она приговаривала, качая головой:

— Бескорыстной помощи не бывает.

Иногда Дядя Аббас приходил со своей женой Тетей Саидой, чего раньше не случалось. А однажды вместе с ними явился и их сын, тот самый Акрам-чакрам, вернувшийся из-за границы.

Уже на следующий день Дядя Аббас прислал человека — друга семьи — с предложением мне выйти замуж за его сына. Мне самой присутствовать при этом было неприлично, поэтому меня отослали из гостиной. Но гость вел себя так нервно, что я решила затаиться неподалеку и посмотреть, что будет. Я видела, как мама поджала губы, и понимала, почему она скорее испугана, чем рада за меня. Это было предложение, от которого нельзя отказаться.

Акрам, когда пришел, все время таращился на меня — огромными голодными глазищами, так что главная цель визита обрисовалась еще до официального предложения. Я же украдкой изучала его из-под опущенных ресниц. Длинный прямой нос — такой красивый! — совсем не похож на сестринский. Общие для обоих, Асмы и Акрама, черты гораздо гармоничнее выглядели на его лице, чем на ее. В облике брата, кроме прочего, присутствовал намак[103] — нечто, добавлявшее выразительности и блеска глазам, оживлявшее лицо, особенно когда он обращался ко мне. Ничего неподобающего — наблюдателей рядом было более чем достаточно, — но смелость, уверенность, с которой он держался, пробуждали симпатию к нему.

Посланец Дяди Аббаса начал с признания:

— Аббас-сахаб[104], разумеется, сознает, что — в свете недавней утраты вами мужа, его друга, — его предложение может показаться чересчур поспешным. Но мальчик готов жениться. Девочка достигла подходящего возраста. Он полагает, что нет причин откладывать будущее счастье из-за горя минувшего. Конечно, юноша и девушка должны познакомиться поближе, чтобы Дина сама могла принять решение. Только скажите — и Акрам придет к вам знакомиться.

На этих словах напряжение, застывшее в маминых глазах после смерти Абу, чуть спало. Губы одобрительно шевельнулись.

Гость ушел, я вернулась в гостиную и уселась в ожидании маминых объяснений. Я чувствовала, что она рада и встревожена. И понимала, как ей нелегко. Мы находились под ихсан[105] Дяди Аббаса, и это бремя тяжелее бремени обычного долга, поскольку приняли мы его на себя, побуждаемые дружескими чувствами, а их невозможно подсчитать и оценить, руководствуясь законами чести и уважения.

Мама молчала несколько часов. В молчании она встала на молитвенный коврик, воздела руки в призыве о помощи. Раздался стук в дверь.

— Кто это может быть в такое время? — Мама недовольно поднялась с коврика. — Мэйси! Посмотри, пожалуйста, кто там.

Спустя миг Мэйси уже входила в комнату в сопровождении Дяди Аббаса. Я тут же подскочила, собираясь выбежать из комнаты, попутно успев заметить выражение лица мамы — потрясенной, как и я, неслыханным нарушением этикета. Члены семьи жениха не должны подталкивать семью невесты к принятию решения, им не следует даже встречаться.

С первых слов Дядя Аббас дал понять, что осознает нарушение протокола.

— Простите меня. Понимаю, что выхожу за рамки традиции, но я должен поговорить с вами о важных вещах. — Он поднял руку, останавливая меня: — Нет, Дина, постой, не уходи. Постарайся на время забыть о скромности, которой требует от тебя нынешняя ситуация. Выслушай, что я намерен сказать твоей матери.

Он уселся в любимое кресло отца. Ма опустилась на диван, а я осталась стоять. В мою сторону Дядя Аббас не смотрел, и мне легче было справиться со смущением, ведь вопреки всем обычаям и правилам я находилась в одной комнате с мужчиной, который намерен в будущем стать моим свекром.

— Расслабься, Рукайа Баби. Я пришел не как отец Акрама, не защищать его и не убеждать в его достоинствах. Я пришел как друг Игбала — друг твоего покойного мужа, друг отца Дины. Я понимаю дилемму, порожденную визитом предыдущего гостя. Когда речь заходит о браке юноши и девушки, всегда возникают вопросы, на которые необходимо получить ответы. Но… я должен сказать еще и о том, что… мне нелегко об этом говорить… — Дядя Аббас умолк.

К его облегчению, появилась Мэйси с чаем. Позвякивание чашек на подносе привлекло внимание гостя, он обернулся и неестественно радостно воскликнул:

— Как поживаешь, Мэйси?

— Алхамдулиллах[106], Аббас-саит. Все хорошо, благодарю вас.

— А твой брат? Шариф Мухаммад? Скоро вернется? Знаешь, нам нелегко без него приходится.

— Вам виднее, Аббас-саит. За десять лет он впервые поехал домой повидаться с женой и родными.

— А ты? Не хочешь тоже съездить в Бомбей навестить семью?

— Не сейчас, Аббас-саит. Не могу оставить хозяйку одну в такое время.

Но стоило Мэйси выйти из комнаты, как прерванное ею неловкое молчание воцарилось вновь.

— Вы начали говорить о чем-то, Аббас Бхай[107]? — не выдержала мама. — О чем-то, что вам нелегко сказать?

Дядя Аббас поднял голову, словно только что вспомнил о нашем существовании. Открыл было рот, но так ничего и не произнес. И лишь после долгой паузы все же начал:

— Да, я вот о чем. Ситуация необычная — отношения, уже сложившиеся между нашими семьями, могут поставить вас в неловкое положение. Но надеюсь, вы сумеете преодолеть условность и отнестись к моему предложению как к предложению от любого другого человека.

Матери Акрама очень нравится Дина. Она внимательно присматривалась к ней, особенно в прошлый Мухаррам, и она восхищается ее красотой, учтивостью, скромностью, достоинством, с которым Дина читает ноха. Она хотела, чтобы Акрам встретился с Диной, она убеждена, что девушка идеально… э-э, подходит… что они прекрасно поладят. Именно она настояла, чтобы Акрам пришел вчера с нами. И Акрам был восхищен еще более, чем его мать.

Дядя Аббас все помешивал и помешивал свой чай. Затем поднял голову и взглянул на маму, как будто добрался до самой важной части беседы.

— Должен признаться, я согласен с Саидой — нет ничего более ценного, чем любовь достойной женщины. Я видел, как растет Дина, мне известна живость ее ума, ее искренность и сила характера, она сформировалась на моих глазах. Я знаю, как сильно любил ее отец. И понимаю, в каком трудном положении вы оказались. Я хочу, чтобы вы знали — ваш ответ никоим образом не повлияет на отношения между нами. Я останусь вашим другом. Буду продолжать защищать ваши интересы и интересы Дины, как если бы она была моей собственной дочерью. Я отец жениха, да. Но я всегда настолько дорожил дружбой с Игбалом, что не оскорблю памяти о ней, подталкивая вас к принятию решения на основании столь незначительных факторов, как статус и средства. Я друг отца Дины. Поэтому и пришел сегодня. Как защитник ее благополучия, точно так же, как благополучия моего сына. Если… в случае, если страстное желание и мечты моего сына осуществятся, она не просто станет его женой. Под кровом моего дома она обретет отцовскую любовь и защиту. Обещаю вам это.

— Благодарю вас, Аббас Бхай, за все, что сделали для нас, — ответила мама. — По законам дружбы, как вы сказали. И, поскольку вы пришли как друг отца Дины, я хотела бы задать вопрос.

— Прошу вас, спрашивайте без колебаний.

— Вы знаете Дину лучше, чем я — Акрама. Они действительно подходят друг другу? Будь вы на моем месте и знай все, что вам известно об обоих детях, могли бы вы сказать, что они созданы друг для друга?

Вместо ответа Дядя Аббас на миг прикрыл глаза, устало вздохнул. Затем, открыв глаза, молитвенно воздел ладони к небу:

— Иншалла[108].

Мама не сразу поняла, что это и был его ответ.

— Благодарю вас, Аббас Бхай, еще раз. За ваше доброе отношение к нам.

— Вам не за что благодарить меня, Рукайа Баби. Если у вас больше нет вопросов, я… пожалуй, пойду. Кхудахафнз[109].

И удалился.

— Какой странный визит, — задумчиво проговорила мама. — Зачем же он приходил? У тебя не создалось впечатления, Дина, что Дядя Аббас сказал совсем не то, что собирался сказать сначала?

— Не понимаю, о чем ты, мам, — нахмурилась я.

— Не понимаешь? Ну и ладно тогда. Мне просто показалось.

— Тебе грустно, мама?

— Грустно? Да нет, с чего бы? Мальчик, кажется, неплохой. Красивый, молодой.

— И богатый.

Мамины глаза сверкнули, но она кивнула:

— Да. И богатый. Из хорошей семьи, нам знакомой. Всем вокруг известной. Во всем городе не найдется дома, где не обрадовались бы такому предложению. Ни одна здравомыслящая семья от такого не откажется.

— Верно. Но ты отчего-то не рада, мамочка.

— Не то чтобы не рада. Просто мне нелегко. Ах, если бы отец был с нами. Благоразумие — не единственная важная вещь на свете. Ты должна быть очень осторожна, Дина, когда встретишься с этим юношей. Ты должна быть абсолютно уверена. Мы… не в самом лучшем положении. Не позволяй обстоятельствам повлиять на тебя. Ты должна понимать, что жизнь — не волшебная сказка. Выходя замуж, ты определяешь всю свою будущую жизнь.

— Да, мама.

— Если ты откажешь ему, будут и другие предложения.

— Да, мама.

Я дважды встречалась с Акрамом, прежде чем сказала «да». Но сделала это. Чтобы вытащить нас из мрака, в котором оказались после смерти Абу. Что бы ни говорила мама, наша история и в самом деле походила на волшебную сказку. За два свидания мое мнение об Акраме только укрепилось. Он — само очарование, настоящий принц — приезжал в роскошном американском автомобиле, почтительно целовал руку моей маме и всякий раз, устремляя взор на меня, благопристойно гасил вспыхивавшее в глазах пламя желания. Наконец его родители и сестра — сама недавно обрученная — были официально приглашены для получения ответа на предложение. Вместе с ними прибыли все ближайшие родственники, в том числе родня со стороны отца и мамы, которые не могли помогать нам в трудные времена, как Дядя Аббас. Подали шербет[110] — молоко, щедро сдобренное розовым сиропом и орехами, — сладость напитка по традиции намекает на ответ, которого ждут уже неделю; сладкий — вкус добрых вестей, вкус счастья. Мать Акрама, Тетушка Саида, сняла ожерелье со своей шеи и надела его на меня, торжественно подтверждая договор.

Через неделю нашу помолвку отпраздновали со всей пышностью, какой можно ожидать, если в брак вступает наследник большого состояния. Сразу же начались приготовления к свадьбе.

Свадьба Асмы состоялась раньше, и мы с Акрамом присутствовали на торжестве вместе, как пара, и, когда глаза наши встречались в толпе гостей, я чувствовала спокойствие, думая, что этот человек вскоре станет моим мужем.

Любила ли я его? Нет. Но формат устроенного родителями брака и не предполагает подобных чувств. Он мне нравился, мне приятно было его общество. Я его привлекала — и душой, и телом. В его глазах я читала, что нравлюсь ему, что он меня хочет, но это желание совершенно не походило на то, от которого перехватывало дыхание; на то, что я видела в глазах Умара, никогда не притязавшего на меня, в отличие от Акрама.

Да, конечно, я вспоминала об Умаре. Но лишь мимоходом. Когда в памяти всплывали сцены из детства, во многих из которых участвовал Абу, чье отсутствие я болезненно ощущала. Но детство ушло, как ему и положено.

Еще через два месяца, в дни свадебных торжеств, я наряжалась в тонкие ткани и украшала себя драгоценностями. Это было радостное и волнующее время. Счастливый Акрам с головой окунулся в многочисленные ритуалы и церемонии, заставляя мою маму, которой он оказывал почтение гораздо более рьяно, чем мне, весело улыбаться и даже хохотать. А я уж думала, после смерти Абу она совсем позабыла, как это делается. Одного этого было достаточно, чтобы пробудить во мне любовь.

За два дня до свадьбы в нашу дверь постучал Шариф Мухаммад Чача, шофер Дяди Аббаса.

Прежде чем встретиться со своей сестрой, Мэйси, он пожелал поговорить со мной.

— Шариф Мухаммад Чача! Вы вернулись из Бомбея! Как раз к свадьбе! — От собственного счастливого голоса я почувствовала себя еще счастливее.

Но Шариф Мухаммад Чача не улыбнулся в ответ. Лицо его словно окаменело, глаза застыли, уставившись на кафельные плитки пола.

— Что-то случилось, Шариф Мухаммад Чача?

Он качнул головой. Его серьезное лицо испугало меня.

— У вас дома все в порядке? Как ваша семья?

— Да, Дина Биби. Сестра сказала, вашей мамы нет дома.

— Она ушла в гости. Вы хотели с ней повидаться?

— Да. Нет. Я хочу поговорить с вами. И жалею, что не приехал раньше, Дина Биби, чтобы сказать вам то, что должен.

— Да в чем же дело, Шариф Мухаммад Чача? Расскажите!

— Дина Биби, я вернулся из Бомбея, и мне сказали, что вы выходите замуж. За сына моего саита[111], за Акрам-саита.

Я кивнула, ожидая продолжения.

— Дина Биби, вы не должны выходить за него.

— Что? Что вы такое говорите? Почему?

— Он… Акрам-саит… мне больно говорить это, Дина Биби. Они должны были вам рассказать. Но сестра говорит, они скрыли правду. Я понимаю, дурно говорить о сыне своего хозяина. То, что я должен вам сказать, никогда не говорил даже сестре, до сегодняшнего дня. Лучше бы она знала обо всем раньше. Хозяин был добр ко мне, я обязан ему свободой. Но, прежде чем прийти в его дом, я работал на вашего отца, Дина Биби. Это тоже имеет значение. Если бы ваш отец был жив, я пришел бы говорить с ним. Он никогда не допустил бы этого брака. Если бы знал то, что я скажу. Но его больше нет, и я обязан все рассказать вам. Дина Биби, Акрам-саит не годится вам в мужья. Он… он вообще не годится. Он нездоров. Болен на голову. Он сумасшедший, псих. Его отправили за границу, к знаменитым врачам. А теперь он вернулся. Вроде ему полегчало. Но вы все равно не должны выходить за него, Дина Биби. Не должны.

Я молчала. Что ответить? Как поверить в такое? Это не могло быть правдой. Шариф Мухаммад Чача ошибался. Должен был ошибаться. В моем голосе не осталось и тени счастья, искрившегося всего минуту назад. Твердо и холодно я заявила:

— Будьте осторожны, Шариф Мухаммад Чача, думайте, что говорите.

— Не просите подробностей. Не важно, что я понимаю, чего не понимаю. Важно только, что он нездоров. Когда я узнал, что они вам ничего не сказали, то сразу понял, что должен прийти и все вам рассказать.

В гробовом молчании я стояла на руинах волшебной сказки. Пытаясь сделать вид, что не слышала того, что услышала. До свадьбы оставалось два дня. Нет. Нет. Шариф Мухаммад Чача ошибся. Я знаю правду. Я знаю Акрама. В нем нет и намека на то, о чем твердит этот пожилой бородатый мужчина — в конце концов, просто слуга. Это клевета. Да, именно так.

— Шариф Мухаммад Чача, нет. Все, что вы сказали, — неправда. Я не знаю, почему вы это делаете. Что вы имеете против Дяди Аббаса, против Акрама. Но вы лжете. Ступайте прочь.

Немедленно. И не смейте никогда больше повторять то, что сказали мне. В противном случае я все расскажу вашему хозяину.

— Нет, Дина Биби, пожалуйста, не делайте этого. Я и так всем рисковал, придя к вам.

Чудовищным напряжением лицевых мышц смягчив тон, я согласилась:

— Хорошо. Не знаю, почему вы сказали то, что сказали. Но я никому не сообщу об этом, Шариф Мухаммад Чача. Только уходите. Представьте, что этого разговора никогда не было.

Стискивая в руке шапку, Шариф Мухаммад Чача бросил на меня последний молящий взгляд и ушел.

Мэйси тихонько подошла, встала рядом, положила руку мне на плечо и проговорила:

— Мой брат не лжец, Дина Биби. Он говорит правду. Вы должны обо всем рассказать маме. Пускай она решает.

— Нет! Нет, Мэйси. Будь что будет.

— Но… Дина Биби… ты не можешь сейчас спокойно подумать.

— Нет, Мэйси! Не рассказывай ей эти глупости. Да, вот именно — глупости! Он просто чего-то не понял. Держи язык за зубами.

Иногда я думаю, что случилось бы, ослушайся Мэйси моего приказа. Можно было все изменить? Захотела бы я этих перемен? Невозможно ответить! Такие вопросы медленно пожирают нас. Что, если бы Шариф Мухаммад Чача не пришел тогда? И я блаженствовала бы в неведении? Да, изображать невинную жертву было бы легче. Считать себя принцессой, обманом выданной замуж, — сама ни за что не согласилась бы! — и осознавать собственное бессилие и беспомощность. Но я никогда не была беспомощной — как бы ни хотелось так о себе думать. Как удобно было бы — обвинять кого угодно, кроме себя. Но, рассказав мне правду, Шариф Мухаммад Чача сделал меня участницей того, что произошло позже. Он спас меня, хотя считал, что потерпел поражение. Если бы меня обманули, я стала бы жертвой этого обмана. И Мэйси, и Шариф Мухаммад Чача выполнили мою просьбу — нет, приказ. Оба промолчали. Как и я.

В день свадьбы я несколько часов проторчала в салоне красоты — меня ублажали, прихорашивали и наряжали, как живую куклу, и в итоге сама себя не узнала в зеркале. На церемонии никках[112] я сидела на возвышении перед залом, заполненным женщинами, мехфил[113]; все необходимые документы уже были подписаны. Прежде чем мулла получил мое устное разрешение представлять меня и мои интересы — через щель в занавеске, по другую сторону которой и одновременно перед толпой мужчин сидел Акрам, — ко мне пробралась мать Акрама и зашептала прямо в ухо:

— Дина, дорогая, не знаю, говорили тебе об этом или нет. Но дважды в жизни женщины Аллах особенно внимательно прислушивается к ее молитвам. На свадьбе и когда она рожает дитя. Дина, прошу тебя, когда начнется никках, помолись за Акрама. За всех нас. О нашем здоровье и своем. И о здоровье Акрама. — Она нежно приподняла мой подбородок, заглядывая в глаза, которым вообще-то не положено было смотреть на других людей в день свадьбы. — Пожалуйста, Дина, прошу. Не забудь. Особенно о нем.

Я согласно кивнула, внезапно испугавшись самой возможности, что Шариф Мухаммад Чача сказал правду. Я испугалась, что уже дала согласие, подписав документы, которые держал в руках мулла.

Кто-то положил передо мной раскрытый Коран, велев не сводить глаз с нужной страницы. На запястье мама повязала мне четки, тасбих[114], цвета сухой почвы, вылепленные из глины Кербелы, где пролилась кровь Хусейна и его семьи, — мрачный контраст блестящим золотым браслетам, позвякивавшим в такт движениям моей руки. Все затихли, как только мой мулла и мулла Акрама начали диалог — по-арабски, а значит, непонятно мне, жениху и большинству гостей. Торжественное вступление окончилось, все женщины ринулись с поздравлениями и объятиями ко мне, маме и матери Акрама, восклицая мубарак[115]. Поздно было пугаться — я стала женой. В горе и в радости, как говорят в американских фильмах.

Ликующая родня проводила нас к уже знакомому американскому автомобилю, украшенному, как и я, цветами и всякой блестящей мишурой, за рулем сидел Шариф Мухаммад Чача; дальний родственник, игравший роль брата, которого у меня не было, держал над моей головой Коран в бархатном переплете. В сопровождении подружки невесты, еще одной родственницы, недавно вышедшей замуж, и друга Акрама, его двоюродного брата, нас отвезли в отель «Лакшери Бич», где гости уже собрались на праздничный обед. Здесь, на сцене, мать Акрама повязала мне на руку имам замин[116] — вышитую шелковую повязку с монетками внутри, которые позже следует раздать как милостыню. Вторую ленту повязала моя мама Акраму. Мы обменялись кольцами. Гости поднимались на сцену поздравить, пожелать счастья и сфотографироваться с нами.

— Та-ак, улы-ыбочку, — выпевал фотограф, щелкая камерой. Огромная старомодная вспышка ослепила меня сотни раз за этот вечер.

Ближе к концу приема мать Акрама пригласила мою маму присутствовать на церемонии ввода меня в новый дом, но мама отказалась, с трудом сдерживая слезы. Я готова была расплакаться вслед за ней, но подружка невесты вовремя подскочила с платочком. Мама отправилась домой в окружении внезапно образовавшейся толпы любящих родственников, возникших из небытия, едва новость о моей помолвке с сыном Аббаса Али Мубарака разнеслась по городу, — тех самых родственников, которые столь же внезапно исчезли со смертью отца, когда нам так нужна была их помощь.

В саду перед домом Дяди Аббаса была привязана белая козочка, которую Тетушка Саида — отныне я должна была называть ее Мама — велела нам с Акрамом потрогать. Потом козу принесут в жертву, а ее мясо раздадут беднякам; прикосновение к ней избавляло от сглаза. Я почти вступила на порог дома, когда вдруг почувствовала, что взлетаю вверх, на руках мужа.

— Акрам, что ты делаешь? Опусти ее немедленно! — завопила его мать.

— Это традиция, мама.

— Может, в Голливуде это и традиция, но не у нас!

Акрам все же перенес меня через порог и опустил уже внутри дома, отныне моего. За дверью ждал Дядя Аббас.

— Да неважно, Саида, — рассмеялся он. — Думаю, это хорошая традиция.

Нас проводили в гостиную, заполненную ближайшими родственниками и друзьями Акрама, усадили на диван. Передо мной поставили поднос с монетками в одну рупию, и я зачерпывала их обеими руками, раздавая гостям, дабы изобилие наполнило жизнь тех, кто теперь стал моей семьей. Родственники выстроились в очередь, чтобы вручить мне драгоценные подарки, которых и без того уже было множество. Слуги подали очередную партию закусок и напитков. Братья Акрама поддразнивали его, уговаривая есть побольше — сила и стойкость, мол, понадобятся ему в ближайшие часы. Наконец моя подружка и сестра Акрама, Асма, проводили меня в комнату, которая должна была стать спальней — его и моей.

Каждый предмет мебели был усыпан лепестками роз, словно дождем пролившихся на комод, уставленный французскими духами, и на изысканно застеленную огромную кровать. Воздух наполняли густые ароматы сандала и туберозы. Подружка с Асмой собрались выходить, тут за дверью послышались громкие голоса: братья Акрама буянили, отказываясь впускать его к невесте без выкупа. Акрам практически не торговался и почти сразу получил желанное разрешение, потом прикрыл за собой дверь, запер и повернулся лицом ко мне. На часах уже половина четвертого утра. Впервые мы остались наедине.

— Устала?

Мне трудно было смотреть на него, и я, разглядывая свои браслеты, робко качнула головой:

— Нет.

— И я нет. А вроде должен бы. Но — нет! Как нога? Тетушке следует впредь запретить надевать эти жуткие каблуки.

Я рассмеялась, вспомнив подружку его матери, которая, сердечно поздравляя нас, вонзила каблук-шпильку прямо мне в ногу. Я глазом не моргнула, но, едва тетка отошла, испустила тихий стон. Акрам склонился ко мне выяснить, что случилось, и сочувственно улыбнулся, когда я пробормотала объяснения.

— Дай-ка взгляну. — Он приподнял мою ногу, нежно расстегнул золотую сандалию, опустил мою стопу себе на колени. — Дина! Почему ты не сказала, что кровь идет!

От прикосновений его рук перехватывало дыхание. Пальцы гладили полоски засохшей крови, смешавшейся с ярко-красными узорами хны. Акрам принес влажное полотенце, обтер ранку. Потом резко выпрямился.

— Я ведь и должен сделать что-то в этом роде, да? Где тут вода? А, вот. — На столике рядом с комодом он обнаружил металлическую миску, принес воды из ванной. Вернувшись, опустился на колени, снял с меня вторую сандалию и омыл мне ноги. — Так, а сейчас что я должен сделать? Сохранить эту воду? Или разбрызгать ее по углам?

— Это такой обычай.

— Да, говорят, для баркат[117]. Для счастья и процветания. Что ж, должен признаться, мне нравится этот обычай. А дальше? Вымыть волосы? Потереть спинку в ванной? Как же мне нравятся все эти традиции!

— Ну нет! — Я хохотала уже во весь голос. — Больше никаких омовений.

— А в узорах на твоих ладонях спрятаны мои инициалы?

— Конечно.

Он взял мои руки в свои, но, вместо того чтобы рассмотреть их, придвинулся ко мне почти вплотную.

— У меня от волос пахнет бирьяни?[118] Одна из тетушек подошла ко мне сразу после обеда и положила мне руку на голову благословляя. Не думаю, что она вымыла руки после еды.

Я смеялась без остановки.

— Нет, никакой едой не пахнет.

— Грандиозная свадьба была, а? Сплетен хватит на много недель. Видала Тетушку Гюльназ? Как она вытаращилась на твои украшения, а потом ухватилась за ожерелье, прикидывая его вес? Я испугался, что она рухнет тебе на колени!

Я коснулась ожерелья — часть бриллиантового комплекта, который прислали мне вместе с нарядами за день до свадьбы.

Интересно, как выглядели мамины свадебные украшения — те самые, что она продала, дабы поддержать папин бизнес? Обычно украшения, подаренные на свадьбу, могут быть от обеих сторон. Но в данном случае пояснения не требовались, все знали, что наш источник доходов иссяк. Единственный подарок Акраму от нашей семьи — старые папины часы, отполированные и вычищенные, конечно, но все же подержанные. Я удивилась, увидев эти часы на его запястье, когда мы обменивались кольцами. Не представляла, что он будет носить такую скромную вещь, у него-то самого часы дорогие и роскошные.

Акрам вновь был на ногах, потащил меня куда-то.

— Ты уже рассмотрела комнату, пока я откупался от ребят? Еще нет? Тебе нравится мебель? Я сам заказывал.

Он принялся выдвигать ящики комода:

— Взгляни, что тут. — Распахнул дверцы шкафа, начал вытаскивать сари и джоры[119]. — А здесь твоя одежда. Почти все я выбирал сам.

Между прочим, тебе следует поблагодарить меня — видела бы ты старомодный хлам, который нравится моей матушке.

— Очень мило.

— А ванная, только погляди? — Он подвел меня к двери в ванную, нашу собственную, продемонстрировал всяческие приспособления, сплошь импортные, высоченные потолки, причудливый кафельный узор на полу. — Нравится?

— Да, очень красиво.

Я вспомнила длинную дорожку, ведущую через двор к нашей единственной ванной, с цементным полом, древней газовой колонкой, которая чаще ломалась, чем работала. Нам с Мэйси приходилось по очереди карабкаться на табуретку и зажигать газ. А чтобы полилась вода из цистерны наверху, надо было потянуть ржавую железную цепочку.

— Еще одно небольшое дело. — Акрам достал что-то из ящика комода. — Это тоже традиция, полагаю. Я должен вручить тебе брачный договор, прежде чем предъявлять права на тебя, — и лукаво подмигнул в сторону кровати.

— Что это? — Я недоуменно вертела в руках крошечную книжку, похожую на паспорт.

— Это твоя банковская книжка. Для счета, открытого на твое имя. Можешь убедиться, что баланс в порядке.

Сейчас передо мной был бизнесмен до мозга костей. Я не стала раскрывать книжечку.

— Дина, это твой мехер[120].

— Но… я… счет?

— Ты что, не читала никках-нама?[121] — рассмеялся он.

Ну да, это же тот документ, который я подписала перед свадьбой.

— Нет.

— Стыдно, Дина. Тебя что, не учили обязательно читать бумаги, прежде чем подписывать? Особенно то, что мелким шрифтом.

— Но…

Возразить нечего. Нужно было прочесть, прежде чем подписывать. Традиционный мехер — добрачное соглашение, которое должно обеспечить безопасность невесты на случай неудачного брака, — зачастую был лишь символическим. Но бывали исключения. Я слышала, как иногда отменяли свадьбы только из-за того, что семьи жениха и невесты не смогли договориться, что является справедливыми требованиями, а что — непомерными. Споры порой перерастали в открытую вражду. Среди моих знакомых девушек принято было «прощать» эти договоренности, чтобы в первую брачную ночь величественно заявить мужу: «Не беспокойся о том, что ты мне должен». И ничего подобного счету на свое имя я не ожидала.

Акрам, раскрыв книжку, указал на сумму счета, и я ахнула.

— Мой отец очень строго придерживается всех этих правил, Дина. Он считает, что к религиозным нормам нужно относиться серьезно. Эти деньги — твои. Делай с ними что хочешь.

