Андре-Марсель Адамек

[Самая большая подводная лодка в мире]

Жан-Пьеру Сонда

[Часть первая]

[1]

Уже три часа как девушка заняла свой пост неподалеку от корабельных верфей, но ей так и не удалось заполучить ни одного клиента. Хотя безнадежным дело совсем не выглядело: хрупкая, с изящными лодыжками и миловидной свежей мордашкой, она казалась довольно привлекательной. В короткой кожаной юбке и с оголенными несмотря на злой северный ветер плечами, она стояла, прислонившись к единственному фонарю, слегка приподняв колено, в классической позе представительниц известной профессии.

Когда начинало накрапывать, она пряталась под козырек склада и замирала там, прижавшись к стене, словно в ожидании расстрела, неподвижная и одеревенелая.

Из единственного окна своей однокомнатной квартиры на четвертом этаже Макс с интересом наблюдал за этими маневрами. Когда дождь усиливался, он испытывал такое острое сострадание, что готов был пригласить девушку к себе.

Он полагал, что это еще одна бедная дуреха, обманутая романтикой морских побережий. Такие часто оказывались в Сан-Франсуа-ле-Моле, понятия не имея о бедствиях, которые обрушились на маленький городок.

Старый морской курорт мог бы по праву называться Портом Бедняков. Некогда залив кишел садками для разведения омаров и устриц. Летом у причалов, где флотилии траулеров разгружали ящики, собиралась огромная толпа. Весь город благоухал рыбой и пивом. Каждый его житель держал свою торговлю и преуспевал. Поговаривали о том, чтобы построить театр, как вдруг на город обрушилась волна катастроф.

Все началось с неизвестного вируса, поразившего устриц. Даже выловленные утром, они оказывались отменной дрянью, когда их вскрывали за обеденными столами. Разоренные производители покинули край, и в ресторанах, специализирующихся на ракушках, начали подавать импортные смеси.

Потом настал черед омаров: их погубило первое же загрязнение мазутом. Они уменьшились до размеров большой креветки и тысячами дохли в садках.

А следом город лишился и целого поколения мелких собственников-рыбаков. Исчезая одна за другой, рыболовные сети уносили с собой волнующий запах морских приливов, выкрики торговцев на утренних аукционах. Туристы стали наезжать реже, вскоре закрыло свои двери казино.

Со временем в сознании отдыхающих за городом прочно закрепилась репутация самой загрязненной зоны в Атлантике. Трейлеры и автобусы делали круг, чтобы обогнуть Сан-Франсуа-ле-Моль, который отныне обозначался на туристических картах мелкими буквами.

Покинутые, во множестве предлагаемые за бесценок жилища оставались по большей части незанятыми и начинали приходить в упадок прежде, чем их снимали за небольшую плату бедняки, стекавшиеся сюда со всего материка.

Единственным, кто поддерживал жизнь порта, был грек Пупаракис, торговец металлоломом, чьи мастерские целыми днями разрезали предназначенные на слом корабли, расплющивая город бесконечным тяжелым грохотом.

Макс был не в силах оторваться от окна — настолько необъяснимым казалось ему поведение девушки. Малолюдность улицы, полное отсутствие интереса к ее персоне со стороны редких прохожих и неприветливость погоды уже давно должны были бы заставить ее сменить место и тактику, но она и не думала покидать свой пост. Появились первые признаки усталости: все чаще она сползала вдоль фонаря и отдыхала полусидя, скрючившись в неудобной, лишенной грации позе.

Небо стало еще темнее, и несколько крупных капель дождя разбились о грязную и скользкую мостовую. Когда девушка побежала к стене напротив, чтобы укрыться, Макс наконец решился. Он натянул куртку и вышел из комнаты, оставив дверь незапертой.

Девушка смотрела на человека, широкими шагами приближавшегося к ней в потоках дождя, черные крылья его куртки хлопали на яростном ветру. Слегка оторопевшая, она по-прежнему вжималась в стену, светлые пряди волос хлестали ее по плечам.

— Пятьсот франков, — произнесла она еле слышно. Макс тотчас же ответил, что это ему не по карману. И добавил:

— Я живу напротив. Пойдемте, я угощу вас кофе, и вы немного согреетесь. Вы же видите, что здесь никого нет.

Девушка колебалась. Макс набросил ей на плечи свою куртку.

— Пойдемте, — сказал он, — небо затянуто до самого моря. Этот ливень раньше чем через час не кончится.

Она согласилась, и они перебежали улицу под проливным дождем. В холле девушка машинально направилась к лифту, но Макс объяснил ей, что тот не работает уже несколько лет.

Наверху, переводя дух после подъема на четвертый этаж, она ненадолго остановилась перед окном. За складами можно было различить обнаженный отливом мол: длинная вереница его почерневших подпорок уходила в пески рейда.

Макс поставил воду для кофе и подошел к стоящей у окна девушке.

— Вы смотрите на мол? Он такой трухлявый, что не сегодня завтра буря унесет его обломки в открытое море.

— В порту нет кораблей, — сказала девушка. — Порт без кораблей — это так грустно…

— Здесь все грустно. Не могу понять, зачем вы сюда приехали.

Она не ответила и обвела взглядом комнату. На столе, среди остатков обеда, переполненных пепельниц и пустых бутылок были разложены словари. Максу едва удалось найти место, чтобы поставить чашки, сахар и пакет молока.

Девушка не знала, что и подумать. Этот тип слишком стар, чтобы сойти за студента. Судя по его круглым очкам и бородке, он мог быть преподавателем или кем-то в этом роде, но тогда почему он занимает столь убогое жилище? Обои пузырились на стенах, облупившийся потолок расползался. Она взяла чашку в ладони и почувствовала, как тепло от фаянса растекается по ее рукам.

— Мне сказали, что здесь проходят сотни рабочих…

— Вы их увидите. Они будут выходить с верфей. В основном узбеки, татары, маньчжуры, несколько малийцев. На них вы бизнес не сделаете.

— Тогда я снижу расценки… Если я сегодня не заполучу первого клиента, я никогда уже этого не сделаю.

Ее слова болезненно отозвались в Максе. Он прекрасно видел, что малышка не имела большого опыта, но никак не ожидал, что она готовилась перейти Рубикон. Изысканный макияж явно был призван скрыть шокирующую молодость ее черт. Она конечно несовершеннолетняя. Должно быть, причиной этого прыжка в пустоту стало большое любовное разочарование, глупое желание мести, вызов. Макс очень хотел помочь девушке, но не имел ни малейшего представления о том, как к этому подступиться. Он сымпровизировал:

— Если вам некуда пойти, вы могли бы отправиться в «Медузу». Тамошняя хозяйка — мой друг. Если вы сошлетесь на меня, она поселит вас и будет кормить столько времени, сколько вы пожелаете.

— Проблема не в деньгах.

— Я так и понял. У вас идея фикс. Лучше бы вам немного успокоиться.

— Когда выходят рабочие?

— Через десять минут.

Она посмотрела в окно. Дождь почти перестал.

— Я должна вернуться туда. Спасибо за кофе.

Макс смотрел ей вслед и был не в силах произнести ни слова. К нему вернулось знакомое чувство беспомощности. События и люди уходили сквозь пальцы, как серый песок рейда, и не в его власти было ни замедлить течение, ни удержать хотя бы несколько крупиц.

Только что прозвучала сирена, и первые рабочие вышли из ворот. Некоторые садились на велосипеды, другие привычным шагом удалялись вдоль причалов. Два здоровых парня в синих робах крутились неподалеку, но приблизиться к девушке не осмеливались. Другие проходили толпой, даже не поворачивая голов.

До того момента, когда белый «ягуар» Константина Пупаракиса внезапно появился в конце причала, Максу казалось, что партия выиграна. Машина замедлила ход и, поравнявшись с фонарем, остановилась. Последовали непродолжительные переговоры вполголоса, и девушка исчезла в «ягуаре», который тут же рванул с места.

Отходя от окна, Макс чувствовал такую тоску, что у него пропало даже желание работать. Он грубо отодвинул словари и поставил на стол бутылку красного алжирского вина, на которую долго смотрел, как на врага, прежде чем вырвать из нее пробку и прильнуть губами к горлышку.

* * *

Тон проживал в одной из мансард «Медузы». Все звали его Капитаном, потому что раньше он был владельцем шаланды и еще потому что он всегда носил синюю морскую фуражку.

Перевозя тысячи тонн в трюмах своего суденышка, он побывал на всех судоходных путях от Роны до Дуная. Смотрители шлюзов очень любили его веселый нрав и луженую глотку, но еще больше им нравилась его жена, немка с золотистыми волосами, трижды избиравшаяся Королевой реки.

Тон крепко работал и неплохо зарабатывал. Он собирался организовать маленькую компанию из трех шаланд, но в один из заходов в порт на Рейне его жена не вернулась на борт. Вскоре он узнал, что она сбежала с баварским судовладельцем, навсегда оставив свой плавучий дом ради настоящего, каменного, с окнами в сад.

Тон не почувствовал ни ревности, ни отчаяния, лишь нечто вроде болезненной неприязни ко всем женщинам планеты. Один только вид юбки выводил его из себя и внушал ему мысль об убийстве. И прежде не слывший трезвенником, он пьянствовал теперь с утра до вечера. Когда он выпивал, его добрый нрав одерживал верх, а кровавые желания отступали.

Однажды вечером в паводок на Верхней Мёзе, когда он приступил ко второй бутылке, его шаланда задела опору моста и затонула меньше чем за десять минут.

Потерпевшего кораблекрушение выловили в стельку пьяным и совершенно невменяемым, что инспекторы страховой компании и не преминули отметить в своем рапорте.

Оказавшись в долгах по гроб жизни — повреждения моста были весьма значительны, — он нанялся матросом к своим прежним конкурентам. Но денег, остававшихся после вычетов, которые страховая компания «Ллойд» наложила на его заработки, только-только хватало на выпивку, а пил он все больше и больше. Сочувствие хозяев улетучивалось, стоило ему покрыть бранью идущую по причалу женщину или когда он бывал слишком пьян, чтобы закрепить канаты на швартовых тумбах.

Однажды с палубы «Красотки Андрии» он помочился на жену смотрителя шлюза, и это тяжкое оскорбление раз и навсегда положило предел его морской карьере.

Он стал бродягой, ворующим иногда на пропитание и выпивку, сиживал в каталажке, не раз подвергался принудительным и абсолютно бесполезным курсам детоксикации.

В товарном вагоне, который он делил с другими бродягами, он впервые услышал разговор о городе бедняков на берегу моря. Месяц спустя он случайно оказался в Сан-Франсуа-ле-Моле.

В муниципалитете его зарегистрировали без лишних вопросов. Ему назначили регулярную помощь при условии, что каждый первый вторник месяца он будет являться в социальную службу.

Тон мог бы дешево снять одну из тех бесчисленных квартир на грани антисанитарии, которых полно было в городе, но поскольку он был не в состоянии взять на себя домашние хлопоты, неизбежные в его положении холостяка, он выбрал пансион в «Медузе». С этого и началась вторая часть его Голгофы.

Старая рыбацкая таверна «Медуза» была одной из немногих, кому удалось пережить гостиничный кризис Сан-Франсуа-ле-Моля. Для этого пришлось снизить цены и расширить перечень услуг. Здесь можно было в полночь заказать рыбный суп или салат из осьминога, снять комнату на час или на год, пить вволю, не опасаясь, что тебя вышвырнут на улицу. В хорошую погоду бывало много желающих позавтракать на террасе. Клиенты платили мало, но зато были всегда.

Хозяйку этого чудом спасшегося заведения звали Гулеттой. Маленькая пышная брюнетка, она не ведала уныния и умела быть приветливой с каждым. Сюда приходили, когда наваливалась хандра, чтобы услышать ее веселый смех, который оживлял зал. Несмотря на загруженность работой, она находила время выслушать жалобы потенциальных самоубийц, рогоносцев, избиваемых женщин. Она угощала их выпивкой, утешала, иногда давала немного денег. Злые языки говорили, что ей особенно нравилось утешать мужчин, независимо оттого, были ли они девственниками или стариками, и что половина мужского населения Сан-Франсуа-ле-Моля прошла через ее комнату на втором этаже.

Вначале Тон с ней не разговаривал. Он поворачивался к ней спиной во время еды и никогда не пил за столом, предпочитая брать бутылки к себе в мансарду, чем слышать ее смех за стойкой. Она была женщиной, то есть одной из тех, кого он страстно ненавидел, даже ее взгляд он выносил с трудом.

Однажды вечером, столкнувшись с ней на лестнице, он вдруг ощутил сильное волнение от запаха ее тела. Взбешенный тем, что испытал это чувство, он заперся на два дня в своей мансарде, отказываясь от еды, поднос с которой обеспокоенная Гулетта ставила перед его дверью.

Он перепробовал все, чтобы забыть ее аромат, чтобы прогнать картинки, которые так отчетливо рисовало его воображение, но ничто не помогало. Желание текло в нем, словно кровь, перелитая от другого человека. И этот человек вызывал в нем отвращение.

Спустя некоторое время Тон посетил хирурга из медицинского центра. Он изложил ему просьбу, которая крайне озадачила врача, — никогда еще ни один пациент не приходил просить о собственной кастрации.

После краткой беседы Тон был препровожден в психиатрическую службу, где его подвергли обследованию. Отпуская его, врачи объяснили, что для подобной операции нет никаких оснований, и дали совет пройти новый курс детоксикации.

В итоге он вернулся в «Медузу» целым и невредимым, чтобы вновь оказаться во власти тайных и безнадежных мук. Идея собрать чемоданы и отправиться на поиски нового логова, конечно, приходила ему в голову, но он знал, что в черте города не найдет ничего столь же удобного и доступного. Если не считать мучительного присутствия Гулетты, «Медуза» была вполне мирной гаванью. Пособие, выплачиваемое инспектором социальной службы, позволяло ему жить здесь без особых хлопот, пусть иногда он и вынужден был пропускать обеды, чтобы расплатиться за выпивку.

Так он и жил, разрываясь между своим отвращением к Гулетте и неодолимым желанием, которое она ему внушала. Даже сон не давал ему передышки, поскольку хозяйка таверны неотступно преследовала его в сновидениях, всякий раз обнажаясь и приглашая его к откровенным экзерсисам.

Просыпаясь, Тон сдабривал свой кофе успокоительными средствами в надежде смягчить чувственное влечение. Он складывал в пакет бутылки, бинокль, краюху хлеба, несколько оставшихся от ужина кружков колбасы. Боясь столкнуться с Гулеттой, тихонько спускался по лестнице и удирал из «Медузы», как вор.

Такие дни он неизменно проводил возле верфей Пупаракиса. Заткнув уши ватой, чтобы не слышать грохота, он без устали смотрел на большие грузовые суда, расчленяемые газовыми резаками. Когда снимали листовое железо, которое тяжелые подъемные краны переносили по воздуху, обнажался стальной, разъеденный ржавчиной остов, и корпуса кораблей становились похожими на огромные, словно выкопанные из песков, красные скелеты.

Иногда буксиры приводили к причалу старый военный корабль, фрегат или миноносец с уже снятыми пушками. Казалось, эти покинутые экипажем суда пытались сбежать со скотобойни и отчаянно тянули за канаты, чтобы вырваться в открытое море.

Здесь же разрезали стальные баржи большого тоннажа, прибуксированные вдоль побережья с какого-нибудь канала. Часто это бывали рудовозы, корабли без души, без собственной истории, на которых никогда не ночуют. Наблюдать, как их разрезают на куски, доставляло Тону особое удовольствие.

Когда шел дождь, он укрывался в заброшенном пакгаузе, высившемся в центре пустыря. Находясь в метрах пятистах от верфей, он мог следить за происходящим только в бинокль, но зато получал возможность вынуть наконец из ушей ватные шарики.

В тот день после полудня непрерывно лил дождь. Тон коротал время в пакгаузе. Он опустошил три бутылки и заснул, положив голову на пакет. К счастью, Гулетте не удалось пробраться в его сны. На сей раз он видел свою последнюю шаланду «Свет Севера» и ялик из старого можжевельника, который он водил по каналам Голландии.

Какие-то крики прервали его безмятежное плавание, — крики женщины, доносящиеся издалека. Он приблизился к своему наблюдательному пункту, но на всем пространстве пустыря никакого движения не заметил. Рабочие уже покинули верфи: подъемные краны стояли неподвижно, не видно было и снопов искр от газовых резаков.

После минутной тишины крики возобновились, на сей раз громче. Звук, похоже, доносился с задворков пакгауза, скрытых от Тона глухой, без отверстий, стеной. Тон вышел, обогнул строение и осторожно выглянул из-за угла, стараясь держаться в тени.

Он узнал белый «ягуар» Пупаракиса, стоявший с распахнутой дверцей. В нескольких метрах от него девушка как будто вытирала платком глаза. Пупаракис говорил с ней тихо и вкрадчиво, девушка делала вид, что направляется к «ягуару», а затем вдруг с криками кидалась прочь. Тогда грек ловил ее, уговаривал, гладил ее руки, волосы, и все повторялось сначала.

Эта девушка, кажется, сама не знала, чего хочет, и на месте Пупаракиса Тон уже отвесил бы ей пару оплеух. Но грек выказывал мягкость, плохо вяжущуюся с закрепившейся за ним репутацией человека грубого и жестокого. Его терпеливость была вознаграждена: девушка бросилась в его объятия, и они вернулись к «ягуару», прижимаясь друг к другу.

Тон наперед знал все, что будет происходить дальше, и потому предпочел ретироваться. Он сложил вещи, взял бинокль и нетвердым шагом двинулся в сторону «Медузы».

[2]

Пиу возвратилась из столицы разбитая. Агентство опять сделало целую серию фотографий, пообещав пригласить ее в ближайшее время на новый кастинг. Но перед тем как вернуть портфолио, директор дал понять, что у нее недостаточно рельефно проступают ключицы и что ей следовало бы еще немного похудеть.

Она опять не притронулась к еде, которую Жиль приготовил к ее возвращению, хотя пища была легкой: салат из грибов, сдобренный йогуртом и лимоном, жареное филе окуня, молодой кресс-салат.

Но Жилю удалось напоить ее свежим ананасовым соком перед тем как уложить в постель, где она осталась лежать с широко открытыми глазами, потерявшись в своих грезах о легких шелках и струящихся атласах.

Все началось три года назад, во время любительского показа мод, организованного в Шанон-ле-Бан. Пиу выступала там как манекенщица в числе других кандидаток, от которых требовалась скорее готовность к участию, чем соответствие строгим стандартам.

Она представила поочередно два платья, английский костюм, пляжный ансамбль, каждый раз испытывая потрясающее и незнакомое доселе чувство. Она вдруг открыла, что ее тело может дышать только под жаркими взглядами. Между тем зрители разглядывали не его, а те наряды, в которых оно являлось на несколько секунд, меняясь снова и снова, до тех пор, пока не гасли прожекторы.

Эти мгновенные метаморфозы приводили Пиу в ни с чем не сравнимое волнение. Она не была больше только собой: она становилась многоликой. В ее власти было почувствовать себя всеми женщинами сразу. А платья, которые она надевала на голое тело, становились прибежищем ее души, новой плотью, той, которую она с тайным сладострастием дарила невидимой публике.

К несчастью, она получила специальный приз в своей категории. В этом скромном триумфе ей увиделся счастливый знак судьбы, и она решила предложить себя агентствам.

Жиль ничего не сделал, чтобы воспрепятствовать этим планам. Однако он сомневался в их осуществимости. Пиу, которой недавно исполнилось двадцать, была изящна и привлекательна, но ее красота не имела ничего общего с красотой тех девушек, что царили на обложках журналов и были вылеплены словно по одному совершенному образцу.

Они затянули пояса, чтобы собрать денег на путешествие в столицу и оплатить две ночи в отеле.

Пиу вернулась сильно разочарованная. Из девяти агентств, в которых она побывала, только одно согласилось ею заняться, но потребовало значительной предоплаты для изготовления портфолио. Ей рекомендовали диету, и к первой съемке она должна была сбросить по меньшей мере восемь килограммов.

Жиль нашел работу на несколько часов в день. Он мыл по ночам посуду в «Медузе» и все, что получал, откладывал на оплату агентства и покупку дорогих продуктов ее диеты, в то время как пособия уходили на обычные траты. Но и с этими заработками ему пришлось бы года два полоскать руки в жирной воде, прежде чем удалось бы собрать сумму, которую запросило агентство.

И вот однажды вечером, вместо того чтобы отправиться в «Медузу», он угнал машину, преодолел на ней расстояние в сто пятьдесят километров и остановился на площади одного небольшого респектабельного поселка. Утром он купил в магазине игрушек латунный револьвер и пару колготок у продавца галантереи. Затем он припарковал автомобиль перед входом в местный банк.

На следующий день он возвращался в Сан-Франсуа-ле-Моль поездом, держа на коленях набитый добычей пластиковый пакет. Он еще не оправился от страха, его мутило, и ему пришлось не единожды бегать в конец вагона в туалет, каждый раз беря с собой пакет, ручки которого грозили вот-вот оторваться.

Пиу ни о чем его не спросила. Она недоверчиво смотрела на банковские билеты. Ими можно было десять раз расплатиться с агентством. Жиль сказал ей только:

— Постарайся их растянуть. Других не будет.

Диеты Пиу становились все более суровыми. В агентстве всякий раз находили, что на ее костях еще слишком много мяса. Директор отводил ее в сторону, рассматривая фотографии.

— Пока не получается. Слишком округло, слишком овально. Мода принадлежит строгим углам, абсолютному духу…

Пиу весила теперь всего сорок три килограмма и продолжала сокращать калории. Что касается Жиля, то он взял в привычку поглощать блюда, которые она оставляла нетронутыми. Когда ее не было, он утешался тем, что опустошал холодильник. С каждым месяцем он округлялся все больше и вскоре пополнил ряды толстяков. Каждый ливр[1], который теряла Пиу, казалось, перетекал в ее мужа, следуя некоему закону равновесия, который сделал из них самую негармоничную пару в Сан-Франсуа-ле-Моле.

* * *

Как только жена уснула, Жиль отправился в «Медузу». Он продолжал мыть посуду, так как денежный запас, выделенный на мечту Пиу, наполовину истаял, а изысканная пища и косметика требовали кругленьких сумм.

В зале еще были посетители, которых бодро обслуживала неутомимая Гулетта. Жиль снял с крюка в кухонном шкафу свой передник и тотчас же принялся за мытье посуды. Больше всего он боялся этих маленьких глиняных мисок, в которых подавали рыбный суп. Пюре из помидоров, айоли с красным перцем и тертый сыр неизменно покрывали коркой дно, которое приходилось отчищать металлической мочалкой. С тех пор как его пальцы сделались похожими на сосиски, мытье стало отнимать у него непомерно много времени. Порой ему случалось уронить миску. Как по волшебству, именно тогда и возникала на кухне Гулетта. Без единого упрека она помогала ему собрать осколки и даже шутила, чтобы его ободрить. Но в этот вечер, принеся поднос с посудой, она не выглядела веселой.

Она рассказала, что после полудня к ней заходил налоговый инспектор. Малопривлекательный персонаж. Пролистывая счета и кассовую книгу, он не проронил ни слова. Он унес все в картонной коробке, сказав только, что зайдет в конце недели. Тип показался ей откровенно неприятным, Гулетта была расстроена.

Жиль прекратил тереть дно кастрюли и посмотрел на хозяйку, сдвинув брови.

— Не тревожьтесь, хозяйка, для таких людей недовольный вид — часть их работы.

— Не зови меня хозяйкой, Жиль, говори мне просто Гулетта, как все. И еще, прекрати говорить мне «вы».

Повысив голос, она пошла против своей натуры, но прозвучало это фальшиво. Жиль наблюдал за ней украдкой, пока она составляла посуду в бак для полоскания. Он подумал, что, увидев ее полные руки, округлые плечи и бедра, теснящие белый передник, директор агентства непременно посадил бы эту женщину на черствый хлеб и воду до конца ее дней. Он с грустью вспомнил то время, когда груди Пиу выпирали из ее корсажа, круглые и сияющие, как два солнца. Теперь они были похожи на два маленьких сухих и невзрачных плода. Ее бедра и грудь больше не составляли контраста талии, а на тощей шее проглядывали натянутые вены, похожие на тетиву арбалета. Что они сделали с его бедной Пиу?! Иногда у него возникало желание пойти в агентство, устроить там разгром, схватить директора за галстук. Но он знал, что Пиу никогда бы не простила ему подобного предательства.

* * *

Макс, с тех пор как опять начал пить, занимался не больше двух-трех часов в день. Он вставал около полудня, заваривал крепкий кофе и склонялся над словарями. Когда желудок давал о себе знать, он готовил яичницу с салом или открывал банку сардин. Его рабочий день заканчивался с первым глотком вина.

Во второй половине дня, если не было дождя, он отправлялся на прогулку в старый порт, играл, потягивая пиво, в шахматы на террасе «Медузы», прохаживался перед витриной единственного книжного магазина. Он никогда не видел там интересных книг или хороших словарей; только бестселлеры, автобиографии звезд или наспех переведенный американский ширпотреб. Иногда он покупал «Атлантический курьер», который уносил к себе, чтобы скоротать вечер под бутылочку капустной самогонки, купленной у Бетуна, подпольного винокура с улицы Муан.

Тем вечером заголовки газеты плясали у него перед глазами. Он с трудом различал фотографии в статьях. Он лег, не раздеваясь, на диван и погрузился в глубокий сон.

Снились Максу всегда только слова — всепоглощающая страсть его жизни. Декорация его кошмаров была всегда одинакова: высокие груды словарей подобно крепостным стенам вставали вокруг, заставляя его вертеться по кругу и топтать ногами тысячи печатных страниц. Его подошвы приклеивались к свежей краске, пальцы становились черными и липкими. Он видел, как пугливо, одно за другим, исчезали стада слов, преследуемые оголтелыми сворами. Самые старые и усталые плелись сзади и неизбежно попадали в кольцо хищников. Макс был свидетелем их медленного умерщвления, отмеченного силлабическими хрипами и струями горячей краски. Едва они превращались в скелеты, как тотчас на их место в утробе стада рождались другие слова, оглушенные и неловкие, на хрупких неуклюжих ножках, вязнущих в бумажной перине. В мгновение ока они прятались по страницам словарей, где Макс и преследовал их, никогда, впрочем, не узнавая.

Иногда самому упрямому слову удавалось выжить после схватки с хищниками. Измотав своим сопротивлением нападающих, искалеченное и окровавленное, извиваясь, словно разрубленная змея, оно ползло из последних сил к подножию картонной стены, безуспешно ища своих.

Чтобы избавиться от утренней мигрени, Макс приправил кофе черным перцем и корицей. Он пил его маленькими глотками, рассеянно пробегая газетные колонки, и вдруг наткнулся на снимок, поразивший его как гром среди ясного неба. Он сразу узнал девушку у фонаря, несмотря на то что она была без макияжа и с другой прической.

Статья на два столбца сообщала о бегстве подростка. Ее звали Ким, три дня тому назад она сбежала из клиники. Это была дочь финансового магната, и родители обещали вознаграждение всем, кто располагал о ней серьезной информацией.

Макс сделал глубокий вдох. Впервые судьба преподнесла ему неожиданный подарок. В сильном возбуждении он налил себе целый стакан спиртного. Но отодвинул его и поставил воду, чтобы сделать еще кофе. Затем он записал телефон редакции и имя журналиста — Мишель Ленуар.

Был такой Александр Ленуар, парижский археолог времен Великой французской революции, а еще — Этьен Ленуар, запатентовавший одно важное изобретение, но Макс уже не помнил, какое именно. Предохранительный клапан? Пневмодвигатель? Имена собственные не входили в империю слов, но все же он навещал их иногда из чистой симпатии. Он открыл словарь, нашел статью «Ленуар Этьен (1822–1900)» и прочел: «Газовый двигатель, действующий за счет расширения продуктов горения газовоздушной смеси, воспламеняемой электрической искрой. Предшественник двигателя внутреннего сгорания». Макс мог бы об этом и помнить. Всему виной то дешевое пойло, которое разрушало его память. Он дал себе слово, что если получит вознаграждение, то раз и навсегда бросит пить.

Часом позже он отправился на поиски телефонной будки, уцелевшей от вандалов.

* * *

Жиль открыл глаза и увидел потолок чужой комнаты. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло.

Рядом с ним спала Гулетта. Плечи ее были обнажены, нежно изогнутая рука покоилась на простыне. Свет едва пробивался. Было, вероятно, не больше шести. Жиль осторожно опустил ноги на пол. Из-за внушительного живота надевать носки становилось все труднее. Угрызения совести, которые он испытал, поднимаясь наверх вслед за Гулеттой, рассеялись, но он боялся, что в его отсутствие Пиу могла проснуться. Иногда она вставала ночью, чтобы пролистать это дрянное портфолио. Если так оно и случилось, он просто скажет, что его ждала гора посуды, груда испачканных рыбным супом мисок, жирные стаканы.

Он хотел было освежиться, чтобы смыть с тела запахи ночи, но в комнате не оказалось раковины. Одеться бесшумно не удалось: половицы под его весом нещадно скрипели. Гулетта открыла один глаз, повернулась на бок, свесив при этом ногу, и тотчас снова заснула.

Жиль бесшумно закрыл за собой дверь. На лестнице было еще темно, и он щелкнул выключателем. Развалившийся на ступеньке Тон, казалось, поджидал его.

— Привет, Капитан!

— Привет, Жиль. Ну и какова она, эта шлюха Гулетта?

— Дайте мне пройти, Капитан, я спешу.

— Спешишь? Боишься, что Пиу будет тебя попрекать? Я расскажу ей, чем ты занимаешься со своей хозяйкой, толстый боров!

Он был в стельку пьян, и ему с трудом удалось подняться. Жиль попытался пройти, но, несмотря на свои внушительные габариты, оказался распластанным по стене, как афиша.

— Туша, тюлень моржовый! Скажи мне, как она в постели, эта навозная куча, чтоб я мог всем рассказать. Ты не расплющил ее в лепешку своим весом? Как тебе удалось влезть на нее, бегемот? Крыса помойная!

— Почему бы вам самому, Капитан, не проверить на досуге то, о чем вы спрашиваете? У вас есть все шансы.

— Никогда больше не лягу с женщиной, лучше сдохнуть!

— А стоило бы попробовать. Тем более что Гулетте вы, кажется, нравитесь.

— Она сама тебе это сказала?

— Точно.

— Что именно она говорила?

— Она сказала, что на месте вашей жены никогда бы не сбежала с другим.

— А? — произнес Тон, разжимая стальные объятия.

Его глаза изменили цвет и заблестели. Жиль воспользовался этим, чтобы, проскользнув вдоль стены, пуститься наутек. Тон окликнул его:

— Эй, Жиль!

— Да, Капитан?

— Я тут в сердцах наговорил лишнего.

— Я ничего не слышал, — бросил Жиль, сбегая вниз по лестнице.

Над утренним морем тянулась синеватая дымка. Как всегда во время отлива, воздух был пропитан запахом мазута, но чаек, кружащихся над эстакадой, это, похоже, не смущало.

Добравшись до дома, Жиль с трудом переводил дыхание. Он вытер лицо, пригладил всклокоченные волосы и подождал несколько минут, прежде чем толкнуть дверь комнаты.

Пиу спала на спине, слегка приоткрыв рот. Ее тощие руки покоились крест-накрест, как ветви мертвого дерева. Кожа на запястьях была прозрачной.

На подушке виднелось широкое желтое пятно. Из чего Жиль заключил, что желудок Пиу уже не справляется даже с ананасовым соком.

Не раздеваясь, он растянулся на кровати, положив руку на ее выступающие позвонки, которые раздвигались при каждом вдохе. Отныне он будет возле нее днем и ночью, он поможет ей восстановить силы, даже если ему придется кормить ее из клюва, как птенчика.

Он слышал о больных анорексией, которые выбрасываются из окна или бьются головой о стену, когда в них насильно пытаются втолкнуть немного пищи. Ничего подобного с Пиу не произойдет, потому что он не покинет ее ни на секунду.

Аромат Гулетты, который еще хранили его руки и член, разливался по комнате. Тело Пиу, словно сохнущее дерево, лишенное жизненных токов, никаких запахов не источало.

[3]

Макс терял терпение, стоя у телефонной будки. Перед ним были еще три человека, которые могли вконец доконать и без того уже ветхий-от частого использования аппарат. Он оставил очередь и быстрым шагом направился к старому порту, решив позвонить из книжного магазина.

Дойдя до городских зданий, он вдруг вспомнил, что сегодня первый вторник месяца и что он пропустил встречу с инспектором. Эта рассеянность на месяц лишит его дотаций, а может быть, повлечет за собой и временное исключение из списков.

Социальный инспектор, которого в Сан-Франсуа-ле-Моле все называли надзирателем над бедными, несмотря на вводившую в заблуждение обходительность, управлял делами железной рукой. Трудно было понять, почему он вызывал все неимущее население к определенной дате, строго вменяя в обязанность записываться до девяти часов. Многие из тех, что получали пособие, не успевали пройти до полудня и, чтобы наконец попасть на прием, вынуждены были приходить снова и снова. Но ожидание укрощает бедняков; оно делает их смирными и послушными, напоминая им об их зависимости и о ценности потерянного времени.

Собственно сам визит занимал не более двух минут. Бесстрастным голосом инспектор задавал несколько вопросов, требовал квитанции о найме жилья, об оплате электричества и газа, цепко улавливая малейший признак высокомерия. К нему ни в коем случае нельзя было являться с желтыми от никотина пальцами, так как он сразу вычитал стоимость тридцати пачек сигарет из суммы пособия. Пьянчужкам перед походом к инспектору лучше было не пить вовсе или съесть дольку чеснока, если они перебрали накануне. Малейший намек на запах алкоголя оборачивался для них направлением в службу медицинской помощи, где они были обречены на новый ожидания в коридорах.

Небо хмурилось, вот-вот грозил начаться дождь. Макс припустил бегом. В двух шагах от книжного магазина, при переходе улицы его сбил мчащийся на всех парах грузовик транспортного агентства. Макс ударился о капот, очки с него слетели; когда он упал на мостовую, на нем был только один ботинок.

* * *

Константин Пупаракис только что осуществил сделку всей своей жизни. Он купил на вес по смехотворной цене подводную лодку типа «Тобольск», от которой хотело избавиться русское военное командование.

Прежде чем заняться строительством атомных судов, Советский Союз спустил на воду три боевых дизельных корабля. Перед инженерами стояла задача обеспечить повышенную автономность и создать для экипажей достаточно жизненного пространства, которого обычно не хватает на подводных лодках. Исследования показали, что теснота помещений и условия постоянной скученности ослабляют моральный дух моряков и снижают их боеспособность, особенно во время длительных плаваний. Русские хотели решить проблему за счет увеличения размеров кают и жилых отсеков. Каждый человек получил свою койку, полку и шкафчик. Были увеличены санузлы, а столовая превращена в настоящую обеденную залу; появилось даже просторное помещение, предназначенное для спорта и отдыха.