Этих денег хватало, чтобы оплатить долги отца. Достаточно, чтобы мама — при условии определенной экономии — могла безбедно жить долгие годы. Я даже похолодела при этой мысли — я ведь могу отдать деньги ей.

— Спасибо, Акрам.

— Ты не должна благодарить за то, что по праву твое, — нежно проговорил Акрам, обнимая меня за плечи и глядя прямо в глаза. Я не выдержала его взгляда и потупилась. Отпустив меня, он подошел к проигрывателю в углу комнаты, которого я прежде не заметила. Перебирая стопку пластинок, вытащил одну, повернулся ко мне: — Любишь Пресли?

Он опустил иглу на диск, и комнату заполнили звуки «Я потрясен». Школа, матушка настоятельница — кажется, все это было жизнь назад…

Акрам жестом киногероя протянул руку, не оставляя сомнений в следующей реплике:

— Разрешите пригласить вас, миссис Мубарак?

Я впервые танцевала с мужчиной — быстро, потом медленно, вновь быстро, следуя ритму мелодии — неожиданно очаровательной прелюдии к тому, что должно было последовать. Музыка умолкла, он подвел меня к кровати, прилег рядом.

— А какая песня Элвиса нравится тебе больше всего?

— «Люби меня нежно».

— А можешь спеть для меня?

Я пела, а он целовал и ласкал меня, начиная сладкое путешествие к вершине брачного союза. Все мои страхи перед этим первым разом рассеялись как дым! Акрам был нежен, внимателен, искренен, а потом долго держал меня в объятиях.

Подобные моменты порождают иллюзию близости, и я, поддавшись ей, спросила:

— А тебе что больше всего нравится у Элвиса?

— «Деревянное сердце».

Он запел, слова песни звучали как искренняя молитва, от Акрама ко мне, хранительнице его сердца, и я чувствовала, как жизнь заполняет нежность и желание оберегать его.

Физическую близость слишком переоценивают; чем строже охраняют — а ведь девственность и непорочность оберегают свято, — тем больше ложных надежд. Физически я еще ни к кому в жизни не была настолько близка. Вот и поверила в то, что не могло быть правдой, — будто я понимаю мужчину, за которого вышла замуж, начинаю узнавать его, его сердце и разум, как и полагается жене. Я смогла забыть слова Шарифа Мухаммада Чачи, выдохнуть с облегчением впервые с тех пор, как он произнес их. Теперь-то я точно знала, что все это выдумки.

Но в действительности я ничего не знала. Абсолютно ничего.

В первые же дни нашей совместной жизни установился странный ритм. Самыми мучительными были утренние часы, когда Акрам с отцом работали. Вокруг меня крутилось слишком много прислуги, не оставляя шанса хоть что-нибудь делать самой. Свекровь по утрам не выходила из своей комнаты, завтрак и чай ей подавали прямо туда. Можно было бы наслаждаться чтением книг, на которые после смерти Абу у меня практически не было времени. Но ничего не выходило. Безделье приятно только по контрасту с работой. Днем я вместе с матерью Акрама принимала посетителей — выражала соболезнования или поздравляла с помолвками и свадьбами. Прежде мне никогда не приходилось выполнять подобные обязанности, общественная роль моей мамы не была столь значительна, и я была свободна от взрослых дел. Каждый день являлись просители — искатели щедрости Мубарака, — по большей части бывшие его работники, попавшие в трудную ситуацию.

Я с нетерпением ждала вечера, когда Акрам возвращался домой, всегда с подарками для меня — цветы, шоколад, духи, украшения. Мы с ним были почетными гостями на всех вечеринках города, и он с восторгом наряжал меня, осыпая драгоценностями. Ночью наша спальня становилась убежищем в недрах богатого замка, порядки которого оказались настолько чужды мне, что я и не надеялась когда-нибудь почувствовать себя здесь как дома. Но в спальне были только Акрам и я, далеко от остальных, и продолжалась сказка, начатая в первую ночь. Музыка, танцы, задушевные разговоры поначалу доставляли удовольствие. Однако как-то незаметно я научилась засыпать под звуки его голоса, все говорившего что-то или напевавшего вместе с бесконечными музыкальными записями. Через некоторое время я поняла: что-то не в порядке. Я засыпала, Акрам поднимался с постели и бродил по комнате. Возраст нашего брака измерялся уже не днями, но неделями, а метания его становились все безудержней. Он ночи напролет составлял планы нашего свадебного путешествия по Европе, на несколько месяцев. Порой будил меня, вытаскивал из постели, чтобы посмотреть на звезды или покататься по городу — в час, когда пустели даже вечно шумные улицы Карачи.

Я не понимала симптомов, которые уже заметила моя свекровь, бросавшая на сына все более и более встревоженные взгляды. Торопливая речь переросла в безумные монологи. Если я слишком уставала, чтобы составить ему пару, он танцевал в одиночестве, а я притворялась спящей. Через три месяца нашего брака я поняла две важные вещи: я беременна, и Шариф Мухаммад Чача сказал абсолютную правду.

Очень скоро я выучила, как официально называется недуг, терзавший Акрама. Маниакально-депрессивный психоз — сегодня это называют «биполярное расстройство» — в стадии гипервозбуждения. Я подслушала разговор между Акрамом и его отцом, происходивший на террасе.

— Ты что хочешь сказать? Ты перестал принимать лекарства?

— Я сказал то, что сказал.

— Но почему? Почему, Акрам? Тебе ведь стало гораздо лучше!

— Я был мертв, папа. Мое сердце умерло.

— Но, Акрам, ты же слышал, что сказал доктор. Опасно прекращать прием таблеток. Ты же знаешь, чем это может закончиться. Акрам, прошу тебя, будь благоразумен.

— Ты что, не понимаешь, папа? Я был мертвой куклой! Деревянной куклой с деревянным сердцем. Ни жизни, ни радости. Папа, у меня медовый месяц, я хочу почувствовать его, полностью. Прожить. С сердцем из плоти и крови. Живым и бьющимся, а не отупевшим от наркотиков. Опасно? Да что за жизнь без опасности, без риска?

— Акрам, прекрати. Умоляю тебя! Ты ведь знаешь, к чему это приведет. Ты понимаешь, что может случиться.

Они знали. Акрам и Дядя Аббас. Тетушка Саида и Асма. Но мне в голову не приходило, как низко может пасть Акрам со своих высот. Когда это все же произошло, потребовались радикальные меры. Для сына Аббаса Али Мубарака психиатра вызвали на дом. Он приехал с приборами, электрическими проводами, резиновыми лентами и помощниками. Акраму потребовалась терапия электрошоком. Курс занял несколько недель. Теперь никто не делал вид, что это для них неожиданность.

— Мы надеялись, — сказал Дядя Аббас, — что это никогда не повторится. Он так хорошо себя чувствовал.

— Я думала, женитьба положит конец его приступам, — всхлипывала Тетушка Саида, но в тоне ее звучали обвиняющие нотки.

Стена, что выросла между нами, осталась навсегда. В ее представлении именно я несла ответственность за случившееся. Я должна была стать лекарством для ее сына — одним из множества, что она пробовала за долгие годы, от лечения травами до хакимов[122], гипнотизеров и знахарей. И я, по ее мнению, не подействовала, как и все остальное.

Я потеряла счет сеансам электрошока, и Тетушка Саида сдалась, взмолившись в слезах:

— Довольно! Мы перепробовали все. Ничего не помогает. На этот раз вы сделаете то, о чем я прошу.

— Можно подумать, до сих пор мы этого не делали, — проворчал Дядя Аббас, не глядя на меня.

— Мы отвезем его в Кербелу. На зиарат[123]. Мы отправимся в паломничество, отдадим свои салам Имаму Хусейну, и он исцелит мальчика. Я точно знаю это! Если будем верить всей душой.

Дядя Аббас промолчал. Но через неделю все было готово к путешествию. Они — Дядя Аббас, Тетушка Саида и Акрам — поехали в Ирак, в Кербелу и Неджеф. Меня они с собой не взяли, поскольку я была беременна. И вместо свадебного путешествия я на время вернулась к маме.

Она все расспрашивала меня, что случилось. Но я молчала. Только общие факты, без подробностей.

— Они совершают паломничество в Кербелу. Я не могу поехать, я беременна.

Мама, вконец расстроенная и напуганная, отправила Мэйси к ее брату, Шарифу Мухаммаду, разузнать, что же я скрываю. И после этого не задавала больше вопросов.

Мой муж вернулся из паломничества, но все осталось по-прежнему. Сеансы электрошока следовали один за другим. Так много, что он потерял память. Я гладила его по щеке, но он не узнавал меня, не понимал, кто я такая. В конце концов Дядя Аббас отправил его в швейцарскую клинику, где Акрам лечился прежде. Мне было неуютно в чужом доме, и на время отсутствия мужа я переехала к маме, не обращая внимания на сплетни, которые наверняка пошли по городу.

Мне было безразлично, что говорят люди. Я никуда не выходила, ни с кем не встречалась. Только Асма несколько раз навещала меня. Она тоже ждала ребенка. Казалось бы, нам есть о чем поговорить. Но нет.

В тот день, когда я услышала, как мой ребенок, Садиг, шевельнулся в утробе, словно мягкие крылья птицы взмахнули внутри. Впервые за долгое время я почувствовала себя счастливой. Я была не одинока. И никогда не буду одинока, что бы ни случилось в жизни.

Акрам вернулся в Пакистан за несколько недель до рождения Садига. Я тоже вернулась в дом его родителей. Казалось, Акраму стало лучше, он опять улыбался. Но только не мне. Взгляд, обращенный ко мне, оставался чужим. В той комнате, где меньше года назад мы танцевали с Акрамом, я теперь спала одна. Он жил в своей прежней комнате, которая должна была стать детской для нашего малыша.

Приближались роды, и я переехала в дом мамы. Это традиция — вернуться в родительский дом и оставаться там еще сорок дней после родов. Невероятным облегчением было оказаться подальше от Акрама и его чужих глаз.

Родился Садиг, наполнив смыслом мою жизнь, и все остальное утратило важность. Пришли в гости Дядя Аббас и Тетушка Саида. В их доме жила Асма, за несколько недель до того родившая Джафара. Отец построил для нее и ее мужа новый дом, прямо напротив своего, чтобы дочери не пришлось жить по указке родителей мужа.

Перед началом Мухаррама Шариф Мухаммад Чача явился забрать нас с Садигом. Так уж вышло, что за время своего брака я провела в родительском доме больше времени, чем в доме мужа. Странно было возвращаться туда, но у меня не оставалось выбора. Вот-вот начнутся меджлисы у Тетушки Саиды. Она беспокоилась, что скажут люди, если невестки не окажется на месте. Как будто они уже не сказали все, что только возможно.

Тетушка Саида наняла айа, заботиться о Садиге.

— Пускай она займется ребенком. Ты должна заставить Акрама вспомнить. Это легче сделать без ребенка на руках.

Я не в силах была перенести это. Садиг принадлежал мне. Он тоже все понимал — плакал беспрерывно и успокаивался лишь у меня на руках.

Акрам начал общаться с родителями. Но ко мне был все так же безразличен. Садиг его нисколько не интересовал. Тетушка Саида пыталась напомнить, кто мы такие. Дядя Аббас говорил, что доктора в Швейцарии заверили его, мол, утрата памяти — всего лишь последствия длительной шоковой терапии, со временем память восстановится. Но это время все никак не наступало.

На второй день Мухаррама, когда я читала последние слова своей любимой ноха на женском меджлисе, в зал ворвался Акрам — мужчина посмел вторгнуться на женскую половину. Он, крайне возбужденный, искал что-то. Заметил меня, бросился в мою сторону и заорал:

— Твое отродье постоянно вопит!

В ту же секунду вперед выступила мать Акрама. Мысли отчетливо читались на ее лице, она в смятении. Как спасти ситуацию? Как остановить Акрама, не раскрывая его тайны? Но ее сомнения побудили Акрама продолжить — и перейти черту.

— Ступай и заткни младенца! А потом возьми его и убирайся туда, откуда пришла! Забирай свое отродье — неизвестно от кого рожденное — и уматывай из моего дома!

Я испуганно прикрыла ладонью рот, колени подкосились. Мама была рядом и видела все от начала до конца. Все женщины округи слышали, что сказал мой муж. Мама помогла мне подняться на ноги.

— Довольно, Дина. Хватит. Ступай забери сына. Мы уходим домой. На этот раз — навсегда.

Я была не одинока. Со мной был Садиг. Две недели спустя, через несколько дней после Ашуры, пришел Шариф Мухаммад Чача, сообщил, что Акрам умер. Повесился в роскошной ванной наших роскошных апартаментов.

Я, вдова в девятнадцать лет, отправилась в дом своего покойного мужа, где уже собрались люди выразить соболезнования. Среди них было немало тех, кто стал свидетелем моего унижения две недели назад. Тетушка Саида, вне себя от горя, кричала и велела мне убираться вон из ее дома. Точно как ее сын. Теперь я ее понимаю. Понимаю, что делает с людьми горе. Каким жадным оно становится, когда соединяется с горечью гнева и отторжения, каким слепым в поисках человека, которого можно обвинить. Я была просто удобной мишенью — выбранной без всякой причины или оснований.

Но я была не одинока. Со мной был Садиг.

Мама умерла, когда Садигу исполнилось восемь месяцев.

Но я не была одинока. Со мной был Садиг.

К нам часто заглядывал Дядя Аббас, уговаривая вернуться под их кров. Но я лишь повторила ему то, что сказала мама перед смертью. Что Абу хотел бы, чтобы я осталась одна. Что моя жизнь принадлежит только мне и больше никому. Со мной дар Господень. Который невозможно растратить. Я и помыслить не могла, что впоследствии Дядя Аббас использует имя Господа против меня. Что он уже советовался с муллами и юристами — а все они мужчины. И те подтвердили, что Садиг принадлежит ему. Что, отлучив ребенка от груди, я потеряю права на своего собственного сына.

Но ничего подобного он не произнес вслух. Мне он сказал:

— Я не могу заставить тебя, Дина, жить вместе с нами. Хотя так должно быть. Ты достаточно страдала. Но и мы тоже. Твоя свекровь утратила разум от горя, она была несправедлива к тебе. Нам всем нужно время, чтобы прийти в себя.

Он обещал дать мне время. И дал. Больше пяти лет. Должно быть, все эти годы вынашивал планы, мучительно разрываясь между чувством вины и горем. Между тем, что должен был мне и что хотел для себя. А хотел он отобрать своего внука, который принадлежал мне, что бы ни говорил мулла.

Как ни странно, но я была счастлива в те годы. Я жила в доме, где выросла, вместе с Садигом, в обществе одной лишь Мэйси. Каждую неделю я возила Садига к дедушке и бабушке. Никогда не ограничивала их прав, как бы больно мне ни было. Хотя, конечно, предпочла бы никогда не переступать порога их дома.

Я смирилась с едва прикрытой неприязнью и нападками Тетушки Саиды. К концу годичного траура она сумела проглотить обиду и все же навестила меня, а с началом Мухаррама уговорила прийти на ее меджлисы. Это был акт примирения после того, что произошло накануне смерти Акрама — не для меня, но для ее внука, законность рождения которого сам ее сын поставил под сомнение, отказавшись от него перед собранием свидетелей. Мое первое появление на меджлисе она превратила в грандиозное шоу, демонстративно обняв за плечи. Возможно, это и вправду изменило отношение некоторых женщин ко мне, не знаю. Я сторонилась их больше, чем они меня, общаясь с ними лишь посредством чтения ноха. Но это я делала из любви к Имаму и не нуждалась в их одобрении. Общее горе на меджлисах стирало все различия, и мне находилось место наравне со всеми.

Мне недостает этой силы женского сообщества. Здесь, в Америке, я много лет не могла найти замены ей, ведь в этой стране женщины должны входить в мечеть через боковую дверь, во время молитвы сидеть в самом дальнем углу, и все потому, что служба проходит одновременно для мужчин и женщин. В Пакистане наши собрания проходили в отдельном от мужчин месте, в отдельное время, нам ничего не надо было делить с ними — ни время, ни место, ни власть.

Там, где мы собирались, царил дух Биби Зейнаб — ты знаешь эту историю? Полностью? Про Кербелу? Садиг тебе и это рассказал? Это за Зейнаб пошли люди в день несчастья — Ашура. Она возглавила плененных женщин и детей, заботилась о них, говорила от их имени на суде перед тираном, и голос ее, отважный и сильный, взывал к справедливости.

Все пять лет, что мы с Садигом появлялись в доме свекрови — на меджлисах и просто с визитами, — я опрометчиво не замечала и не реагировала на «предупредительные» сигналы об опасности. Дядя Аббас и Тетушка. Саида часто жаловались, что Садиг чересчур зависим от меня, слишком привязан. Что это, мол, ненормально, что он боится дедушки с бабушкой и вообще других людей. Помню, как огорчился Дядя Аббас, когда Садиг безутешно расплакался, оказавшись на людях без меня. Это случилось во время Мухаррама. Садиг не смог участвовать в мужской процессии, он слишком испугался того, что увидел. Дядя Аббас заявил, что мальчик привык цепляться за мамину юбку. Дети, особенно мальчики, должны в конце концов выходить из лона матери и учиться выживать в реальном мире. Но я не понимала, к чему он клонит. Откуда мне было знать?

В день, когда вернулся Умар, мы с Садигом сидели на террасе. Я не подозревала, что происходящее в соседнем доме, в доме моего старого друга, может так повлиять на мою собственную жизнь, — я-то верила, нисколько не жалуясь на свое положение, что оно останется неизменным всегда. От Мэйси, которая услышала новости от прачки, работавшей у матери Умара — этой ваххабитки, как сердито говаривала моя мама, — я узнала, что Умар вернулся на полгода. Закончил учебу в Америке, получил должность профессора. Огромный успех. С любой точки зрения. Он все еще холост, и его мать стремится исправить положение, для чего он и приехал домой.

Я не общалась с ним. Ни в какой форме. Даже избегала террасы, пила чай в гостиной, предоставив Мэйси развешивать белье, хотя это было одной из моих любимых домашних обязанностей, ведь веревка натянута на террасе, где я провела в детстве столько счастливых часов. И конечно, была потрясена словами Дяди Аббаса, явившегося ко мне однажды утром, пока Садиг был в школе.

— Твоя соседка, миссис Юсуф, приходила ко мне, Дина.

— Моя соседка?

— Она в ярости. Впрочем, похоже, это ее обычное состояние.

— В ярости? На меня? Но за что?

— Она беспокоится, что ее сын примет импульсивное решение. Ты с ним знакома?

На миг я застыла.

— Раньше знала его, — выдавила наконец. — В детстве. С тех пор не встречалась.

Дядя Аббас внимательно изучал мое лицо. Но мне нечего было скрывать, и я смело смотрела прямо в глаза.

— Она говорит, он влюблен в тебя. Всегда был влюблен. Ты об этом знала?

— Он… — Воздух в легких внезапно закончился. — Она… но… это чушь! Я даже не разговаривала с ним! И с какой стати она заявилась к вам?

— Она полагает, что я смогу остановить ее сына. Предостеречь от ошибки. Судя по тому, что с ним происходит, парень готов к опрометчивым поступкам. Она надеется на мою помощь. И полагает, что я с ней соглашусь. Что я хотел бы любой ценой избежать брака вдовы своего сына с этим мужчиной, шиитки с суннитом.

— Вам следовало убедить ее, Дядя Аббас, что никакого риска нет, этого никогда не произойдет.

— А почему нет? Может, она права, Дина. Откуда тебе знать, что она ошибается? Парень влюблен, хочет жениться. А все эти шиитско-суннитские распри… — Дядя Аббас махнул рукой. — Я знал твоего отца достаточно хорошо, чтобы понимать — для него это не имело бы никакого значения. Особенно сейчас. Когда твой выбор более ограничен, чем прежде. Откуда ты знаешь, каковы действительные намерения этого человека?

— Абсолютно неважно, что я знаю. Этого не будет, Дядя Аббас. Говорю же вам, я с ним практически не знакома.

Долгое молчание прервал Дядя Аббас:

— Тем не менее. Следует принять во внимание ее слова. Но пускай не этот парень, другой. Ты не считаешь, Дина, что пора подумать о себе? Что ты уже и так от многого в жизни отказалась? Из-за ошибок других людей?

Что-то в тоне Дяди Аббаса встревожило меня.

— Тебе пора замуж, Дина. Пора жить дальше. Пришло время всем нам выйти из замкнутого круга и начать новую жизнь.

— Это обязательно?

— Да. Выходи замуж за этого человека, если он так хочет. Если нет, я найду тебе другого.

— Вы хотите, чтобы я вышла замуж? Не понимаю, какое это имеет отношение к вам.

— Все имеет отношение ко мне, Дина. Ты мать моего внука.

— У вас нет оснований для беспокойства, Дядя Аббас. Вся моя жизнь сосредоточена на Садите. Я никогда не поступлю вопреки его интересам. Его жизнь — моя жизнь.

— Нет, Дина. Его жизнь не принадлежит тебе. То, что произошло с тобой, несправедливо. Я обещал твоей матери. Еще до того, как ты согласилась выйти за моего сына. Что до тех пор, пока ты живешь под моим кровом, я буду защищать тебя, как собственную дочь. В итоге ты провела в моем доме совсем немного времени. Но все же я нарушил обещание — фактически уже в тот момент, когда давал его. Того, что случилось с тобой, я бы не хотел для Асмы. Окажись Асма в твоем положении, я хотел бы, чтобы она начала новую жизнь. Не в темнице прошлого — не в силах сбежать, сделать шаг вперед, к свободе. Каждый день я с горечью думаю о твоей судьбе, Дина. Мне горько и стыдно за то, что это я виноват в том, что стало с тобой. Ты живешь в полной изоляции от мира, как старуха. Я помню тебя юной, шустрой, веселой, когда жив был твой отец и позже, когда ты вошла невесткой в мой дом — цветущей, полной энергии, радости, надежд на будущее, которое я разрушил, даже не дав ему начаться. Я обманул тебя. Но ты все еще молода, Дина.

Я покачала головой, отвергая это утверждение, — я чувствовала себя гораздо старше своих лет. Знаешь, сколько мне было тогда? Двадцать четыре.

— Да, Дина, ты молода. Твой отец, мой друг, не желал бы видеть, как ты отвергаешь собственную жизнь, связывая себя обязательствами, которые следует возложить на плечи других людей.

— Дядя Аббас, не понимаю, о чем вы говорите. Вы убеждаете меня выйти замуж за человека, который живет в Америке? Уехать из Пакистана? И вы это позволите?

— Да, Дина. За кого ты меня принимаешь? Твое благо для меня важнее всего. Твое счастье.

— Нет, Дядя Аббас, я не намерена выходить замуж за Умара. (Дядя удивленно приподнял бровь.) Сына нашей соседки, — пояснила я, отчего-то покраснев. — И нет никаких оснований считать, что он сам этого желает.

— Не он, так другой, я же сказал. Я найду тебе мужа, Дина. Именно так поступил бы твой отец.

— Это бессмысленный разговор. Я не выйду замуж. Мне нужен только Садиг.

— Но Садиг не принадлежит тебе, Дина.

— Не понимаю, о чем вы, Дядя Аббас.

— Я не позволю использовать Садига как оправдание подобной жизни, больше похожей на смерть. Я так решил, ради твоего же блага. Садиг принадлежит семье своего отца. А ты свободна строить новую жизнь.

Тут-то я все поняла — ради чего на самом деле пришел Дядя Аббас. Это было как удар в живот, я согнулась от боли, слезы брызнули из глаз, горькие слезы гнева.

— Ради моего же блага?! Умоляю, говорите яснее, Дядя Аббас. Я хочу понять вас как можно точнее. Прежде чем начну действовать. Ваши слова — о раскаянии, о сочувствии — я неправильно их поняла? Вы намерены отобрать у меня Садига? Лишить его матери?!

— Это единственный способ, Дина. Каким бы жестоким он ни казался. Единственное решение. Законы Господа мудры. Закон гласит, что мальчик принадлежит моей семье — семье своего отца. Я пытался возражать, думал, что отобрать у тебя ребенка — это слишком жестоко. По правилам мальчик должен был вернуться к нам сразу, как только его отняли от груди. Теперь я понимаю, что так было бы разумнее и справедливее. По отношению ко всем. Сейчас я намерен исправить ошибку. Если этого не сделать, ты никогда не сможешь вести нормальную жизнь, погубишь свое будущее. Я не могу быть виновным еще и в этом, Дина.

— Законы Господа? Вы так это называете? Хотите отобрать у меня сына, вырвать мое сердце, живое, пульсирующее, из груди — и оправдываете свою жестокость именем Бога?

Дядя Аббас понурился.

— Умоляю, не делайте этого! Если нужно, я готова вернуться в ваш дом, жить под вашим кровом. Мы с Садигом переедем немедленно. Но не отбирайте у меня сына.

— Дина, это не решение проблемы. Если бы я заботился о себе, именно так и поступил бы. Но это не решит проблему твоего будущего, Дина. Садиг — часть твоего прошлого. Я не позволю тебе вернуться в наш дом — принести жертву на алтарь трагедии моего сына. Это несправедливо по отношению к тебе. То, что предлагаю я, — во имя твоего блага. Со временем ты поймешь. Я убежден, что поступаю правильно.

— Правильно? Отнимая у меня душу? Все, ради чего я живу и дышу? Я… я сделаю все, что вы велите. Дядя Аббас. Выйду замуж за кого скажете. Или не выйду. Как пожелаете! Но не отбирайте у меня Садига! Умоляю!

— Это самый лучший вариант, Дина. Я не могу позволить, чтобы мой внук вырос сыном другого человека. Он принадлежит моему роду. А ты должна идти дальше.

— Но… я… я буду бороться с вами, Дядя Аббас. У меня есть права…

— Ты вольна поступать, как хочешь, Дина. Но предупреждаю, сражаться со мной бессмысленно. Закон на моей стороне. Я не позволю тебе победить. Я в своем праве. И знаю это.

Прикрыв глаза, я представила, чем может закончиться эта борьба. Я — мать, одинокая, вдова — против человека масштаба Аббаса Али Мубарака. Голова закружилась при мысли о его власти и влиянии, а вдобавок я знала, как работает правосудие в Пакистане. Все звенья судебной системы подчинены богатым, пронизаны коррупцией. Этот человек, без зазрения совести бросивший мне в лицо имя Бога, наверняка подкупил судей, адвокатов, всех до последнего клерка ради удовлетворения своих притязаний. Он сказал правду. Результат любого поединка между ним и людьми, подобными мне, очевиден. И я в голос застонала.

— Сейчас я уйду, — поднялся на ноги Дядя Аббас. — Чтобы ты успокоилась. Но через несколько дней вернусь.

Уже на пороге добавил:

— Я не хотел, чтобы наша беседа пошла в таком направлении. Я не желаю войны между нами, Дина. Я всего лишь пытаюсь поступить правильно в ситуации, где нет абсолютно благоприятного выхода ни для кого из нас. Я желаю добра тебе, дитя мое, дабы расчистить путь к будущему, которое ты заслужила.

— Такого я не заслужила, Дядя Аббас. Я не заслужила, чтобы у меня отобрали сына, — еле слышно прохрипела я, но Дядя Аббас уже ушел.

Я обратилась к адвокату. Он объяснил, что, хотя дело трудное и займет много времени, шанс есть. Потом спросил о размерах моего банковского счета. И рассмеялся мне в лицо, когда я сообщила, кто мой свекор.

Я ходила и к Дяде Аббасу. В его контору. К нему домой. Я разговаривала с Тетушкой Саидой, взывая к ее материнскому сердцу. И даже с Асмой. Никто меня не слушал. Никому до меня не было дела.

Через две недели Дядя Аббас прислал машину за Садигом. Грозился полицией, если я буду препятствовать.

— Не надо, Дина. Не вынуждай меня впутывать посторонних в частное дело. Не превращай это в спектакль.

Что мне оставалось? Я не могла допустить, чтобы моего ребенка выволакивали из дома, как преступника. Я позволила Шарифу Мухаммаду Чача забрать его, хотя все во мне сопротивлялось. Я едва не сошла с ума в поисках выхода, но тщетно.

В тот день я умерла. Так, мертвая, ждала дня, когда его привезут повидаться. Когда привозили Садига, я возвращалась к жизни. На час, не более. Проходили недели за неделями. И было много, очень много дней, когда я ждала сына напрасно. Думаю, это тоже было частью плана. Оторвать ребенка от меня, отдалить. Я вновь пошла к Дяде Аббасу — напомнить об обещании, что Садиг будет навещать меня каждую неделю, как когда-то я возила его к дедушке и бабушке.

— Так будет лучше, Дина. Думаешь, я не понимаю, что причиняю тебе боль?

— Если бы понимали, не поступали бы так.

— Ты должна жить дальше. Ради собственного блага, Дина. Ради себя.

Мне не к кому было обратиться. Немногие оставшиеся родственники не желали связываться с такой персоной как Аббас Али Мубарак.

В отчаянии я листала английский перевод Корана, разыскивая, что там сказано об опеке над детьми. Ничего. Я пошла к мулле, представлявшему мои интересы на свадьбе.