Эти уступки комфорту не должны были оказаться в ущерб ни качеству боевого снаряжения, ни запасам мазута, чем и объясняются чрезмерные габариты и вес судов этого типа.

Первый такой корабль остался лежать на дне после подводных испытаний, второй сгинул в районе Новосибирских островов. Производство лодок типа «Тобольск» было прекращено, и русские инженеры вернулись к принципу ограниченного пространства.

«Саратов», единственный выживший из этого типа субмарин, вот уже несколько десятилетий стоял на приколе водном из портов Балтийского моря. С некоторых пор русские хотели его продать, но не находили покупателя. Буксировка монстра длиной в сто шестьдесят метров заставляла чесать затылки торговцев металлоломом из разных частей света, включая поляков, которым, в отличие от остальных, не требовалось преодолевать значительных расстояний.

Русские, нуждавшиеся в валюте, постоянно снижали цену «Саратова». Чтобы осмотреть подводную лодку, Пупаракис совершил путешествие на Балтику. Он отметил, что специальная высокопрочная сталь была очень хорошего качества и что кислородным резакам она, скорее всего, окажется не по зубам. Если он добьется сделки, ему придется запустить лазерный резак. Он передал свое предложение в адмиралтейство, обещая заплатить долларами в момент отправки. Русские поколебались, тщетно попытались торговаться и закончили тем, что уступили.

Получив необходимые разрешения, Пупаракис снарядил флотилию из четырех мощных буксирных судов и назначил руководить маневрами «Саратова» узбека Сиума, своего лучшего механика. Сиум, который раньше работал на японских морских верфях, имел солидный опыт по части подводных лодок. Займи операция даже год, она все равно принесла бы целое состояние. Однако события развивались гораздо быстрее, чем предполагалось. Конвой шел уже вдоль датских берегов.

Каждое утро в десять часов Пупаракис получал радиограмму с буксирного судна «Константин». Затем он обходил верфи и беседовал с мастерами. Рабочие в его присутствии не поднимали глаз, но он подозревал, что металлорезчики безнаказанно наблюдают за ним из-под сварочных масок.

С тех пор как он встретил малышку, он чувствовал себя помолодевшим лет на тридцать, и удача не переставала улыбаться ему. Сегодня вечером, чтобы отпраздновать хорошие новости, он принесет ей несколько дюжин роз и, может быть, какое-нибудь украшение, если выкроит время заехать в подходящий город, так как в Сан-Франсуа-ле-Моле можно найти только стеклянные безделушки и позолоченную латунь.

Он с удовольствием сводил бы ее в ресторан в Шанон-ле-Бан, но теперь, когда стало известно, кто она, он опасался показываться с ней на публике.

Сажая ее в свой «ягуар», он видел, что она не из бедных, но не мог и на секунду предположить, что ее папаша — магнат стоимостью в три миллиарда. Она уже пять дней сидела взаперти на вилле, когда он неожиданно обнаружил статью в газете. Его первой реакцией было желание вернуть ее родителям, извинившись за неприятный инцидент. Но он уже не мог без нее обходиться.

Он долго размышлял, прежде чем принял решение тайно держать Ким у себя до ее совершеннолетия. А потом жениться на ней на глазах у всего мира. Дожидаясь своего часа, ему придется быть осторожным, придется остерегаться всех, включая собственных слуг. Обвинение в незаконном лишении свободы, совращении, а может быть, и в изнасиловании несовершеннолетней поставило бы крест на его головокружительной карьере.

* * *

Ровно в полдень Тон вошел в зал, чтобы позавтракать. На нем были чистые рубашка и пуловер. Борода и баки — аккуратно подстрижены. Вероятно, он принял душ, так как вокруг него распространялся приятный аромат лаванды, а зачесанные назад волосы были еще влажными.

Он выбрал столик под часами и сел спиной к стене, так чтобы иметь возможность видеть весь зал и наблюдать за перемещениями Гулетты.

Когда она подошла, чтобы принять у него заказ, он посмотрел ей прямо в глаза и сказал что-то любезное. Гулетта, привыкшая изо дня вдень видеть, как он быстро проскальзывает мимо нее по лестнице, что-то невнятно бормоча себе под нос вместо приветствия, недоумевала: какая благословенная муха укусила нынче этого одинокого медведя?

— Что это, морской паштет с травами?

— Паштет из трески и креветок с базиликом и луком-татаркой.

— Это вкусно?

— Конечно!

— Тогда я беру. А еще кусок яблочного пирога и кофе… А он точно старый, ваш старый кальвадос?

— Клянусь честью, ему столько же лет, сколько и мне.

— Ну тогда он слишком молод. Лучше подайте-ка мне хорошего коньяку.

Она постелила бумажную скатерть и разложила приборы, принесла бутылку розового вина во льду и корзиночку с хлебом, совершив таким образом три визита к столику Тона, который всякий раз обращал к ней глуповато-печальную улыбку.

Покончив с едой, он заказал еще два коньяка, а затем все послеобеденное время пил черный кофе, только однажды отлучившись со своего поста, чтобы сходить в туалет. Это был первый случай, когда он не взял пакет и не отправился бесцельно бродить по верфям.

Гулетта тревожилась. Капитан только что за несколько часов спустил деньги, на которые ему обычно удавалось прожить неделю, и она опасалась, как бы у него не возникло проблем. Посчитав сумму, она взяла коньяк на себя и забыла про два кофе. Тон уплатил по счету, не дрогнув ни одним мускулом, и поднялся в мансарду.

Ровно в восемь он вновь занял место за тем же столиком и заказал ужин из четырех блюд. Гулетта начинала задаваться вопросом, не выиграл ли он часом на скачках «четверной экспресс»? Она не обратила внимания ни на его настойчивые взгляды, ни на скромный букетик сухих цветов, который он украдкой положил на ее стойку.

* * *

Квартиру невозможно было узнать. Всюду теперь стояли растения и цветы в горшках, образовавшие нечто вроде многоярусного сада. Маленький керамический фонтан с успокаивающим журчанием низвергал каскад прозрачной воды. Были даже цветущие в неглубоких сосудах водяные лютики.

Жилю пришлось позаимствовать денег из резерва, чтобы произвести это переустройство. Он раздобыл также тонкую армянскую ароматическую бумагу, которая тлела по углам комнаты, и книгу по уходу за больными анорексией, из которой он почерпнул лишь то, что Пиу предстоят большие страдания.

В первый день Пиу рвало все утро. Она то умоляла Жиля не кормить ее насильно, то принималась осыпать его ругательствами, обвиняя в недостатке любви и сострадания.

Поскольку она была не в состоянии глотать твердую пищу, Жиль готовил ей мясные бульоны, овощные и фруктовые соки, которые потом, наполнив ими пластиковую бутылку, вливал в нее силой. Чаще всего она выплевывала питье ему в лицо, но при этом все же поглощала достаточно, чтобы избежать истощения.

В моменты острого кризиса Жиль готовил ей теплую ванну, относил ее туда на руках и опускал в воду. Он обтирал ей губкой затылок, плечи, лодыжки. Пиу закрывала глазам дышала спокойнее. Вода расслабляла ее, снимая напряжение натянутых, словно тетива, нервов.

Три дня подряд Жиль ухаживал за ней без передышки. Раньше, когда он уходил за продуктами и растениями, ему не оставалось ничего другого, как привязывать ее к поперечинам кровати. Но теперь, до окончания курса лечения, он не оставит ее ни на минуту.

Он больше не спускался за почтой, не шел открывать, когда звонили снизу. Переговорное устройство уже давно не работало, и чтобы открыть дверь подъезда, ему пришлось бы спускаться с пятого этажа, оставив Пиу без присмотра или вновь привязав ее, что было для него невыносимо.

* * *

Ким пыталась представить, какая погода снаружи. Пупаракис поселил ее на вилле в единственной комнате без окон, некогда служившей прачечной, а ныне с большими затратами переоборудованной, и она жила постоянно при искусственном освещении. Скорее всего, шел дождь. С тех пор как она оказалась в Сан-Франсуа-ле-Моле, она видела только дождь и туман.

Пупаракис вот-вот вернется с верфей. Он принесет ей еще одно платье, которое попросит примерить, прежде чем проведет ее наверх в гостиную и нальет шампанского.

По отношению к греку она испытывала противоречивые чувства, менявшиеся каждую минуту. Иногда он ее забавлял: он вел себя с ней как с настоящей женщиной, но она сердилась на него за то, что он украл у нее ее месть.

Прежде чем задумать и осуществить побег из клиники, она долго размышляла о самом большом оскорблении, которое могла бы нанести родителям. Мысль продавать свое тело за гроши казалась ей хорошей. Но не лишь бы кому. Она решила, что будет отдаваться рабочим, предпочтительно иммигрантам, парням с черными ногтями, пахнущим отработанной смазкой и потом. А когда бы вышли на ее след, вне всяких сомнений, желтая пресса раздула бы грандиозный скандал. Дочь биржевого короля — проститутка в рабочих кварталах города бедняков! Она бы не преминула подкинуть журналистам ряд пикантных подробностей. Ее мать от этого никогда бы не оправилась. Конечно, они постарались бы снова поместить ее в психиатрическую лечебницу, но, заручившись поддержкой прессы, на этот раз она, по крайней мере, могла бы защищаться.

А потом вдруг появился белый «ягуар», и Ким продалась мужчине такому же богатому, как ее отец, что значительно уменьшало тяжесть оскорбления. Отдаться типу, который покупает корабли в пять тысяч тонн, совсем не то же самое, что быть оскверненной грязным бедняком, — так, по крайней мере, должны были думать ее родители.

Она жила с ним уже несколько дней, получая тысячу франков за ночь. Константин находил эту сумму ничтожной, уверяя девушку, что она стоит гораздо больше. Она назвалась чужим именем и была для него Ниной. Он хотел поразить ее своим образом жизни, размерами своей виллы, своими слугами. Она уже была готова уйти от него украдкой, когда он случайно наткнулся на статью в «Атлантическом курьере».

После минутной паники он дол го беседовал с ней и предложил по достижении совершеннолетия выйти за него замуж. Оттого что он узнал, кем она была на самом деле, его возбуждение, кажется, только возросло, но он продолжал звать ее Ниной, словно не хотел окончательно порывать связь с незнакомкой, подобранной на панели.

Ким не знала, что ему ответить. Константин просил ее подумать как следует. В ожидании решения он держал ее пленницей в золоченой клетке, навещая каждый вечер, одевая в шелка и драгоценности, стоимость которых значительно возросла с тех пор, как он узнал о ее происхождении. Он начал говорить ей «вы».

Ким старалась не смотреть на него. Даже когда он наряжался в смокинг, его красный лоснящийся нос, тяжелый квадратный подбородок, его большие руки грузчика производили впечатление грубой вульгарности, скрытой необузданности. Но его низкий, мелодичный, с глубокими интонациями голос звучал как музыка. Ким часто слушала его, закрыв глаза.

На вид грубый и неотесанный, Константин Пупаракис не был, однако, лишен проницательности. Он не только хорошо сознавал свои недостатки, но и умел пользоваться своими достоинствами. В постели он заботился о том, чтобы вовремя погасить свет, а прежде чем подступиться к Ким, нежно шептал ей что-то на ухо. Он пользовался своим голосом так, как заклинатель змей пользуется флейтой.

Груз лет и та каторжная жизнь, которую он вел, подточили его темперамент. Две ночи из трех он довольствовался только ласками. Ким предпочитала жадность тяжелых лап, гладящих ее тело, тем минутам исступления, когда, отдуваясь, как кит, он едва не расплющивал ее своей массой.

Ни за что на свете она не вышла бы замуж за этого человека. Она полагала, что рано или поздно ей представится случай вырваться на свободу.

Аму, слуга-татарин, который приносил ей еду, был, вероятно, немногим ее старше. Тяжелый лошадиный хвост, перехваченный медным ободком, начинался на макушке его коротко остриженной головы и ниспадал до самых ягодиц. Он был одновременно ее стражником и ее слугой, изъяснялся на плохом французском, но, кажется, понимал все, что ему говорили. Когда она звонила в колокольчик, он появлялся так быстро, что у нее закрадывалась мысль, не стоит ли он все время за запертой дверью. Она лелеяла надежду сделать из него союзника и несколько раз предпринимала попытки обольстить его. Едва заслышав поворот ключа в замочной скважине, она полуобнаженной вытягивалась на кровати, но слуга оставался равнодушным к этим провокациям. В глубине его глаз таился черный ледник.

А впрочем, она переносила свое положение пленницы со спокойным смирением и отчасти с любопытством. Она привыкла сидеть взаперти в условиях, гораздо менее выносимых. Ей вспомнилось лицо матери, то притворно измученное лицо, которое мать надевала как маску, когда приходила к ней в клинику.

Она вновь задрожала от ярости, сжимая маленькие кулачки, и взгляд ее затуманился слезами. Она не видела, как в комнату вошел Константин и наклонился к ней, держа в руках подарки.

[4]

Макс отделался тремя переломами и бесчисленными ушибами. Правая локтевая и обе больших берцовых кости были сломаны при ударе о землю.

Прикованный из-за своего гипса к больничной койке, он больше всего страдал от отсутствия спиртного, на которое обрек его этот вынужденный «курс детоксикации».

В полудреме перед ним часто возникало лицо той девушки у фонаря. Скорее всего, ее уже нашли и вернули родителям. Со смутной горечью он думал о том, что в который раз безвозвратно упустил возможность принять участие в происходящем. Словно прозрачный фантом он проходил среди людей, никак не участвуя в их судьбах.

Из глубин его тоски время от времени вдруг всплывало забытое слово. «Juc»[2] занимал его мысли все утро. Он старался вспомнить, при каких обстоятельствах это слово, похожее на хлопок, отделилось от общего стада. Оно встречалось уже в творениях Фюретьера[3], пережило несколько изданий академического словаря и фигурировало, сведенное до положения синонима, еще в словарях начала века. А потом оно было навсегда вытеснено из рубрик более толстым и мускулистым братом. «Juchoir»[4] возвышался отныне посреди птичьих дворов, не имея соперников. Больше ни один писатель не употреблял это погибшее слово, единственный слог которого воскрешал в памяти крик птицы. «Juc», «joc», «jocasse»[5]… «jac», «jacasse»[6]… Макс размышлял о долгой братоубийственной войне, которую вели между собой слова, войне еще более жестокой, чем нападения хищников и нашествия врагов.

В конце недели к нему зашла дама из социальной службы. Она мельком взглянула на ночной столик. Не было ни апельсина, ни винограда, только предписанная бутылка минеральной воды. Она спросила Макса, не желает ли он кого-нибудь известить. Он дал ей адрес Жиля.

— Он ваш родственник?

— Да, — солгал Макс.

— У него есть телефон?

— Не думаю.

Некоторое время спустя дама сообщила Максу, что несколько раз заезжала на улицу Салин, но, так никого и не застав, бросила в почтовый ящик записку.

В воскресенье, во второй половине дня, к Максу все же пришел посетитель. Бритоголовый человек, похожий на борца, водрузил на стол пакет печенья. Металлические кольца свисали с его губ, веки ноздрей, отчего его лицо походило на футляр для ключей. Его звали Буффало, и Макс его недолюбливал, потому что тот коллекционировал нацистские эмблемы и постоянно искал повода для ссоры с рабочими Пупаракиса. Но это был сильный противник в шахматной игре, и Макс частенько сходился с ним в жестокой схватке на террасе «Медузы».

— Черт побери, Макс! А я тут все ломал голову, куда это ты подевался. Хорошо, водила из транспортного агентства просветил. Говорят, ты кинулся ему под колеса, как слепой.

Он присвистнул, осматривая гипсовые повязки.

— Спасибо, что зашел, — сказал Макс.

— Нормалек. Смотри, что я тебе принес.

Он вынул из своей куртки миниатюрные шахматы и примостил доску на край кровати.

— Ты случайно Жиля не встречал последние дни?

— Жиля давненько не видать, ни его, ни его доходяги-жены. Но вчера вечером я проходил мимо их дома, и в окнах горел свет.

Макс воспользовался здоровой рукой, чтобы передвинуть на две клетки королевскую пешку. Буффало быстро отреагировал и, походив ферзевой пешкой, начал разыгрывать гамбит. Его манера игры отражала его злобный и неуживчивый характер. Когда он оказывался в затруднительном положении, то бросал своих воинов-камикадзе прямо на вражеского короля. Его самоубийственные атаки были настолько непредсказуемы, что приводили противника в замешательство и иногда приносили победу.

Сейчас Максу не удавалось сосредоточиться. Мысль о Жиле и Пиу не шла у него из головы. Он познакомился с ними два года назад, когда Жиль пришел к нему по поводу контракта с агентством. Люди часто пользовались его советами в бумажных делах, административных хлопотах, конфликтах с инспектором. При этом они не только экономили на визите к адвокату, но и уходили успокоенными: Макс никогда не вешал им лапшу на уши.

Хотя и законный по своей форме, контракт был настоящим грабежом. Он не давал никаких гарантий взамен внесенных денежных сумм. Хуже того, он запрещал манекенщице сотрудничать с конкурирующим агентством, грозя астрономическими неустойками в случае разрыва. Макс помнил еще, что он сказал Жилю, возвращая машинописные листки.

— Постарайтесь сделать так, чтобы ваша жена не подписывала эту штуку. В качестве ловушки для дураков это образец своего жанра.

Он никогда не просил денег за свои советы, но посетители знали его слабости. Жиль поставил на стол бутылку портвейна.