— Бети, — покачал он головой, — это шариат. Закон Господа, с ним нельзя шутить.

— Но в Коране об этом ничего не сказано!

— Неважно. У нас есть толкования ученых людей.

— Ученых людей! И все они — мужчины!

— Ну разумеется! — изумился он. — Не думаешь ли ты, что женщина может определять, в чем состоит воля Бога? Мальчик принадлежит роду своего отца. Такова Божья воля.

Вернувшись домой, я наконец осознала правду. Я потеряла Садига. Вот теперь я осталась одна. Даже Бог покинул меня. Я достала ножницы и изрезала в клочья свой молитвенный коврик, в ярости от того, что Бог не пожелал явиться мне на помощь, проклиная Его за несправедливость. Я вела себя как безумная, да я и в самом деле сошла с ума — как раньше мой муж. Я перестала есть, перестала спать.

Разве объяснишь? А потом парень из соседнего дома, который спас мне жизнь в детстве, увидел, во что я превратилась — пустая оболочка человека, хрупкая скорлупка, готовая рассыпаться в любой момент. Мэйси, в ужасе отшатнувшись от обрывков ткани, в которые превратился мой коврик, тут же послала ему записку с соседской прачкой.

Я не помню, как все случилось. Он пришел и молча сел рядом. Просто создал пространство, в котором я могла существовать; пространство, отгородившее меня от безумия, в которое я проваливалась. Он приходил каждый день. Приносил книги, читал вслух. Я отдыхала в его присутствии, вспоминала прошлые времена.

Он навел справки и подтвердил то, что я уже знала. Ничего нельзя сделать, любые мои добродетели и доводы перевешиваются властью и богатством Дяди Аббаса. И я смирилась. Не с несправедливостью. Но со страданием. У меня не было выхода.

Окончательно сдавшись, я уступила и Умару. Согласилась выйти за него, уехать в Америку, оставив здесь все свое прошлое. Но в новой жизни зияла глубокая дыра, которую невозможно заполнить. Не скрытая от глаз, ничем не замаскированная. Я научилась сажать сад своей жизни вокруг нее. Иногда останавливаясь на самом краю и заглядывая внутрь. Часто, особенно вначале, я даже погружалась в эту мрачную яму, позволяя себе вновь ощутить боль от разлуки с сыном. Я могла бы остаться в Пакистане. Возможно, мне следовало так поступить. Но я не жалею, что уехала. Все, о чем я могла бы горевать, принадлежало другим людям.

Раскаяние в конце концов вернуло мне Садига. Но вернулся он совсем не тем мальчиком, которого я оставляла. Да и я уже не была той женщиной, у которой его отобрали, — мы стали чужими друг другу. Мой малыш рано возмужал, он был молчалив и угрюм. Жизнь, что я выстроила без него, совершенно не совпадала с его смутными воспоминаниями о матери, которая всегда принадлежала только ему.

Садиг прожил у нас всего год, так и не сумев приспособиться. Потом он уехал, все такой же чужой. Ты, Джо, живое подтверждение этому.

Стихли последние звуки моего рассказа. Умар вернулся, пока я еще говорила. Он тихонько разложил по местам продукты и удалился в свою комнату, жестом показав, что будет у себя в кабинете. Потом мы услышали, как он укладывается спать. Для меня время тоже было позднее, но, как ни странно, я не чувствовала усталости.

— А почему Садига прислали к вам? — спросила Джо. — Вам известно про несчастный случай?

Я кивнула, слегка удивившись.

— Да, я об этом знаю. Странно, что это и тебе известно.

— Он в Пакистане? — после короткой паузы поинтересовалась Джо.

— Насколько я знаю, да.

Мы добрались, кажется, до причины, которая привела ее сюда, — причины, выходящей за рамки простого желания послушать мою историю.

— Почему ты хочешь с ним встретиться?

— Я… это… это сложно объяснить. Но… то, что рассказал Садиг… я пыталась бежать этого. Связи. Очень трудно. Признать. Но теперь я понимаю, зачем это нужно. И… мне необходимо спросить его кое о чем. И кое о чем ему рассказать.

Я кивнула. Что бы это ни было, со мной она делиться не захотела.

Но я понимала ее. В конце концов, мы совершенно незнакомы.

— Я дам тебе телефон Садига.

— Спасибо. Вы с ним общаетесь? Регулярно? У вас все наладилось?

— Это зависит от того, что считать «наладилось». То, что утрачено, мы не сможем восполнить никогда. Но он очень почтительный сын. Звонит каждый месяц. Сообщает, где находится. Но я уже много лет не видела его. — Я вздохнула. — Можешь позвонить отсюда, если хочешь.

— То, что я должна сказать и о чем должна спросить, — это очень личное. Я сделаю это на месте, в Карачи. Надеюсь.

— Ты собираешься в Пакистан?

— Да.

Я почувствовала, как брови сами собой удивленно приподнимаются. И опускаются. Я взглянула на часы:

— Уже поздно. Ты живешь здесь, в Лос-Анджелесе?

— Нет, я живу в Вашингтоне.

— Где ты остановилась?

— Я собиралась поехать к родителям в Сан-Диего.

— Сейчас уже слишком поздно. Оставайся у нас, в гостевой. Когда Садиг жил здесь, это была его комната.

— Да, — согласилась Джо. — Я останусь. Спасибо вам.

— И еще, Джо. Когда ты поедешь в Пакистан, повидаться с Садигом… я поеду с тобой.

Часть 3

Анжела

Вперед, Христово воинство,

Идущее на бой…

Сабин Баринг-Гоулд (1864 гимн)

Накануне Дня благодарения я внимательно наблюдала за Крисом. Видела, каких усилий ему стоило взять себя в руки к приезду Джо. Она навещала нас, когда Крис вернулся из Ирака, несколько месяцев назад. Подъехал его автобус — цветы, воздушные шарики, объятия и поцелуи, и Джо обнимала брата так же крепко, как мы с Джейком.

Но тогда она задержалась всего на несколько дней, недостаточно, чтобы заметить, что что-то не так. И умчалась обратно в Вашингтон, на очередное свое задание. Она не имела права рассказывать о своей работе. Но это все равно не объясняло ее замкнутости, появившейся задолго до заключения контракта с секретными службами. Перемен в Джо, совпавших с ее отъездом в колледж, не могли понять ни Джейк, ни Крис. Но я-то, разумеется, знала правду. Джо получила от меня ответы на свои вопросы, и они изменили ее. Но перемены в Крисе по возвращении из Ирака были гораздо серьезнее.

Сначала я не слишком беспокоилась, пусть осмотрится и привыкнет — как рекомендовали специальные брошюры для родственников солдат. Я полагала, что это симптомы адаптации к мирной жизни. Он просто сидел в своей комнате. Я, конечно, волновалась, но это не шло в сравнение с тем волнением, которое я испытывала, когда он воевал. С тех пор как Крис вернулся, у меня словно камень с души свалился. Да и у Джейка тоже — еще потяжелее, чем у меня.

Когда после 11 сентября Крис записался в морскую пехоту, Джейк перепугался. За сына. Он-то понимал всю опасность. А я думала об отце и тоже была сама не своя от беспокойства. Страшилась того, что война делает с мужчинами, хотя и странно было думать о Крисе так. Он ведь только мальчик. И всегда будет для меня мальчиком.

За Джо мы тоже переживали. Но не так сильно. Джо дала слово, но просьбе отца — после того как мы все же догадались, что она каким-то образом связана с войной против терроризма, — что не будет участвовать в опасных мероприятиях.

— По крайней мере, опасных для меня, — согласилась она и отказалась объяснять, что имеет в виду.

Джейку немалых трудов стоило скрывать свои страхи. Он говорил, что в этот раз все иначе. Понятно — сравнивал войну, которая вот-вот должна была начаться в Афганистане, и ту, в которой участвовал сам.

— Сейчас никто не просил нас о помощи, — говорил он. — Они пришли и начали войну на нашей территории. Мы имеем право защищаться. Воевать с теми, кто напал на нас.

Он словно вновь переживал прошлое, в то время как я мучительно пыталась забыть. С началом военных действий я отыскала на карте мира Афганистан — никогда прежде и не слыхала о такой стране. Потрясенно обнаружила, что это прямо рядом с Пакистаном, — о нем я как раз знала, причем от людей, которых изо всех сил старалась забыть. Жизнь стала гораздо сложнее, запутаннее. Мне приходилось отгонять мысли о том, где сейчас находятся и что переживают эти люди — юноша, с которым я занималась любовью, женщина, ставшая мне подругой, — люди, с которыми я сблизилась в непростой момент, хотя мы были едва знакомы. Впервые за долгие годы я задумалась об их отношении к тем жизням, что выносила я, к детям, которых вырастила и о существовании которых им неизвестно. Я почувствовала, как связующая нить, которую отрицала прежде, — моя кровь, смешанная с кровью Садига, — захватила моих детей и повлекла в тот мир, из которого явился их отец. Мне хотелось, чтобы все вновь стало просто и чисто, чтобы их и нас разделяла граница. Но в ночных кошмарах лица Дины и Садига угрожали моим детям, — лица людей, что были добры ко мне, людей, которых я желала бы ненавидеть, но не могла. Когда Крис все же не поехал в Афганистан, я испытала огромное облегчение. Можно было отложить этот запутанный клубок старых нитей и обратить внимание в другую сторону, к Ираку, который, убеждала я себя, гораздо дальше и не имеет к нам отношения.

Но из-за переноса зоны военных действий Джейк разволновался еще больше. В день, когда Крис отправился в Ирак, Джейк плакал. Ни разу за все годы нашей совместной жизни я не видела его плачущим. Он так страдал — просто видеть невыносимо. У него начались кошмары. Никогда прежде ничего подобного не случалось. Он разговаривал во сне, страшно кричал, стонал. Порой просыпался и вскакивал с кровати, уходил куда-то. Пару раз я проследила за ним. Оказалось, он просто сидел в темноте в комнате Криса. И, судя по звукам, рыдал. Однажды я слышала, как он говорит сам с собой: «Это совсем не то же самое. Не то же самое». Казалось, пытается убедить сам себя. Безуспешно.

Но это ночами. Днем Джейк, исполненный энтузиазма, горячо обсуждал стратегические планы, подробности военных операций, изменения на театре военных действий. Я и слышать ни о чем таком не желала — слишком страшно. Он же постоянно смотрел новости. В машине не выключал радио. Подписался на две газеты и начал осваивать Интернет, чтобы быть в курсе событий. Говорил только о войне, приставая ко всем — приятелям, клиентам, родственникам. Мама сперва пыталась не вступать в пререкания — думаю, ради меня, но я-то понимала, что она чувствует. По ее лицу видно было, каких усилий ей стоит промолчать. Если она все же спорила с Джейком, то всегда очень мягко и спокойно, и я заподозрила, что она догадывается о его ночной тайне. Мама понимала, что неуемный дневной оптимизм — лишь попытка скрыть страх, еще более жуткий, чем мой. Но мне было все равно, что оба они — мама и Джейк — думают; безразлично, ради чего и как ведется эта война, каковы ее истинные причины. Я боялась задуматься об этом, сосредоточившись на том, что могла контролировать, — одну за другой отправляла посылки для Криса и его друзей, молилась, молилась и молилась. Война и ее последствия отобрали у меня отца. Теперь я боялась потерять сына.

Мама понимала, как нужна мне. Она осталась рядом, никуда не уехала и провела дома, пожалуй, больше времени, чем за все мои детские годы. Каковы бы ни были разногласия между нами, мы с одинаковой тревогой слушали сводки о боевых потерях и нервно метались по дому в ожидании вестей от Криса.

Не было на свете человека счастливее Джейка, когда Крис вернулся. Но мне постепенно становилось все тревожнее. Крис адаптировался к мирной жизни гораздо дольше, чем я предполагала. Он отказывался от приглашений приятелей, даже членов своей старой музыкальной группы «Кристиан Марч», которые очень хотели, чтобы он вернулся к ним солистом. Он гулял в одиночестве. И в одиночестве сидел дома. И это Крис, который всегда, всю свою жизнь был душой компании.

Почувствовав однажды запах алкоголя от него, я испытала шок. Раньше он позволял себе лишь глоток шампанского на свадьбах друзей. На первый раз я сделала вид, что ничего особенного не произошло. Во второй раз осмелилась задать вопрос. Он страшно разозлился. И велел мне не совать нос в его дела. Ничего особенного, конечно, если взрослый сын возмущен тем, что мать считает его младенцем. Но для меня это стало потрясением основ. Крис никогда не повышал на меня голос. Когда его задержали за вождение в нетрезвом виде, я нарушила правило нашего непьющего дома и предложила ему приносить спиртное домой, если так уж необходимо. Но не садиться пьяным за руль. Ему ведь просто повезло. Полицейский, задержавший его, оказался братом одного из школьных приятелей Криса. Вместо того чтобы арестовать, он привез Криса домой, прочел ему строгую нотацию, объяснил, что не поволок его в кутузку только потому, что уважает его службу на благо своей страны.

Я скоро пожалела, что позволила Крису пить дома. Потому что теперь он пил постоянно. И тогда решительно вмешался Джейк.

— Крис, тебе нужна помощь. Ты не хочешь разговаривать с нами. Ладно. Но с кем-нибудь тебе все же необходимо поговорить.

Джейк позвонил моему отцу — посоветоваться, узнать, нет ли у того знакомых в нужных организациях. Я не возражала. Потому что прекрасно помнила, как познакомилась с Джейком. С момента рождения близнецов общение с отцом свелось к обмену рождественскими открытками. Большего я и не хотела. Хотя Рон пошел дальше. Он даже ездил к отцу в Лос-Анджелес, со всем своим семейством. Джейк таки выяснил, как можно помочь Крису. Мы отвезли его в реабилитационный центр для ветеранов. Там сказали, что у Криса посттравматический синдром, как и подозревал Джейк, выписали пару рецептов. Понятия не имею, о чем они там говорили. Таблетки меня огорчили. Особенно когда выяснилось, что следующая встреча назначена только через полгода.

Но лекарства вроде бы помогли. Пока я не узнала правды. Что Крис, как раньше Джейк, ходит по ночам. Как-то раз мне почудился какой-то звук в кухне, я пошла проверить. Крис готовил себе какую-то еду. Пережидал «время вампиров». Я сделала себе чашку какао, предложила ему. Я умоляла его рассказать, что же творится в его голове. Но он только молча качал головой. Самое ужасное — глаза его погасли. Взгляд, в котором прежде сверкали звезды, солнце, весь свет мира, не выражал больше ничего.

Я возлагала большие надежды на День благодарения. Радовалась, что Крис оживился, что он старается справиться с собой. Побрился. Принял душ. Прибрался в своей комнате, в которую я не решалась даже заглянуть после того, как он взбеленился в ответ на предложение навести там порядок. Я составила меню и список продуктов. Крис вызвался съездить за покупками. Помогал мне на кухне. Казалось, он постепенно возвращается.

Джо задержалась на день. Попросила нас не приезжать в аэропорт. Сказала, что прилетит в Лос-Анджелес. Она приехала на арендованном автомобиле. Я спросила, почему без Дэна. Парень мне нравился. Я надеялась, что они в ближайшее время объявят о помолвке. Но Джо сказала, что хочет, чтобы в День благодарения все было, как раньше. Крис улыбался — давно я не видела его таким счастливым. Радовался, что Джо дома, что некоторое время она побудет с ним. Даже когда они были совсем маленькими, порой казалось, что между ними разница в несколько лет, а не несколько минут, так преданно он смотрел на нее снизу вверх. Она всегда была для него старшей сестрой. Кошка между ними пробежала, когда Джо уехала в колледж. Я не стала вмешиваться, а теперь очень жалела. Слишком эгоистична я была, притворяясь, что не осознаю важности их отношений. Теперь-то я поняла, как моему мальчику нужна была сестра. Больше, чем когда бы то ни было. Крис был надломлен и потерян, и все мои усилия бесполезны.

Джо могла бы собрать разрозненные кусочки пазла. У нее это всегда хорошо получалось. Совсем крохой старательно собирала фрагменты мозаики, придавая осмысленность окружающему миру. Помню, ей года два было, а она сидела, высунув язычок, и старательно выкладывала картинку из деревянных кубиков. Крис в этом возрасте все еще считал кубики едой. Если уж Джо не сумеет понять, что происходит с ее братом, не сможет помочь ему, тогда никто не сможет.

В День благодарения собралась тьма народу. Дом наполнился смехом и любовью. Мама прилетела накануне вечером. Рон с семьей прибыли утром. Джо, Крис и их кузены собрались у телевизора, пока я на кухне возилась с индейкой. Мама и невестка Лиза мне помогали.

За столом все улыбались. Я попросила Рона произнести молитву. Индейка удалась на славу. И начинка не подкачала. Но позже, по мере того, как еда постепенно остывала, беседа за столом накалялась.

Почему вечно так получается с Днем благодарения? Что, споры входят в меню? Как будто индейка впрок не пойдет, если кто-нибудь за столом не затеет перебранку. В тот день ругань началась еще до пирога. И, как обычно, если мама оказывалась дома, ссору затеяли они с Роном — оба пускали друг в друга библейские «пули», защищая свои крайне различные взгляды на Бога, жизнь и мир в целом. Вот только на этот раз у Джейка — который никогда прежде не встревал в спектакль, доставлявший, судя по всему, искреннее удовольствие его участникам, — было что добавить. Нечто жесткое.

— Знаешь, — с раздражением бросила мама Рону, — когда я вижу твоих дружков в телевизоре, с ликованием потирающих ручонки при мыслях об Армагеддоне, меня с души воротит. Все эти бредни о Конце Времен! Как будто в лото с Библией играют. Будто бы войны и смерти, которые происходят в сегодняшнем мире, это всего лишь очередной ход в игре. Бросаешь кубик — и полный вперед. У-ху! — Мама саркастическим жестом вскинула руки и замахала, как футбольный болельщик. — Иисус грядет! Мы победим!

— Те, о ком ты говоришь, серьезные ученые-библеисты. — Рон игнорировал мамину иронию. — Они провели исследования. И просто делятся с нами сведениями о том, что ждет впереди. И там, в будущем, ничего хорошего.

— Ученые-библеисты! Что нужно сделать, чтобы называть себя так? Получить сертификат по Интернету? Ты же учился в Уитон-колледже, Рон, Должен бы понимать! — Мама перешла на повышенный тон: — Нельзя же подобные вещи говорить всерьез. Доверять этим шарлатанам — этим лжепророкам! — только потому, что у них ученая степень! Библию нельзя читать подобным образом. Нельзя вырывать отдельные фразы из контекста, дабы оправдать собственные извращенные взгляды. И ради чего?! Чтобы взрастить страх? Словно его и так не достаточно в мире!

— Страх — это благо. Страх подталкивает людей к Богу, — заявил Рон.

— Страх порождает ненависть, — возразила мама.

— Слушай, ма, — насмешливо заметил Рон, — ты опять говоришь точь-в-точь как христианские хиппи. Эти левацкие, либеральные, сладкоречивые версии христианства, которые ты проповедуешь, превращая Иисуса в длинноволосого пацифиста без всякой силы в словах его, попытка ослабить религию, превратить Бога в нечто женоподобно жалкое.

— В противовес мускулистым мачо? У меня для тебя новость, Рон: у Иисуса действительно были длинные волосы.

— Ты понимаешь, что я имею в виду!

— Один вопрос, Рон. Очень простой. Когда Иисус сказал: «Царствие Божие внутри вас есть», к кому он, по-твоему, обращался? Лишь к некоторым!. Или ко всем? Ты полагаешь, он считал, что существуют мы и они?

— Лука. Глава семнадцатая, стих двадцать один. — Рон всегда готов был подтвердить собственную точку зрения текстом из Библии. — Это Царствие, мама, как тебе прекрасно известно, может быть обретено лишь теми, кто спасен. Оправдан кровью Христовой.

— Но Он обращался к фарисеям, Рон. Не к ученикам. Не к спасенным. И не использовал будущего времени. Он не сказал, что Царствие придет в вас, если примете Меня. Он сказал, что Царствие уже там. Не только в тех, кто последовал за Ним и принял Его учение. В каждом человеческом существе. Что же дает людям, особенно тем из нас, кто считает себя последователями Христа, право разрушать, убивать, уничтожать другие тела, в которых точно так же существует Царствие Божие? Даже если оно всего лишь потенциально может появиться в мир? Не в этом ли основной аргумент противников абортов? На войне мы убиваем. Убиваем. Людей. Человеческие существа, в сердцах которых то самое Царствие Божие. Я не в силах выносить, как твои жуликоватые дружки говорят о войне и разрушении — радуются им! — без малейших сожалений в душе.

Разговор зашел о конкретной войне, в Ираке. Я больше не слушала их — маму и Рона, — мне хотелось заткнуть уши и не слышать вообще ничего.

Внезапно Джейк вскочил, с грохотом отодвинув стул:

— Да что, черт побери, вы можете знать о войне? Ничего! Ничего, мать вашу!

Я привстала было — успокоить Джейка, объяснить гостям его вспыльчивость или, по крайней мере, извиниться. Но тут увидела лицо Джо. Она с тревогой следила за Крисом.

Мама отвернулась от Джейка, все еще стоявшего посреди комнаты со сжатыми кулаками, и тихонько проговорила:

— Ты прав, Джейк. Абсолютно прав. Никто из нас не имеет права говорить о войне. Кроме тебя. И Криса.

Крис тряхнул головой. Молча встал. И ушел наверх, в свою комнату.

Остаток вечера прошел очень тихо. Смущенные мама и Рон пытались постучаться к Крису, извиниться и уговорить его выйти к нам. Он не отозвался. Мама взглянула на меня и испугалась, вероятно догадавшись о чем-то по выражению моего лица.

Утром Крис вышел как ни в чем не бывало, словно и не просидел весь вечер отдельно от семьи, не пожелав доброй ночи дяде, тете, кузенам и бабушке. Сидел себе спокойно в кухне, ел хлопья.

Вошла Джо, заспанно потирая глаза. Насыпала себе хлопьев в тарелку, устроилась за столом рядом с братом.

— Привет.

— Привет, — бросил он в ответ.

И вдруг я осознала, что Джо, как и Крису, нечего было сказать во вчерашнем споре. Я переводила взгляд с одного на другого. И потом занялась посудой, так и не разобравшись, о ком из детей следует беспокоиться больше.

Несколько дней я следила за обоими зорко, как ястреб. Немножко отпустило, когда увидела, как они смеются вместе. Да и глаза Джейка потеплели. Все как в старые добрые времена, как и мечтала Джо. Как будто они все еще старшеклассники, как будто Джо никуда еще не уехала.

Спать они ложились поздно, до полуночи смотрели телевизор — фильмы и ток-шоу. Хохотали над Леттерманом и Лено[124]. Давненько мы с Джейком не засыпали так легко.

Как-то достали с полки старые кассеты с домашним видео. Я заглянула в комнату, когда Джо хихикала над моими прическами — такие вещи в ретроспективе всегда выглядят забавно. По лицу Криса трудно было что-то понять. И когда он успел научиться превращать лицо в непроницаемую маску? Этому что, учат в морской пехоте? В глубине души я проклинала армию.

Обычные домашние звуки постепенно затихали, и все тише звучали голоса моих детей. Я и радовалась, и волновалась, представляя, как они делятся секретами друг с другом.

Проснулась я от телефонного звонка. Мы с Джейком не успели подняться, как уже кто-то ответил. Спустившись, я застала в кухне Криса. Улыбнулась ему, спросила, не ему ли звонили. Он угрюмо буркнул что-то в ответ, злобно глянув на меня. Искорки, вновь вспыхнувшие было в его глазах с возвращением Джо, исчезли без следа.

Схватил коробку с завтраком и выскочил за дверь. Хлопнула дверца машины, двигатель взревел, и, взвизгнув тормозами, автомобиль рванул с места. Ноги у меня подкосились, я рухнула за стол и зашептала молитву.

Я все еще сидела в кухне, застыв от ужаса, когда проснулась Джо.

— Ты сказала Крису?!

— Сказала Крису что? — озадаченно переспросила она.

Судя по ее удивлению, я ошиблась. И не стала уточнять.

— Что я сказала Крису, мам? — разволновалась Джо.

— Рассказала… о том, что я сказала тебе. Ну, когда ты спрашивала… про цвет глаз.

Мы не вспоминали об этой истории с тех самых пор, как Джо поступила в колледж. И она очень удивилась, что вдруг возникла запретная тема.

— Нет! Конечно, нет!

Нет. Конечно, нет. Но что тогда повергло Криса обратно во тьму? Телефонный звонок?

Час спустя телефон зазвонил вновь.

— Миссис Марч? Мать Кристиана Марча?

— Да?

— Простите, что вынужден сообщить вам, но произошла авария. Ваш сын в больнице.

Сердце остановилось. Господи, молю тебя, Иисусе, спаси и сохрани его!

Джо

Я ныне там, где сам себе я неизвестен.

Галиб

Крис выжил. Весь переломанный, но живой. Его погрузили в искусственную кому, чтобы уменьшить гематому в мозгу, и поддерживали в этом состоянии несколько недель. Мы с мамой дежурили в больнице, сменяя друг друга, уповая на то, что он осознает наше присутствие. Папа не дежурил. Он просто поселился в больнице. И покидал ее, только когда мы с мамой силой утаскивали его, ругаясь и уговаривая, чтобы он хотя бы принял душ и переоделся. Бабушка Фэйт все время была рядом.

У меня не выходил из головы мамин вопрос. В утро аварии. Она знала: что-то случилось. И подумала, это связано с тем, что я могла сказать брату.

Нам так здорово было вместе. В День благодарения я перепугалась. Когда увидела лицо Криса, пока Бабушка Фэйт и Дядя Рон рассуждали о войне в Ираке. Но на следующий день и позже все было замечательно. И даже лучше. Словно время повернулось вспять. Мы как будто вернулись в беззаботное детство, оба.

Но после аварии все спрашивали себя — поскольку были слишком напуганы, чтобы задавать вопросы друг другу, — почему? Ответ мог обнажить проблему, которую мы пытались отрицать, но это становилось все труднее и труднее.

Полицейский, составлявший отчет о происшествии, рассказал:

— Он ехал слишком быстро. Траектория движения вела прямо в дерево. Здоровое такое дерево. Мы еле высвободили машину из ствола.

— Он был пьян? — спросила мама.

— Нет, мэм. Доктор говорит, в крови никакого алкоголя не обнаружено.

— Мам… а почему ты вообще об этом спрашиваешь?

— Ты не в курсе, Джо, — вздохнул папа. — Твоего брата пару месяцев назад задержали за вождение в нетрезвом виде.

— Что?! И вы мне ничего не сказали?

— Он не хотел, чтобы ты знала.

Доктор спросил, принимал ли Крис какие-нибудь препараты, и отец назвал парочку. И об этом я тоже не знала — оказывается, Крис принимал таблетки. Папа повторил, что Крис не хотел посвящать меня. У него был посттравматический стресс.

Я вытащила маму в коридор.

— Значит, вы просто скрыли от меня все?! Я что, больше не часть семьи? Меня вышвырнули из жизни Криса? Вот так вот?

Не отдавая себе отчета, что делаю, я орала, топала ногами, но, увидев мамино лицо, застыла. Обняла ее, и мы вместе заплакали. Мы все думали об одном и том же. Что авария вовсе не случайна. Крис специально въехал в дерево. Факты, которые постепенно всплывали в течение следующих недель, укрепляли наши подозрения. Однажды, когда Крис все еще был в коме, нам с мамой и Бабушкой Фэйт удалось отправить отца на часок домой, хотя бы принять душ. И он прослушал сообщение на автоответчике. Для Криса. Напоминание. Что ему уже звонили. В утро аварии. Сообщить, что скоро начнется новая отправка войск в Ирак.

Отец перезвонил им, объяснил ситуацию. Крис, благодарение Господу, никуда не поедет!

Потом и я заехала домой поспать часок-другой, но уснуть не смогла, а вместо этого раскрыла лэптоп и посмотрела, что за лекарства принимал Крис. Оба препарата в качестве побочного эффекта могли провоцировать суицидальные состояния.

Проверила почту, которой не занималась с момента аварии. В утро катастрофы Крис прислал мне сообщение.

Re: Для Джо

Прости, Джо. Передай маме и папе, что я прошу прощения. Я люблю тебя. Я люблю маму и папу.

К письму был приложен какой-то документ. Открыв, я обнаружила дневник. Жизнь Криса в Ираке. Все, о чем он не рассказывал.

Два часа я читала. Когда первое оцепенение прошло, хлынул фонтан слез, заливая клавиатуру компьютера. Ах, Крис, Крис, ну почему ты мне ничего не рассказал? Ответ я знала. Озвучивая мысли, произнося эти слова вслух, он вынужден был слушать собственные воспоминания. Никто из нас — ни мама, ни папа, ни я, — никто не мог увидеть смерть, что ты принес в своей душе из Ирака. Я могла бы понять. Но ты об этом не знал. Потому что я и сама давным-давно перестала разговаривать, я никогда не делилась с тобой своими сомнениями, через стену которых ты помогал мне перебраться. Я узнала правду и отложила ее подальше еще до начала войны. А потом сражалась со своими собственными демонами, визжавшими в уши чересчур громко, чтобы я смогла расслышать твоих, гораздо более жутких. Твои демоны принимали облик друзей, разорванных в клочья разрывами мин, рыдающих детей и женщин; они скрывались в обвиняющих взглядах стариков и в словах, которые я понимала, а ты — нет, потому что я отказалась поделиться с тобой знанием, родившимся из тех самых сомнений, которые я не сумела преодолеть.

Я не стала рассказывать маме о записке. В этом не было нужды. Она и так знала. Как и отец. Им не требовалось окончательное подтверждение, последнее доказательство. Что Крис пытался покончить с собой.

Приезжал Дэн. Я поставила точку в наших отношениях, хотя он готов был их развивать и дальше, но я — нет. Думаю, он не удивился.

Позвонила Дине — сообщить, что планы изменились.

— Я не могу поехать в Пакистан. По крайней мере, сейчас.

Напоследок Дина все же спросила:

— Джо, но ты не пропадешь надолго, скажи?

— Я буду звонить, обещаю. — Я говорила правду.

Я не рассказала, что произошло, почему я вынуждена отложить поездку. Тому нашлась тысяча причин, большая часть которых связана была с тем, в чем я так и не призналась ей, так и не рассказала Садигу. Что у него есть еще и сын. Не только дочь. Никогда в жизни я не молилась так страстно и искренне. Все мы молились. Должно быть, это подействовало.

Врачи надеялись на лучшее, выводя Криса из комы. Мы ждали, когда он очнется, — кажется, вечность прошла. И потом едва сдерживались, чтобы не пуститься в пляс на радостях. Врачи тут же примчались проверять размер повреждений мозга, о возможности чего они нас предупреждали.

Спросили, как его зовут. Ответ верный! Потом попросили посчитать от десяти до единицы. Опять в точку! А потом захотели выяснить, помнит ли он, какой сейчас год.

— Девяносто седьмой? — с легкой вопросительной интонацией едва слышно прошептал Крис.

Врач спросил, что из последних событий он помнит. Ответ — концерт «Кристиан Марч» в школе — подтвердил диагноз. Он потерял память о последних шести годах жизни.

Со слабой улыбкой — о, какое счастье увидеть ее! — Крис вздохнул:

— Устал.

— Да, конечно. Отдыхай, Крис. Ты скоро поправишься, — заверила медсестра. — Тебе очень повезло.

Невролог, мой любимый врач из тех, что возились с Крисом несколько недель, индианка с легким акцентом, похожим на акцент Дины, сказала:

— Постепенно он окрепнет, а вы будете заполнять пробелы в его воспоминаниях. Пытаться подстегнуть его собственную память. Это помогает. Но должна предупредить, память может и не восстановиться полностью. Поэтому крайне важно разъяснять, что именно он забыл.

После ее ухода мама покосилась в сторону кровати Криса, дабы убедиться, что тот спит, повернулась к папе и тихо, кивнув на экран на стене, шепнула:

— Я хочу, чтобы ты отключил кабельное телевидение.

Прошли месяцы, прежде чем Крис смог вернуться домой. За это время я успела съездить в Вашингтон, выставить квартиру на продажу, упаковать и отправить вещи в Сан-Диего. И еще больше радовалась, что успела уволиться с работы. Связалась с Шерил, адвокатом. Дела ее клиентов продвигались со скоростью улитки, мои услуги пока не требовались.

В одном из разговоров Шерил подняла тему Фаззи.

— У меня есть для вас информация. Насчет… э-э… проблемы, о которой вы наводили справки…

— Да?

— Думаю, с этим случаем разобрались.

— Разобрались?

— М-м. Сначала, как я и говорила, создалось впечатление, что о нем никто не слышал. Потом прошел слух, будто некто нанял адвоката для клиента, подходившего под ваше описание. Адвокат — мой друг. Уверена, это именно то дело, которым вы интересовались.

— И?

— Еще до того, как он начал работать, выяснилось, что дело улажено.

— Улажено?

— Да, он дома.

— А, дошло.

— Разумеется, это не обязательно означает, что птичку выпустили из клетки.

— В каком смысле?

— Часто бывает, что это просто переезд. Смена попечителя. Ребенок переезжает от отца к матери. Но он по-прежнему остается ребенком, объектом посторонней заботы. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Думаю, да.

То есть Фаззи отправили обратно в Пакистан. Я могла лишь надеяться, что его не упекли в одну из тамошних тюрем. Но работа, на которую я подписалась в попытке искупить собственные грехи, все никак не начиналась. А значит, все время мира было в моем распоряжении и я могла посвятить его Крису. За неделю до его окончательной выписки из больницы я начала понимать, о чем думала мама, попросив отца отключить кабельное телевидение. Пока врачи собирали Криса по кусочкам, а потом его разбитое тело восстанавливалось, косточка за косточкой, мама убрала из дома все телевизоры. Отказалась от подписки на газеты. Отключила Интернет. Она прочесала комнату Криса, удаляя все свидетельства о последних годах его жизни — военную форму, лэптоп, телефон со списком номеров друзей, с которыми вместе он воевал в Ираке. Мама обзвонила всех его приятелей и выдала строжайшие инструкции, как с ним следует общаться. Она связалась с его новыми друзьями, морскими пехотинцами, и запретила звонить Крису. Мама очистила жизнь сына от всего, что могло напомнить о событиях, направивших его в то злосчастное дерево.

Я понимала ее стремление и поначалу разделяла его. Защитить Криса от воспоминаний. Но я знала, что это ошибка. Рано или поздно Крис начнет вспоминать. И сравнивать все, через что прошел, с тем, кем он собирался стать. Как было с отцом, когда он встретил маму. За день до возвращения Криса я поговорила с мамой. Рассказала про его дневник. Знакомые истории — рейды в жилых кварталах и обстрелы блокпостов, убитые и подорвавшиеся на минах друзья, — такие рассказы обычно остаются за рамками выпусков новостей, об их отдаленных последствиях для солдат и гражданских никто не говорит. Для подобного анализа нет места на телевидении — только байки в эфире, которые якобы призваны прославить военных. Но, рассказав маме о дневнике, я, похоже, лишь укрепила ее решимость.

— Это ненадолго, — убеждала я. — Ты создаешь вокруг него мыльный пузырь. Рано или поздно он узнает правду. Будет гораздо хуже, если узнает не от нас.

— Нет. Я не допущу. Я сумею защитить его. Я должна была это сделать гораздо раньше. Разве ты не видишь, Джо? Он ведь возвращается, его глаза вновь светятся. Несмотря на боль, которую испытывает. Я не позволю угаснуть этому свету. Но это непременно случится, если мальчик вспомнит прошлое.

— Не выйдет, мам. Ты должна понять, ничего не получится.

Но она не слышала меня. Пришлось обращаться к папе.

Он полностью встал на мамину сторону.

— Анжела, мама… она знает, что лучше для Криса. Знает лучше всех нас.

Бабушка Фэйт согласилась со мной. Но делать ничего не стала, молчала, поддерживая маму лишь своим присутствием. Вместе со всеми я праздновала возвращение брата домой, участвовала в устроенной мамой амнезии для Криса. Он знал только, что попал в аварию и потерял память о последних шести годах, от окончания школы до того дня, как очнулся в больнице. Когда Крис задавал вопросы, мама ласково убеждала его не волноваться, говорила, что важные воспоминания вернутся сами собой.

Через год после аварии Крис физически почти восстановился. И сначала мамин план имел успех. Крис был сосредоточен на внутренних ощущениях, на физиотерапии, возвращая тело в былую форму. Но время шло, и плотина, возведенная мамой, начала давать течь. И маме не хватало пальцев, чтобы затыкать дырки.

К примеру, однажды, после поездки куда-то с папой, Крис влетел в комнату со словами:

— Эй! А я и не знал, что мы ведем войну.

— Что? — ахнула мама.

— Я только что слышал по радио.

Папе за это здорово досталось — мама категорически запретила включать радио в машине, набив все ящички любимыми дисками Криса.

В другой раз Шон, приятель Криса, навлек на себя мамин гнев, заговорив о бейсбольном матче, что транслировали по кабельному телевидению. Это разожгло интерес Криса к телевизору, о котором до сих пор просто не было времени вспомнить.

— А почему у нас нет кабельных каналов? — спросил он, вернувшись от приятеля.

— Мы… э-э… просто нет, — пролепетала мама, а мы с папой озабоченно бросились убирать посуду со стола.

— Но почему нет?

— У нас его и раньше не было, — пожала плечами мама. — Когда вы маленькими были.

— Да, но потом-то появилось. Когда Дядю Рона стали показывать.

— Ну да, а потом опять не стало.

— Ага… может, подключить? А то по обычному телевидению не все показывают.

Несколько отчаянных секунд мама подыскивала подходящий ответ.

— Послушай, Крис, я не хотела тебе говорить, не хотела волновать тебя. Но мы несколько стеснены в средствах. И просто не можем себе позволить сейчас кабельное телевидение. Все эти медицинские счета… после аварии… они…

— Прости, мам, — виновато перебил ее Крис. — Я не подумал.

Весь вечер мы с папой не решались посмотреть в глаза Крису.

Маме же все было нипочем. Она лишь еще с большим упорством старалась занять все его время, еще тщательнее ограждала от телевизора и новостей. Не допустить утечки сведений о войне в Ираке — это серьезная задача, особенно на фоне текущих событий: штурм Фаллуджи; скандал с Абу-Грейб; обезглавленные солдаты, повешенные на ограждениях моста; второй, еще более страшный, штурм Фаллуджи. Но маме каким-то образом удавалось скрывать информацию от Криса.

Вместо телевизора мы смотрели кино. Но и здесь мама тщательно проверяла содержание фильмов. Никакого насилия. Без всяких исключений. Помню, поставили «Страсти Христовы». Еще шутили — мы, мол, последние из христиан Америки, собравшиеся посмотреть фильм, которого с нетерпением ждал весь мир, на премьеру которого приезжали целыми автобусами, даже церкви организовывали просмотры.

Мы посмотрели дважды. Я изумилась, как много понимаю по-арамейски. Хотя ничего удивительного: арамейский и арабский очень похожи, так же как и иврит. Арамейский — древний, ныне мертвый, предшественник; арабский — юный потомок, живой и динамичный, со множеством вариантов и диалектов. Я не стала делиться своим открытием с родными, но записала в старенький блокнотик все слова, что смогла узнать, — те, что походили на известные мне арабские.

«Ва» означало «и». «Ла» — «нет». «А боа» — «отец». «Анна» — «я». «Би лайла» — «ночью». «Малика» и «маликин» — «царь» и «цари». «Шахаду» — «свидетели». «Моут» — «смерть». И те слова, что Иисус произнес на кресте, когда вопрошал Отца, отчего тот его оставил: он назвал Бога «Иллахи»[125] — вариант слова «Аллах». Иллахи — я слышала это слово в молитвах и песнях на арабском и урду.

Я предпочла промолчать и о других богохульных сопоставлениях — я смотрела, как, склоняясь под тяжестью креста, бредет измученный, израненный, закованный в цепи Иисус, и вспоминала других людей. Страдавших, разумеется, гораздо меньше, но их руки и ноги тоже были связаны, они тоже шли, корчась от боли, пускай и не столь невыносимой, но над ними тоже глумились охранники, отказываясь признавать их человеческую уязвимость, — как римские гвардейцы издевались над Иисусом.

Крис сидел очень тихо.

А на следующий день сказал:

— Джо, эти сцены в фильме… с Марией… показались знакомыми. Но не в религиозном смысле. Словно я видел ее, в реальной жизни. Эта одежда — она вся укутана в черное, с головы до пят. И лицо, ее глаза, когда она видит, как гвардейцы ведут ее сына. Мне знакомо это выражение. Я уже видел его. Я как будто вспоминаю что-то забытое. Но… этого не может быть? Правда?

Мне нечего было ответить. Мне запретили. Мы все подчинялись правилам, установленным мамой. Я посмотрела фильм еще раз — без брата, — пытаясь увидеть эти сцены его глазами, вспоминая страницы его дневника. Думая о женщине, с которой он познакомился в Ираке. На этот раз за ликом Марии я тоже видела убитых горем иракских женщин — из теленовостей, которые изредка смотрела в доме Бабушки Фэйт.

Потребовалось время для осознания, но пришло оно внезапно. Просто в один прекрасный день я поняла, что не могу больше оставаться дома. Не в силах. Не так. Не в состоянии хранить новые тайны сверх тех, что уже заполняют меня. Я должна найти способ справиться с неизбежным. Настанет день, когда Крис вспомнит. И я хочу быть готова — готова помочь ему превозмочь горе, которое он видел и причинил. Отныне я искала спасения не только себе, но и Крису. Не представляла, что буду делать. Я думала, что достаточно начать, своими силами. Но колеса правосудия вращались слишком медленно. Теперь же, когда выяснилось, что Фаззи вернулся в Пакистан, появился новый путь, связывающий истории Дины и Садига, которые я скрывала от Криса. Хотя это будет важно для него, когда он оправится от травмы.

Я позвонила Дине. Сказала, что готова ехать в Пакистан. Она освободила весенний семестр, организовала перелет и позвонила Садигу сообщить, что мы приезжаем.

Мама пришла в бешенство. Она не понимала, почему я не могу дальше оставаться дома и продолжать лгать Крису. Именно этим я и занималась последнее время: каждым непроизнесенным словом, каждой улыбкой, постоянными ободрениями — каждой клеткой тела я лгала. Огромный кусок его души оставался мертвым, а мама надеялась, что он так никогда и не вернется к жизни.

Пришлось объяснить, куда я еду, потому что на этот раз я пускалась в путь одна. Случись что — некому будет вернуть меня домой, никто не позвонит в родительскую дверь и не сообщит, что со мной беда. Я также рассказала, с кем туда еду. Это потрясло маму. Я ведь никогда не говорила ей ни о встрече с Садигом, ни о Дине. Вне себя от ярости мама шептала гневные слова, чтобы Крис не смог подслушать. Но уже несколько минут спустя, когда брат появился в гостиной, боль и злоба скрылись под маской материнской улыбки и заботы. Но я понимала, как мало в этом искренности, и лить укрепилась в намерении уехать. Мама не могла понять причин, гнавших меня туда, в Пакистан, поскольку были вещи, которые я не могла объяснить. Пока.

Она, конечно, прежде всего боялась потерять меня. Не так, как она едва не потеряла Криса.

Я сказала, что жалею, что не рассказала Крису правду. О цвете его глаз. Я не знала, что придется ждать так долго, чтобы открыть ему истину. Это лишь вопрос времени — рано или поздно крепость, воздвигнутая ею вокруг брата, рухнет изнутри, под напором его собственных воспоминаний. Но когда это произойдет, я расскажу ему все.

— Прошу тебя, Джо. Ты не сделаешь этого. Я не переживу — если он будет смотреть на меня так же.

— Как, мама?

— Как ты, Джо. Как ты смотришь на меня с тех пор.

Часть 4

Садиг

Все, что ты видишь в мире, — звенья одной цепи,

И нет такого места, где разомкнулось бы ее кольцо.

Галиб

Глубокой ночью я ждал у здания аэропорта, в спокойной уверенности, что все формальности — паспортный контроль, таможня, получение багажа — пройдут без задержек. Я подмазал все нужные ладони — своего приятеля, приятеля приятеля и, наконец, приятеля того приятеля, который и был влиятельным офицером таможенной службы. Он должен был прислать своего человека встретить их прямо у трапа. Этот парень — возможно, в форме, а может, и просто в гражданском костюме — проводит их через официальные бюрократические барьеры, подъеденные до основания такими же прожорливыми термитами, как он сам, — термитами, вскормленными сетью связей «знакомые знакомых», которая и является реальной основой гражданского общества в Пакистане и в которой я добровольно участвую. Он проведет их мимо длинной очереди, передаст паспорта прямо в иммиграционную службу, недавно оснащенную последними технологическими новинками, компьютерами, веб-камерами — подарок американских налогоплательщиков, в порядке любезности за помощь в войне с терроризмом. Потом термит властно щелкнет пальцами, подзывая носильщиков. Те получат багаж, погрузят на тележку и торопливо повезут мимо таможенников, пока мой водитель — сейчас почтительно дожидающийся шагах в пяти позади меня — не примет эстафету. Заплати я больше, мог бы сам встретить их прямо у трапа.

Поэтому я очень удивился, увидев, как они выходят из здания аэропорта без эскорта. Но сразу осознал собственную ошибку.

— Что ты себе вообразил, Садиг? Нанял специального человека проводить нас к выходу? Как будто мы несмышленые дети! — продолжала возмущаться мама, целуя меня в щеку.

Как настоящий взрослый, я ответил крепким объятием — совсем не похожим на юношескую скованность, с которой приветствовал мать при других обстоятельствах, в другом аэропорту, жизнь назад.

— И что ты сделала? Стукнула его сумочкой?

— Нет! Просто сказала… а, поняла, ты шутишь. Нет, конечно. Просто очень вежливо сказала, что в его услугах нет необходимости. Наверное, ты заплатил ему кучу денег, Садиг. Потратил напрасно без всякой надежды на компенсацию.

Я переводил взгляд с одного лица на другое, не в силах еще привыкнуть к мысли, что они здесь. Вместе. После маминого звонка, когда она сообщила, что приезжает вместе с ней, я все не мог понять, как же они нашли друг друга. Что рассказали друг другу эти две женщины, такие разные.

— Добро пожаловать в Пакистан, — повернулся я к Джо.

— Благодарю.

— Она бывала здесь прежде, Садиг, — сказала мать.

Я удивился, но вообще-то почти не слышал ее, не сводя глаз с Джо. Совсем не та девочка, что приходила ко мне в Чикаго несколько лет назад. Повзрослела, разумеется. Но появилось еще что-то.

Махнув рукой, я подозвал шофера. Он забрал у Джо тележку с багажом. Джо смотрела с таким любопытством, что я почувствовал странное желание познакомить их.

Шофер тоже оторопел, когда, уступая желанию, я радостно произнес:

— Это Усама. Усама — шофер, не тот Усама — террорист. Усама, — продолжал я, переходя на урду, — это моя мать Дина Биби. А это… это… — М-да, не подумал я заранее.

Но Джо подхватила фразу, просто сказав:

— Меня зовут Джо.

Она говорила на урду. Просто выучила одну фразу? Да, она действительно изменилась.

По пути домой мама опустила стекло машины, впуская горячий воздух.

— Это что, азаан[126]?

— На утреннюю молитву? — уточнила Джо, тоже открывая окно.

Обе прислушались.

— Да.

— Очень красиво, — заметила Джо.

— Первые секунды, — поправил я. — Пока не вступили другие мечети и призывы муэдзинов[127] не наложились один на другой. В каждой мечети стоит громкоговоритель. И они никогда не начинают одновременно, каждый умудряется вступить хотя бы на несколько секунд раньше или позже, но все вместе создает жуткую какофонию.

Женщины промолчали, поглощенные призывами муэдзинов, — их нимало не беспокоило неблагозвучие, которое я попытался описать. Когда мы добрались до дома, небо уже начинало светлеть. Усама с помощью чокидара внес вещи. Я проводил женщин в их комнаты. Мать отчего-то помедлила на пороге своей, заглянула в комнату Джо, шепнула ей что-то. Та шепотом ответила. Обе кивнули.

Джо, ласково обнимая мою мать за плечи, повернулась ко мне с улыбкой:

— Я поселюсь в одной комнате с вашей мамой, можно?

— Ну конечно.

Я уже ничего не понимал. Связь между этими женщинами, которых объединяло только отношение ко мне, возникла из ниоткуда, вне моего присутствия, скорее помимо моего существования, чем благодаря ему. Эти узы несколько стесняли меня. И — да, я ревновал, как ребенок, недоумевая, зачем они здесь, найдется ли мне место в их компании. И если найдется, то чего я хочу — занять это место или как можно скорее сбежать?

Я ушел, а они все шептались.

Через несколько часов все собрались в столовой. Молчание за завтраком нарушали только мои попытки играть роль любезного хозяина.

Обхватив ладонями чайную чашку, мать задумчиво произнесла, оглядывая комнату:

— Здесь ничего не изменилось.

До меня дошло. Как я мог забыть — это ведь был и ее дом тоже, пускай недолго.

Мы еще не успели встать из-за стола, как появилась сиделка, сказала, что у Дада закончилось лекарство. Я пообещал заказать.

— Как он? — спросила мать, когда медсестра вышла.

— Не очень. Инсульт был тяжелый. Совсем слаб. Прикован к постели, узник тела, которое ему больше не подчиняется. Но разум ясный. Речь, правда, невнятная, какой-то хрип, мычание — почти невозможно разобрать.

— Он знает, что я здесь?

Я утвердительно кивнул.

— Могу я увидеться с ним?

— Разумеется.

— А Джо? Он знает про Джо?

— Да, я рассказал. Давно уже.

Брови матери удивленно взмыли вверх, но я уткнулся в тарелку.

— То есть он знает, что я приехала? — уточнила Джо. — Вместе с Диной?

— Да.

— И я могу с ним встретиться?

— Думаю, он был бы рад.

Я проводил их в комнату Дада. Мать присела прямо на краешек кровати. Взяла его за руку.

— Асалаам алейкум[128], Дядя Аббас. Это я, Дина.

Дада попытался произнести что-то, но получился только невнятный стон.

— Я очень огорчилась, узнав о кончине Тетушки Саиды. Надеюсь, вы получили мое письмо?

Еще один стон. Дада не сводил глаз с матери. Потом перевел взгляд на меня.

— Он был очень рад письму, — перевел я. — Собирался ответить, но…

Дада опять попытался заговорить.

Мать озадаченно нахмурилась, не понимая. Я тоже не смог помочь, бормотание становилось все неразборчивее.

— Мне уйти, Дядя Аббас? Я не хочу вас беспокоить.

Он застонал что-то абсолютно невнятное. Но мать улыбнулась. Я догадался почему. Взгляд, вновь устремленный на нее, стал ласковым. А рука сжала ее руку.

— Хорошо, я останусь. — Она прекрасно поняла его.

— Дада, — я шагнул поближе, — это Джо.

Она терпеливо дождалась, пока я представил ее, а потом на прекрасном урду — нисколько не походившем на заученные из разговорника фразы — сказала, что счастлива познакомиться, добавила еще что-то. Она называла его Дада.

Джо мучилась от разницы во времени, глаза у нее совершенно слипались. Мать отправила ее спать, а сама осталась со мной на террасе.

— Зачем она приехала? — спросил я, едва дверь за Джо закрылась, с трудом сдерживаясь, чтобы не задать такой же вопрос ей самой.

— Она тебе скоро объяснит.

— Вы, кажется, довольно близки.

— М-м, познакомились немного. По пути сюда.

— Она говорит на урду. — Я все еще не мог прийти в себя.

— Гораздо лучше, чем Саба.

— Как поживает Саба? — Мне стало стыдно, что до сих пор не спросил о сестре.

— Нормально. Собирается замуж.

— Вот как? Я его знаю? — пошутил я.

— Возможно, да. — Мать от души рассмеялась. — Перебрав целый букет вкусов и этносов, Саба нашла себе пакистанца. Слышал про семейство Фарух? Хасан Фарух?

— Страховые компании?

— Точно. Она выходит замуж за внука Хасана Фаруха.

— За которого? Хабиба?

— Да. Я сперва не поверила. В прошлый День благодарения она привела его в гости. Вот это был сюрприз. Как, однако, тесен мир.

— Я его знаю. И всю их семью. Очень хорошо. Как они познакомились?

— Говорит, через общих друзей. Наверное, в каком-нибудь сомнительном месте. В баре или в клубе.

— Они шииты.

— И что?

— А что, у тебя нет проблем с твоим… с отцом Сабы? — Я запнулся, как и всегда, говоря о мужчине, за которого она вышла замуж. О человеке, который для меня навсегда останется просто «крокодилом».

— Умара никогда не волновали такие глупости, Садиг. Он был приятно удивлен, что парень вообще оказался мусульманином. Да еще и пакистанцем. Мы долго готовились принять любого, на ком Саба остановит выбор. Это тебя, Садиг, беспокоят детали такого рода.

— Ладно, — после паузы ответил я. — Он хороший человек.

— Надеюсь.

— Из хорошей, уважаемой семьи.

Мать лишь весело рассмеялась — как она всегда умела, и я тоже улыбнулся, уловив старомодный пафос своих слов. Настало время и мне удивить ее.

— Кстати, я тоже женюсь.

— Какая радостная новость, Садиг! И кто она?

— Ее зовут Акила. Она вдова, и у нее две дочери.

— Надо же… Вдова. И ей позволили оставить у себя детей? — В тоне ее не прозвучало и намека на горечь.

— Твой случай необычен.

— Хм. — Мать не стала спорить. — Они тебя любят? Ее дети?

— Надеюсь, что да. Я не спрашивал.

— Ты не любил Умара. Когда приехал к нам.

— Думаю, я тогда вообще никого не любил.

— Ну, Анжела-то тебе очень понравилась.

— Да, пожалуй. И посмотри, к чему это привело. Целая жизнь в неведении. А ведь я имел полное право знать.

Мать молча смотрела на меня, и из глаз ее струилось беспредельное сочувствие.

— Я плохо к нему относился, да? — помолчав, все же спросил я.

— К кому?

— К крок… к Умару.

— Ты хотел назвать его, как звал всегда — крокодилом!

— Это по-дружески. Он сам так назвал себя, когда мы познакомились. Ты рассказывала мне сказку. Ему, наверное, тоже.

— Да, рассказывала.

— Так это правда? Мне говорили, что вы были знакомы… что ты любила его… еще до брака с моим отцом?

— Да, мы были знакомы. Он был моим другом. Раньше. И потом опять. В тот период, когда мне очень нужен был друг.

Медленно и осторожно я пытался озвучить мысли и чувства, что хранил много лет.

— Сейчас я знаю. Всю правду. Все, о чем не знал прежде и чего не мог понять. Про то, как они… Дада… моя семья… семья Мубарак… как они поступили с тобой.

— О, Садиг, по твоему голосу, по тому, как цепенеет твой язык, я понимаю, что ты по-прежнему разрываешься на части. Между двумя сторонами. Эта война для тебя все еще продолжается. Неужели ты не понимаешь, Садиг, что игра окончена? Давным-давно. Уж если ты рассматриваешь прошлое с точки зрения сторон, подумай об этом как о двух сторонах монеты. В конечном счете все суть одно. Голова Или хвост, конец или начало. Победа или утрата — лишь вопрос точки зрения. Результат броска, то, какой стороной упадет монетка, — все уже случилось, и закончилось, и прошло.

— Но в данном случае монетка оказалась фальшивой. Бросок — мошенничеством.

— Возможно. Но игра все равно окончена.

— Ты простила его?

Долгая пауза перед ответом могла уже считаться ответом. Но тут она заговорила:

— Если тебя интересует, Садиг, не держу ли я зла, то ответ — нет. Я перестала сердиться очень давно. Но для меня вопрос о прощении не имеет смысла. Последствия действий твоего деда принесли страдания всем. И ему, и мне. И в первую очередь — тебе. Вопрос в том, простил ли ты его. Когда ответишь ты, отвечу и я. Он ведь не единственный, кого тебе придется прощать.

Я ведь могла бороться. Должна была. Неважно, сколько сил это потребовало бы.

— Ты полагаешь, что могла победить? — невесело усмехнулся я.

— Может, и нет. Но, по крайней мере, должна была попытаться. А не бросать тебя здесь, не уезжать в новую счастливую жизнь. Да, счастливую, несмотря на боль разлуки с тобой. Вот так я отношусь к ситуации, и, думаю, ты должен простить не только его, но и меня.

Я слушал, и слезы жгли глаза от обиды, которая могла растаять давным-давно, позволь я слезам пролиться, — а я-то думал, что много лет назад перерос свои слезы. Она пересела ко мне на диван, протянула мне руку и выбор. Я принял и то, и другое. Взял ее за руки, сжимая их, точно как Дада, отвечая без слов, — и она приняла мой ответ, со слезами, которых она никогда не боялась.

Мы долго сидели в тишине, потом мама сказала:

— Но кроме прощения, есть гораздо более серьезный вопрос — несешь ли ты по-прежнему бремя всего, что произошло с тобой, и того, что в результате ты сделал с другими? Поскольку, если так, ты вынужден разделить это бремя со всеми, кого встречаешь, кого любишь, со всеми, кто любит тебя.

Прикрыв глаза, я видел перед собой двух женщин — ту, что сидела рядом, и ту, что спала в комнате неподалеку. Эти женщины — начало и конец моего детства. Моя мать и моя дочь, два полюса мира, от которого я полностью отгородился. В своем изгнании я притворялся, что не желаю знать, что потерял. Теперь знал. Быть мужчиной означало вернуться в этот мир — и принять его. Этот путь я начал задолго до их приезда. Но их присутствие поможет его завершить.