— Я принес это вам, но, может быть, лучше пойти распить ее ко мне. Если бы вы смогли объяснить моей Пиу, что это чистой воды афера, она бы, возможно, передумала.

Макс испытывал искреннюю симпатию к этому застенчивому и скромному человеку, который напоминал ему отца. Он согласился проводить его до квартиры на улице Салин.

Его первая встреча с Пиу произвела на него странное впечатление. Во время юридически-коммерческих объяснений, попивая портвейн, он старался определить, во власти какого рода очарования он оказался. Вероятно, оно исходило от света ее глаз, от той таинственной силы жизни, которую излучало все ее существо. Ему гораздо легче было представить ее позирующей художнику, чем фотографам из мира моды.

Аргументы, которые он терпеливо изложил, ее не убедили. Она, казалось, пропускала всю логику рассуждений и была поглощена только своими иллюзиями, как ночная бабочка, упорно кружащаяся вокруг фонаря.

Они стали часто видеться и подружились. Очень скоро Макс понял, что Жиль живет только любовью к Пиу. Но Пиу ему больше не принадлежала.

Месяц за месяцем он наблюдал медленную деградацию Пиу. Он разделял с Жилем страшное чувство беспомощности, видя, как на глазах истаивает ее плоть. Анорексии Пиу Жиль противопоставлял свой поражающий воображение волчий аппетит. Его постоянно видели за столом или стоящим на коленях перед холодильником. Вскоре он тоже изменился.

Вместе эти двое являли собой довольно странное зрелище. Жиль словно питался Пиу, каждую ночь пожирая ее изнутри, истощая ее жизненную субстанцию. В их присутствии Макс чувствовал себя неловко. Он начал ходить к ним реже. Упреков по этому поводу не последовало.

— Шах и мат! — бросил Буффало, перемещая своего слона на смертоносную диагональ.

Макс без сопротивления позволил ему занять эту позицию, чтобы закончить партию, которая его не интересовала.

— Н-да, мой цыпленочек, — сказал Буффало, — надеюсь, шок не повредил тебе головку, ты играл как законченный кретин.

— Я еще не восстановил форму. Приходи через три дня, я тебя обставлю. Но прежде постарайся выяснить, что происходит у Жиля.

Он отвернулся и сделал вид, что уснул.

* * *

Посетители «Медузы» разошлись, и только Тон, как привинченный, продолжал сидеть под большими часами, потягивая десятую за день чашку кофе. Гулетта подошла к нему.

— Простите, Капитан, мне нужно мыть посуду. Но вы можете остаться, если хотите.

— А разве не Жиль моет по вечерам посуду?

— Он давно уже не кажет сюда носа. И ни о чем меня не предупредил.

— И некому вам помочь?

— Вы не поверите, но мне никого не удается найти для ночной смены. Хоть я и неплохо плачу.

— Ну раз такое дело, я вам ее помою, вашу посуду. Это ведь штука, верно, нехитрая.

— Вы возьметесь за это, Капитан?

— Чтобы оказать вам услугу. Ну и чтобы поправить свои дела. Не знаю, заметили ли вы, последние дни я частенько заказывал напитки.

— Еще бы, вы стали моим лучшим клиентом!

— Смотрите, как славно устроена жизнь. У меня не осталось ни гроша, чтобы заплатить за кофе.

— Можем заключить сделку. Если вы будете мыть посуду каждую ночь, взамен я обеспечу вам двухразовое питание, полбутылки вина и кофе — сколько душе угодно.

— Идет! — покраснел Тон, протягивая руку.

Гулетта нашла для него передник, поскольку передник Жиля был слишком широк, продемонстрировала, как мыть посуду, не разбивая ее, и показала, куда складывать чистую.

Во время своей первой трудовой вахты Тон показал себя не слишком ловким. Он часто ронял тарелки в раковину и вскоре до бровей покрылся мыльной пеной. Между ругательствами он едва успевал в последний момент поймать выскользнувшую из рук миску, резался о ножи, сатанел, отскребая приросшую ко дну корку от рыбного супа. Гулетта решила, что таким манером до шести утра ему с посудой не управиться. Она хотела помочь ему, но Тон резко запротестовал.

— Вы платите мне не за то, чтобы мыть посуду вместо меня. Пойдите отдохните, я прекрасно сам разберусь со всей этой дрянью в мисках.

Была половина шестого, когда он поставил на полку последнюю кастрюлю. Усталый, с распухшими от горячей воды руками, он не без доли уважения подумал о бедном Жиле, которому приходилось выполнять эту адскую работу каждую ночь. Толстяка, вероятно, напугала стычка на лестнице. Тон все еще был зол на себя. Но в глубине души желал, чтобы Жиль никогда больше не переступал порога «Медузы».

На следующее утро он спустился к завтраку молодцеватой походкой, без малейших признаков усталости на лице. Он вполовину сократил потребление алкоголя, и результат этого относительного воздержания уже начал сказываться.

Гулетта выглядела озабоченной и несколько рассеянной. Ее звали то к одному, то к другому столику, чтобы потребовать хлеба или варенья, которое она забыла принести, и она чуть не ошпарила Капитана, ставя перед ним кофейник. Впервые в зале не слышно было ее смеха.

Тон наблюдал за клиентами почти с тем же удовольствием, с каким следил за маневрами металлорезчиков, когда, коротая время, бродил вдоль причалов. Это был спектакль гораздо менее монотонный, но порой столь же шумный, особенно когда детишки елозили стульями по выложенному плиткой полу. Здесь частенько возникали ссоры, перебранки пьяных пар, сопровождаемые битьем стаканов, сцены со слезами и хлопаньем дверей. Нередко Гулетта вынуждена была заниматься сопливыми, орущими детьми, забытыми в результате этих разборок и громким ревом зовущими своих родителей. Те приходили за ними спустя несколько часов, слегка протрезвев.

Хотя большая часть ее клиентуры состояла из завсегдатаев, иногда «Медуза» принимала и проезжих гостей. Обычно это бывали коммивояжеры, которых узнавали по галстукам и кейсам. Сидя с калькулятором за черным кофе, они подсчитывали тощие цифры своих продаж в этом разоренном городе и вскоре уезжали с весьма озадаченным выражением на лицах.

Время от времени здесь можно было встретить рабочего с верфей Пупаракиса, отважившегося прийти в одиночку, знающего по-французски ровно столько, чтобы заказать несколько рюмок водки, которые он тут же выпивал до дна, и сырую селедку, которую брал двумя пальцами за хвост и заглатывал целиком.

Только что вошедший не имел с этим зверинцем ничего общего. Сразу было видно, что у него нет лишнего времени, ему даже некогда отдышаться. В три шага он достиг стойки, поставил на нее картонную коробку, наполненную бумажками, протянул Гулетте какой-то документ. Она вытерла руки о передник, прежде чем взять листки. Визитер уже выражал нетерпение, протягивал авторучку, требовал подписи. Опершись на край стойки, Гулетта так побледнела, что Тон испугался, как бы она не упала. Он резко поднялся, подошел к стойке и встал между незнакомцем и Гулеттой.

— Вам докучают?

Она не ответила. Ее взгляд оставался прикованным к документу.

— Вы должны подписать здесь, — настаивал незнакомец.

Тон мог бы легко схватить его за шиворот и вышвырнуть на улицу, но он не хотел доставлять неприятности Гулетте и старался сохранять самообладание.

В конце концов она все подписала. Человек оставил ей копию и удалился, холодно попрощавшись.

Перед тем как подняться в свою комнату и запереться в ней, Гулетта произнесла одну-единственную фразу:

— Это конец, «Медузе» крышка…

* * *

Пиу вновь начала есть гренки, листья салата, немного рыбы. Ее щеки зарозовели, особенно по утрам, когда Жиль устраивал ее перед открытым окном. Но в то время как тело Пиу возвращалось к жизни, ее глаза, казавшиеся огромными на исхудалом лице, оставались потухшими. Все выглядело так, словно ее сознание освободилось от настоящего, сохранив лишь впечатления детства. В те редкие моменты, когда она разговаривала, речь всегда шла о собаках и котах, которые у нее когда-то были, или об огромных желтых цветах вдоль дороги, ведущей в школу.

Жиль подумал, что пора начать выводить ее на прогулки. В почтовом ящике он нашел наконец записку из больницы. Он предложил Пиу навестить Макса. Она неопределенно покачала головой, и он не понял, хочет она этого или нет. Может быть, она уже не помнила, кто такой Макс. Помнила ли она еще о том, кто она сама?

В общую палату, где лежал Макс, только что привезли из операционного блока умирающего. Им пришлось разговаривать вполголоса, то и дело замолкая из-за бесконечных хождений туда-сюда медсестер и хрипов прооперированного. Пиу принесла букет цветов, Жиль аккуратно вычищал семечки из маленькой дыни, которую он только что разрезал пополам.

— Ты когда выходишь?

— Не имею понятия. Я мог бы уйти хоть сейчас и вернуться только, чтобы мне сняли гипс, но поскольку я не в состоянии заботиться о себе сам, они меня держат.

Жиль на минуту задумался. Он повернул голову к Пиу, которая, казалось, была зачарована капельницей и пакетом с кровью, соединенным с венами умирающего.

— А что если ты переедешь к нам? У нас нет второй спальни, но есть диван в гостиной, мы могли бы все уладить.

— Я причиню вам много хлопот. Меня нужно мыть, измельчать мне пищу, и даже справлять нужду я не могу без посторонней помощи.

— Разберемся, я тебе говорю. Не страшно. Буду рад вытащить тебя отсюда. И потом, это может придать мыслям Пиу другое направление. Она в этом действительно нуждается.

Макс и сам видел, что дела идут не лучшим образом. Пиу, которая казалась отсутствующей, ни разу не взглянула на него с тех пор как пришла. Она еще похудела, и ее тощие, как лапки кузнечика, руки нелепо торчали из коротких рукавов.

— Ладно, я постараюсь быть незаметным. Нужно получить разрешение на выписку и достать инвалидное кресло в приемном покое.

— Я этим займусь, — сказал Жиль.

Тремя часами позже они прибыли на улицу Салин. Доставка Макса на пятый этаж обернулась настоящей эпопеей. Громоздкость его гипсов и узость лестниц принуждали их почти к акробатическим маневрам. Потом пришлось втаскивать инвалидное кресло, и стало понятно, что оно годится только для того, чтобы перевозить Макса из одного угла квартиры в другой.

Когда гость был размещен в кресле с пачкой журналов на коленях и бутылкой пива в пределах досягаемости, Жиль увлек Пиу за собой в кухню.

— Я должен с тобой поговорить, Пиу. Макс ведь наш общий друг, может быть, единственный. Он мог умереть. Умереть, Пиу. Хорошо ли ты понимаешь то, что я тебе говорю?

Пиу кивнула. Она часто моргала. Вероятно, это свидетельствовало о ее сосредоточенности.

— Итак, мы будем ухаживать за нашим Максом, особенно ты. Ты будешь его кормить, будешь помогать ему мыться. Он нуждается в тебе. Ты согласна, Пиу?

— Да.

— Ты будешь хорошо о нем заботиться, ведь так?

— Да.

— Слушай его, когда он с тобой разговаривает, и разговаривай с ним — он все понимает. Ты можешь говорить с ним о том, о чем не хочешь говорить со мной. Ты будешь с ним разговаривать, Пиу?

— Да.

— Я рад, Пиу, очень рад. Теперь пойди составь ему компанию. Он, должно быть, чувствует себя одиноко.

Пиу отправилась в гостиную к Максу. Она убрала пустую бутылку, поставила ему другую и устроилась в ногах кресла, приготовившись слушать.

* * *

Конвой только что покинул нидерландские территориальные воды. Сводка метеослужбы сюрпризов не предвещала, и движение вперед осуществлялось со скоростью в четыре узла.

Сиум мог гордиться собой. С помощью рабочих-узбеков и двух русских механиков, направленных адмиралтейством, ему удалось прочистить инжекторы[7] и разблокировать клапаны дизеля. Большой винт «Саратова» вращался медленно, но обеспечивал судну самостоятельное продвижение со скоростью от трех до четырех узлов, что значительно облегчало работу буксирных судов. Прежде чем выйти в море, пришлось опорожнить резервуары с мазутом и наполнить их на четверть, а затем уже запустить генераторы.

Сиум умело и быстро справился со всеми этими задачами, чем и произвел впечатление на русских. Он обучался механике в Кургане и хорошо знал их язык. Позже, во время войны он попал на работу в японский военный порт, но строившиеся там подводные лодки в сравнении с «Саратовом» выглядели хрупкими игрушками.

Во время плавания Сиум разместил свой лежак в центральном посту. Перед отправкой русские демонтировали радиолокационные приборы и, конечно, вооружение. Слепой и лишенный своих смертоносных орудий, «Саратов» был похож на огромную стальную сигару, поддерживаемую на поверхности воздухом в балластах, и его нужно было вести по компасу, как обыкновенную яхту.

Утром Сиум поднимался на мостик и дышал свежим воздухом. С буксиров его жестами приветствовали моряки, в ответ он махал им сквозь водную пыль фуражкой. Темная носовая часть «Саратова» медленно рассекала зыбь, так медленно, что срезала с моря лишь тонкие стружки пены. Конвой шел вблизи береговой линии, и эскадры чаек то и дело пролетали над рубкой. Некоторые птицы ненадолго садились отдохнуть на мачту антенны или перископ, прежде чем вновь, с пронзительными криками, взять курс насушу.

Движимый стремлением чем-то занять людей и необъяснимым чувством, похожим на уважение, Сиум затеял уборку предназначенного на слом корабля. Толстый слой грязи покрывал переборки и трубы. Отдраивая стенки кают, натыкались на кириллицу коротких посланий, нацарапанных моряками, которых держали на борту без увольнений в ожидании возможного отплытия.

Привет от Дмитрия Ассаловича, бедолаги, который провел здесь шестьдесят дней без водки и женщин.

Татьяна, если изменишь — убью.

Сиум обследовал лодку сверху донизу: камбузы без батарей и печей, где электрические кабели, словно обезглавленные змеи, в беспорядке валялись на пороге; кинозал, из которого унесли проектор и выкорчевали кресла, оставив только прямоугольник пожелтевшего полотна; столовая, в которой все еще стоял крепкий капустный дух; офицерские каюты, где он обнаружил кем-то забытые, приколотые булавками к обшивке стены фотографии женщины, ребенка, дачи в цветах.

Не один раз, осматривая чрево обезоруженного чудовища, Сиум испытывал непонятную тягостную неловкость, словно он осквернял могилу. Но здесь никто не умирал. Люди жили тут в бесполезном ожидании, перемежая сны о славе угрюмой скукой ночных бдений. «Саратов» не имел истории.

Посетив торпедные отсеки, Сиум обнаружил, что расположенный по левому борту завален старыми бидонами, консервными банками и пустыми бутылками. Отсек по правому борту оставался недоступным, ручка запорного механизма герметичной двери была заблокирована. Сиум вскоре вернулся туда с самым крепким из своих узбеков, но и тому даже с помощью рычага не удалось повернуть ручку ни на миллиметр. Они оставили безнадежно заклинившую дверь, решив, что вскоре она уступит газовому резаку.

В течение следующей ночи Сиуму не удалось сомкнуть глаз. Та часть субмарины, которая оставалась для него недосягаемой, не давала ему покоя. Он вспоминал о грустном дне, когда посетил Наманган. В лабиринтах улиц ему так и не удалось отыскать мечеть, и он покинул город с чувством, что его лишили радости. Когда его просили: «Расскажи нам о Намангане», он отвечал, что не может говорить о том, что знает недостаточно хорошо.

В торпедном отсеке по правому борту, скорее всего, хранились такие же точно груды бутылок и лопнувших бидонов, но пока он не осмотрел это помещение, представление, которое он имел о «Саратове», было неполным и, следовательно, ложным.

Он поднялся с лежака, вооружился электрическим фонариком, набором отверток, молотком и отправился к носу лодки. Подетальными сводами его шаги звучали как приглушенные удары далекого сердца.

Ему потребовалось добрых два часа, чтобы отвинтить листовое железо двери и добраться до механизма системы запирания. Одно из зубчатых колес слегка сдвинулось со своей оси и перекосило кремальеру[8]. Он поставил его на место и привел ручку в движение. Дверь наконец открылась. От представшего зрелища Сиум выронил отвертки и молоток.

Четыре цилиндра из блестящего металла покоились на гидравлических подъемниках. По их закругленным мордам и двойной спирали в шесть винтов Сиум узнал магнитно-акустические торпеды типа «Угорь», усовершенствованный грозный вариант немецких «Zaunkonig».

Он повел лучом фонаря, освещая панель управления заряжанием. Дал напряжение и проверил функционирование гидравлической системы. Платформа с шипением поднялась, и первая торпеда протянула свою круглую морду к отверстию торпедного аппарата. Сиум вернул ее на место и вырубил контакт. Теперь он знал, что искалеченное чудовище обладало еще достаточным количеством яда, чтобы сеять смерть.

Четыре торпеды, каждая из которых весила около трех тонн, были способны достигнуть цели, расположенной в десяти тысячах метров, меньше чем за шесть минут. А их взрывной заряд был настолько мощным, что с одного попадания мог отправить на дно корабль большого водоизмещения, такой как гигантское нефтеналивное судно или авианосец.

Сиум сел прямо на пол и задумался, поглаживая кончик бороды. Он не мог поверить, что русские, проводя разоружение лодки, забыли про этот отсек. Быть может, не имея на то времени или официального приказа, они просто не стали взламывать упрямую дверь.

Наличие торпед не представляло никакой непосредственной опасности даже в случае удара, потому что детонаторы сработают только после выталкивания их из аппарата. Но «Саратов», проходивший в различных морских инстанциях как утиль, превращался теперь во вместилище взрывоопасного груза, со всеми административными и дипломатическими неприятностями, которые эта ситуация могла за собой повлечь.

Сиум решил, что лучше об этом открытии никому, даже капитану «Константина», не говорить. Он лично уведомит Пупаракиса, как только они прибудут в Сан-Франсуа-ле-Моль.

Остаток ночи он провел, возвращая кремальеру в первоначальное состояние и привинчивая обратно листовое железо. Дверь была надежно заблокирована. Сиум мог вернуться на свой лежак и заснуть спокойно.

[5]

Так как этим вечером не обслуживали, дел на кухне для Тона нашлось не слишком много: нужно было только прополоскать стаканы, несколько подносов, розетки из-под арахиса.

Он сам закрыл заведение немногим позже четырех часов, когда понял, что Гулетта не в состоянии занять свой пост.

Она пришла к нему на кухню в тот момент, когда он только принялся за работу.

— Не стоит, Капитан. Больше незачем мыть посуду. Можно все оставить, завтра я не откроюсь.

— Это так серьезно?

— Они отвергли все мои счета, подняли документацию за три последних года. Они требуют с меня целое состояние. Я никогда не смогу все это оплатить.

— Но они же не могут просто так выбросить вас на улицу!

— Думаю, могут.

— Нужно защищаться, хозяйка.

— Не называйте меня хозяйкой…

— Простоя не люблю звать вас Гулетта. Не в обиду будь сказано, мне кажется, это имя вам не очень идет.

— Тогда зовите меня Хлоя, это мое прежнее имя.

— Послушайте, Хлоя, нельзя позволять себе идти ко дну без борьбы. Обязательно должен быть способ помешать этим жадным стервятникам. Вам нужно навести справки.

— Если я найму адвоката, я разорюсь вдвойне.

— Я вовсе не об адвокате подумал. Вы знаете Макса?

— Он часто приходит играть в шахматы на террасу. То есть приходил. Уже довольно давно его здесь не видно. Вот уж, действительно, жаждущий. Он выхлебывал тридцать кружек пива за одну партию.

— Может быть, но это не мешает ему знать все законы, даже те, которых не существует. К тому же он не берет бабок.

— Этот парень — просто святой Франциск!

— Точно. Если хотите, я завтра покажу ему те писульки, которые вам вручили. И попрошу его к вам зайти. Не мне вам советовать, но на вашем месте я бы все же открылся завтра. Если клиенты разбегутся, не будет смысла сражаться.

— У меня нет больше сил, Капитан.

— Хлоя, хоть сейчас не называйте меня Капитаном. У меня тоже раньше было имя…

Она на миг отвлеклась от своего горя и взглянула на него. Она и не заметила, насколько его лицо изменилось с тех пор, как он вылез из своего панциря. Мешки под глазами пропали, зрачки на серо-голубой радужке теперь четко выделялись, красные прожилки исчезли. В самом деле: она давно уже не видела его шатающимся.

— Ну и как же вас зовут?

— Тон. Это не здешнее имя.

— Откуда оно?

— Из северных краев, с серых равнин.

— Красивое имя, оно вам очень идет.

— Тон и Хлоя — звучит забавно.

— Как название фильма.

— Или книги.

— Или песни.

Они перебрали все, что могло бы так называться, и вдруг остановились. Неистовый порыв ветра сотряс «Медузу» от подвала до мансард. Шум прибоя был похож на раскаты орудийных залпов.

— Будет буря, — сказал Тон.

Гулетта боялась бурь. От них всякий раз страдала застекленная крыша террасы, а сейчас был совсем не лучший момент для непредвиденных расходов на устранение повреждений.

* * *

Пупаракис проснулся внезапно. На этаже хлопала ставня, глухой гул окружал виллу. Он опустил ноги на ковер и зажег свет. Ким сбросила одеяло, обнажив спину и бедра. Стояла жара, жара необыкновенная для этого времени года.

Быстро натянув пижаму, Пупаракис вышел из спальни и направился в гостиную, четырьмя окнами выходившую на море. Высокая пена блистала в голубых вспышках молний. Утесники на прибрежных скалах легли под ветром.

Метеорологическая служба о шторме не сообщала. Между тем это было отнюдь не рядовое ненастье: град вспышек шерстил океан, казалось, на огромном пространстве.

Первой мыслью Пупаракиса было броситься к верфям, связаться по радио с «Константином». Но он передумал, вернулся в кабинет и позвонил в морскую метеослужбу.

Вскоре его успокоили: атмосферное возмущение носит локальный характер и затрагивает только побережье. Он повесил трубку, налил себе коньяка, разбавленного водой, и встал перед выходящим на север окном. Конвой должен был плыть теперь на широте Зебрюгге и приближаться к Ла-Маншу. Если все пойдет хорошо, через два, самое большее три дня «Саратов», вслед за буксирными судами, должен войти в порт.

Пупаракис пребывал в такой эйфории, что мысленно пообещал удвоить премию, назначенную экипажу.

Возвращаясь в спальню, он увидел приоткрытую дверь и вспомнил, что забыл запереть ее на ключ. Обнаружив, что кровать пуста, он на мгновение замер от изумления.

* * *

По аллее парка, зная, что там постоянно дежурит охранник, Ким решила не ходить. В голубом свете молний она отыскала тропинку, ведущую к прибрежным скалам, и опрометью бросилась по ней. Дождь пронзал насквозь тонкую ткань платья, упругие струи стегали ее точно хлыстом.

Когда представился подходящий момент, она натянула первую попавшуюся одежду и пару мокасин. Крадучись добралась до огромного холла, все время боясь встретить на своем пути Константина или Аму, непрерывно рыщущего по коридорам. Из кабинета лился свет, и она услышала приглушенный голос Пупаракиса. Он мог появиться в любую минуту и наткнуться на нее. Не останавливаясь, она пересекла большой холл, отперла дверь и бросилась в ночь.

Тропинка спускалась по крутому склону, становясь все уже и уже. По ней, гоня песок и камни, бурлил настоящий поток. Было скользко, и Ким приходилось хвататься за ветки утесников, ранившие ей руки.

Она достигла места, похожего на покрытую галькой бухточку. В голубом свете молний своры волн с рычанием обрушивались на берег. Во время прилива это место должно было полностью уйти под воду, а прилив стремительно приближался.

Ким бежала вдоль песчаного берега, оглушенная грохотом прибоя. Дождь, струившийся по ее лицу, имел привкус водорослей и ракушек.

На краю бухты она обнаружила другую, более широкую дорогу, идущую вдоль скал. Ровные колеи указывали на то, что по ней проходили машины. Этот путь должен был неминуемо вывести на шоссе.

Запыхавшись и не в силах больше бежать, Ким шла теперь сбивчивым шагом. Константин, вероятно, уже бросился на ее поиски и, конечно, мобилизовал весь персонал виллы. Она спрашивала себя, грусть или гнев он испытал, обнаружив ее побег. Ей было легче представить его страдающим от задетого самолюбия, нежели в отчаянии. Подобно ее отцу, это был человек авторитарный и властный. Но он успел обнажить перед ней и кое-какие свои слабости. Поэтому она не могла ни ненавидеть его, ни хотя бы бояться.

Вскоре она ощутила под своими мокасинами надежную упругость асфальта. Справа от нее дрожала в ночи вереница огней. Это могли быть только первые кварталы Сан-Франсуа-ле-Моля.

Ким шла вдоль дороги, готовая, едва завидев свет фар, броситься в заросли. Она еще не придумала, что будет делать, войдя в город без единого су в кармане. Ей пришла было в голову идея добраться до маленького вокзала, обсохнуть и остаться там до утра, но, если поразмыслить, это было не самое идеальное место для того, чтобы остаться незамеченной.

Тогда она вспомнила о своем первом дне, о неком преподавателе, который угостил ее кофе, когда она поджидала клиентов под фонарем. Чудак, словно добрый самаритянин, выказал озабоченность ее судьбой. Для нее не составило бы большого труда отыскать то мрачное облупившееся здание с потрескавшейся входной дверью и неисправным лифтом. Достаточно было взять за ориентир высокие краны верфи.

* * *

Буффало только что просадил на электрическом бильярде свое месячное пособие. Покидая кафе, он обвинил хозяина в жульничестве и угрожал вернуться с дружками и все здесь разгромить.

За вечер он проглотил восемь таблеток кодеина. Он взял в привычку потреблять его с тех пор, как один врач прописал ему кодидол для снятия острой зубной боли. В определенных дозах это действовало на него как косяк, но его активность и способность к концентрации удесятерялись. Он испытывал чувство неуязвимости при игре в шахматы, на электрическом бильярде и в драках с рабочими Пупаракиса. Кодидол можно было легко и дешево купить в аптеках. Его единственным минусом являлся хронический запор, избавиться от которого можно было лишь с помощью интенсивного использования слабительных средств, а эти лекарства обходились в конечном счете дороже, чем сам наркотик.

На спящий город еще падал мелкий и теплый дождь, но ветер умерил свою силу, и грозовые раскаты стихли. Сквозь решетки водостоков поднимался монотонный плеск и въедливый запах тухлой рыбы.

Чтобы вернуться к себе, Буффало направился по улице Муан и вышел на старый устричный рынок. Тогда-то он и увидел светлый силуэт, скользящий в тени старых пакгаузов. Он спрятался за щитом автобусной остановки и присел на корточки, позвякивая кольцами.

Вначале ему показалось, что девушка была совершенно голая. Когда она поравнялась с укрытием, он понял, что просто мокрое платье облепило ее тело. Точно беглая преступница, она шла, крадучись вдоль стен, останавливаясь каждые сто метров, чтобы осмотреться.

Он пошел за ней, держась на некотором расстоянии. Его подошвы из латекса при соприкосновении с мокрой мостовой производили легкий хлюпающий звук. Если она никуда не свернет, он сможет сцапать ее в конце улицы Бланш, которая выходит к причалам. Лица ее он рассмотреть не успел, но и покачивания бедер было уже достаточно, чтобы предположить, что скучно не будет.

Неожиданно она остановилась и резко обернулась. Буффало нырнул под козырек, но, видно, недостаточно быстро, поскольку она кинулась бегом прямо к верфям.

В нескольких сотнях метров зубчатые каркасы подъемных кранов вырисовывались в желтом свете ламп на фоне вереницы кронштейнов. Буффало больше не пытался прятаться. Он приближался открыто, по середине улицы, впившись взглядом в свою добычу.

В двадцати метрах от причалов она, мгновение поколебавшись, встала как вкопанная перед хорошо знакомым Буффало домом. Когда он увидел, что она звонит и молотит в дверь, глядя на окна последнего этажа, он не сделал больше ни шага. То, что эта девушка знала Макса, все меняло. Он должен был отказаться от идеи затащить ее на пустырь, и ему не оставалось ничего другого, кроме как повернуть оглобли. Или с любезным видом вежливо обратиться к ней и предупредить, что с Максом произошел несчастный случай.

Он даже не успел ни на что решиться. Мощные фары осветили фасад, и белый «ягуар» остановился, взвизгнув шинами. Девушка попыталась убежать по улице Бланш, но какая-то тень ринулась к ней.

Буффало узнал Константина Пупаракиса. Девушка немного посопротивлялась, затем грек стал что-то нашептывать ей на ухо, и она покорно последовала за ним в «ягуар».

* * *

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал Макс. — Ты меняешь платье, и тебя удивляет то, что с тобой при этом происходит. А потом?..

— Потом я смотрюсь в зеркало, и увиденный образ подсказывает мне, как я должна буду двигаться, какой ширины делать шаги, как держать руки и голову…

Пиу остановилась на мгновение, забыв о намыленной перчатке, от которой по гипсовой повязке тянулась длинная дорожка мыльной воды. Спустив пижамные штаны, Макс терпеливо ждал, когда она возобновит мытье, прерванное в начале их разговора.

— Ты понимаешь, я должна не только облечься в платье, нужно, чтобы платье стало частью меня, как кожа или волосы…

— Я понимаю, — сказал Макс.

Она погрузила банную перчатку в раковину, намылила ее и мягко провела ею под пупком Макса.

— А если, например, ты дефилировала бы перед Жилем, мной и еще несколькими знакомыми?

— Это не одно и тоже. Вы меня слишком хорошо знаете. Вы будете видеть меня, а потом платье, и опять меня, и снова платье. Образ будет двоиться, цельности не возникнет. Это будет до смерти грустно.

Когда его половой член совершенно утонул в мыле, Макс предложил Пиу сменить поле деятельности и освежить ему ступни ног. Но она, казалось, не слышала и продолжала его интимный туалет с удвоенным прилежанием.

Жиль появился, неся поднос, уставленный горшочками дымящегося жаркого.

— Мой его как следует, — сказал он Пиу, — из-за этой ночной бури мы сильно вспотели.

Его лицо было покрыто слоем блестящего пота, как будто он принимал ванну с ароматными маслами. С тех пор как Жиль растолстел, он не выносил жары. Ему все время казалось, что он завернут в несколько одеял.

Макс, должно быть, встретился с Жилем взглядом, так как начал краснеть и неловко пытался левой рукой подтянуть пижаму.

Они позавтракали перед открытым окном, в которое врывалось утреннее солнце. Гонимый приливом запах мазута уступал место робкому аромату водорослей. Наклонный пол постоянно тянул его в глубину комнаты, и Макс должен был сжимать тормоз инвалидного кресла. Стертые тормозные колодки вынуждали придерживать колесо здоровой рукой. Пиу кормила Макса кусочками жареного хлеба и поила, время от времени поднося чашку к его губам. Когда крошка хлеба застревала в его бородке, она аккуратно снимала ее кончиком ногтя или уголком бумажной салфетки.

Жиль не поверил своим глазам, когда увидел, как Пиу положила в свой кофе два кусочка сахара и намазала вареньем жареный хлеб. Впервые за долгое время она ела без отвращения и недоверия. За это он испытывал к Максу огромное чувство благодарности. Он прервал молчание и с радостью в голосе предложил:

— А что если я приготовлю сегодня на обед суп из самых лучших ракушек? Пиу сделает айоли с красным перцем, это ее фирменное блюдо.

— Нет, — сказала Пиу, — с супом из ракушек лучше подавать острую сырную пасту.

— Ты добавишь туда чеснока?

— Да, и щепотку шафрана, если ты его купишь.

— А я, — сказал Макс, — оплачу розовое вино.

В очень бодром расположении духа, захватив с собой пустую оплетенную бутыль и сетку для продуктов, Жиль отправился за покупками.

Когда он вышел, Пиу наклонилась к Максу и спросила его, что бы он предпочел: почитать, послушать радио или что-нибудь еще. Макс ответил ей, что ему не хватает его словарей.

— Мне следовало бы попросить Жиля принести парочку.

— Я могу сходить. Дай мне ключи и скажи, что я должна взять.

— Нет, тебе понадобилась бы тележка, они ведь такие тяжелые. Но может быть, у тебя здесь есть словарь, хотя бы маленький?

— Мне кажется, у нас есть старый Ларусс.

Она нашла его под грудой журналов, в шкафу. Жиль иногда пользовался им для кроссвордов. Ветхий переплет почти оторвался.

— Подойдет, — сказал Макс. — Выбери трудные слова, которых ты никогда не слышала, а я буду давать им определение.

Пиу принялась листать страницы с истрепанными углами.

— Петехия…

— Это маленькое красное пятно под кожей.

— Сфирена…

— Морская рыба.

Дальнейшее испытание повергло Макса в уныние. Он угадал без колебаний трефоны и шкентель, но позорно перепутал пандемии с пандектами. К тому же он забыл, что свирель — это род флейты и что пиявка принадлежит к классу кольчатых червей.

Вопреки свирепости хищников, популяция слов не переставала расти, непрерывно пополняясь за счет притоков иммигрантов и плодовитости противоестественных союзов, в то время как в мозгу Макса ежедневно угасало по островку клеток. Борьба была безнадежной. Слова непрочные, холодные, бессмысленные, слова, которые забываешь, стоит только расстаться с ними на несколько дней, как это бывает с существами без душ, слова, одетые в непроницаемую броню, вновь с жестокостью напоминали ему о своем существовании и окружали его хороводом призраков. Макс подумал, что сжег свою жизнь напрасно, желая стать ходячим словарем. Еще десять, может быть пятнадцать лет, и он будет не более чем невеждой.

Было слышно, как кто-то стучал в дверь на первом этаже. Решив, что Жиль забыл ключи, Пиу сбежала вниз. Она вернулась в сопровождении Буффало, на лице которого бренчали многочисленные кольца.

— Я думал, ты еще в лазарете. Но мне сказали, что я найду тебя здесь. Как дела?

— Так себе… Предупреждаю, сейчас у меня голова не для шахмат.

— Я не ради игры сюда пришел. Думаю, одна твоя подружка влипла в историю.

— Какая подружка?

— Я ее не знаю, видел, как сегодня ночью она психовала перед твоей дверью. Она явно была не в себе. Тут нарисовался Пупаракис и затолкал ее в свой «яг».

— Скажи мне, как она выглядела.

— Вроде светловолосая, малолетка, хорошо сложенная. Увидев «яг», она хотела слинять, но Пупаракис ее сцапал, и в конце концов она потащилась за ним, как собачонка. Я подумал, что должен тебе об этом рассказать.

— Ты правильно сделал.

Буффало, ничего не ответив, продолжал столбом стоять перед инвалидным креслом. Максу не удавалось собрать свои мысли.