— Ты так и не скажешь, зачем она приехала?

— Нет. А зачем? Ты что, волнуешься? Боишься, она станет претендовать на твои баснословные богатства? — В маминых глазах плясали озорные искорки, она поддразнивала меня.

Но я очень серьезно относился к предмету.

— Нисколько. Все свое состояние я уже завещал ей. Как только узнал о ее существовании.

— Да ты что? Она в курсе?

— Разумеется, нет. Когда мы познакомились, она ясно дала понять, что не хочет иметь ничего общего со мной. Но я должен был сделать то, что должен. Она моя дочь. Законная. По закону Господа, во всяком случае.

— По закону Господа? Прости, Садиг, но я испытываю отвращение к этой фразе, особенно из уст мужчины. Даже если этот мужчина — мой собственный сын.

— Но это правда. Ее мать и я… это не было случайной связью. Мы дали слово. Мут’а.

— Что?! Садиг!

— А что? Ты бы предпочла, чтобы я… поразвлекался с Анжелой, ни за что не отвечая?

— Я бы предпочла, чтобы ты вообще с ней не развлекался!

— Но что было, то было. И я взял на себя обязательства. Пообещал нести ответственность за все возможные последствия. И считаю, что поступил правильно.

— Ладно, допустим, это твоя точка зрения. То, что происходит между двумя взрослыми людьми, их личное дело. Но вы-то были детьми и брали на себя обязательства невыполнимые. И потом, Садиг, ты же знаешь, институт, который ты отстаиваешь, мут’а, несправедлив по отношению к женщинам. Он односторонен.

— Что ты хочешь сказать?

— Не в вашем случае, верно. Вы оба не были связаны иными обязательствами. А если дело касается женатых мужчин? Ведь эти так называемые законы позволяют мужчинам иметь больше одной жены, обманывать напропалую. При этом кутаясь в мантию набожности. Тебе ведь прекрасно известно, что может мужчина сотворить с женщиной во имя Господа. Проблема все та же — твой дед точно так же использовал законы и традиции, извращенные сегодня. Предполагалось, что эти законы дадут права женщинам, а не будут использованы для лишения их. Я очень много думала об этом — в конце концов, я преподаю этот предмет. Да, у меня личный счет. Стоит представить, как некто решил, что, забирая тебя у меня, поступает справедливо, — я прихожу в ярость! В иное время, в ином месте, в сообществах, где женщина нуждалась в мужской защите, чтобы выжить, подобные обязательства помогали женщине не пропасть. Чтобы семья мужчины не отказалась от вдовы их сына, например. Но ныне эти правила превратились в оружие, направленное против женщины, а это вовсе не закон Господа. Единственный закон, имеющий смысл, — и который может считаться Божьим — должен быть направлен на достижение справедливости с учетом современных обстоятельств. В противном случае закон мертв и превращается в оружие для власть имущих. Против тех, у кого власти нет.

— Я не спорю с тобой. И не защищаю мут’а в отношении женатых мужчин. И полигамию, в любой форме. Не причисляй меня к ханжам и лицемерам. Я был всего лишь мальчишкой. Но играл во взрослого. По-своему пытался принимать ответственность за свои поступки. И готов был к этому. Если бы Анжела позволила. Джо — моя дочь. Я не стыжусь этого. И не стыдился бы тогда, расскажи мне Анжела обо всем. Джо — моя дочь, и я намерен относиться к ней точно так же, как относился бы к остальным своим детям, если бы они у меня были.

— Если бы были? Ты скоро женишься, Садиг, у тебя будут дети от Акилы. Иншалла.

— Нет. Мы обсудили эту проблему. Я рассказал ей о Джо. У Акилы уже есть двое своих детей. А я больше не хочу.

— Ты рассказал о Джо Акиле, — вздохнула мама. — Рассказал деду. Я, кажется, единственная, кто ничего не знал.

— Я… прости. Я не мог об этом сказать по телефону.

— А почему обязательно по телефону? За все эти годы, Садиг, ты ни разу не навестил меня.

— Как и ты.

Долгая пауза.

— Послушай, — прервала молчание мать, — а как же Акила и ее дети? Если Джо унаследует все твое имущество?

— Ей останется ее мехер. Этого будет более чем достаточно. И я открыл счета на имя ее дочерей. Если я умру, они не останутся без средств.

— Упаси Господи! — поежилась мать. — Как это мы вышли на такую мрачную тему?

— Ты начала меня дразнить.

— Напомни при случае, чтоб я никогда впредь не подтрунивала над тобой. Господи, ну какой же ты мрачный тип, Садиг. Когда ты женишься?

— После окончания Мухаррама.

— А женские меджлисы здесь все еще проводят?

— В этом году нет. С тех пор, как ушла от нас Дади. Возможно, в следующем. Когда в доме появится хозяйка.

— Ох, — устало зевнула мама. — Теперь и меня что-то сморило.

— Ступай, вздремни.

— Да, пожалуй.

Вечером пришел Джафар. Он жил в доме напротив с женой и детьми. И с родителями. Они частенько заходили, почти каждый день, повидаться с Дада. В тот день, наверное, с трудом сдерживались, чтобы не примчаться с утра пораньше — поглазеть на моих гостей.

— Дина, как мы рады тебя видеть! Сколько же лет прошло! — восклицала тетушка Фупи-джан.

— Асма. И вправду давно не виделись. — Улыбку матери я назвал бы настороженной.

— А это, должно быть…

— Джо. Это Джо, — перебил я Джафара. Не понравилась мне ухмылка, таившаяся под ослепительной дружеской улыбкой.

— А, да. Джо. Приятно наконец познакомиться. — Джафар повернулся ко мне и продолжал на урду: — А она красотка, Садиг, эта твоя тайная американская дочка. Перевернула твою жизнь с ног на голову.

— Это совсем неплохо, Джафар, — встряла его жена, Хасина, тоже на урду. — Надеюсь, новый Садиг сумеет повлиять и на тебя. Дети, идите-ка сюда, — поманила она своих ребятишек. — Познакомьтесь с сестрой.

Пришлось вмешаться, пока мои родственнички вконец не подставили себя.

— Джафар, Хасина. Джо говорит на урду.

Забавно было наблюдать за лицом Джафара, пока он прокручивал в памяти все сказанное, прикидывая, не успел ли обидеть присутствующих.

Фупи-джан присела на диван к маме. Пощупала подол платья своей бывшей невестки.

— Дорогая моя Дина! Мы должны с тобой пройтись по магазинам. Ты чересчур скромно выглядишь в этих старомодных нарядах. Длинные камизы давно не носят. Мини, мини и только мини. А эти твои шальвары[129] — категорически нет. Вот погляди, — она продемонстрировала собственные штаны, — вот это шальвары.

— Это? Но, Асма, это же обычные брюки!

— Вот именно! Хасина, — повелительно окликнула она невестку, — мы просто обязаны отвести Дину в магазин. Как можно скорее. У моей невестки безупречный вкус, Дина. Она разрабатывает модели для всех модных бутиков. И даже участвует в выставках.

— Но… — тихонько проговорила мама, — сейчас ведь Мухаррам, Асма.

— Не будь такой старомодной, Дина, — легкомысленно отмахнулась Фупи-джан. — К тому же одежда — это необходимость.

— Что скажешь, Джо? — улыбнулась мама. — Пойдем по магазинам? Завтра?

— С удовольствием.

Два дня спустя — когда после нескольких походов по бутикам и дизайнерам в сопровождении Фупи-джан и Хасины мамин гардероб полностью обновился, а Джо в своих новых костюмах, словно в камуфляже, слилась с окружающей средой (тетушка категорически настаивала: «Это мой подарок, Джо! Ты все же моя внучатая племянница! Дитя этого рода!») — я наконец остался наедине с Джо.

Мама гуляла по саду. Джо устроилась в кресле на террасе, поближе ко мне. В отличие от прошлой нашей беседы один на один, когда она, присев на самом краешке стула, готова была упорхнуть при малейшей тревоге, сейчас она сидела спокойно и расслабленно, небрежно раскинув руки.

— Итак, когда ты успела выучить урду? — начал я. — И каким образом? И зачем?

— В колледже я собиралась изучать африканские языки, чтобы стать миссионером. Как бабушка. Но… сразу после встречи с тобой… точнее, именно из-за встречи с тобой сменила специализацию на урду. И арабский.

— И арабский? Вот это да. На урду ты говоришь очень хорошо. Моя мать сказала… в аэропорту еще… что ты уже бывала в Пакистане?

— Да.

— Но ты никогда не искала встреч со мной.

— Я приезжала по работе. Не было времени для личных дел.

— Что за работа? В посольстве?

— Нет.

И она рассказала, к какого рода деятельности привело ее изучение урду. Без подробностей, но вполне достаточно. Мне и так были известны детали — в том числе и те, о которых она не упоминала, — с позиции другой стороны. Пришлось сдерживаться, чтобы не выдать собственных чувств, даже когда она говорила о человеке по имени Фаззи — о том, кого вырастил Шариф Мухаммад. Фаззи звал Шарифа Мухаммада дядей. Джо умолкла, а я, сложив два и два, осознал, что не познакомься она со мной, и жизнь ее сложилась бы совершенно иначе. Какое бы отвращение я ни испытывал к деятельности, в которой она участвовала, данный факт, как ни крути, проистекал из ее знания урду, а этот язык она выучила из-за меня.

Я вспоминал слова матери. О бремени, которое я разделяю со всеми, кого встречаю на своем пути, кого люблю, и с теми, кто любит меня. Она знала о том, что сейчас рассказывала мне Джо. Мама все поняла: сумев взглянуть со стороны на наши с Джо частные истории, она заметила нити одного цвета, проходящие сквозь обе жизни.

Я не сразу пришел в себя, но сумел все же задать Джо вопрос, что уже дважды задавал матери. Я спросил, зачем она приехала.

— В прошлый раз я сбежала. Все это было так неудобно, неправильно. Вдруг узнать, что я… вся моя жизнь совсем не такова, как я себе представляла. И я была чересчур ленива, чтобы разбираться с этим. Но бегство не помогло. Твоя история роковым образом вернулась в мою жизнь — через этого парня, Фаззи. Понимаешь, даже если выяснится, что это вовсе не он — не тот, о ком мы думаем, — я все равно должна была отыскать тебя и попытаться исправить то, что я разрушила. В себе самой. В других людях. Я нашла Дину, потому что не могла отыскать тебя. И благодаря ей узнала тебя лучше — сумела понять то, чего не понимала раньше.

— И теперь ты готова? Принять то, что казалось тебе таким неудобным прежде?

— Больше, чем прежде. Я… пойми меня правильно. У меня уже есть отец. Этого ничто не изменит. Но теперь я понимаю — необходимо создать свободное пространство в своей жизни. Для того, что там должно быть. Даже если это не так легко встроить в мои представления о правильном. Осмыслила ли я? Возможно, нет. Поскольку еще не все знаю.

Инстинкт заставил меня произнести следующую фразу:

— Ты рассказала мне не все.

— Нет. Да. Есть еще кое-что. Но… я… давай сначала разберемся с первым вопросом. О Фаззи.

— Да, Фаззи. Ты… хочешь встретиться с Шарифом Мухаммадом Чача?

— Хочу, Дина сказала, он сейчас живет у своей сестры.

— Верно, они живут вместе. Я… навещал их. Они тоже иногда заходят к нам, время от времени.

До сих пор я не раскрывал всех секретов. Она предполагала, что мое участие в жизни этого парня — мать которого я убил — не изменилось с момента нашей встречи в Чикаго.

— Я отведу тебя к нему. Сможешь расспросить о том времени, что разделяет мою историю и его. Я мало об этом знаю. Но на главный вопрос, ради которого ты приехала, я могу пролить свет уже сейчас. Человек, которого ты зовешь Фаззи, — его имя Фазл, — он действительно мальчик из моей истории.

— Он… Откуда ты знаешь?

— Я виделся с ним. После нашей встречи, Джо, история получила продолжение. И сам я изменился. И сейчас способен видеть то, чего не замечал раньше. Ты сказала, что пошла учить урду из-за встречи со мной. Пока ты говорила, я думал обо всех печальных последствиях такого решения — как пагубно я повлиял на твою жизнь. Но со мной все иначе, Джо, совершенно иначе.

— В каком смысле?

— Ты знаешь, что в тот момент, когда мы с тобой встретились, я собирался жениться?

— Да, твоя мама рассказала.

— Я летел в Пакистан на свадьбу. Невесту выбрал мой дед. Молодую и красивую. Но для меня — слишком молодую. До встречи с тобой я об этом не задумывался. Но ты появилась на пороге, как материализовавшийся кризис среднего возраста, — и я вдруг понял, что половина жизни уже позади. И что я могу предъявить? Ну, закончил колледж. Веду бизнес. Удачно вложил деньги, выданные дедом, в технические инновации в Кремниевой долине. Мне повезло успеть до экономического спада. Наслаждался плодами успеха. Путешествовал. Встречался с красивыми женщинами. Шикарно жил — мог себе многое позволить, учитывая, кто мой дед. Даже мои деловые удачи зависели от его богатства. А сам-то я что сделал? Что сделал я?

Я сумел найти только два ответа на этот вопрос. Первый — несчастный случай, когда я сбил человека. Случай, повлекший за собой смерть. Второй — ты. Тоже случай, но повлекший за собой рождение. Вот чем я стал для других. Смерть, которую я никогда не мог ни эмоционально принять, ни искупить, — я никогда, вплоть до встречи с тобой, никому не рассказывал о той женщине с мальчиком. И новая жизнь, о которой я даже не подозревал.

Вернувшись в Пакистан, я расторг помолвку. Чувствовал себя абсолютно потерянным. Наступил Мухаррам. Я вспоминал разговор с тобой — как впервые решился рассказать о своих детских воспоминаниях. Меджлисы с мамой — образы, звуки, запахи мира, от которого я скрывался, поселившись в этом доме, мира женского, сокровенного. Легенды Кербелы вдруг обрели прежний, знакомый в детстве смысл. Они перестали быть символом моей индивидуальности, которой я считал свои религиозные взгляды, дабы защититься, отделить себя от остальных, особенно от матери и ее мужа. Они обрели свой истинный смысл.

Через два года мой дед совершил паломничество, зиарат, в Кербелу и Неджеф, в Ираке. Прямо перед войной. Я поехал с ним. И это изменило всю мою жизнь. Пребывание в местах, сами названия которых имели для меня мистический смысл. Долгие годы я отказывался признавать реальность боли и горя. Скорбь Кербелы помогла мне отыскать источники печали, которой я не смел отдаться. Я потерял мать. Я убил мать другого мальчика — в чудные, волшебные рассветные часы, — когда сам был еще ребенком. Словно распахнулись врата внутри меня.

Вернувшись в Ирак, я спросил деда, где можно найти Шарифа Мухаммада Чача, который к тому времени уже отошел от дел. Дед, как сейчас помню, пил чай. И как будто понял, почему я спрашиваю. Не поднимая глаз, не отрываясь от своей газеты, он бросил: «Перестань, Садиг. Отпусти прошлое». И отказался отвечать. Пришлось узнавать адрес у слуг.

И вот однажды утром я появился на пороге его дома — в очень скромном квартале в той части города, где прежде не было никаких причин бывать, — и постучал в двери.

Отворила мне Мэйси. Она стала меньше ростом, но, узнав меня, с радостным криком бросилась на шею. Тут же заговорила о матери.

— А ты знаешь, Садиг Баба, твоя мать никогда обо мне не забывала, с тех пор как уехала в Амреику? Помнила свою старую Мэйси. Присылала деньги, письма писала, каждый месяц, а мне читал их учитель, что живет тут дальше по улице. А вот я тебе покажу, вот фотографии, видишь? Вот это она, моя Дина Биби. А это ее муж. И ее дочь. Моя Дина Биби не забыла обо мне. А я? И я ее никогда не забывала. И тебя, Садиг Баба. Как ты поживаешь, Бета[130]? Как твоя дорогая мамочка?

— Все хорошо. В прошлом месяце звонил ей.

— Ой, как же я рада тебя видеть, Садиг Баба! Подожди-ка, я позову Шарифа Мухаммада. Он к соседям пошел. Сейчас сбегаю за ним, минуточку погоди.

Через пару минут появился Шариф Мухаммад Чача. Борода его совсем поседела, лицо избороздили глубокие морщины, задолго до того размеченные солнцем. Мы оба молчали. Он смотрел на меня, не отрываясь, словно пытался прочесть в моем лице что-то важное.

— Заходи, Садиг Баба, — произнес он. — Проходи, садись. Я ждал тебя. Все эти годы. Знал, что однажды ты придешь ко мне. Чтобы спросить про мальчика. Ты ведь за этим пришел, верно?

— Да, — выдохнул я. И заплакал. Не так, как в прошлый раз, когда Шариф Мухаммад Чача застал меня в машине, дрожащего от страха, напуганного тем, что натворил. Сейчас я плакал о себе. Все время, что Шариф Мухаммад Чача рассказывал мне историю Фазла, слезы тихо лились из моих глаз.

— Я заботился о мальчике, Садиг Баба, на расстоянии, как мог. Его зовут Фазл. Твой дедушка каждый месяц давал мне немного денег — если я просил, давал больше. Но никогда не задавал вопросов. Никогда не хотел знать подробностей. О том, как ребенок рыдал по матери. О том, как я нашел школу, где он мог бы жить. Он плохо учился. Учителя были жестоки к нему, поэтому я забрал его оттуда, перевел в другую школу. Но мир повсюду был жесток к бедному Фазлу. Мы так и не смогли выяснить, кто он такой, откуда родом он сам и его мать. Вероятно, откуда-то из деревни. Сначала он все лопотал про поля и огороды. Говорил о матери и все время горько плакал. Она, наверное, овдовела. Может, стала жертвой чудовищной несправедливости — обычное дело у нас — и вынуждена была бежать из места, бывшего ей домом. Кто знает? Меня он звал Дядей. Я делал что мог. Но этого было недостаточно. Когда мальчик подрос, он нашел работу. Потом другую. Я иногда помогал ему. Но он уж очень простодушен и глуповат. Я давал деньги, а их у него отбирали, раз за разом. Я хотел взять его к себе. Попросил разрешения у твоего деда. Но тот запретил.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Нашел очередную работу. Слугой в большом доме. Я знаком с шофером в одном важном семействе, вроде семьи твоего деда, вот туда его и пристроили. Хозяева с твоим дедом дружны. Твой дед много раз видел Фазла, но не догадывался, кто он такой. Хочешь встретиться с ним, Садиг Баба?

— Да, — после короткого замешательства ответил я. — Хочу. Хочу встретиться и попросить прощения.

— Я устрою вам встречу, — пообещал Шариф Мухаммад Чача.

И я ушел в уверенности, что на следующий день познакомлюсь с этим парнем, Фазлом.

Но назавтра я застал Шарифа Мухаммада Чача в большом расстройстве.

— Он пропал, Садиг Баба. Не представляю, куда он делся. Месяц назад его уволили. Шофер сказал, что парень нашел другую работу, через тамошнюю кухарку. Но и на новом месте его не оказалось. Я потерял его. Надеюсь, он сам появится. Раньше он всегда обращался ко мне, когда возникала нужда. Придется подождать.

Мы ждали много месяцев. Но однажды Шариф Мухаммад Чача сам пришел ко мне.

— Я напуган, Садиг Баба. Мне удалось отыскать следы мальчика. Один из его бывших школьных учителей, мулла, нашел ему работу. Привратника. Но когда я добрался до нужного дома, тот был пуст. Соседи рассказали, что несколько недель назад там побывала полиция. Там, оказывается, жили дурные люди. Террористы. Дом атаковали, всех обитателей его арестовали. Я бессилен, Садиг Баба. Я всего лишь бедный человек, у меня нет никаких прав. Вам придется заняться поисками. Нужно выяснить, что случилось. Узнать, куда забрали Фазла. Я боюсь за мальчика. У него в целом мире нет никого, кто вступился бы за него.

Да, я совершил ошибку. Несколько недель я подкупал одного полицейского за другим в попытках выяснить, что случилось с Фазлом. Удалось узнать, что он работал на одного из лидеров Аль-Каиды, на которого охотились американцы. Думаю, ты, Джо, нашла его раньше. И знаешь, что с ним произошло, лучше, чем я. Он был простым человеком. Ни в чем не виновным. Они… вы… не должны были его забирать.

— Я знаю, — тихо проговорила Джо.

— В процессе поисков Фазла я подружился со многими людьми. Адвокатами по правам человека. Среди них была и Акила — женщина, которая скоро станет моей женой. Она специализируется на правах женщин, но очень помогла мне, связав с людьми, которые были рады содействовать. Прошло много времени, прежде чем я выяснил, что Фазл в Гуантанамо. Я поспешил в Штаты, нанял адвоката. Но дело никак не сдвигалось с мертвой точки. Адвокату даже не позволяли встретиться с подзащитным. А потом вдруг мы узнали, что парня выпустили. Под опеку властей Пакистана. Его поместили в местную тюрьму и обращались с ним безобразно. Вновь пошли в ход взятки. И наконец его освободили. Парень был так рад увидеть Шарифа Мухаммада Чача, что почти не обратил внимания на меня и на мою роль в его судьбе. Я попытался было объяснить, но он настолько простодушен — совсем ребенок, по сути, не способный затаить зло. Мне от этого, честно говоря, стало только хуже. Но зато с ним сейчас все в порядке. Он в безопасности. Живет с Шарифом Мухаммадом Чача.

— Ты отведешь меня к нему? — спросила Джо.

— Конечно.

Через два часа мы — моя мать, Джо и я — уже входили в скромное жилище Шарифа Мухаммада Чача. Еще раньше я объяснил ему — сознавая, сколь невероятно это для него прозвучало, — кто такая Джо. Кто она для меня и какую роль сыграла в жизни Фазла.

При виде моей дочери глаза Фазла просияли. Он определенно вспомнил ее. Он смотрел ласково и улыбался.

— Я ведь говорил, — торжествующе заявил он. — Я говорил, что Шариф Мухаммад Чача выручит меня. Видите? Это мой дядя. Не настоящий дядя. А это его сестра, моя тетя, не настоящая тетя. Они теперь заботятся обо мне. Я говорил, он меня выручит.

Джо плакала.

— Что такого я сказал? — недоумевал Фазл. — Я заставил ее плакать, эту американку, которая говорит на урду.

— Это добрые слезы, Фазл, Бета, — успокоил его Шариф Мухаммад Чача, глядя на мою мать. — Одна мудрая женщина однажды сказала, что слезы, которые мы проливаем о других, — это сладкие слезы. Их надо Ценить как знак Господней любви и печали о той несправедливости, которую мы, человеческие существа, — низменные создания, что никак не научатся быть людьми, все мы, — причиняем друг другу. Она сказала, что когда мы плачем такими слезами, то это хорошо. Это очень хорошо.

Джо

При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе…

Там пленившие нас требовали от нас слов песней…

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Псалом 136, стихи 1–4

Слезы, что я лила перед чужими людьми, стали отправной точкой в обретении открытости миру. Возвращаясь вместе с Диной и Садигом к машине по узким улочками квартала, где жили Шариф Мухаммад Чача и Мэйси, — квартала, лишь немногим приличнее трущоб Найроби, что я видела много лет назад, — я почти физически ощущала, как со скрипом отворяются заржавевшие ворота моего сознания; вместе с чувством освобождения пришла открытость, ощущавшаяся тем более остро, что сначала я не осознавала, насколько была закрыта и замкнута.

Вечером Дина, Садиг и я пошли ужинать — в маленький темный китайский ресторанчик на Тарик-роуд, который Дина помнила еще со времен своей молодости.

— Ты должна попробовать пакистанскую китайскую кухню, Джо. Она гораздо вкуснее американской китайской. Китайцы, которые держат этот ресторан, поселились в Карачи давно, еще до Раздела.

В ресторане я заметила, как изменился мой голос, как свободно он звучал. Я говорила и говорила. Как в детстве, не умолкая ни на минуту.

Садиг воспользовался шансом и забросал меня вопросами, которые, должно быть, не решался задать, пока не заметил открытость в моих глазах и то, как расслабился мой язык, — вопросами о детстве, о маме, об отце. И о Крисе. Я спокойно рассказывала даже про Криса, подробно описывая брата в историях о нашем детстве. Рассказала про летний лагерь, насмешив некоторыми из воспоминаний. Рассказала про Бабушку Фэйт — Ва’ипо-Лола-Биби-Абуэла-Фэйт. Про наше путешествие в Африку, как мы мыли ноги детям в трущобах, про то, как ее возмущали собственные дети — мама и Дядя Рон — своими косными представлениями о вере и религии.

Я болтала без умолку. Подали заказанные блюда, мы передавали их друг другу, пробовали, — а Дина все помалкивала, предоставив Садигу возможность расспрашивать. В глазах ее было столько мудрости, что она, казалось, видела и слышала все, что скрывается за внешним смыслом.

— Расскажи еще про своего брата. — Это единственное, о чем она попросила, уже в самом конце моего монолога.

— Он словно освещает пространство вокруг себя. Самый точный способ его описать. Когда мы были маленькими, он почти не говорил. Потому что я постоянно болтала. А ему и не надо было. Все написано на его лице. Дети, животные, незнакомые люди — все влюбляются в него с первого взгляда. Он был солистом в музыкальной группе, которую они с приятелями организовали еще в школе, у него прекрасный голос. — Гордо вздернув подбородок, я добавила: — Это христианская рок-группа.

Тогда Дина торжественно произнесла свою единственную за ужином фразу:

— Ты очень любишь своего брата.

— Да, очень. — И я чуть не расплакалась вновь, хотя, казалось, выплакала все досуха еще на свидании с Фазлом.

Дина нежно погладила меня по руке, тихонько сжала.

И мы продолжили беседу — о религии, политике, о войне. Я ничего не сказала ни об аварии, в которую попал Крис, ни о его службе в Ираке, приведшей к катастрофе. Соврала лишь однажды, когда Садиг спросил, нет ли у меня с собой семейной фотографии. У меня было фото, но я не хотела, чтобы они с Диной увидели цвет глаз Криса. Я обязательно расскажу правду, со временем. Но сейчас я не готова.

С этого дня я начала наслаждаться — рассматривать, слушать, обонять и осязать Карачи с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом, как когда-то представляла идеального путешественника Бабушка Фэйт. Я превзошла ее — я понимала язык и говорила на нем. Но следовала духу заветов Бабушки Фэйт, позволив чувствам «я не знаю» и «я не понимаю» овладеть мною, дабы раскрыться настежь и просто воспринимать мир.

С Фазлом я виделась еще несколько раз, слушала рассказы о том, что происходило с ним после того, как наши пути пересеклись, о тех, с кем он встречался в Гуантанамо, куда я все же надеялась попасть. Если бы я задавала вопросы, дело пошло бы быстрее, но я сдерживалась, используя только уши, как мой отец, когда я была совсем малюткой. Я позволяла ему говорить в его собственном ритме, не превращая наши новые отношения в допрос, который ему уже случалось переживать в моей компании.

Приходилось отбиваться от настойчивых предложений тетушки Садига и его невестки повторить шопинг. Они наперебой твердили, что в своей новой пакистанской одежде я полностью слилась с окружающей средой.

— Никто и не догадается, что ты не пакистанка, — веселилась дочка Джафара и Хасины, Батул.

— Настоящая и очень красивая пакистанка! — заявила Асма, ее бабушка. Моя внучатая бабушка. Именно она начала наставления на тему «как-я-должна-обращаться-ко-всем».

— Но, дорогая моя! Ты же не можешь называть нас по именам! — в ужасе воскликнула она, услышав, как я разговариваю с Диной. — Она ведь твоя дади! Ты не должна звать ее Дина!

И я начала звать всех «тетушка» и «дядя». Кроме Дины. Я спросила, могу ли обращаться к ней Дина Дади.

— Джо, я буду только рада! Должна признаться, меня несколько покоробило, когда ты не задумываясь назвала Дядю Аббаса — дада.

— Ну, он же старый. Я вроде должна его так называть, нет?

Это слово тогда вырвалось непроизвольно. Я достаточно знала о местной культуре и понимала, что дада, обращенное к Аббасу Али Мубараку, означавшее «дедушка» и вполне подходящее для прадедушки тоже, вовсе не обязательно свидетельствовало о наших с ним родственных связях. К пожилым людям всегда обращались почтительно, как к старшим родственникам. В определенном смысле возраст значил даже больше, чем общественное положение.

Вот поэтому Мэйси и называли мэйси[131].

— В некоторых диалектах, — объясняла Дина, — это означает «сестра матери». Тетя по материнской линии. Даже слугам, с которыми часто обращаются как с людьми второго сорта, положены уважительные имена. Мэйси. Амма[132], что означает, как тебе известно, «мать». К человеку пожилому нельзя просто так обратиться по имени. Возраст требует уважения. Или, по крайней мере, демонстрации его.

Вот так все старшие превратились в «тетушек» и «дядюшек». Все, кроме Садига. Он остался по-прежнему Садигом. Слишком сложно понять, как следует к нему обращаться.

Через день я звонила домой, в Гарден-Хилл.

Папа едва успевал сказать, что любит меня, как мама отбирала у него трубку.

Она очень беспокоилась, а я пыталась утешить ее. Мама каждый раз жаловалась:

— Как будто мне и без того больше не о чем волноваться, Джо. А тут еще ты — добавляешь тревог. Я очень хочу, чтобы ты поскорее вернулась домой.

Если она и хотела еще что-то сказать или спросить, то держала это при себе. Крис крутился рядом, навострив уши, дожидаясь своей очереди поболтать со мной. Мама всегда крайне неохотно, уступая нашим просьбам, передавала ему трубку.

— Привет, Крис.

— Привет, Джо. Пакистан, говоришь? — удивился он в первый раз.

— Ага.

— Что ты там делаешь? Какая-то миссионерская работа?

— Вроде того.

Мне не хотелось лгать. И я убедила себя, что это вполне подходящее объяснение. Только спасала я не других людей. Я искала собственного спасения — единственная миссионерская деятельность, в которую верила. В твердости своих убеждений я могла соревноваться даже с Бабушкой Фэйт.

— Там, это… нормально? В смысле… это опасная страна?

— Э-э…

— Там ведь вроде идет война? Или где-то поблизости? — неуверенно спросил он.

— Нет. Никакой войны нет. Не здесь.

— О, я совсем ничего не знаю! Нужно немедленно начать читать газеты. Я так был занят собственным выздоровлением, а в это время мир двигался вперед без меня. Чувствую себя безнадежно отставшим, понимаешь? Срочно нужно найти работу. Сделать что-то полезное для мира. Как ты.

— У тебя будет еще масса времени, Крис. Сосредоточься на здоровье.

— Я уже здоров, Джо.

— Знаю, Крис. Но… тебе есть чем заняться. Не спеши, пожалуйста.

— Легко тебе говорить.

— Понимаю тебя. Слушай, мне пора.

— Ой, да, наверное, дорого звонить оттуда.

— Ерунда, не бери в голову. У тебя будет много возможностей… догнать мир.

Он-то успокаивался. А я — нет. Повесив трубку, я вспоминала разговор с Крисом накануне моего отъезда.

— Джо, я… иногда мне кажется… как будто мама не хочет, чтобы я вспоминал. Это меня пугает. Как будто в том, что я забыл, есть что-то дурное. Я… я ведь не совершил ничего страшного, Джо? — Нервный смешок. — Я ведь никого не убил, а?

Я смогла лишь хихикнуть в ответ, еще более нервно, чем он.

Садиг познакомил меня и Дину со своей невестой, Акилой, и ее дочерьми, Самирой и Тасним. Акила работала адвокатом по правам женщин. Она держалась с большим достоинством, несколько официально, но дружелюбно. Я сходила в церковь, как ни странно было делать это в Пакистане. Садиг рассказал, что сиделка его деда, Сюзан, христианка, пресвитерианка. В свое второе воскресенье в Карачи я посетила службу вместе с ней. Порадовалась, что Тетушка Хасина помогла мне с одеждой, — поскольку все женщины в церкви были в дупаттах, с покрытыми головами, как мусульманки. Вся служба, и проповедь, и литургия — молитвы, тексты из Библии, даже гимны — все на урду. Дина напросилась со мной. Она однажды уже бывала на мессе, когда училась в школе. Но в протестантской церкви она оказалась впервые.

Никакого хора и органа. Только маленький ансамбль — клавишник, две гитары и солист, — помогавший пастве петь гимны, слова которых были написаны на урду в сборниках «Джиит-э-Ибадат». Точно так же называется молитва у мусульман. Совсем юные, музыканты напомнили мне Криса и его группу. В конце службы я подошла к пастору, пожимавшему руки мужчинам и благословлявшему женщин прикосновением ладони к голове. Удивительно, какая пропасть разделяет меня и здешних прихожан, большинство из которых родом из Северной Индии, где бывал с миссионерскими визитами Прадедушка Пелтон.

Прошло две недели, прежде чем я поняла, куда дальше должна отправиться. Я думала о своей жизни все в тех же категориях — провидения и плана Господня, и как я должна следовать ему, несмотря ни на что. Несмотря на свидетельства, подтверждавшие, что мои прежние представления о плане Господнем — до встречи с Садигом — были непростительно ошибочны и долго вели меня по ложному пути. Тогда я думала о Господних планах, должна была разгадать их. Как головоломку. Словно моя рука раскладывала кусочки мозаики на нужные места. Но сейчас я просто встречала то, что происходило само по себе. И могла бороться с этим. Или, как предлагала Дина, уступить. Но никаких объяснений мне не требовалось.

Достаточно оказалось обычного разговора между незнакомцами, то есть моими новыми родственниками, в машине около кондитерского магазина, чтобы я четко поняла, каков должен быть мой следующий шаг.

Мы с Диной поднялись рано, чтобы успеть на меджлис в доме Тетушки Асмы.

— Дина, ты обязательно должна прийти, — настаивала та. — Встретишься с женщинами, которых столько лет не видела. Закира — это женщина, которая читает текст, — у нас Масума, очень современная. Не то что Тайиба Хуршид, фанатичка эдакая. — Тетушка недовольно поджала губы. — Лезет со своими назиданиями — мол, жена должна давать свое благословение, если муж хочет взять вторую жену, женщина не должна выходить из дому без разрешения мужа. Да еще заставляет всех носить хиджаб[133]. Не представляю, как ее вообще можно выносить, но эти глупые овцы прислушиваются к ней. Немыслимо!

Дина сначала сомневалась. И я ее понимала. Ей многое пришлось выдержать в этой поездке, со многим справиться. Жить в доме Садига, к примеру. Он ведь не подозревал, что поселил ее ровно в той комнате, которая принадлежала им с Акрамом во время их медового месяца. Здесь она долго тосковала в одиночестве, пока ее муж болел. Когда она попросила меня поселиться с ней вместе, чтобы защититься от призраков прошлого, я согласилась; при этом почувствовала, что мы стали гораздо ближе, чем по дороге в Пакистан, и рассказала ей то, о чем молчала раньше, — как учила урду и арабский и как использовала свои знания. Она узнала об этом раньше Садига. Но про Криса я до сих пор не рассказывала. Слитком трудно начать. И чем дальше, тем труднее.

Увидев, как сильно я хочу участвовать в меджлисе, Дина согласилась. Это было как дежавю — настолько яркими и подробными оказались детские воспоминания Садига. Что, если образы из памяти Криса всплывут вот так же? Как чужие, внезапно ожившие рассказы?

Проповедь на урду очень отличалась от того, к чему я привыкла. Возможно, потому, что вокруг собрались одни женщины. Говорили о женских возможностях:

— Женщины привыкли недооценивать собственную силу. Подлинные перемены в мире, настоящая справедливость невозможна без участия женщины. Рай — под нашими стопами. И мы должны тщательно обдумывать каждый свой шаг. Должны помнить, что без сестры Моисея, которая присматривала за ним издали, и без женщины из дома фараона, которая усыновила его, не было бы никакого Моисея. Без лона Марии не было бы Иисуса.

Без Фатимы не было бы Хусейна. И без Зейнаб мы не вспоминали бы историю Кербелы.

Постепенно закира перешла к финальной части меджлиса, той самой, что я ждала с особым любопытством, — печальной рецитации скорби, на которую женщины отвечали стонами и рыданиями, не в силах сопротивляться.

Дина потом говорила, что сама себе удивилась: она читала ноха, не заглядывая в тетрадку, слова как будто поднимались из глубин памяти.

— Мы, смиренные, — пела она, а голос ее и вправду был так прекрасен, как описывал Садиг, — посылаем сочувствия вашим возлюбленным. Мир праху их, покоящемуся в песках Кербелы без савана; мир узникам скорбящим, лишенным всего, ограбленным и обесчещенным, изгнанным из своих шатров, вдовам и сиротам, оставшимся без приюта; мир той, чьи колени еще не успели остыть от тела младенца, которого она баюкала и кормила, которого похитили у нее злые стрелы — так и не успевшего утолить жажду материнским молоком; мир всем тем, чьи лона были преданы на поругание, лишенным сынов; мир Зейнаб, утешительнице вдов и сирот, вождю плененных, глашатаю угнетенных, чей голос по сей день звучит, обвиняя тиранов. Хотя нет рядом брата, защищающего ее. Здесь мы, и сейчас, и через год, и всегда, — мы, кто никогда не забудет, вечно будет помнить о вашей скорби и вашей жертве.

И молитва в самом конце.

— Йа иллахи. Господи, молим тебя, чтобы не коснулось наших жизней и жизней других людей иное горе, помимо горя Кербелы. Молим о мире, об утешении. Иа иллахи, мы ищем убежища в твоих объятиях и у тех, кто принес себя в жертву тебе, молим тебя о справедливости, где бы ни творилось зло и угнетение.

За ланчем после меджлиса Тетушка Асма не могла скрыть радостного удовлетворения, обращаясь к Дине:

— Ты знаешь, Дина, как минимум три женщины спрашивали меня потихоньку, сколько лет Джо.

Дина даже не смогла донести вилку до рта, опустила ее растерянно, а потом расхохоталась.

Тетушка Асма, заметив мое недоумение, растолковала:

— Три женщины, Джо. Три матери взрослых сыновей. Они наводят справки.

Я все равно не поняла.

— Во время Мухаррама потенциальные свекрови подыскивают невест своим сыновьям.

— Но… э-э… — только и могла промямлить я.

— Нисколько не удивляюсь, — заявила Дина. — Моя внучка очень красива.

— Никаких сомнений, — вмешался Дядя Джафар. — Красавица. Умница. Прекрасно воспитана. Ну кто устоит перед таким набором качеств? А сверх всего еще бонус в виде американского паспорта.

— Вот увидишь, по окончании Мухаррама и Сафара предложения Джо рекой хлынут, — хихикнула Тетушка Асма.

Позже вечером Дядя Джафар и Тетушка Хасина пригласили нас поесть сладкого где-нибудь. Как и прочие мои мероприятия в Карачи, это превратилось в приключение. В полночь мы отправились в старомодное открытое заведение, какие показывают в фильмах про Америку 1950-х, разве что место называлось не «У Эла» или «У Мелвина», а гораздо более поэтично — «Ремате-Ширин», что означает «Сладостная милость». Мы не выходили из машины, точнее, из трех машин, припарковавшись вплотную друг к другу. В первой сидела я с Дядей Джафаром, двумя его детьми (они радостно объясняли, что приходятся мне троюродными братьями и сестрами, первыми в моей жизни, кстати) и его мамой, Тетушкой Асмой; во второй — Тетушка Хасина, Дядя Назир (тихий муж Тетушки Асмы) и еще один братец, с которым я только что познакомилась; последнюю занимали Садиг, Акила с дочерьми и Дина. Все ждали, пока официант примет заказ, который потом подавали прямо в автомобиль.

— Что вы будете? — спросил нас Дядя Джафар.

— Кулфи! — завизжали дети. — Ты тоже возьмешь кулфи, Джо?

— Это вкусно?

— О да, — заверила старшая, Батул.

— Если не поливать его всякой липкой дрянью сверху. Тогда прямо как мороженое, — сказал Заин, младший, немножко похожий на Криса.

— Что за выражения! — пожурила его бабушка, Тетушка Асма.

— Обязательно попробую, — подмигнула я ребятишкам. — Но без всякой липкой дряни.

Подали тарелки с кулфи, и некоторое время все молчали, поглощая изумительное, «милостиво сладкое» лакомство.

Потом Тетушка Асма сказала:

— Как приятно было сегодня вновь услышать голос Дины на меджлисе. Ни у кого больше нет в голосе столько дард[134].

— Дард?

— Да. Боли.

— Понимаю. Но… я никогда прежде не слышала, чтобы слово употребляли в таком значении. Это в хорошем смысле?

— Конечно. Значит «быть наполненным духом». Ты ведь знаешь, что означает на урду хумдард?[135]

— Сочувствие?

— Гораздо больше.

Хумдард. Сложное слово. «Наша — боль».

— Больше, чем сочувствие?

— Думаю, да. — И тут же тетушка сменила тему: — Итак, Джо, вы с Диной уезжаете на следующей неделе?

— Да. — Но внутри поднимался страх, страх вернуться к Крису и его вопросам, которые, знала я, только начинались.

— Почему так скоро? Я хотела попросить вас задержаться подольше. Может, помогли бы мне отговорить этого безответственного человека, твоего отца, от его безумной поездки.

— Какой поездки?

— Как?! Ты не знаешь? Не знаешь, куда он собрался?

— Не знаю. А куда все же?

— В Ирак! — ответил вместо матери Джафар. — Совершить зиарат — паломничество. На время Челум[136] — сорок дней после Ашуры. По-арабски называется Арбаин[137]. Он поедет в Кербелу и Неджеф. И в прошлом году туда ездил. Последние годы он регулярно там бывает.

— Нет, — покачала головой Тетушка Асма, — в тот год, когда война началась, не ездил. Тогда пал Багдад, слишком опасно было.

— А сейчас что, безопасно? — усмехнулся Дядя Джафар.

— Ну разумеется, нет. Тебе, Джафар, прекрасно известно, я все время пытаюсь его остановить — и в прошлом году тоже. Но он никого не слушает. Даже Акилу. — Тетушка обернулась ко мне: — До войны мы ездили туда все вместе. Джафар, Хасина, мои родители. Пока с отцом не случился удар. Чудесное было путешествие. Я понимаю, почему ему хочется туда возвращаться. Я бы тоже хотела. И обязательно еще поеду, Иншалла, когда война кончится. Но нужно быть разумным. Столько сообщений о нападениях. Слишком опасно. Ты должна убедить его, Джо. Я уже устала. А тебя он послушает. Он же твой отец.

К подобным заявлениям я уже привыкла. Выхода не было. Тетушка Асма, разговаривая со мной, называла Садига исключительно «твой отец», не обращая внимания, как я съеживаюсь от этих слов. На меджлисе она представляла меня всем как внучку Дины, дочь Садига. Я не могла быть просто Джо для нее. Официальное положение человека определялось в контексте более широкого круга отношений, и мне это теперь казалось обычным делом. А сейчас ее слова будто осветили мне путь, указывая направление. Я промолчала, доела кулфи и ждала возможности поговорить вечером с Диной. Лежа в огромной кровати, на которой мы спали вместе, я дождалась, пока она погасит свет, и начала:

— Ты знаешь, что Садиг собирается в Ирак?

— Да, он говорил. Он и в прошлом году ездил. Но отчего-то забыл упомянуть в своих ежемесячных звонках, — сердито фыркнула Дина.

— Я хочу поехать с ним.

— Что? — Дина подскочила на кровати и тут же включила свет. — За каким бесом?

Впервые я по своей воле подняла тему Криса. Не в той части, которую пока не могла открыть, про цвет его глаз. Только то, что было важно сейчас. Поездка Садига в Ирак и моя вместе с ним — это способ дать Крису то, что я сама обрела, встретившись с Фазлом. Мы говорили с Диной очень долго. Убедить ее не удалось.

Утром я сообщила Садигу о своем намерении.

— Нет, — категорически отказал он. — Это опасно.

— Для тебя безопасно, а для меня — нет?

— Это не одно и то же. Для меня это вопрос веры. Для тебя… а зачем это тебе нужно, Джо? Не понимаю.

Пришлось рассказать ему ту же историю, что Дине. Про Криса, про его службу в Ираке. О том, что он написал в своем дневнике. О «несчастном случае». И о том, что необходимо сделать, чтобы воспоминания не погубили его.

Садиг повел себя так же, как его тетка по отношению к нему, — принялся отговаривать. Меня такой ответ не устраивал.

— Ты сказал, это вопрос веры. Для тебя. Неужели ты не понимаешь, что для меня это тоже вопрос веры? Я должна это сделать. Уверена. Именно поэтому я здесь. Я точно знаю. Я должна сделать это ради своего брата.

После долгих споров, долгого сопротивления Садиг сдался.

— Ладно, Джо. Крис — твой брат. Значит, и мне он человек не чужой.

Здесь мне надо было признаться. Как и много раз до этого. Но я опять промолчала. А Садиг тем временем продолжал:

— Если ты чувствуешь, что должна так поступить, я помогу тебе. Но в таком случае мне нужно добыть для тебя пакистанский паспорт. С американским слишком опасно.

— Тогда тебе придется сделать два паспорта, Садиг, и для меня тоже, — вмешалась Дина. — Одних я вас не отпущу.

Через неделю все было готово. Я совсем не боялась. А Дина, приняв решение, была просто счастлива.

— Всегда мечтала увидеть Кербелу, еще с детства. Знаешь, моя бабушка, которую я никогда не видела, похоронена там. С начала войны в Ираке, когда в новостях все время показывали Кербелу и Неджеф, я словно слышала странный зов. Думаю, ты права, Джо. Надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь. Во имя своего брата.

Мы путешествовали в многолюдной группе паломников, большинство из которых ехали прямо из Карачи. По паспорту, раздобытому Садигом, — за немалые деньги, полагаю — меня звали Джамиля Мубарак. Таким образом, как он пояснил, меня можно по-прежнему называть Джо. Мы провели ночь в Дубае, дожидаясь остальных паломников, в основном индийского и пакистанского происхождения, прилетевших из Канады, Африки и Англии. Всего собралось человек сто пятьдесят.

Пассажирами чартерного рейса из Дубая в Багдад были только члены нашей группы. Настроение то поднималось, то спадало, подобно морским волнам, — в диапазоне от созерцательной медитативной тишины до праздничной радости. Люди вели себя, как школьники на экскурсии, хотя паломничество предполагало скорбный настрой. Все делились лакомствами, передавали друг другу орешки, чипсы и шоколад. В минуты тишины я прикрывала глаза и словно слышала строки из дневника Криса, обнаруживая жутковатые аналогии нашего путешествия и его — в страну, где он служил, убивал и страдал.

Больше всего помнится, сколько приходилось ждать. Ожидание в аэропорту Дубая. Ожидание посадки в автобус, ожидание выхода из автобуса, очереди в туалет на остановках, ожидание опоздавших в холле отелей и во время самого паломничества.

Крис тоже провел много времени в ожидании — в Кувейте, в преддверии войны, становившейся все более неотвратимой.

Мы все еще торчим в Кувейте, — писал он. — Никаких сомнений в том, куда нас отправят. Всем понятно, что скоро начнется война. Это лишь вопрос времени. Но сейчас — ждать, ждать и ждать!

В группе были руководители — доктор Салман и миссис Валид. К ним можно было обращаться с разными вопросами — бытовыми и религиозными. Несколько человек, в хвостовой части салона, затянули ноха сразу после взлета. Вскоре к ним присоединились и остальные, стуча кулаками в грудь. Как в летнем лагере. Только песни вызывали слезы, а не смех. В перерывах они пели имена мучеников и других имамов, громче всех выкрикивая имя Али — первого имама, отца Хусейна. Дина, сидевшая рядом, шепотом поясняла мне непонятные места, пока ее не попросили спеть ноха. И голос ее заставил всех умолкнуть, так же как на меджлисе в Карачи.

Крис тоже пользовался возможностями своего голоса в Ираке.

Парни прозвали меня «мальчиком из церковного хора». Потому что я часто начинаю петь псалмы, и гимны, не отдавая себе отчета. Поддразнивают, но ни разу не попросили заткнуться. Так что, думаю, они не всерьез. Я пою наши песни, «Кристиана Марча», и старые, традиционные гимны. Иногда я и молитвы читаю, некоторым нравится, ребята смеются — Проповедник Марч. Вот так — Мальчик Из Церковного Хора и Проповедник Марч. Я смеюсь вместе со всеми, рассказываю, какие проповеди читают у нас в семействе. Кое-кто из них видел Дядю Рона по телевизору.

Посадка в Багдаде — чистый сюрреализм. Прямо на трапе нас встретили американские солдаты. Приказали построиться. Впервые я почувствовала, насколько похожа на всех остальных паломников из группы. Солдаты смотрели на меня точно так же, как на других. Недобро. Собаки обнюхали наш багаж и нас самих. Мы сели в автобус до терминала, один из солдат сопровождал нас. Кто-то восклицал громко и протяжно, остальные отвечали — Йа Али!

Солдат нервничал, вцепился в автомат, словно в любую секунду готов был выстрелить.

— Что это они орут?! — истерично выкрикнул он.

— Мы восхваляем имя нашего Имама, — объяснил доктор Салман.

Приоткрытый в изумлении рот солдата образовал правильную букву «О», но вряд ли парень что-нибудь понял. А мне в течение следующей недели придется привыкнуть к этим песнопениям. Но чем больше я их слушала, тем менее чуждыми они казались, становясь похожими на «аллилуйя» в церкви Гарден-Хилл.

Суета, шум, сутолока царили в здании аэропорта. Здесь было много американских военных. По лицам сразу видно, кто из них возвращается домой. И, думаю, если подойти поближе — никто из нас, разумеется, не предпринимал подобных попыток, держась на максимально возможном расстоянии, — по аромату их дыхания тоже. Уезжавшие, похоже, начали праздновать заранее, и нетрудно догадаться как: единственный отдел в магазине дьюти-фри — спиртные напитки. Новоприбывшие казались совершенно растерянными.

Первый пункт назначения — Кербела. Двенадцать часов на автобусе, хотя от Багдада это всего шестьдесят миль. Доктор Салман объяснил, что мы вынуждены избегать больших магистралей, так как они самые опасные. Лучше перемещаться окольными путями, проселочными дорогами, — это дольше, но спокойнее.

Наша группа разместилась в шести автобусах. Двигались мы очень медленно. Дороги были разбиты, несколько раз мы останавливались и пропускали американский конвой, еще чаще — на блок-постах. Доктор Салман предупредил, как вести себя во время проверки. Никаких фотоаппаратов, никаких телефонов в поле зрения. Если американские солдаты входят в автобус, ни в коем случае не разглядывать их, не пугаться, не огорчаться и не раздражаться, выполнять все приказы, открывать сумки и выходить из автобуса, если потребуют, не выражая недовольства. Американцы заглянули несколько раз — прошли по салону, сурово всматриваясь в лица. Я сразу же подумала про Криса, из-за которого оказалась здесь. И вновь поразилась, что никто из солдат не признал во мне американку. Было странно.

И один раз — страшно, когда солдат внезапно остановился и заорал на одну из женщин, которая забыла убрать видеокамеру. Он уже готов был отобрать камеру, женщина плакала, но тут подскочил доктор Салман, рассыпаясь в извинениях, и солдат вышел, что-то злобно бормоча себе под нос. Пока он не начал орать, я с трудом сдерживала желание встать, помахать ручкой: «Привет, ребята! Вы откуда? А я из Калифорнии!» Но после инцидента вжалась в сиденье, радуясь, что на меня не обращают внимания. Будь Крис среди этих вояк, интересно, узнал бы он меня?

Мы едем в Багдад, — писал Крис. — Наконец-то! Женщин на улицах почти не видно. А те, что встречаются, — все в черном. Люди, и мужчины и женщины, смотрят на нас с подозрением. Мы на них — так же. Наверное, они нас боятся. Я бы тоже боялся. В форме, на танках мы выглядим жутковато. Но, откровенно говоря, мы и сами напуганы.

На мне, как и на остальных женщинах, была черная абайя[138]. Нам всем пришлось привыкать к этой одежде еще в Дубае — так одеваются арабы, индийские и пакистанские женщины обычно такого не носят. Большинство женщин из нашей группы накрывали голову платком — он называется хиджаб, — но не абайя. Дина сделала вывод, что мы попали в исключительно религиозное сообщество. Да уж, наверняка. Трудно представить нерелигиозных людей, совершающих паломничество в зоне военных действий.

Все, у кого я спрашивала о возможной опасности, отвечали одинаково. Они не боялись. Они пребывали в мире и покое, в уверенности, что имам позаботится об их защите. И Бог. По пути в Кербелу мы часто видели на обочине сожженные автомобили. И разрушенные бомбами здания. А еще на асфальте виднелись длинные борозды — следы американских танков, мрачно объяснил переводчик.

Почти на месте. Еле добрались. Все время приходилось останавливаться и расчищать дорогу — взорванные машины, грузовики, обломки тяжелой техники. Многие дома разрушены. Наши бомбы добрались сюда раньше нас. Людей вокруг много, размахивают флагами.

Мы видели и других паломников, которые шли в Кербелу пешком из разных районов Ирака. В каждом городе, в каждой деревне, что мы проезжали, стояли палатки для паломников и маленькие ларьки, где бесплатно раздавали воду, еду и чай.

— Это традиция, сабил[139], — рассказывал Садиг. — В Карачи тоже выставляют воду и чай для тех, кто участвует в процессии в Ашуру. Накормив голодных и напоив страдающих от жажды, люди вспоминают несчастных детей Кербелы.

В Багдаде в каждый автобус подсели переводчики, нанятые доктором Салманом. Один из них, услышав, как Садиг рассказывает мне про сабил, горько заметил:

— При Саддаме этот обычай был запрещен. Для жителей Ирака под запретом были все ритуалы Мухаррама, хотя режим позволял иностранным паломникам посещать Кербелу. Туризм приносит много денег. Но тогда все было иначе. Вся Кербела наводнена была правительственными агентами, они следили, чтоб местные жители не вступали в контакт с иностранцами. Шииты Кербелы и Неджефа представляли самую большую угрозу власти Саддама. И страдали за это. Но сейчас все изменилось. Американцы спасли нас от тирана!

— То есть вы рады, что м… они пришли? — спросила я.

— Конечно! Я раньше каждый день благодарил мистера Буша в своих молитвах.

— Раньше?

— Да, сестра. Больше не благодарю. С тех пор как стало ясно, зачем они пришли. Со всеми своими обещаниями. Они пришли ради собственных целей, они пришли за нефтью. Сбросили Саддама с трона, изгнали из дворца. А теперь сами поселились там. Никто не тешит себя надеждой, все понимают — они уйдут не скоро. Спасибо вам большое, мистер Буш. Йалла[140]. Ладно, поехали дальше.

В Багдаде мы патрулируем улицы, где живут местные. Иногда люди подходят к нам, хотят пожать руку. Некоторые говорят по-английски. Благодарят нас. За то, что избавили от тирана. Спрашивают, надолго ли мы здесь. Но никто нам не улыбается, я заметил. Я не хотел бы задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

В Кербеле я превратилась в наблюдателя. Наблюдала за остальными, присоединяясь по необходимости, изо всех сил старалась слиться с морем черных колышущихся одежд. Из уличных репродукторов раздавались звуки траурных молитв и арабских мелодий, перемежаемые светскими объявлениями. Мы пробирались сквозь толпы людей, и отовсюду неслась декламация — на арабском, урду, фарси и даже английском.

Во все святые места вход для мужчин и женщин был раздельный.

— Это что-то новенькое, — удивился Садиг. — До войны мужчины и женщины поклонялись святыням вместе.

Мы были вынуждены проходить через четыре, пять, иногда шесть контрольных пунктов, каждого из нас обыскивали и проверяли металлоискателем. Система была прекрасно организована. У входа мы разувались. Внутри и снаружи усыпальниц было очень чисто и красиво, мраморные полы покрыты роскошными коврами. Наш отель, «Баитул Салам», «Обитель Мира», находился как раз напротив главной святыни — златокупольной мечети Имама Хусейна.

— Отель совсем новый, — говорил Садиг. — Здесь вообще много новых зданий, все быстро развивается. По крайней мере, по соседству со святынями. Не представляете, какая нищета тут царила прежде. Даже я, хотя сам родом из Пакистана и вроде бы привык лицезреть нищету, бывал ошеломлен. Повсюду, куда ни глянь, дети тянут ручонки за подаянием. Да и взрослые. Не говоря уже о бездомных и нищих. Я понимаю, что имеют в виду наши переводчики, гиды и таксисты. Тотальный дефицит породил в стране немыслимый уровень бедности.

Мы раздаем конфеты детям. Они милые и шустрые. Но некоторые очень грязные. Они крутятся рядом с нами во время патрулирования. Получив конфету, тут же срывают обертку и жадно съедают лакомство, будто давно ничего не ели. Я раздал все свои запасы «Хершис» — шоколадки растаяли и совсем потеряли форму. Придется перейти на твердые карамельки. Попрошу маму прислать побольше. Есть у нас взвод, мы прозвали его Взвод Тупоголовых, этим парням не нравится, что мы угощаем детей сладостями.

Они не любят, когда детишки крутятся поблизости. По правде говоря, сержант Диксон тоже не особенно это одобряет. Таскает с собой дезинфицирующую жидкость и бесконечно протирает руки, да еще нам сует всякий раз, как ребятишки осмелятся дотронуться, — думает, что дети переносят микробы и мы обязательно заразимся. Но он хотя бы не орет на детей, как наши Тупоголовые. Вспоминаю, как мы ездили в Африку с Бабушкой Фэйт. Как мыли там ноги детям. Из нашего сержанта, пожалуй, не вышло бы миссионера. Кстати, мы узнали, что в Багдаде есть детский приют, организованный монахинями — иракскими христианками. Стараемся навещать их хотя бы раз в неделю. Большинство детей там — инвалиды, брошенные родителями. Здорово просто поиграть с малышами, которые не смотрят на тебя как на чужака.