— Не стой так, — сказал он, — у меня от тебя голова кружится.

Буффало пододвинул к себе стул и сел на краешек. Он проглотил две таблетки кодидола, запив их глотком слабительного сиропа, флакончик которого он всегда носил в заднем кармане брюк.

Пиу, прежде чем уйти в свою комнату, принесла бутылки с пивом и маленькую баночку оливок.

— Эта, — сказал Буффало, — если сломает кость, то не понадобится даже рентген делать. Должно быть, Жилю не слишком весело трахать эту арматуру…

Макс сухо прервал его:

— Хватит скалиться, не смешно.

— Ладно, никто не скалится. Я отлично понял, что попал не на праздник. Я пришел оказать тебе услугу, а ты мне тут козью морду строишь.

— Ничего я тебе не строю, я думать пытаюсь.

— Вот-вот. Ты проводишь жизнь в размышлениях. Потому у тебя и вид старого хрена. У тебя мешки под глазами такие, что в них можно растить кенгурят, и ни одного крепкого волоса на голове.

— Отстань. Уже запарил меня по самые яйца.

— Я и не знал, что они у тебя есть.

— Погоди, вот выберусь из гипса, увидишь, есть ли они у меня.

— Когда ты выберешься из гипса, ты будешь хромать, и вид у тебя будет еще хреновее.

Жиль вернулся с рынка с сеткой ракушек и бутылью, в которой плескалось розовое вино. Буффало поздоровался с ним и тут же попрощался, прежде чем тихо удалиться.

— Что с тобой? Вы поссорились?

— Да нет. Ты нашел то, что хотел?

— Представь себе, морских петушков не было. Вместо них я взял венерок и еще полкило букцинума.

— Ну что ж, попируем, — сказал Макс.

Жиль унес провизию на кухню. Оставшись наконец один, Макс принялся размышлять о том деле, которое он силился забыть и которое неожиданно вновь всплыло на поверхность. Дочь магната все еще не была найдена и к тому же путалась с Пупаракисом. Наверняка она приходила на улицу Бланш искать убежища. Он всего лишь угостил ее кофе, перебросился с ней несколькими словами, но именно к нему она устремилась в поисках помощи. Этот порыв, свидетелем которого он даже не был, взволновал Макса до слез. Он думал только об этой одиноко бредущей в ночи девушке, которая пришла, чтобы постучать в его дверь.

[6]

В два часа ночи, в самый разгар грозы, Тон примирился со всем женским родом. Образ Магды потонул в рейнских водах, уносимый речным течением к великому шлюзу прощения. И там, где исчезла ее золотистая шевелюра, медленно поднялось на поверхность лучезарное тело Хлои. Это было тело молочного цвета, уже потрепанное ночными бдениями, усеянное следами усталости. Тон провел ладонью по его изгибам так, словно гладил мрамор статуи. Он долго терся щекой о черные водоросли живота, и впервые лоно Гулетты окропили слезы.

За чашкой кофе они не смели поднять друг на друга глаз. Ведь именно за утренним кофе любовники или принимают друг друга или отрекаются навсегда. Прошли бесконечно долгие мгновения, прежде чем они смогли отважиться на испытание взглядом. Оба они улыбались, и их лица озаряла светлая радость.

— Постарайся немного отдохнуть, — сказал Тон. — Я сам открою таверну.

Нижний этаж был еще погружен в полумрак. Тон зажег неоновые лампы, запустил кофеварку и открыл дверь, перед которой уже терпеливо ожидал первый клиент. Это был один из мастеров Пупаракиса, утренний завсегдатай, неизменно бравший одно и то же: три сырых яйца, которые он тут же выпивал, черный чай и стакан водки. Тон обслужил его и включил печь, чтобы подогреть маленькие хлебцы.

Час максимального оживления, когда зал наводняла фауна квартала, еще не настал. По утрам случайными клиентами здесь бывали семьи, обнаружившие на заре, что в баллоне закончился газ, или люди, не нашедшие в себе сил самостоятельно сварить кофе, или те, кто провел ночь на причалах. И еще те нелюдимы из числа самых верных завсегдатаев, что жадно ловили слова Гулетты, чтобы начать день. Последние рисковали быть сильно разочарованными при виде подающего на столы Капитана, и, вполне вероятно, они так и ушли бы, ничего не заказав.

Тон ощущал в себе прилив сил, которые он считал давно угасшими. Он твердо решил бороться, чтобы спасти «Медузу» от катастрофы. Вся горечь его обид исчезла, и ему доставляло удовольствие быть приветливым, сновать от столика к столику, ловко маневрируя между ними с подносами. Все шло без сучка и задоринки, ему даже удавалось расшифровывать кредитные записи Гулетты на грифельной доске, напоминавшие забавные иероглифы.

* * *

— Не стоит слишком торопиться, — говорил Жиль, наполняя кувшинчик розовым вином из оплетенной бутыли.

Гора пустых ракушек переполняла кастрюлю. Острая сырная паста в качестве напоминания о себе оставила лишь блестящий шафранный след на дне блюда. Пиу основательно поучаствовала в пиршестве, но пятый стакан розового вина ее разморил, и она спала в своей комнате, скрестив руки на непривычно округлившемся животе.

— Я совершенно согласен, — ответил Макс, — но все же нельзя оставлять эту девушку в когтях Пупаракиса.

— Что меня удивляет, так это поведение родителей. Ты находишь это нормальным, когда миллиардеры помещают свою дочь к сумасшедшим?

— Особенно если учесть, что тронутой она не выглядела.

Макс залпом осушил стакан. Розовое всегда казалось ему кислым и безвкусным, но теперь, когда к нему опять вернулась жажда, он выпил бы не поморщившись и худшее вино.

— Если мы действительно хотим вытащить ее оттуда, — сказал он, — не может быть и речи о том, чтобы сообщать родителям.

— И полицейским тоже, результат будет один. Неплохо было бы с ней встретиться и выяснить, чего она сама-то хочет. Остается только одно: вступить в переговоры с Пупаракисом.

— Это, — сказал Макс, — лучший способ, чтобы оказаться на дне рейда с привязанной к ногам наковальней.

— Вовсе не факт, если мы пойдем к нему с крепкими ребятами. Нужно будет собрать небольшую банду.

— Ты кого имеешь в виду?

— Буффало, потому что он уже наполовину в курсе. И еще, может быть, Пеле.

— Итого, четверо. Маловато, чтобы противостоять гориллам грека.

— Я не имел в виду драку. У нас нет ни единого шанса против амбалов, ошивающихся на верфях. Но если нас будет достаточно, может быть, это удержит Пупаракиса от глупостей.

Внизу раздался звонок. Жиль с трудом оторвал задницу от стула, ворча, что пора бы раз и навсегда починить этот злосчастный домофон. Макс услышал его удаляющиеся шаги.

Три минуты спустя в комнату ввалился Тон. Он нес завернутую в газету бутылку и картонную коробку, наполненную бумажками, которую он положил на стул, прежде чем сжать Жиля в своих объятиях.

— А, Жиль! Я тебе крайне обязан. Если бы ты мне не намекнул про Хлою, мне бы ничего такого и в голову не пришло.

— Хлою?

— Ну Гулетту, если хочешь.

— Пожалуйста, Капитан, говорите тише. Пиу не очень хорошо себя чувствует, она отдыхает в соседней комнате.

— Тысяча извинений! — прогремел Тон, не понизив голос ни на йоту.

Он сделал сочувствующую мину, глядя на гипсовые повязки, и принялся поносить шофера транспортного агентства, который ехал слишком быстро.

— Стаканчик розового вина, Капитан?

— Спасибо, больше не пью.

Это звучало так, будто он объявил, что его избрали папой римским. Ему все же налили, но он с досадой проигнорировал напиток и без обиняков приступил к сути дела. Макс выслушал весьма туманный рассказ, деловито просмотрел адресованные Гулетте требования к уплате и взвесил на ладони документы из картонной коробки.

— Мне потребуется некоторое время, чтобы изучить все это, — сказал он. — Гулетта…

— Хлоя, — поправил Капитан.

— Хлоя может зайти ко мне завтра во второй половине дня.

Тон освободил от газеты бутылку и поставил ее на стол. Это был арманьяк времен последней войны. Макс тотчас его открыл, вылил розовое вино из стаканов в кастрюлю и наполнил их нектаром янтарного цвета.

— Вы уверены, что не хотите глоточек, Капитан?

— Только без церемоний. Я вам сказал, я больше не пью.

Кадык предательски подрагивал в его сухой, словно тысячелетний орех, глотке.

— Знатный напиток, — сказал Макс.

— Пустяки, по сравнению с той работой, которую вы для нас сделаете, — сказал Тон. — Если когда-нибудь я смогу оказать вам услугу…

— Очень может быть, — сказал Макс.

Он повернулся к Жилю, встретил его взгляд и прочел в нем сдержанное одобрение. Тогда он поведал Капитану историю Ким и греческого торговца металлоломом.

Тон смутно помнил тот день, когда застал Пупаракиса с девушкой за складом верфи. Но он столько выпил тогда, что теперь был не в состоянии вспомнить детали и предпочел ничего об этом не говорить.

Когда Макс закончил свой рассказ, Тон покосился на бутылку с арманьяком.

— Учитывая обстоятельства, — сказал он, — я сделаю, пожалуй, маленькое исключение.

Жиль налил ему полный стакан.

— Итак, Капитан, мы можем на вас рассчитывать?

— Железно! Пупаракис должен отдать нам эту девчонку. Но я все же никак не возьму в толк, почему вы махнули на вознаграждение. Это должна быть пухленькая пачка.

Тон думал при этом о неприятностях Гулетты.

— С вознаграждением решим потом, — сказал Макс. — Сначала нужно поговорить с девушкой.

— Да, — словно эхо повторил Жиль, — сначала нужно поговорить с девушкой.

* * *

Пеле хотел быть уверен, что его не втягивают во что-то дурное. Он уже попадал несколько раз в тюрьму и не имел охоты оказаться там вновь. История этой дочки миллионера, незаконно лишенной свободы греком, казалась ему неправдоподобной. Пришлось сунуть ему под нос статью из «Атлантического курьера» и попросить выслушать свидетельство Буффало, прежде чем он дал свое согласие.

Этого блондина с очень светлыми волосами, бесцветными бровями и светло-карими, почти рыжими глазами изводила кожная болезнь, делавшая его зимой и летом похожим на линяющую змею. Лицо его шелушилось, и кожа под тонкими и прозрачными, как папиросная бумага, чешуйками постоянно была голубоватой и влажной. Время от времени углы его губ кровоточили, лоб и щеки покрывались серо-зелеными струпьями, что вызывало ужасный зуд. Тогда он обращался в медицинский центр, откуда выходил намазанный чем-то белым и оттого похожий на Пьеро.

Со временем он свыкся со своей бедой. Отражение в витринах ободранного лица больше его не удивляло. Женщины смотрели на эти беспрерывные метаморфозы скорее с любопытством, чем с отвращением, и ему уже не приходилось натягивать капюшон, когда он шел провожать их домой.

Пеле, самовольно занявший подвал старого гаража, славился добрым нравом и услужливостью. К нему охотно обращались за помощью при переездах, нанимали для черной работы, давали мелкие поручения. Старики доверяли ему ходить за покупками или отправлять их корреспонденцию, он чинил сломанные детские велосипеды, взбирался на стены, чтобы достать заброшенный мяч или воланчик, запутавшийся в проводах. Теперь, когда его хорошо знали, его вид уже никого не пугал.

* * *

С приходом июня установилась настоящая летняя жара, не спадавшая даже ночью. На улице Салин стало нестерпимо душно. Утром Пиу обнаружила, что Макс под гипсами весь мокрый.

Она омыла ему лицо, шею и грудь свежей водой, приспустила штаны его пижамы и принялась за тщательный туалет.

Игра началась, когда она сжала онемевший половой член Макса банной перчаткой. Она залилась громким смехом, заметив, что тот похож на куклу-марионетку. Тогда она придумала пьеску, где губка и мыло играли роли двух волков, мучающих своими укусами бедного Петрушку, накрытого капюшоном. Она имитировала рычание волков и кончиками ногтей слегка пощипывала жертву. Изобразила она и крики ужаса, когда жертва вдруг начала увеличиваться в размерах. Волки побежали прятаться за кувшин, но, внезапно развернувшись, волк-мыло сорвал капюшон с Петрушки и покрыл его пеной.

Спектакль закончился неожиданным выбросом семени, салютом, еще не остывшие ракеты которого вместе с хлопьями мыльной пены упали на затопленную водой сцену.

Пиу как ни в чем не бывало продолжила мытье, когда Жиль, взъерошенный сосна, вышел из спальни, чтобы приготовить кофе.

Макс все утро проработал с бумагами «Медузы», сложенными на дощечке, которую Жиль прикрепил к инвалидному креслу. Имея лишь одну здоровую руку, он уставал от манипуляций с документами и, переворачивая страницы, помогал себе иногда языком.

По мере того, как он продвигался в своих исследованиях, он все больше убеждался в безнадежности этого дела. Объемы покупок и продаж не совпадали, и, стоило сопоставить их в итоговой ведомости, становилось ясно, что добрая половина товаров испарилась. Кассовая книга была перегружена помарками и пестрела ошибками в счетах. Выручка за некоторые дни не была записана. Вина продавались иногда по себестоимости.

При такой путанице враждебность налоговой инспекции была вполне объяснима. Они имели полное право отвергнуть счета и сделать вывод о вероятном сокрытии доходов. В таком случае Гулетта не получила бы никакой отсрочки, более того, возможно, ей грозил уголовный процесс.

Макс думал о том, как он сообщит ей эту новость. Он знал, что она ничуть не обогатилась, что издержки ее бухгалтерии не были трюкачеством. Самое большее, речь могла идти о небрежности и случайной забывчивости из-за недостатка времени. К тому же были обеды и прохладительные напитки, которые она не вносила ни в какой счет, были небольшие вспомоществования, выручавшие ее клиентов в безденежье, был персонал, которому она платила неофициально, чтобы люди не лишались своих социальных пособий. Всем известная доброта и некоторая доля легкомыслия, вот что привело ее к краху.

Макс оторвал взгляд от бумаг только тогда, когда Жиль вернулся с покупками. Из телефона-автомата он позвонил Пупаракису, чтобы предложить встретиться.

— Ну? — спросил Макс.

— Завтра, в десять.

— Как он отреагировал?

— Не сказать, чтобы был удивлен, держал себя, пожалуй, даже любезно. Где Пиу?

— В парикмахерской, она скоро придет.

— Мне не нравится, что она выходит одна, я все время боюсь, что она сядет в поезд и поедет в агентство.

— На твоем месте я бы так не волновался. Думаю, с ней все уже в порядке. Она ест наравне с нами.

— Это с тех пор, как ты у нас. Она поправилась по меньшей мере натри килограмма.

— Ее щеки начали округляться.

— И груди тоже. У нее их уже почти не было. К тому же этим утром я слышал, как она смеялась.

— Да, она веселилась от души.

— Она к тебе очень привязалась.

— Я тоже, — сказал Макс, — я тоже к ней привязался.

Жиль хотел было что-то добавить, но задребезжал звонок, и он пошел открывать.

На Гулетте была соломенная шляпа, украшенная лиловой лентой, зеленое с белыми цветами хлопчатобумажное платье и полотняные сандалии с узкими ремешками, обвивавшими лодыжки. Казалось, она излучает свет.

Жиль усадил ее рядом с креслом Макса и принес ей стакан розового вина.

— Вы не слишком на меня сердитесь, хозяйка, за то, что я бросил мыть у вас посуду?

— Не называй меня хозяйкой, Жиль, ты отлично знаешь, что это меня смущает. Конечно, мне тебя не хватало, но что касается мытья посуды, не беспокойся, Капитан меня здорово выручил. Теперь он помогает мне и с обслуживанием, и с бумагами.

— С бумагами, — подхватил Макс. — Я боюсь, как бы не было уже слишком поздно.

— Все в самом деле так серьезно?

Жиль незаметно вышел из комнаты, оставив их наедине.

— Когда тебя по пятам преследует свора, — сказал Макс, — лучшее, что можно сделать, это лечь на землю и не двигаться. Сделайтесь совсем незаметной и дайте буре пройти.

— Они отнимут у меня мою «Медузу», да?

— Вполне возможно.

— Что со мной станет?

— Вы сможете обосноваться в другом месте, даже с очень небольшими средствами. Все вас знают, и вы очень быстро вернете своих клиентов.

— Если меня объявят банкротом, я никогда не смогу открыть другое коммерческое предприятие.

— Для этого существуют подставные лица. Я вам объясню.

Гулетта выпила залпом стакан розового вина, но это не уменьшило бледности, которая покрывала ее лицо.

— Другой «Медузы» не будет, — сказала она, поднимаясь.

Она сбивчиво поблагодарила Макса и направилась к двери, по дороге столкнувшись, не заметив этого, с Пиу, возвращавшейся от парикмахера ослепительно яркой блондинкой.

* * *

Уперев локти в письменный стол, Константин Пупаракис сжимал кулаками виски. Это была поза, которую он принимал, когда ему предстояло обдумать важное решение. Он смотрел на стоящий перед ним телефон, опутанный собственными проводами, приземистый и черный, похожий на ядовитого паука, который только что схватил его за горло.

Человек, звонивший ему, был скорее всего нечистоплотным журналистом или коррумпированным полицейским, который решил его шантажировать. Услышав имя Ким, Пупаракис потерял способность говорить и глупо молчал. Он только назначил встречу на завтра, в десять часов, под крышей ангара на старом, выложенном кирпичом причале. И повесил трубку.

Ему удалось обуздать приступ ярости, он дышал медленно, чтобы успокоиться. Он, конечно, возьмет с собой двух или трех своих самых решительных узбеков, но при этом даст им строгие указания, чтобы избежать возможных инцидентов.

Единственным выходом было выведать планы собеседника и затем перевести их в денежный эквивалент. Он не мог представить себе человека, молчание которого нельзя было бы купить. А после ничто не помешает ему выследить его и принять более радикальные меры.

Завтрашний день обещал быть напряженным. Конвой только что оставил позади Кале, и вход на рейд предполагался в полуденный прилив. Это событие, которого он так ждал, не должно было быть испорчено встречей с незнакомцем. Он готов был выказать щедрость и старался прикинуть сумму, которую мог бы отстегнуть, чтобы купить молчание шантажиста. Но когда речь шла о Ким, цифры теряли всякое значение. Это открытие беспокоило его, раньше он всегда знал точную цену вещам.

Кое-как покончив с дневными делами, после полудня Пупаракис покинул свой кабинет и предпринял короткую инспекцию верфей. Прямо перед ним шел демонтаж нефтегруза в семь тысяч тонн, разрезанные трюмы которого были покрыты черноватой зловонной коркой. Чуть дальше курочили «Принцессу Эсмеральду». В фургоны антикваров грузили кресла, предметы из меди, люстры, вырванные из салонов теплохода.

С этими двумя объектами должны были закончить не позже чем через неделю. Тогда настанет черед «Саратова». Все бригады будут мобилизованы на расчленение самого длинного и самого тяжелого судна, когда-либо входившего в порт Сан-Франсуа-ле-Моля.

Не было еще и четырех часов, когда «ягуар» въехал в ворота виллы. Впервые Пупаракис возвращался так рано. Он спрашивал себя, чем Ким могла заниматься в послеполуденные часы. Скорее всего, слушала музыку или прокручивала на огромном экране одну из шестисот кассет видеотеки. Если, конечно, попросту не спала. Пришло время решительно с ней объясниться.

После неудавшейся попытки побега она казалась ласковой и совершенно покорной, словно хотела заслужить прощение. Он не знал, как себя с ней вести. Сегодня или никогда: он должен поставить вопрос ребром.

Подойдя к комнате в полуподвале, он тотчас заметил, что засов не задвинут. Он хотел войти, но дверь была заперта изнутри. Ключ, вставленный в замочную скважину, не позволял ему увидеть, что там происходит. Наклонившись, он прижался к ней ухом, но услышал только тихие звуки музыки. Он обуздал в себе желание замолотить в дверь и ждал, прислонившись спиной к стене. Холодок подвала леденил ему кровь.

Раздался сухой щелчок ключа, и из комнаты, неся поднос, загроможденный чайным прибором, вышел Аму. Заметив Пупаракиса, устроившего засаду в полутьме, он почтительно поклонился.

— Почему, черт побери, ты закрываешься с ней? — ревел Пупаракис.

— Мера предосторожности, хозяин.

— Тебе нужно столько времени, чтобы налить чай?

Он не стал дожидаться ответа и устремился в комнату. Ким сидела на краю постели с открытым журналом на коленях. Изящная фарфоровая чашка, которую она держала в руке, еще дымилась. Она выглядела как обычно, прическа в порядке, но покрывало на кровати было смято.

— Моя Надя, моя Ким! Простите меня, мне пришла в голову дурная мысль. Я подумал, что вы и Аму…

— О! Будьте так любезны, продолжайте!

Пупаракис заметил, что она пытается успокоить дыхание.

— Я подумал было, вы проявили к нему особое расположение. Это ведь глупо, да?

— Не так уж и глупо, по большому счету. Часы, проходящие в ожидании, столь длинны, что я вполне могла захотеть развлечься.

Пупаракис сел рядом с ней, взял ее за руку и заключил эту маленькую ручку в свои широкие как лопаты ладони.

— Если вы хотите, можете уйти хоть сейчас. Я не желаю больше держать вас здесь против вашей воли. Но если вы примете мое предложение, весь мир будет принадлежать вам. Как только мы поженимся, вы больше не будете жить здесь, это место вас недостойно. Вы будете проводить зимы на островах или в горах. У меня нет детей, вы станете моей единственной наследницей, и, уверяю вас, я не буду жить сто лет. Но вы можете переступить этот порог и бежать в поисках эфемерной свободы или вернуться к родителям. В передней будет лежать конверте небольшой суммой, которая пригодится вам, когда вы выйдете отсюда. Но если вы решите остаться, я клянусь вам, вы будете самой обеспеченной из женщин.

Он взял пустую чайную чашку и машинально вертел ее в руках.

— Не говоря о тех маленьких вольностях, которые мужчина моих лет должен уметь прощать своей юной спутнице. Мы будем прекрасно понимать друг друга, вот увидите.

— Я дам вам ответ через час, — сказала Ким.

Пупаракис покинул комнату, не добавив ни слова. Впервые он оставил дверь распахнутой. Кровь стучала у него в висках.

У подножия лестницы он встретил Аму, который невозмутимо стоял на страже.

— Следуй за мной! — приказал он.

Они поднялись наверх, вышли в парк и прошли по аллее до деревянной беседки, скрытой в листве. Пупаракис толкнул плечом низкую дверь. Он подобрал черенок лопаты, испытал его прочность, ударив им о ладонь, и повернулся к Аму.

— Слушай меня внимательно, Аму, и будь преданным своему хозяину. Если ты ее поцеловал, это будет стоить тебе пять ударов. Если ты ее гладил, это потянет на десять. Но если ты спал с ней, то цена — пятьдесят ударов. Сколько ударов я тебе должен?

— Шестьдесят пять, хозяин.

— Ты быстро считаешь. Становись на колени.

Аму упал на земляной пол и наклонился вперед.

Скрестив руки на пояснице и прижав локти к бокам, он напрягал мышцы спины, убежденный в том, что хозяин будет наносить удары по позвоночнику. Кроме того, он изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не позволить вырваться ни одному крику. Но первый удар пришелся ему в ухо, и он увидел большую желтую луну, тысячей вспышек взорвавшуюся в окровавленном небе.

[7]

Около десяти часов утра вся компания собралась в доме по улице Салин. Жиль и Пеле стаскивали вниз инвалидное кресло, в то время как Тон и Буффало, сменяя друг друга, спускали по лестнице Макса.

Капитан с хмурым видом опустил Макса на сиденье. Он поинтересовался, что такого тот сказал Хлое, если она до сих пор никак не придет в себя.

— Ничего, кроме правды, — ответил Макс.

Тон рассказал ему, как, вернувшись накануне, она выставила за дверь клиентов, заперла террасу и закрыла ставни. И с тех пор не вставала с постели.

Макс согласился, чтобы его во второй половине дня отвезли в «Медузу». Он готов был попытаться объяснить Гулетте, что возродиться из пепла она сможет только запасясь мужеством и терпением.

Вшестером они двинулись по направлению к старому выложенному кирпичом причалу. На неровных камнях тротуара кресло нещадно трясло, поэтому пришлось толкать его по раскаленному асфальту. Буффало жевал жвачку, чтобы избавиться от горького привкуса кодеина. От движений челюстей кольца в его ноздрях плясали.

Вскоре они вышли к рейду. Гладкое маслянистое море расстилалось до горизонта. Прилив лениво накатывал на песок. Теперь, когда они двигались по ровному бетону причала, инвалидное кресло толкала Пиу. Невыносимо яркое солнце слепило глаза и жаркими вспышками полыхало на всем, что отражает свет: на хромированных деталях кресла, на очках Макса, на рукоятке ножа, который Буффало заткнул за ремень.

Они приближались к кирпичному причалу. Еще издали все узнали белый «ягуар», стоящий около заброшенного склада. Не отдавая себе в этом отчета, они замедлили шаг.

Пупаракис ожидал увидеть старую американскую машину, такси-развалюху, на худой конец бандитский автомобиль или человека-невидимку, прячущегося за темными стеклами очков. На кортеж, движущийся по причалу, он едва обратил внимание.

Флотилия уже отчетливо виднелась на горизонте. Можно было различить четыре маленьких вздыбленных судна и огромную рубку «Саратова», похожего издали на цилиндрический резервуар нефтеперерабатывающего завода.

Грек не испытывал радости, какой надеялся увенчать эту минуту. Вчерашние картины не шли у него из головы и приводили мысли в беспорядок.

Когда он вернулся в комнату Ким за ответом, она сказала, что пока останется с ним, но больше ничего не обещает, и поставила ряд условий. Во-первых, она не намерена была впредь мириться с тем, чтобы ее запирали, и желала свободно передвигаться по вилле и парку. Еще она требовала, чтобы после полудня Аму был целиком в ее распоряжении.

Он был так счастлив возможности оставить ее при себе, что безропотно принял все условия. Относительно Аму он сказал только, что она должна потерпеть несколько дней, так как мальчик уехал на выходные к своему дяде в Марсель. Затем он припал к телу Ким, еще разгоряченному послеполуденной любовью. Знаки этих тайных объятий причиняли ему страдания, мучительные до омерзения, и одновременно возбуждали его. Он видел Аму, возвышающегося над Ким, глубоко в нее проникающего, а потом Аму, лежащего ничком в сумраке беседки, с пригоршней земли во рту.

Никогда еще Пупаракис не овладевал Ким с таким неистовством. Он покинул ее на рассвете, разбитую, истерзанную, оставив все двери нараспашку. Ему казалось, что в его душе навсегда погасли последние проблески света.

Когда стало ясно, что группа направляется к нему, Пупаракис принялся наблюдать за приближающимся кортежем, рассматривая во всех деталях поочередно девушку с ослепительно белыми волосами, худую как виселица, толкающую кресло с калекой, толстяка с утиной походкой, бородача в морской фуражке, большого бритоголового парня, утыканного кольцами, и какого-то квазимодо с содранной шкурой, трусившего за ними следом.

В другое время он непременно расхохотался бы, но сейчас лишь подал знак двум узбекам, ждавшим внутри склада, и облокотился на перила причала, повернувшись лицом к спокойному океану.

Пиу отошла назад, ее место занял Жиль, который и подкатил кресло с Максом к Пупаракису. Грек сделал вид, что не замечает их. Он прикурил от золотой зажигалки сигару. Теперь в открытом море можно было различить трубы буксировщиков. «Константин» плыл первым, задрав носовую часть под тяговым усилием тросов; рядом с силуэтом «Саратова» он казался таким маленьким, что напоминал букашку, тянущую панцирь скарабея.

— У нас назначена встреча, — сказал Макс.

Грек повернул к нему голову и долго его изучал, задержавшись взглядом на гипсовых повязках. Он выпустил ему прямо в лицо сигарный дым и, не сказав ни слова, вновь принялся вглядываться в море.

Два узбека вышли из укрытия и медленно приблизились. Буффало тотчас же коснулся ладонью рукояти своего ножа. Прошло несколько долгих минут молчания и неподвижности. По ободранному телу Пеле струился пот.

— Вы можете говорить, — произнес наконец Пупаракис.

Макс вдруг почувствовал, что ему нехорошо. Он спрашивал себя, по какому праву он пришел требовать отчета у этого человека. Путаясь в словах, он объяснил, что хотел только удостовериться, что с Ким все в порядке.

— Вам нечего беспокоиться. Она великолепно себя чувствует, и ей очень нравится моя компания.

— Я хотел бы иметь на этот счет чуть больше уверенности.

— На каком основании?

Макс пробормотал еще что-то, потерялся в рассуждениях о дружбе и наконец заявил, что девушка все же несовершеннолетняя.

— Любовь не знает возраста, — бросил Пупаракис.

— Если речь идет о любви, это все меняет. Но я бы хотел быть уверенным, что она разделяет ваши чувства.

— Вы хотите с ней встретиться?

— Да, я бы на этом настаивал.

— Я не возражаю, — сказал Пупаракис.

Он бросил сигару на землю и раздавил ее каблуком. Макс задавался вопросом, зачем с таким упорством растирать в пыль уже потушенный окурок, и увидел в этом жесте выражение едва сдерживаемой ярости. Если только это не был условный знак для телохранителей. Но два узбека, которые держались в нескольких метрах, никак на это не среагировали. Они, казалось, пристально всматривались в некую точку на море прямо перед собой.

Очень многие взгляды в этот миг были устремлены в том же направлении.

* * *

При виде порта Сиум заглушил дизель. Лишившись собственного хода, «Саратов» стал мертвым грузом. Тросы были натянуты до предела, буксиры задирали носы к небу, что делало их похожими на вздыбленных под уздой лошадей.

За исключением двух человек, стоящих за штурвалом, все рабочие и моряки собрались в ограждении рубки, вокруг которой кружились тучи чаек. Маневрирование, которым руководил капитан «Константина», обещало быть не из легких. Глубина фарватера во время прилива превышала осадку подводной лодки всего на два или три метра, и при малейшем отклонении от курса имелся риск сесть на мель. К тому же узость прохода не позволяла буксирным судам плыть веером. Два из них должны были вести «Саратов» на коротких тросах, а два других толкать корму.

Сиум осматривал в бинокль вход в порт и причалы. Большая толпа рабочих уже собралась вокруг подъемных кранов. Чуть дальше он заметил машину Пупаракиса, окруженную несколькими неподвижными силуэтами.

Он полагал, что хозяин даст ему по меньшей мере неделю отдыха. Он провел бы ее на борту стоящего у причала «Саратова», пока не приступят к демонтажу судна. За всю его долгую жизнь не было места, где он чувствовал себя лучше, чем здесь, но понять причину этого он был не в состоянии. Его точно околдовала некая таинственная сила, исходящая от большой подводной лодки. Ночами на своем лежаке он слушал сдерживаемое дыхание мотора, вибрации корпуса и неотступно думал о четырех смертоносных жалах, дремавших в носовой части. Окружавшие его металлические конструкции оживали. Ему казалось, что он лежит в брюхе какого-то чудовища, окруженного трагическим ореолом плена, изгнания и обреченности на смерть.

Во время плавания он неоднократно испытывал сильное желание оборвать тросы, освободиться от балласта и хоть разок попробовать погружение на небольшую глубину. Из-за огромного риска идея казалась абсурдной. И все же ему пришлось изо дня в день бороться с этим искушением, которое становилось все навязчивее, словно плененное животное отдавало ему свои властные приказы.

После долгих раздумий Сиум решил пока не сообщать о торпедах. Это была тайна, которую делил с «Саратовом» только он один, и ему хотелось ее сохранить. Он собрался было и вовсе промолчать, но отказался от этой мысли, вовремя сообразив, что жар от газовых резаков и лазеров может вызвать взрыв и привести к массовой гибели людей на верфях.

С мостика уже был виден почерневший от воды свайный мол. «Константин» и «Афина» укоротили швартовы и плыли бок о бок. Два других буксира совершали маневр, чтобы встать в хвосте конвоя. Сиум почувствовал, как по его телу разливается тоска большого корабля.

* * *

Во время маневра Пупаракис не проронил ни слова. Он сходил к «ягуару» за биноклем, который висел теперь у него на животе.

Макс и не помышлял о продолжении разговора. Вместе со всеми он не отрывал глаз от только что вошедшего в фарватер «Саратова». Зрелище лишило его дара речи. Было слышно только, как ворчат буксиры с побелевшими от слюны форштевнями, втаскивающие мастодонта в его стойло.

В ослепительном свете корабль скользил по воде с величавой медлительностью. Легкая пена трепетала на его округлых бортах. Не обращая внимания на буксиры, сотни морских птиц сопровождали его множеством крыльев, но без тех криков, с которыми они обычно эскортировали рыболовецкие суда.

Окруженный молчанием птиц, встречаемый безмолвием людей, «Саратов» подходил все ближе. Серебряные водовороты расходились от его черной морды. Он был похож на огромного кита, доверчиво позволившего себя пленить, и вот теперь плыл, величественный и тихий, навстречу своим палачам.

Со всех кварталов порта сбежались люди и столпились на причале. Стариков пропускали в первые ряды, детей поднимали на плечи. Однако толпа молчала: не было слышно ни криков, ни шепота.

На полпути к берегу нарушилось равновесие между усилиями тянущих и толкающих буксиров. Нос лодки слегка сместился влево, затем раздался протяжный скрежет, перекрывший шум моторов. Все поняли, что киль «Саратова» скребет по каменистому дну. Скорбный стон стали был невыносим. Люди затыкали уши, закрывали глаза.

— Черт побери! — закричал Пупаракис. — Они посадят его на мель!

Двигатели «Константина» и «Афины» ревели во всю мощь, пытаясь вернуть корабль на прежнюю ось. Раздалось еще несколько глухих ударов, затем безучастная ко всему лодка вновь приняла правильное положение.

Некоторые уже представляли себе рубец, оставшийся на брюхе «Саратова» в результате этой оплошности, отчего испытывали нечто вроде сострадания. Конечно, всем была известна участь, уготованная этому большому кораблю, который очень скоро будет разрезан на части и отправлен на переплавку. Но, может быть, именно неизбежность этого и наполняла их грустью и благоговением.

— Ну где и когда вы желаете встретиться? — раздраженно спросил Пупаракис.

Макс с трудом оторвал взгляд от «Саратова».

— Как вам будет угодно, — ответил он.

— Мне все равно. Вы можете повидаться с ней у меня, или она может прийти к вам. Решайте, у меня нет больше времени.

— Как вы, вероятно, заметили, мне трудно передвигаться. Я предпочел бы, чтобы она пришла ко мне на улицу Салин, дом пятнадцать.