Все три дня в Кербеле мы поднимались до рассвета и шли в мечеть Хусейна на утреннюю молитву. Через огромные, украшенные геометрическим орнаментом ворота входили во внутренний двор. Скромные зеленые росписи ограды практически терялись на фоне ослепительно голубых фризов главного здания. Я делала то же, что и остальные, — во время утренней молитвы и прочих — стояла в ряду одетых в черное женщин, склонялась в поклоне, касаясь лбом земли, но повторяла мысленно не строки из Корана, которые читали остальные, а Молитву Грешника — как в былые времена в нашей церкви, в Гарден-Хилл. Навострив уши, я прислушивалась к тексту, что звучал здесь повсюду, — нечто вроде приветствия, со множеством знакомых имен — Адам, Ной, Авраам, Иисус, которого называли Дух Божий. После утренней молитвы мы возвращались в отель завтракать, а потом посещали другие святыни города, главной из которых была мечеть Аббаса, брата Имама Хусейна. Кроме того, в Кербеле воздвигнуты усыпальницы для каждого мученика Кербелы, и их тоже следовало навестить. По возвращении в отель, ближе к обеду, большинство паломников совершали короткую молитву, немного отдыхали, а затем отправлялись к вечернему намазу, за которым следовал очередной цикл посещения святых мест, теперь уже чудесно подсвеченных на фоне ночного неба.

Внутри мавзолеев помещены саркофаги, окованные золотыми и серебряными пластинами; паломники обходят вокруг них, благоговейно прикасаясь, прикладываются губами, потирают тряпочками, которые увезут с собой в качестве своеобразного духовного сувенира.

В день Челум, или Арбаин, в городе было не протолкнуться. Выйдя из отеля, словно оказывался в городской пробке в час пик. День начался с грохота барабанов на улицах, сигнализировавшего начало процессий.

— Это не похоже на шествия в Пакистане, — уточнил накануне Садиг. — Здесь принято воспроизводить сцены битвы, например.

Я видела, как под барабанный бой взмывают в воздух мечи, как мужчины колотят себя руками, цепями, ножами — настоящими, остро заточенными. Жутко и отвратительно. Я поняла, почему Садиг рухнул в обморок, став в детстве свидетелем подобных сцен. Паломники из нашей группы стояли на обочине, под пальмами, и наблюдали это как туристы — рыбешки в человеческой реке, черно-белой процессии единомышленников, с проблескивающими вкраплениями красного и зеленого — цвета флагов и транспарантов, вздымавшихся высоко на фоне песчаника, из которого, казалось, построено все в Ираке. Я смотрела на потоки крови, льющиеся по асфальту, и никак не могла отвести глаз от этого зрелища.

— Ты собираешься в этом участвовать? — спросила я Садига.

— Нет, — покачал он головой. — Я сдаю кровь. Как нормальный образованный взрослый человек.

— Ты в порядке, Джо? — тихонько шепнула мне Дина. — Это все тебе, наверное, кажется странным. Мягко говоря. Даже мне не по себе. Представляю, что ты думаешь и чувствуешь.

— Да, странно все это. Но я в порядке. Я… открыта ко всему. Понимаешь, о чем я?

Она кивнула в ответ.

Я разговаривала, а взглядом следила за мужчинами, смывавшими кровь за процессией, готовя улицу к следующему шествию.

Мы патрулировали в квартале Дора, когда все это случилось.

Глупая, совершенно идиотская ошибка. Из тех, что вообще не приходят в голову. Как можно забыть поставить на предохранитель заряженное оружие. Но Фоли забыл. И его М-16 выстрелила, убив ребенка, игравшего на улице перед домом. Фоли шел за сержантом Диксоном, а мы с Филипсом — по другой стороне улицы. Мальчишка бежал в нашу сторону — наверное, за конфетами. На вид ему было лет восемь-девять. Сразу подбежал Док, подхватил голову ребенка, уложил себе на колени, попытался что-то сделать. Отец мальчика выскочил из ворот, как только прозвучал выстрел. Увидел, как Док пытается оживить его сына, остановился и все кричал: «Аллах! Аллах!»

Из соседнего дома выбежала женщина, с сумочкой в руках. «Я врач», — бросила она нам по-английски. Опустилась на колени рядом с Доком, тот глянул на нее и только покачал головой. Он убрал руки, и стало ясно: не надо быть доктором, чтобы понять, все кончено. Мозг и кровь заливали полголовы ребенка, испачкав руки Дока. Женщина прикрыла глаза мальчику, поднялась на ноги и заговорила с его отцом по-арабски. Тот страшно закричал, зарыдал, завыл. Женщина, положив руку ему на плечо, продолжала говорить, из глаз ее лились слезы. Сержант Диксон вызвал нашего капитана.

После первой процессии женщины из нашей группы собрались в столовой отеля для специальной молитвы.

— Это молитва Ашуры, — сказала Дина. — Она похожа на обычную, но с некоторыми дополнительными движениями.

В конце молитвы все сделали шаг вперед со словами «Инналиллахи, ва инаа илайхи раджиуна би-казаа-ихии, ва таслииман ли-амрихии». Что означало: «Мы принадлежим Господу, и к Нему мы вернемся; мы счастливы быть под властью Господней и подчиняться воле Его». Потом вновь сделали шаг назад, на место. И повторили это семь раз.

— Эти слова повторял Имам Хусейн, вновь и вновь, в тот день, когда потерял своих сыновей, племянников, своего брата. Последним, перед собственной кончиной, он потерял младенца Али Ашгара. И вот так же нес его на руках, то отступая, то делая шаг вперед, не в силах взглянуть в лицо его матери, — шептала мне Дина.

Отец мальчика внезапно успокоился, поднял малыша на руки. Двинулся было к дверям своего дома, но остановился, прикоснулся лбом ко лбу мертвого сына и тихо заплакал. Женщина-врач не отходила от него, поглаживая по плечу. Он сделал еще несколько шагов. И опять замер. Шаг. Пауза. Еще шаг. Не нужно было знать арабский, чтобы понять, что происходит. Он не понимал, как сумеет сделать это. Как он войдет в дом с телом мертвого ребенка на руках — в дом, где ждет его мать?

Мы провели там, перед домом, несколько часов. Приехал капитан, поговорил с родными мальчика. Переводила ему женщина-врач, у нас своего переводчика не было. Она сказала капитану, что отец ребенка ждет нас завтра на похороны.

Капитан растерялся, не знал, что сказать. Да и никто не знал, что на это ответить. Все это время Фоли просидел на обочине. Спрятав лицо в ладонях. Я подсел к нему, ненадолго. Потом кто-то дал ему пачку сигарет, и он курил, одну за другой, пока его не вывернуло. А сейчас он смотрел на всех нас совершенно пустыми глазами. Словно его больше не было с нами. Женщина-врач сказала, отец ребенка понимает, что произошла трагическая случайность. Он видел, как мы пытались помочь. И что мы не пытались уйти от ответственности. Он хочет, чтобы мы пришли на похороны.

Следующим пунктом был Неджеф. Мы провели там три дня, выполняя те же ритуалы, что и в Кербеле, — молитвы, поклонение усыпальницам. И в Кербеле, и в Неджефе в промежутках между посещениями мавзолеев и мечетей некоторые паломники успевали пройтись по магазинам — купить четки, молитвенные коврики. На улицах повсюду виднелись ларьки с едой и напитками. Судя по всему, и в Кербеле, и в Неджефе бурно развивался местный бизнес. Неудивительно, при таком количестве паломников. Мы с Диной и Садигом несколько раз заходили в ресторанчик, рекомендованный нашим переводчиком, Казимом. Еда оказалась очень вкусной.

Фоли на похороны не пошел. А мы, с капитаном и сержантом Диксоном, все же решились. Некоторые парни считали, это плохая мысль. Люди будут настроены враждебно, и вообще, мол, это ловушка. Но они ошиблись. Это были просто похороны. В большой комнате сидели одни мужчины. Но из глубины дома доносился женский плач, крики. Громче всех, должно быть, рыдала мать. Мы хотели привести с собой переводчика, но все оказались заняты.

Вскоре с женской половины вышла уже знакомая нам женщина-врач, стала переводить. С ее помощью капитан еще раз сказал родным малыша, насколько мы сожалеем о том, что произошло. Мы собрались уходить, врач вышла вместе с нами. Рядом с ней стояли двое мужчин: постарше, видимо ее муж, и парнишка лет восемнадцати-девятнадцати, как наш Фоли. И еще девчушка, все прятавшая лицо в подол матери, и мальчик, ровесник убитого.

Врач сказала, что ее зовут Сана, представила нас своему мужу, Али, который не так хорошо говорил по-английски. «У моего мужа ресторан в Мансуре. Называется „Халиль“. Это наш сын Али Ашгар. Это младший — Утман. Наша дочь Айша». Мы пожали руки, а потом Сана спросила: «А ваш друг не пришел? Тот солдат, что виновен в несчастье?»

Я думал, капитан что-нибудь скажет, но он смотрел на меня. «Он, к сожалению, не смог прийти», — пробормотал я.

Женщина печально вздохнула: «Жаль. Мальчик мертв. Его не вернешь. Но отец мальчика предложил вашему другу редкий дар. Хоронить того, в чьей смерти ты виновен. Не уверена, что смогла бы поступить так же на его месте. А вы? Ему следовало прийти и плакать о мальчике вместе с его семьей. Прийти, чтобы разделить горе. Ради себя самого. А теперь ему придется возвращаться домой с этой болью, нести пятно на душе до конца своих дней».

Мы смущенно переминались. На прощание капитан сказал: «Простите еще раз. Мы придем еще. Помочь семье мальчика оформить документы, чтобы получить все возможные компенсации».

Большая часть нашей группы не собиралась задерживаться в Багдаде. Мы планировали остановиться в Кадхимийа, пригороде Багдада, неподалеку от мавзолеев седьмого и девятого имамов. Садиг долго обдумывал последнюю часть нашего путешествия — мы договорились, что это самый удобный момент осуществить то, ради чего я сюда приехала, то, что касается Криса. Садиг решил воспользоваться помощью нашего переводчика, Казима, который жил в Кадхимийа, рядом с нашим отелем. Казим повез нас в Мансур, где я рассчитывала найти нужный адрес.

— Район, куда вы собираетесь, стал теперь опасным, — причитал Казим. — В Багдаде повсюду опасно. Любой может вас убить. В Мансуре живут важные шишки. Все иностранцы и журналисты тоже там. Я раньше жил в другом месте, — вздыхал он. — Пока нас не выгнали, грозились убить. Потому что мы шииты. Так же поступают с суннитами, что живут в шиитских кварталах. В великом городе Багдаде теперь царит закон джунглей.

Теперь в патруле нам все время страшно. Особенно после того, как мы потеряли Филипса, Он всегда мне подпевал. Больше всего любил «Чудесную Благодать», а еще ему нравилась «Вперед, Христово воинство», в версии «Кристиана Марна». Он был родом из Миссури, все шутил, что переедет в Сан-Диего и будет играть в нашей группе. Говорил, что он хороший басист.

В приют мы больше не ходим. Никто. Чувствуем себя подсадными утками.

Каждый день узнаем, что подорвался еще кто-то из наших. Заминированные автомобили, самодельные взрывные устройства — с ними невозможно сражаться. По ночам мы совершаем рейды. Ненавижу это. Врываемся в жилые дома, иногда вышибая двери гранатами, а навстречу — люди в пижамах. Все кричат. Мы сгоняем мужчин в одну комнату. Сначала еще было не так противно, мы думали, что разыскиваем негодяев, которые взрывают нас. Тогда мы еще верили разведке. Но теперь я никому не верю. Мы разорили сотни домов, но так никого и ничего не нашли. Мужчинам заламывали руки, били, особенно если они пытались сопротивляться. Потом арестовывали всех мужчин и уходили, оставляя рыдающих женщин и детей, на коленях моливших нас отпустить их сыновей, мужей, братьев.

Однажды сержант Диксон перестарался. Но всем, похоже, было наплевать. Он ударил прикладом винтовки старика, который никак не хотел отпускать своего внука. Никогда не забуду, что увидел в глазах того деда. С момента нашего появления в доме. Ужас. И я посмотрел на нас со стороны, его глазами. Парни в военной форме, размахивая М-16, вламываются в его дом, издеваются над его семьей. И он не в силах никого защитить. От нас. Потом оказалось, что это вообще был не тот дом. Но в доме нашли оружие, а сержант Диксон был в дурном расположении духа. И мы арестовали мальчишку. Ему, наверное, еще не было четырнадцати. Нам, в общем-то, не положено было задерживать детей младше четырнадцати лет.

Теперь во время патрулирования те немногие, кто решался подойти к нам, только выкрикивали обвинения. А когда взяли с собой в патруль переводчика — который нам нравился больше всего, местный, мы прозвали его Скользкий Сэм, — узнали, за что именно нас проклинают. Узнали, что не работает водопровод, канализация, нет электричества. Мы больше не видели на улицах женщин. Когда мы въезжали в Багдад, их было полно вокруг, и многие — в обычной европейской одежде, не то что в маленьких деревушках по пути в столицу. Сейчас и городские женщины закутаны в черное с головы до пят. Скользкий Сэм говорит, что теперь опасно выглядеть иначе. Говорит, раньше его сестра могла пройтись по магазинам в джинсах или юбке, но сейчас он ни за что не отпустит ее в таком виде.

Все перевернулось с ног на голову. Здесь стало гораздо, гораздо хуже. Для самих местных жителей. И для нас тоже. Скорее бы домой.

Ресторан «Халиль» по-прежнему работал. Я попросила позвать хозяина. Официанты недоуменно пожимали плечами. Потом вышел повар, спросил, чего мы хотим. Общались мы через Казима. Садиг полагал, что следует скрывать мое знание арабского. Сказал, это может вызвать нежелательный интерес. Я попросила Казима спросить про владельца по имени Али.

— Хозяина зовут Абу Мухаммад, — возразил повар.

Осталась всего неделя! Скорей бы увидеть маму, папу, Джо. В Багдаде все так же отвратительно. Дождаться не могу, когда выберусь отсюда.

Каждый раз, проходя мимо ресторана, вспоминаю врача, Сану. Вообще-то я вспоминаю о ней и о том, что она сказала, каждый раз, как встречаюсь взглядом с Фоли. И вижу, что она имела в виду. Он полностью уничтожен. Не просто напуган, как все мы. У него совершенно пустые, мертвые глаза, даже когда он шутит или смеется. Я слышал, как после похорон мальчика капитан убеждал Фоли не переживать по поводу происшествия. Что это, мол, была трагическая, но ошибка. Уговаривал просто стереть все из памяти и продолжать исполнять свой долг.

— Госпожа спрашивает про бывшего хозяина, которого звали Али, — терпеливо, в третий раз, пытался втолковать Казим.

— Бывший хозяин? Да я недавно здесь работаю, откуда мне знать про бывшего хозяина? — возмущался повар.

С трудом сдерживаясь, я дождалась, пока Казим переведет мне последнюю фразу.

— Спросите его, кто-нибудь здесь знает бывшего хозяина?

Еще через несколько минут раздраженных пререканий один из посетителей ресторана, старик, приковылял к нам.

— Почему вы ищете Али?

Я чуть не заговорила по-арабски. Но, опомнившись, повернулась к Казиму:

— Спросите его, знаком ли он с Али.

— Ну разумеется, я был с ним знаком. Вы что, не знаете, что он умер?

Сегодня дежурство на КПП. Контрольно-пропускные пункты я ненавижу даже больше, чем ночные рейды. Особенно в последнее время. Временные пункты проверки. Внезапная остановка в неожиданном месте, где никто не рассчитывает нас встретить. Парни из Взвода Тупоголовых застрелили беременную женщину. У нее начались роды, и муж вез ее в больницу. Оказалось, ехал слишком быстро.

Осталось всего несколько дней.

— Госпожа знает, что он умер. Она хочет знать, где он жил. Она старая подруга его жены, Саны. Хочет найти ее. Вы знаете, где сейчас живет его семья?

— Да, они живут в Дора.

— Понятно, но где именно? Нам нужен адрес.

Плохая ночь. КПП Тупоголовых атаковал заминированный автомобиль со смертником за рулем. Пара тяжелых ранений. Кирп погиб. Еще два дня, и я свалю отсюда.

Следуя указаниям старика, мы проехали КПП на пути в Дора. Казим настоял, что все переговоры будет вести сам. Несколько минут объяснений — шииты из Пакистана, совершают паломничество, сюда приехали в гости к другу, — и нас впустили.

Отыскав улицу, постучались в ворота нужного нам дома. Открыл молодой парень. Казим сказал, что мы ищем Сану.

— Здесь нет никакой Саны, — нахмурился парень. — Кто вы такие?

— Эти люди… эта госпожа… она подруга Саны. Хотела встретиться с ней. Это что, не тот дом?

— Я не знаю никакой Саны! — рявкнул парень и нервно огляделся по сторонам, прежде чем захлопнуть дверь.

Мы постучались к соседям. Безуспешно. Одна за другой двери захлопывались у нас перед носом. Я озиралась, прикидывая, в каком из домов жила семья мальчика, застреленного Фоли.

Мы начали привлекать внимание, вокруг постепенно собирались люди. Среди них были парни в черных платках, похожие на тех, что дежурили на КПП у въезда в район. Кто-то поинтересовался, с оттенком подозрения в голосе:

— Сана, говорите? Доктор Сана? У нее двое маленьких детей, Утман и Айша?

Казим покосился на меня. Я утвердительно кивнула. Казим, перестав расспрашивать собравшихся, повернулся ко мне и тихо прошипел:

— Эта женщина суннитка? Та, о которой вы спрашиваете?

Я растерянно пожала плечами.

— Если так, вы поставили нас в очень неприятное положение. Это шиитский район.

Тут кто-то из столпившихся вокруг указал на дом напротив:

— Вон те люди, они знают.

Меня до сих пор трясет. Поверить не могу. Сегодня ночью мы установили временный КПП. Приближался какой-то автомобиль, начал тормозить, он был довольно далеко еще, никаких оснований для беспокойства. Потом мы услышали взрыв. Наверное, что-то такое в выхлопной трубе. Но не слишком похоже. И один из нас дико заорал и открыл огонь, вслед за ним — остальные, очередь за очередью, пока машина не остановилась и из окон ее не повалил красный дым. Во внезапно наступившей тишине я услышал детский плач. Все застыли на месте.

Мы постучались в указанные ворота. Нам открыли, и Казим завел свою песню.

— Доктор Сана? — переспросил мужчина. — Зачем она вам? Она хороший человек! Разве недостаточно, что фанатики изгнали ее отсюда? Лишили дома и работы! Оставьте ее в покое! Она достаточно страдала — больше, чем любой из нас, а уж мы довольно настрадались!

Не сразу удалось успокоить хозяина дома. Я больше не могла сдерживаться и взяла инициативу на себя, невзирая на предостерегающие взгляды, что грозно бросал на меня Садиг.

— Переводите для Садига и Дины, чтобы они понимали, о чем речь, — обратилась я к обалдевшему от изумления Казиму. — И позвольте мне самой побеседовать с этим человеком.

Тот все еще с негодованием смотрел на меня.

— Мы друзья Саны, — начала я. — Мы не причиним ей вреда. Я… это вашего сына застрелил американский морской пехотинец? В 2003-м? В самом начале войны?

Он кивнул.

— Мне жаль. Я сочувствую вашему горю.

Он по-прежнему молчал, потом так же молча посторонился, жестом предлагая нам войти в дом. Нас угостили чаем с печеньем. Мы познакомились с его женой. И детьми. Говорили мы больше часа. В итоге я получила адрес Саны.

По пути к машине Казим отчитал меня:

— Вы должны были сказать мне, Джо, что знаете арабский. Вы обманули меня. А теперь что, хотите, чтобы я отвез вас в Адхамийа? Вы сумасшедшие? Это слишком опасно. Для меня и для вас. Ла, ла![141] Невозможно, Джо.

Когда мы возвращались в отель, впереди взорвался заминированный автомобиль. Нашу машину тряхнуло, мои челюсти громко лязгнули. Застряли там на добрых два часа, дожидаясь, пока дорогу не расчистят.

Садига и Дину происшествие, казалось, нисколько не встревожило, они продолжали обсуждать планы на завтрашнее утро. Я все же не понимала, что их так беспокоит в предстоящей встрече. Когда обо всем договорились, Садиг позвонил Казиму и долго уговаривал его присоединиться к нам завтра. Потом Дина позвонила своему мужу, Умару.

— Не волнуйся, Умар, у нас все в порядке. Я знаю. Но это нужно Джо. И ее брату. И я должна быть с ней. Она ведь моя внучка.

Когда с телефонными звонками закончили, я решительно заявила:

— Я очень благодарна за все, что вы для меня сделали. Но не позволю идти вместе со мной к Сане. Не сейчас. Казим прав. Вы же видели, как народ в Дора собрался вокруг нас. Это у шиитов В Адхамийа будет еще опаснее, особенно для вас. Я говорю по-арабски. Как-нибудь справлюсь сама, Казим поможет. Но для вас, друзья, это чересчур опасная затея. Я не хочу, чтобы вы сопровождали меня.

— Не смеши, Джо, — рассердился Садиг. — Я иду с тобой. Хотя в одном согласен. Ами, тебе не стоит идти с нами. Останься в отеле. Мы с Джо разберемся с делами Криса без тебя.

— Ну уж нет! Вы меня здесь не бросите! Я что, слишком старая и беспомощная, чтобы рисковать?! — возмутилась Дина.

Я переводила взгляд с одного на другую и не выдержала — расплакалась.

— Джо, что такое? — всполошилась Дина.

— Я… не рассказала вам… кое-что. Вы имеете право знать. Мы сейчас в зоне военных действий! Дина, ты здесь только из-за меня! И Садиг уже давно был бы дома, уехал из Багдада вместе с остальными. Эта бомба сегодня, нас чуть не убило. Еще несколько минут — и мы оказались бы точно рядом с ней. А я… скрыла от вас очень важное. Я соврала, Садиг, когда вы с Диной спросили меня про семейную фотографию.

— В каком смысле? И зачем? — удивился Садиг.

Я вытащила из бумажника фото, которое давно собиралась показать, но до сих пор мне так и не хватило мужества. Садиг посмотрел на фото, потом на меня.

— Вот… это мой брат. Крис.

Дина нацепила очки, подошла поближе, склонилась над плечом Садига, рассматривая снимок.

— Крис… — выдохнула она. — Он… у него карие глаза?

Я смогла только кивнуть.

— Он… я думала… он твой…

— Мы близнецы. Он младше меня всего на полчаса.

Садиг побелел.

— Он что… мой сын?

— Да. Я обещала маме, что не скажу тебе — и ему. Он ничего не знает. И я боялась, что ты… ты захочешь… поговорить с ним… и он все узнает. Но это раньше. А после аварии я решила, что обязана рассказать ему правду. Когда-нибудь. И что я должна обо всем рассказать тебе. Вы… оба… имеете право знать. Ты и Дина… заботились обо мне. Повсюду водили меня за собой. А я все время ужасно себя чувствовала, думая про Криса и почему я вообще здесь. Подвергала вас риску, а сама скрывала правду.

Потом Садиг долго расспрашивал меня. Про Криса. А потом долго молчал.

— Ну ладно, хорошо, что все выяснилось, — подытожила Дина. — Не переживай, Джо. А я ведь чувствовала: ты что-то скрываешь. Нелегко тебе пришлось. Но я рада, что теперь ты облегчила душу.

Она крепко обняла меня. И, смахнув с ресниц слезы, чуть подпрыгнула на месте:

— Двое внуков! Близнецы!

— Могу я… когда ты ему расскажешь? — спросил Садиг.

— Не знаю, Садиг. Сначала надо разобраться с местными делами.

— Но ты расскажешь ему?

— Обязательно. — Я шагнула к нему и обняла, неловко и робко. — Обязательно расскажу. Не знаю пока, когда и как. Но расскажу непременно.

Он провел ладонью по моей щеке, вытирая слезы:

— Есть еще что-то, что мне следует знать о тебе?

В итоге никому не удалось убедить остальных не ходить в гости к Сане. Утром все еще обиженный Казим, встречая всех троих у входа в отель, удивленно приподнял бровь, но промолчал.

До границы Адхамийа мы доехали на такси, потом пересели в другое — чтобы миновать КПП, охраняемый суннитской милицией точно так же, как в Дора свои рубежи охраняли шииты. Казим, по просьбе Садига, захватил свой старый паспорт, где отмечено было прежнее место жительства, в суннитском квартале. Имя у него было нейтральное, равно используемое и шиитами, и суннитами. На КПП он сказал то же, что и накануне, — мы старые друзья одного из местных жителей, мы из Пакистана, приехали в гости. Охранник попросил наши паспорта.

— Простите, — засуетился Казим, — я предложил гостям оставить документы у меня дома. Сказал, паспорта не понадобятся. Жители Ирака, несмотря на все свои проблемы, встречают иностранцев с раскрытым сердцем и помнят законы гостеприимства.

Парни усмехнулись, заглянули в машину и пропустили нас.

Несколько раз пришлось остановиться — уточнить дорогу. Но наконец мы постучали в двери Саны.

Мы продолжали держать винтовки наизготовку. Задняя дверь машины медленно отворилась. Оттуда выбралась маленькая девочка, вся в крови. Следом — мальчик. И женщина, укутанная в черное. Женщина коротко прижала к себе детей, а потом оттолкнула их подальше от машины, жестом велев подождать. Девчушка визжала так пронзительно, что хотелось заткнуть уши. Вокруг — кромешная тьма. Мать обошла машину и увидела, что мы натворили, — мы осветили фонарями переднее сиденье. Женщина застонала. Двое мужчин, водитель и пассажир. И сразу ясно — не было никаких причин стрелять. У водителя — отца, мужа — практически не осталось лица. Пассажир шевельнулся, простонал «Амми»[142], и голова его безжизненно повисла. Женщина рывком открыла дверь, проверила, дышит ли он. В отчаянии выволокла тело из машины, еще раз прислушалась, есть ли дыхание. И, опустив мертвое тело себе на колени, завыла: «Ла! Ла! Йа Аллах! Ла!» Красный туман, сочившийся из машины, постепенно заполнял мою голову, потому что я не слышал больше ничего, кроме этого вопля и рыданий. Словно вода журчит. Или помехи в телевизоре. Просто звук пустоты. Просто шум собственной крови в ушах — а кровь этих мужчин никогда больше не будет течь. Женщина оставила тело старшего сына и вернулась к малышам, закрывая их от нас своим телом. Но я успел заметить взгляд мальчика. Страх и ненависть в его глазах прорвались сквозь шум в моей голове. «Это сделал я, — подумал я. — Это сделал я».

Приехала «скорая помощь». Забрала их всех. Но, прежде чем закрылась дверь, я встретился взглядом с женщиной, закутанной в черное, с женщиной, чью жизнь я только что разрушил. Искра, вспышка узнавания. Это была Сана, врач, это ее мужа, Али, и сына, Али Ашгара, мы только что расстреляли. Это глаза ее сына, Утмана, полыхнули ненавистью. Это ее дочь, Айша, рыдала, залитая кровью отца и брата.

Нам открыла женщина. В джинсах и рубашке. Она испугалась, увидев незнакомых людей на пороге.

— Сана? Вы — доктор Сана? — Я говорила по-английски.

— Да, — озадаченно ответила она на том же языке.

— Меня зовут Джо.

— Да?

— Я… мы к вам. Поговорить. Можно войти?

Она смотрела на меня так же, как тот мужчина в Дора. Потом перевела взгляд на Дину, Садига, Казима. И, как тот мужчина в Дора, молча подвинулась, приглашая нас в дом.

Я долго не решалась начать. Она, недоуменно нахмурившись, разглядывала меня. Я знала, что будет нелегко. Но не представляла, что это практически невозможно. Как начать разговор, ради которого я пришла?

— Я… заходила в ваш бывший дом, в Дора, искала вас. Говорила с вашим соседом. Который живет напротив. С тем, чьего сына застрелил американец два года назад.

— Да, я помню. Очень хорошо помню тот день. Этот человек — он просто невероятный. Вообразите только — пригласить в свой дом человека, который убил твоего сына. Уже на следующий день.

— Но тот морской пехотинец не пришел, — тихо проговорила я.

— Да, не пришел. Пришли другие. Офицер и еще двое, которые были рядом, когда мальчик погиб. — Взгляд Саны стал жестким. — Вы американка?

Я кивнула.

— Вы… вы здесь, потому что имеете какое-то отношение к тому, что случилось?

Еще один кивок.

— Одного из этих солдат я видела потом еще раз. Той ночью… — Голос Саны дрогнул.

— Той ночью, когда убили вашего мужа и сына, — продолжила я за нее.

— Откуда вы знаете? Кто вы такая? — испугалась она.

— Я знаю, потому что человек, которого вы видели, — мой брат! — выпалила я. — И я… я приехала сюда, потому что узнала, что… что он сделал. Я знаю, что произошло. Знаю — и поэтому хотела приехать… потому что… я должна была прийти… — Я искала в ее глазах хотя бы слабый намек, хотя бы тень понимания. И чувствовала себя виноватой, потому что просила ее о том, что сама, окажись на ее месте, едва ли смогла бы дать.

— Ваш брат? Тот солдат — ваш брат? Все равно не понимаю. Вы что, тоже служите в армии? Почему вы здесь?

— Потому что он не смог. Потому что он не может вспомнить, что совершил. Но он написал обо всем в своем дневнике. И я знаю — как он страдал. И страдает. И будет страдать, если вспомнит.

— И вы говорите мне, что он просто обо всем забыл? Человек, который убил моего мужа, моего сына, — он забыл об этом?

— Он… мой брат не просто забыл. Хотел бы, наверное. Он пытался покончить с собой. Врезался на машине в дерево. А когда очнулся, потерял память о последних годах. Обо всем, что случилось с ним в Ираке. Но я хотела, чтобы вы знали: он очень страдал. Не мог пережить того, что натворил. Не думаю, что вам от этого станет легче. Я просто хотела, чтобы вы знали.

И она заплакала, очень тихо. Я плакала вместе с ней. И Дина, и Садиг, и Казим.

Очень, очень не скоро Сана спросила:

— И вы приехали… только ради этого? Только чтобы это сказать?

— Да.

— Знаете, за последние два года я часто вспоминала своего соседа в Дора. Даже приходила как-то к его жене, спрашивала — что он за человек? Он что, святой? Как мог он пригласить солдат в свой дом? Как смогла она, его жена, допустить это? Она сказала, он всегда такой был. Он говорит, гнев — как молоко, которое не хранится, прокисает, и всякий, кто выпьет его, заболеет и умрет. Скорбь, по его словам, живет дольше, чем гнев. Она вечна. Этот человек преподает Коран. Он учит студентов, что хазн Корана — его дух, его смысл — в его печали. Я не понимала этого, пока она не произнесла вслух. Голос Бога — печален. И сейчас я постоянно слышу его. Скорбь Господа. Скорбь звучит в молитвенных призывах. Печаль, слезы вскипают в моей душе всякий раз, когда я слышу о безумии на улицах Багдада. Когда мы не понимаем этого, когда готовы променять свою скорбь на гнев, происходит страшное. Но нет, оно не происходит само. Это мы творим чудовищные вещи. Мы сами причиняем боль друг другу.

Помолчав, она продолжила:

— Если бы кто-нибудь сказал мне, что с вашим приходом я почувствую то, что действительно чувствую сейчас, я бы расхохоталась ему в лицо. Вы думаете, ваши сожаления смогут исправить то, что случилось со мной? Я потеряла мужа и сына. Потеряла свой дом. Потому что я суннитка и жила в квартале, откуда суннитов прогнали. Будь мой муж жив, они бы не посмели мне угрожать — они ведь даже посылали письма с угрозами в больницу, где я работала. Мой муж был шиитом. Это никогда не имело для нас значения. Да посмотрите, как мы назвали своих детей! Сознательно — и шиитские имена, и суннитские. Потому что это просто слова — они не должны управлять людьми. Но моего мужа не стало. И эти бандиты вышвырнули меня из дома, лишили работы, которую я любила. Ваши сожаления ничего не изменят. Они не вернут мне сына.

Не вернут моего мужа. Но тогда к чему они? Что они могут означать? Я скажу вам, Джо. Для меня — все. — Сана разрыдалась. — Это означает, что вы осознали мою боль. Разделили ее. Это означает — все, все, все и даже больше.

Из аэропорта Сан-Диего я добиралась домой на такси, не стала сообщать родителям, откуда прилетаю. Мама и так огорчилась, когда я позвонила ей из Пакистана и сказала, что вернусь на три недели позже, чем планировала. С Диной я попрощалась в Лос-Анджелесе, еще раз пообещав непременно звонить. То же самое я обещала Садигу.

Мама даже закричала от радости, увидев меня. В целости и сохранности. Папа стиснул меня в объятиях. А потом весь день, проходя мимо, нежно подергивал за волосы. Но выражение лица Криса меня напугало.

Он подождал целых два дня, прежде чем заговорить. Вечером, когда мама и папа ушли спать, постучался ко мне.

— Джо?

— Да, Крис?

— Я служил… и служу… в морской пехоте.

Я присела на кровать.

— Да. Ты вспомнил?

— Нет. Да. Кто-то что-то сказал. В церкви. И я начал вспоминать.

— Мама знает?

— Нет. И папа тоже. Я ждал, пока ты вернешься. Ты ведь не станешь лгать мне, Джо?

— Не стану. Больше — нет.

— Авария, она ведь не была случайна?

— Нет.

— Поэтому мама с папой не хотят, чтобы я вспоминал.

— Они беспокоятся. Боятся потерять тебя. Как и я.

— Думаю, так было бы легче. Не помнить. Первый раз это произошло примерно месяц назад, когда ты уехала, — вспышками, разные картины. Наверное, думаю, я пытался защититься от них. Как будто что-то во мне сопротивлялось этому знанию. Та часть меня словно подыгрывала маме с папой.

— А… что конкретно ты помнишь?

— Все больше фрагменты какие-то. А ты, Джо, ты знаешь все?

— Я знаю, почему ты… В основном — да.

— Устала, наверное. — Он подсел ко мне. — Все-таки разница во времени.

— Немножко.

— Джо, ты расскажешь мне? Чтобы я мог отделить правду от всякого мусора, что периодически всплывает у меня в голове. Мне страшно, Джо. Не знать, что же я забыл… и эти сцены…

— А что, если правда тебе не понравится?

— Но она все равно останется правдой, верно? Но так, как сейчас — куски воспоминаний, как сцены из фильма… Я перестал понимать, кто я такой.

— Мне это знакомо. Точно так же я чувствовала себя перед лицом фактов. И попыталась сбежать от этого знания. Не вышло. Ты… ты тоже пытался сбежать. Этого-то и боятся родители. Ты должен пообещать, Крис. Что ты не… не попытаешься вновь бежать.

— Как я могу это обещать, Джо? Я ведь даже не понимаю, о чем речь.

— Потому что ты должен, Крис, — я крепко сжала его плечо. — Должен дать мне слово. Что сделано, то сделано. Ты не можешь вернуться в прошлое и все исправить. Я расскажу тебе обо всем, но ты должен пообещать, что справишься с собой. Разрешишь себе прожить свою боль. И позволишь ей перерасти в печаль. Я научилась это делать. Но ты должен дать слово. Я не могу еще раз потерять тебя, Крис.

— Обещаю, Джо. — Крис прикрыл глаза.

— Отлично. — Я нежно взяла его за руку. — Но ты начал не с того конца, Крис. Давай вернемся немного назад. Помнишь, как мы в последний раз ездили в летний лагерь?

— Э-э… перед выпускным классом. Потом… ты ведь не поехала, да?

Он вспомнил.

— Правильно. Мы ездили в Африку, с Бабушкой Фэйт. Я осталась с ней и пропустила лагерь.

— Африка? Точно. В Кению. Мы… мы мыли ноги детям. И надевали сандалии. И Бабушка Фэйт ужасно злилась. На команду Дяди Рона.

— Ага, — с облегчением рассмеялась я. — А помнишь лагерь после десятого класса? Когда у нас была Стена Сомнений?

— Ну да. Тебе тогда трудно пришлось. И ты очень переживала, — он усмехнулся, — но в конце концов справилась.

— Я переживала не из-за стены, Крис. Из-за цвета глаз. Моих и твоих.

Фэйт

Сеявшие со слезами будут пожинать с радостию.

Псалом 125, стих 5

Джо порхала вокруг стола, раскладывая вилки и ножи. Она славно потрудилась, устраивая это шоу. Несколько месяцев планировала. Теперь ей осталось самое трудное — ждать.

— Расслабься, дорогая, — улыбнулась я. — Все будет хорошо, вот увидишь.

Из кухни выглянула Анжела, тоже с нервной гримасой на лице. Некоторые из мимических морщин на их лицах — моей дочери и моей внучки — невероятно схожи. А некоторые — совсем нет. Поразительное смешение наследственности. Я украдкой потрогала собственное лицо, прикидывая, на что похожи мои морщины, надо же учесть и роль жизненного опыта в их появлении. Слезы, смех, гнев — они оставляют следы на самых заметных частях.

Звонок в дверь. Джо резко выпрямилась, нервно поправила юбку и улыбнулась в мою сторону, прежде чем направиться к двери, — она добровольно взяла на себя деликатную миссию знакомства всех со всеми.

Первым прибыл Садиг с семьей.

Самые важные встречи, конечно, уже состоялись, без свидетелей, как и положено. Поэтому Крис приветствовал Садига, его жену и падчериц спокойной радостной улыбкой. Когда вошел Джейк, я подалась вперед, как худший образец человеческого любопытства, не желая пропустить ни малейшей подробности. Джо решила проблему наилучшим образом: взяла руку Джейка в свою, другую руку положила на плечо Садига и просто сказала:

— Папа, это Садиг.

Без всяких колебаний мой зять — он не слишком мне понравился, когда Энджи впервые привела его в дом, — протянул свободную руку Садигу и тепло улыбнулся, без всякой настороженности, которой я опасалась. Переведя дыхание, я посмотрела на Энджи.

— Садиг, добро пожаловать, — произнесла она и протянула руку.

— Анжела, благодарю тебя. — Он взял обе ее руки в свои и помедлил, я даже забеспокоилась, за что это он ее благодарит, но тут он добавил: — Они прекрасны. И посмотрел на Джейка: — Душой и внешностью.

Взгляд Энджи потеплел, а Джейк гордо кивнул.

Потом Садиг представил свою жену Акилу и ее дочерей, Самиру и Тасним.

В дверь звонили еще несколько раз. Следующие полчаса Джо встречала гостей.

Приехала Дина со своим мужем Умаром, дочкой Сабой и зятем Хабибом — сегодня с утра с помощью Джо я выучила и запомнила все имена, — Дина поздоровалась с Джо и Крисом, а потом, широко раскинув руки, бросилась к Энджи:

— Анжела! Как чудесно встретиться с тобой спустя столько лет!

Энджи колебалась всего мгновение, потом лицо ее разгладилось и она шагнула навстречу Дине — уступая в этом объятии запутанной, бестолковой, но подлинной истине.

Но самым приятным для меня было появление моего сына. Джо возложила на меня обязанность пригласить Рона на сегодняшнее торжество. Это было забавно. Я позвонила ему примерно неделю назад:

— Рон, в этом году День благодарения будет немного необычным.

— С чего бы это?

— Ну… — начала я, а потом вывалила на него всю историю — что у Энджи был любовник, этот любовник и есть отец близнецов, она скрывала правду и от детей, и от их биологического отца; и как Джо взяла и отыскала его и всю остальную семью; и что теперь все собираются в доме Энджи на День благодарения. Откровенно говоря, я наслаждалась тишиной, повисшей на другом конце линии. — Рон? Рон? Ты там?

— О да, мам.

— Ну и хорошо! — радостно воскликнула я, поскольку главное приберегла напоследок. Что отец-то — мусульманин. Он из Пакистана. Джо ездила туда. А еще она была в Ираке, в каком-то религиозном паломничестве. Даже неловко, сколько удовольствия я испытала от своего рассказа. Бедняжка Рон, разумеется, не хотел приезжать. Лекция, которую я прочла, чтобы изменить его позицию, доставила мне истинное наслаждение. В результате он все же явился и даже прихватил с собой жену Лизу и детишек — Энни и Джека. Внешне он выглядел как всегда — безупречно выбрит, весь прилизан, волосок к волоску, как будто по дороге заезжал в салон красоты. Но выражение лица — словно кто-то стер с него самодовольство. Долгие годы я мечтала увидеть это.

Когда все наконец собрались, дом едва не лопался по швам. Я сунулась было в кухню с обычным формальным предложением помочь, но Энджи прекрасно меня знала, поэтому просто отмахнулась — и я подчинилась, к нашему общему облегчению. Джо помогала матери накрывать на стол. Саба попыталась присоединиться, но Джо отправила ее к остальным гостям. Я видела, как Джо прислушивается к происходящему в гостиной. Там у телевизора устроились Садиг, Джейк, Умар и Крис — счастливое, пускай и не совсем обычное семейство в День благодарения, все спокойны и доброжелательны. Рон тоже сидел с ними, тихий как мышка, все еще не пришедший в себя. Хорошо, что рядом был его сын, Джек, он помогал разрядить ситуацию. Другим ухом Джо прислушивалась к разговорам в столовой, где мы с Диной и остальные женщины обменивались шутками и комплиментами.

Джо и Энджи расставили угощение, пригласили всех к столу. Мы встали вокруг, и Энджи попросила не Рона, а меня прочесть молитву. Я поблагодарила Господа за то, что все друзья собрались здесь, новые и старые, вспомнила тех, кто с нами, и тех, кого нет. Я перечислила собравшихся, произнося вслух имена: Энджи, Джейк, Крис, Джо, Рон, Лиза, Энни, Джек, Дина, Умар, Садиг, Акила, Самира, Тасним, Саба и Хабиб, — страшно гордясь собой, что запомнила всех. Потом я сказала:

— Благодарим тебя. Господи, что открыл нам любовь и силу уз, что соединяют нас, — уз, которых мы не осознавали и на которые ты открыл нам глаза, — уз крови и родства, которые мы благодарно принимаем и храним с открытыми сердцами.

Джейк разрезал индейку. Рон, которому все еще было нелегко, на несколько мгновений умудрился заразить своим молчанием остальных.

Тишину нарушил Крис, который, наваливая на свою тарелку гору картошки, радостно сообщил:

— Ой, мам, забыл тебе сказать. Я сегодня получил письмо от Саны. Она просила передать спасибо всем нашим прихожанам. Они получили посылку с медикаментами. Сразу же распаковали, и все пошло в дело.

— Я рада, — улыбнулась Энджи.

Джо, с тарелкой в руках, перемещалась от одного гостя к другому. Задержалась рядом с Садигом, и я расслышала, как она сказала ему:

— Я тебе говорила? На Следующей неделе опять еду в Гуантанамо. Уже пятый раз.

Садиг нежно коснулся ее щеки:

— Горжусь тобой.

Я, нагрузив свою тарелку, устроилась рядом с Диной.

— Фэйт, а мы с вами тезки, — сообщила она. — Моя девичья фамилия — Иман, что означает «вера».

— Неужели?

И мы заговорили о языках. Через несколько минут я поняла, что Джо права. С этой женщиной стоило познакомиться. Надеюсь, Рон тоже это поймет — когда-нибудь. Оглядываясь вокруг, я наблюдала демонстрацию дурных манер — все жевали с открытым ртом, потому что никак не могли прервать беседу, но никто не придавал значения таким мелочам, как будто так и надо. Даже Рон невольно, слово за слово, заговорил с мужем Сабы, Хабибом.

А потом я заметила Джо — с пирогом в руках она сновала из столовой в гостиную и обратно, проверяя, у всех ли достаточно еды, не забыт ли кто, не скучает ли. Садиг, наливая кофе, произнес несколько слов, на что Джейк с улыбкой кивнул, а Крис расхохотался. Энджи, помогая Джо, обходила гостей, вот она задержалась поболтать с Акилой и Сабой. Джо подошла к нам с Диной, уютно забившимся в уголок. Потом присоединилась и Энджи, втиснувшись поближе к дочери. Приобняла ее и сказала:

— Ну, Джо, ты сделала это. Собрала кусочки мозаики, разбросанные по всему свету. — Посмотрела на меня, на Дину, вновь на Джо. — В следующем году в это же время?

Я видела, как слезинка упала на ломтик пирога в тарелке Джо.

— Джо! Ты плачешь!

— Все хорошо, — произнесла Дина. — Она просто решила подсластить пирог.

Примечания автора

Сказку «Про обезьяну и крокодила» до сих пор в различных вариантах рассказывают в Азии, Африке, на Ближнем Востоке; истоки ее можно обнаружить в «Панчатантре», древнеиндийском собрании сказаний, написанном как наставление юному принцу в управлении государством. Ученые находят параллели и с более древними текстами, например буддийскими Джатаками и предшествующей устной традицией.

Законы об опеке над детьми существенно различаются в исламских странах. Их применение и интерпретация зависят от правовой системы конкретного государства, светской или религиозной. В Пакистане право на опеку определяется законами, действующими со времен британского владычества, и сектантскими принципами, зависящими от вероисповедания конкретного человека. Хотя существует разница в толковании права между основными школами исламской юриспруденции, между суннитской и шиитской традициями и внутри них самих; на период раннего детства — длительность которого определяется в диапазоне от двух лет до подросткового возраста — все же признается преимущество материнской опеки, при этом финансовая ответственность возлагается на отца. В соответствии с учениями всех традиционных школ ребенок переходит под опеку отца в случае повторного брака матери. Сюжет этого романа является вымышленным, и на его основании нельзя делать выводы о законах какой-либо страны, сообщества или секты; некоторые персонажи выражают взгляды, основанные на толковании шиитской юриспруденции, в соответствии с которой опека над ребенком может быть передана деду по отцовской линии в тех случаях, когда отец тяжко болен.

Примечания

1

Игра слов: holly — остролист; holy — святой, священный. Hollywood / Holywood. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Дезинфицирующая жидкость.

3

Таблица, предложенная английским генетиком Реджинальдом Пеннетом в качестве инструмента, представляющего собой графическую запись для определения сочетаемости аллелей из родительских генотипов.

4

Раздел — разделение бывших британских колоний, после обретения ими независимости, на Индию и Пакистан (Восточный и Западный, первый из которых позже стал называться Бангладеш).

5

Ами (урду) — мама.

6

Рикша — трехколесная повозка с мотором, такси.

7

Сабджи манди (урду) — овощной базар.

8

Дупатта (урду) — длинный шарф, обязательный предмет женской одежды.

9

Камиз — туника, традиционно очень длинная; у женщин длина меняется в соответствии с модными тенденциями.

10

Эк (урду) — один.

11

Дхо (урду) — два. Дхо пьяза (урду) — мясное блюдо, в котором использована двойная порция лука.

12

Баба (урду) — ласковое обращение к мальчику.

13

Шальвар камиз — комплект из свободных штанов и туники.

14

Шиит — последователь того направления в исламе, которое полагает, что духовное наследие Пророка передано через его двоюродного брата, Али; второе по численности исламское течение.

15

Бетель — растение, листья которого обладают лекарственными свойствами. Их жуют вместе с гашеной известью.

16

Чадар (урду) — ткань; бесшовная накидка, прикрывающая волосы и тело, но не лицо.

17

Сажда (урду) — положение тела при молитве, распростершись, лоб прижат к земле.

18

Намаз — молитва.

19

Дади (урду) — бабушка по отцовской линии.

20

Дада (урду) — дедушка по отцовской линии.

21

Фупи (урду) — тетя, сестра отца. Фупи-джан — тетушка.

22

Мухаррам (урду) — первый месяц исламского календаря (в исламе действует лунный календарь, несовпадающий с западным, и отстает от него примерно на десять дней каждый год).

23

Сафар (урду) — второй месяц исламского календаря.

24

Палло (урду) — свободный конец сари, обычно перебрасывают через плечо или накрывают им голову.

25

Сари — женская одежда, представляющая собой длинное полотно ткани, складками обернутое поверх блузы и нижней юбки.

26

Имам — религиозный лидер или учитель; тот, кто руководит молитвой. У шиитов духовный преемник Пророка.

27

Ашура (урду) — десятый день месяца Мухаррам, день трагедии Кербелы.

28

Салават — просьба о благословении Пророка и его последователей.

29

Аллахума сале ала Мухаммад в’але Мухаммад (араб.) — салават, означающий «Да будет благословен Мухаммад и потомки Мухаммада».

30

Марсия (урду) — скорбное, траурное песнопение в память о Кербеле.

31

Бараф-пани (урду) — лед; детская игра в салочки.

32

Закир (Закира) (урду) — тот (та), кто помнит, мужчина (женщина); у шиитов Индии и Пакистана — тот (та), кто помнит и рассказывает историю Кербелы.

33

Ноха (урду) — скорбное ритмичное пение, декламация, сопровождаемое ритуалом биения себя в грудь (матам) в память о трагедии Кербелы.

34

Йа (араб.) — о, ох.

35

Шахид — мученик; свидетель.

36

Хай (урду) — горестное восклицание, «Увы!».

37

Пьяс (урду) — жаждущий, страдающий от жажды.

38

Салам — приветствие, мир.

39

Меджлис (урду) — собрание или религиозная община.

40

Рупия — денежная единица в Пакистане, Индии.

41

Биби (урду) — госпожа; скорее ласковое обращение, чем формальное.

42

Занхир ка матам (урду) — скорбный ритуал, самобичевание с использованием цепей и сабель, в память о трагедии Кербелы.

43

Фака (урду) — дневной пост, соблюдаемый в Ашуру.

44

Джамун (урду) — дерево с лиловыми овальными плодами.

45

Рамазан (урду, в арабском Рамадан) — девятый месяц исламского календаря, месяц поста.

46

Суннит — последователь самого многочисленного направления в исламе, которое признает духовное руководство первых четырех халифов как наследников Пророка.

47

Чача (урду) — дядя; брат отца.

48

Джалеби (урду) — витые съедобные стручки, похожие на тамаринд, но светлее и мягче на вкус.

49

Бадаам (урду) — красный плод; миндаль.

50

Биддхи ка баал (буди ка баал) (урду) — волосы старой женщины; название лакомства.

51

Кулфи (урду) — мороженое, обычно со вкусом кардамона.

52

Курта (урду) — длинная широкая туника.

53

Бас (урду) — довольно, достаточно.

54

Хватит, нормально (урду).

55

Чокидар (урду) — привратник, слуга.

56

Масджид (урду) — мечеть.

57

Мулла — священнослужитель или ученый.

58

Кисмат (урду) — судьба, рок.

59

Абуэла (исп.) — бабушка.

60

Биби (суахили) — бабушка.

61

Лола (тагальск.) — бабушка.

62

Ва’ипо (мандаринский диалект китайского) — бабушка по материнской линии.

63

Машалла (араб.) — по милости Божьей.

64

Газель (араб.) — строфа арабского стихосложения, является самой распространённой формой стихосложения на Ближнем и Среднем Востоке. Прим. верст.

65

Тикка (урду) — маленькие шашлычки.

66

Наан (урду) — лепешки из дрожжевого теста, обычно выпекаемые в земляной печи тандури.

67

Джурва (урду) — близнецы.

68

Мут’а (урду) — временный брак.

69

Медресе (араб.) — школа.

70

Халяль — термин, обозначающий в исламе законность, чаще всего используется в отношении пищевых ограничений, особенно что касается мяса и птицы, поскольку животные должны быть умерщвлены гуманно (их должны напоить и т. п.); перед умерщвлением взывают к Богу и забивают способами, похожими на те, что существуют в традиции Кашрута.

71

Салан (урду) — карри.

72

Качумбер (урду) — салат из лука, помидоров, огурцов, зеленого перца чили, приправленный уксусом или лимонным соком, кинзой и солью.

73

Масала — смесь специй.

74

Ураза (урду) — день; слово, обозначающее пост в Рамазан, воздержание от пищи и питья в дневное время суток.

75

Чаат (урду) — острая, пряная, кислая закуска.

76

Ачаар (урду) — маринованные фрукты или овощи; чаще всего — неочищенное маринованное манго.

77

Кхорма (урду) — блюдо из тушеного мяса или птицы.

78

Ваххабит — последователь Абд аль-Ваххаба; обычно термин используется с уничижительным оттенком, обозначает консервативное религиозное мировоззрение, нетерпимость ко всему, что противоречит пуристским взглядам на ислам, включая шиитские ритуалы и практики суфиев. Доминирующее религиозное направление в Саудовской Аравии, ваххабизм, поддерживаемый нефтяными деньгами, распространяется повсеместно под видом миссионерской и образовательной деятельности.

79

Халифа (араб.) — халиф; светский и религиозный лидер, один из череды последователей Пророка.

80

Тонга (урду) — двухколесная гужевая повозка.

81

Абу (урду) — отец.

82

Гуар (урду) — растение, выращиваемое в Индии и широко применяемое в пищевой и косметической отраслях.

83

Баби (урду) — невестка, жена брата; иногда — жена друга.

84

Садху (урду) — аскет, отказавшийся от мирской жизни.

85

Бакшиш (урду) — подарок в благодарность, взятка, вознаграждение.

86

Бети (урду) — дочь (дочка).

87

Айа (урду) — няня.

88

Чакрам (урду) — глупый, бестолковый.

89

Бурка — женская одежда, закрывающая с головы до ног, прикрывающая лицо и волосы.

90

Независимость — окончание британского господства на Индостане, образование национальных государств Индии и Пакистана.

91

Радж (урду) — правление, владычество, господство.

92

Шаами кебаб (урду) — обжаренные кебабы из рубленого мяса и чечевицы.

93

Анна (урду) — шестнадцатая часть рупии, в настоящее время не используется.

94

Уф (урду) — эмоциональное восклицание, выражающее испуг или досаду.

95

Иншалла (араб.) — все в воле Аллаха.

96

Перевод Г. Кружкова.

97

Ифтар (урду) — прием пищи на закате, завершающий дневной пост во время Рамазана.

98

Пакора (урду) — обжаренные кусочки овощей, в кляре из чечевичной муки.

99

Самоса — треугольный пирожок с мясной или овощной начинкой, обжаренный во фритюре, подается как закуска.

100

Кебаб — блюдо из мяса, молотого или нарезанного на кусочки, жареное в масле или на гриле.

101

Чатни — густой соус.

102

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

103

Намак (урду) — соль.

104

Сахаб (урду) — господин.

105

«Пребывание под взглядом», под присмотром. В переводе с арабского означает «Он (Аллах) видит меня».

106

Алхамдулиллах (араб.) — благодарение Господу, слава Богу.

107

Бхай (урду) — брат.

108

Все в воле Аллаха.

109

До свидания. Дословно: благослови тебя Бог.

110

Шербет — сладкий прохладительный напиток, часто готовится с молоком и орехами.

111

Саит (урду) — босс, хозяин.

112

Никках (урду) — брачная церемония в исламе.

113

Мехфил (урду) — зал для собраний.

114

Тасбих (урду) — четки.

115

Мубарак (урду) — поздравления по счастливому поводу.

116

Имам замин (урду) — нарукавная повязка для особых церемоний, в которую зашиты монеты для раздачи милостыни.

117

Баркат (урду) — благословения, достаток, изобилие.

118

Бирьяни (урду) — блюдо из риса с мясом или овощами.

119

Джора (урду) — пара, набор; используется для описания одежды.

120

Мехер (урду) — добрачное соглашение, вручаемое невесте.

121

Никках-нама (урду) — брачный контракт, определяющий денежные компенсации, размеры подарков и проч.

122

Хаким (урду) — народный целитель.

123

Зиарат (урду) — паломничество; выражение духовного почтения погибшим — лично у могилы или через упоминание их имен в молитвах.

124

Американские комики, ведущие популярных телевизионных программ.

125

Иллахи (урду) — Бог.

126

Азаан (урду) — призыв на молитву.

127

Муэдзин — тот, кто произносит азаан; призывающий на молитву.

128

Асалаам алейкум (араб.) — приветствие, «Да пребудет с тобой мир».

129

Шальвары — свободные мешковатые штаны.

130

Бета (урду) — сын (сынок).

131

Мэйси (урду) — сестра матери в некоторых диалектах.

132

Амма (урду) — мать.

133

Хиджаб — платок, полностью закрывающий волосы.

134

Дард (урду) — боль.

135

Хумдард (урду) — «наша боль»; тот, кто разделяет страдания.

136

Челум (урду) — священный день у шиитов, сороковой день от Ашуры, означающий окончание Мухаррама/Сафара, времени поминовения Кербелы.

137

Арбаин (араб.) — священный день у шиитов, сороковой день от Ашуры, отмечающий окончание периода Мухаррам/Сафар, в память трагедии Кербелы.

138

Абайя — предмет одежды, который мусульманские женщины надевают, чтобы укрыть себя. У разных народов называется по-разному.

139

Сабил (урду) — весна; освежающие напитки, предлагаемые паломникам и участникам процессий в дни воспоминаний о трагедии Кербелы; традиция.

140

Йалла (араб.) — «пойдем», «давай», «валяй».

141

Ла (араб.) — нет.

142

Амми (араб.) — мама.

Content

Нафиса Хаджи
Сладкая горечь слез

Часть 1

Джо

Садиг

Джо

Анжела

Часть 2

Джо

Дина

Джо

Дина

Часть 3

Анжела

Джо

Часть 4

Садиг

Джо

Фэйт

Примечания автора

Примечания