— Хорошо. Я отвезу ее туда завтра вечером. У вас все?

— Эта подводная лодка, — сказал Макс, — это что-то фантастическое. Можно было бы поставить ее на причале и открыть для посещений. Это внесло бы некоторое оживление в жизнь порта.

— Я скажу вам, что сделают с этой развалиной. Вначале с нее сдерут шкуру, лист за листом, затем размозжат кости и распилят ее на мелкие кусочки. Ничего от нее не останется, кроме листового железа и брусков металла, которыми можно будет наполнить две тысячи грузовиков. Никто и ничто не сможет этому помешать.

Он развернулся, сел с двумя своими узбеками в «ягуар», и машина рванула с места по направлению к верфям.

— Что если нам всем пойти перекусить в «Медузу»? — предложил Жиль.

— «Медуза» закрыта, — отозвался Тон, — и слабо верится, что она когда-нибудь откроется.

В этот момент Саратов как раз поравнялся с ними, и они подошли к краю причала. На носу виднелись полустертые буквы: «СССР». Тучи птиц продолжали кружиться вокруг лопастей. С высоты утопавшей в солнечных лучах рубки люди, чьи фигурки казались совсем крошечными, приветливо махали им руками.

Они двигались вслед за подводной лодкой до места ее швартовки у причала верфи. Неподвижным «Саратов» казался еще огромнее. Вода под его чудовищной массой в одночасье потемнела, по стальной морде струились все слезы моря.

[Часть вторая]

[8]

Увы, «девушка под фонарем» так никогда и не отправилась на улицу Салин. На следующее после прибытия «Саратова» утро жандармы наводнили парк и виллу грека. С Ким были в высшей степени предупредительны, когда уводили, чтобы вернуть родным.

Макс спрашивал себя, не проболтался ли, польстившись на вознаграждение, кто-нибудь из тех, кто сопровождал его на причале. Но поскольку все продолжали жить в нищете, он оставил свои подозрения.

Возле маленькой беседки жандармы случайно наткнулись на прямоугольник свежевскопанной земли. Стали рыть и нашли расчлененное тело молодого татарина.

Арестованный в кабинете верфи Пупаракис проследовал в наручниках мимо своих рабочих и мастеров.

Арест грека произвел большое волнение в маленьком порту. Незамедлительно созванный муниципальный совет пришел в ужас от возможности остановки верфей. Не сегодня завтра около сотни рабочих-иммигрантов и с десяток коренных жителей останутся без работы, что добавит нужды и без того уже обнищавшему городу. В ходе короткой процедуры мэру разрешили назначить официального наблюдателя за работой верфей.

Как только Макс избавился от своих гипсовых повязок, он был принят в совете. Он представил на рассмотрение идею о превращении лодки в туристическую достопримечательность и привел убедительные аргументы. Демонстрируя газетные вырезки, он настаивал на интересе публики к большим кораблям. От Антверпена до Руана старые парусники притягивали к себе толпы народа. Да и другие суда, превращенные в музеи, приносили доход в разных портах мира. Макс уверял, что помимо нескольких уцелевших в великих войнах кораблей публика охотно посещает дракары, шебеки, габары, урки… Вдохновленный музыкой этих слов, он приподымался на цыпочках и разворачивался во всю ширь, словно парус на бизань-мачте.

По его сведениям, в Европе не было ни одного открытого для публики подводного корабля таких гигантских размеров как «Саратов», что, несомненно, должно привлечь отдыхающих. Этот аттракцион обеспечит занятость многим сезонным рабочим и даст новый импульс местной торговле. Город не мог похвастаться ни своим пляжем, ни своей кухней, ни какими-нибудь историческими памятниками. Теперь у него будет хотя бы своя подводная лодка, к тому же подобная достопримечательность вполне соответствовала бы дурной репутации Сан-Франсуа-ле-Моля. Можно было бы продавать серии почтовых открыток с изображением «Саратова», его уменьшенные модели для детей, барометры в форме перископа и все те мелкие вещички из гипса или латуни, перед которыми не могут устоять туристы. Художественные ремесла развивались бы вокруг порта. И Сан-Франсуа-ле-Моль вышел бы тогда из череды своих бед.

Проект вызвал одобрение большинства членов совета. Чтобы обеспечить начало предприятия, был утвержден дополнительный бюджет, возродили почивший туристический центр, в который Макса пригласили на работу в качестве консультанта.

Месяц спустя в прессе появились первые рекламные статьи. По обочинам дорог, ведущих в порт, на гигантских щитах красовался грозный силуэт «Саратова».

* * *

Макс не чувствовал никаких последствий переломов. У него даже создалось впечатление, что он может теперь ходить быстрее и дольше, словно стержни, вставленные в голени, укрепляли его ноги.

Вернувшись из больницы после короткого курса реабилитации, он собрал свои скудные пожитки и был уже готов отправиться на улицу Бланш. В этот момент Жиль увлек его за собой на кухню подальше от Пиу.

— Не бросай нас, — сказал он. — Я так боюсь, что у Пиу случится рецидив. Только с твоим появлением она снова начала жить.

Она и в самом деле обрела прежнюю фигуру, ее щеки порозовели, груди выдались за край лифа. Макс думал об утренних омовениях, о шаловливых прикосновениях Пиу, которые день ото дня становились все более дерзкими. Вначале она довольствовалась тем, что собирала извергнутое семя в свои ладони. Потом был придуман новый персонаж, некая людоедка, которая прогоняла волков, покусывала поникшего Петрушку и утоляла жажду из его фонтана.

Макс пообещал Жилю ежедневно навещать их.

Вскоре завертелся туристический проект. Макс посвящал ему все дни. Время от времени, возвращаясь к себе, он доставал том из книжного шкафа. На форзаце трепыхалось слово с перерезанной глоткой. Другие слова превращались в своих столбцах в мумии и рассыпались в прах.

Макс сделался чужаком среди словарей. Слова давали ему понять, что его общество им неприятно. При его приближении они застывали на бумаге, притворялись спящими или агонизирующими. Лишь небольшая группа сирых и безликих слов оставалась ему верна, они лизали его руки, когда он переворачивал страницы.

Макс резким движением захлопнул книгу и поставил ее на полку. У него нет времени для реванша. Как и в другие вечера, верный своему обещанию, он должен отправляться на улицу Салин, чтобы оставаться там до тех пор, пока Пиу не начнет зевать.

* * *

Только через три дня после открытия прибывают первые автобусы с посетителями. Ларьки, наспех построенные вокруг «Саратова» на причале, предлагают незамысловатую еду и напитки. Их украсили флажками, электрическими гирляндами и бумажными фонариками, чтобы придать им праздничный вид, но эта импровизированная ярмарка не гармонирует с величественностью большой подводной лодки.

Близость верфей портит пейзаж. Трехметровый забор прячет от взгляда груды искореженного металла, не спасая, впрочем, от грохота, производимого сварочными и штамповочными работами. Клиенты никогда не засиживаются за столиками подолгу.

Приставленный к жарке оладий, Жиль обливается потом в продымленном пекле. Запах масла и топленого жира вызывает у него тошноту. Он утешается, глядя на Пиу, которая продает входные билеты и почтовые открытки под сенью своей будки, расположенной перед сходнями. Она часто пересекает разделяющее их пространство и берет пакетик с оладьями, которые проглатывает тут же, пока они еще шипят. Она все продолжает округляться, в то время как Жиль тает на глазах, задыхаясь в парах жира.

Чуть поодаль — ларек с мороженым, несколько столиков с зонтиками, стулья. Там можно увидеть пошатывающегося Тона, который неловко передвигается с подносом, нагруженным тутти-фрутти или дам бланш. С тех пор как было объявлено о банкротстве Гулетты, он снова начал пить по-черному, и всякий раз лишь чудо помогает ему благополучно поставить креманку перед клиентом.

Буффало стоит перед сходнями. В его обязанности входит просить курильщиков затушить сигарету, не позволять детям проскальзывать за охранительные веревки, помогать старикам добираться целыми и невредимыми до люка.

Что касается Пеле, то к клиентуре его подпускать не решились. Он появляется только с уходом последних посетителей, чтобы приступить с ведром и шваброй к штурму коридоров.

Проект «Саратов» обеспечивает работой десятки бездельников, освобождая от них на время социальную службу. Ветер надежды веет над кварталами порта.

Сиум, свободно говорящий на шести языках, был назначен гидом. Он смастерил искусные макеты, имитирующие радары, гидролокаторы и различные приборы, которых недоставало в центральном посту. Это бутафорское снаряжение отлично мигает и издает целую серию пронзительных звуков, воскрешая в памяти атмосферу луна-парка.

Водонепроницаемые переборки украшены фотографиями старых подводных судов, морских торпедных атак, кораблекрушений. Проходя по экспозиции, посетители непрерывно убеждаются в крайней бесчеловечности подводных лодок.

В больших залах на специальных подставках демонстрируется разный хлам вроде уменьшенных моделей, морских карт, отдельных приборов, запыленной военной формы. Поскольку эти вещи не защищены стеклами витрин, частенько приходится гоняться за каким-нибудь ребенком, норовящим стащить фуражку или обломок торпеды.

Особенно привлекает внимание перископ. Выстаивают очередь, чтобы приникнуть к нему глазами, повернуть вокруг оси и вдруг увидеть крупным планом порт с его разрушенными фасадами и грязные сваи в основании эстакады. За градуированной шкалой оптического прицела иногда появляется распахнутое окно, открывающее спящую пару.

Посещение заканчивается осмотром торпедного отсека по левому борту. Сиум запускает пустые подъемники и объясняет действие механизма заряжания и стрельбы.

Иногда люди останавливаются перед дверью по правому борту и спрашивают:

— А там что находится?

— Ничего интересного, — отвечает Сиум. — Там раньше хранили спасательные жилеты.

Однажды он, сам того не ведая, нарвался на старого подводника с «Kriegsmarine».

— Да ну! Вы меня за дурака держите? Спасательные жилеты! Torpedozimmer[9], ja!

С тех пор Сиум ограничивается ответом, что дверь задраена, и больше он на этот счет ничего не знает.

* * *

После ареста имущества «Медузы» пришлось искать жилье для оказавшихся на улице пансионеров. Тон переехал в двухкомнатную квартиру в полуподвале бывшего молочного магазина. Из-за того, что стены до потолка выложены плиткой, в каморке веет холодком морга. В узком окне, расположенном на уровне тротуара, мелькают ноги прохожих.

Оставленная на свободе до решения суда Гулетта целые дни проводит, скрючившись под одеялами. Она поднимается только для того, чтобы приготовить ужин. Большую часть времени ее взгляд прикован к прямоугольнику света, откуда слышатся гулкие звуки шагов.

Болтающиеся, свободные штанины проносятся вихрем, точно их гонит ветер. Другие, менее стремительные, жгутом закручиваются над драными ботинками. Ноги женщин всегда словно сомневаются, делать ли им следующий шаг, — сошедшись, они как будто замирают на миг в нерешительности.

Это увиденное снизу человечество, полускрытое и немое, одушевленное только механикой передвижения, и кажется ей настоящим. В течение многих лет она видела у людей за столиками таверны только их верхнюю половину, ряды бюстов, которые окликал и ее, чтобы заказать еду ил и питье. Взгляды, улыбки, слова вводили ее в заблуждение. А когда судебные исполнители опечатали помещение и повесили объявления о закрытии, никто из ее клиентов не пришел этому помешать.

Она думала, что ликвидация «Медузы» повлечет за собой выступления в ее поддержку, а может, и настоящий бунт в портовых кварталах. Но никто и не шевельнулся. Знакомые бюсты превратились в бегущие прочь анонимные ноги.

Там, наверху, человечество поддерживало в ней иллюзию, что без нее невозможно обойтись. Теперь, когда она опять оказалась в самом низу, она понимает, что была всего лишь подавальщицей вина и супа и что все забыли ее.

Тон приходит к ней каждый вечер после окончания экскурсий. Она ждет и в то же время боится той минуты, когда он внезапно появляется в стылом подвале, увлеченный очередной бредовой идеей. Сегодня он говорит об организации кассы взаимопомощи для больных или раненых моряков. На другой день он намечает покупку подержанной шаланды, малютки в триста пятьдесят тонн, которую он превратил бы в плавучую таверну. А когда она обращает его внимание на то, что чек все еще не пришел, что уже почти два месяца они ждут это вознаграждение, он пьет еще больше, убеждая себя, что обманул доверие Макса не напрасно.

Денежное вознаграждение предназначалось на спасение идущей ко дну «Медузы». Между тем о банкротстве было уже объявлено, а ни одного су они так еще и не получили. Тон множит число писем и телефонных звонков. Ему неизменно отвечают, что все необходимое вскоре будет сделано. Ему ни разу не удалось поговорить с родителями Ким лично. Он всегда попадает на уполномоченного или бухгалтера, который безразличным голосом кормит его лживыми обещаниями.

Иногда Тон вынимает из карманов измятые, скомканные банковские билеты. Заработанные чаевые. Ничтожные суммы, которые он изо дня вдень отдает Хлое — их не хватило бы даже на покупку резиновой лодки.

В тот вечер он вернулся раньше обычного, с двумя бутылками рома под мышкой. Он был еще не совсем пьян и потому не особенно разговорчив. Чтобы помешать ему пить прямо из бутылки, она приносит стакан.

— Я приготовила фаршированного краба, ты будешь?

Он цедит сквозь зубы, что не голоден.

— Ничего, сделаешь над собой небольшое усилие.

Он расположился перед окном, как перед экраном телевизора. Косые солнечные лучи освещают ноги прохожих. Кто-то остановился на минуту на тротуаре, вероятно, чтобы зажечь сигарету. Джинсы и кеды не позволяют определить, мужчина это или женщина.

Спустя несколько секунд остановилась другая пара ног. Ноги женщины, холеные и белые, прикрытые колоколообразной юбкой. Тон приближает лицо к стеклу. Его взгляд взбирается по ляжкам, встречает треугольник трусиков, тоже нежный и белый. Два пучка блеклых волос торчат по краям резинки, как кончики усов.

Он отодвинулся от окна, когда Гулетта принесла блюдо с крабами.

— Почему все они останавливаются перед окном? — спрашивает он.

— Они рассматривают картинку, которую нарисовали этой ночью на противоположной стене. Ты не видел?

Тон снова подошел к окну. Между ног остановившейся женщины видна теперь часть фасада. Граффити изображает черную подводную лодку в виде фаллоса, который выпускает свои торпеды в ярко-красный рот.

— Не слишком красиво, — говорит Тон.

— Да, рот плохо нарисован. Зато «Саратов» очень похож.

— Я никогда его так не видел.

— Просто ты его хорошенько не рассматривал. Впрочем, все подводные лодки на это похожи.

Тон никогда не думал о подобном сравнении. В последующие дни он стал смотреть на «Саратов» другими глазами. При наличии воображения носовая часть подводного судна напоминает негроидный половой член, вытянутый в чудовищной эрекции. Соленой воде, ласкающей его бока, запаху прилива, сладострастному полету морских птиц тоже сообщается тогда что-то чувственное и первобытное. Но сознание посетителей остается закрытым для этого видения. Стиснув зубы, с суровыми лицами они карабкаются на сходни, чтобы затем опуститься в гроб из металла, ощущая вдоль хребта смертельную дрожь.

[9]

Закончив работу, Люка как всегда припарковал грузовичок транспортного агентства под единственным каштаном площади Мартир. Затем он отправился выпить анисового ликера к Беберу, со времени закрытия «Медузы» удвоившему свою клиентуру.

Толкнув дверь, он видит у стойки Макса, который с мрачной физиономией и упрямым взглядом человека, принявшего решение с кем-то расквитаться, ждет его перед пустым стаканом. Они не виделись со времени несчастного случая, и Люка не знает, как себя вести.

— Привет, — говорит он, приближаясь. — Ты выглядишь вполне здоровым.

— Как видишь.

— Ты не представляешь, какой шок я пережил, когда сбил тебя. Я после этого несколько недель спать не мог.

— Ты даже не навестил меня в больнице.

— Да, правда, но у меня же были о тебе известия от Буффало. Надо сказать, в тот день ты пер напролом, как слепой бык. Никто не смог бы с тобой разминуться.

— Я пришел к тебе не жаловаться на жизнь, Люка. Я только хотел попросить тебя об услуге. Это насчет твоего грузовичка. Маленький переезд.

— Мебель?

— Нет, книги. Пятнадцать ящиков. Но, предупреждаю, они тяжелые. Это толстые словари.

— А ехать куда?

— Недалеко, на берег.

— Ты хочешь отвезти пятнадцать ящиков книг на камни?

— Да. Ты согласен?

— Конечно. Я ведь твой должник. Но все же это забавная идея.

Они осушают несколько стаканов, беседуя о лете. Но вскоре разговором завладевает «Саратов».

— Люди уже не те с тех пор, как он прибыл, — говорит Люка. — Можно сказать, у них теперь совсем другие заботы. Слушай, знаешь, что мне видится, когда я, прищурившись, смотрю на него издалека? Кинжал, весь черный от крови, который бросили в лужу после преступления. Наверное, я читаю слишком много детективов.

— Каждый видит его по-своему, — говорит Макс.

Колющие и режущие слова со свистом вонзаются в его память: «kandjar», «criss», «navaja»[10]… Его сотрясает на каждом слоге, как если бы он получал удары лезвием в самое сердце.

Когда они въезжают на пляж, Макс незаметно достает пластмассовую канистру, которую он спрятал за ящиками. Небольшие волны совсем рядом перекатывают гальку, она блестит в мягком вечернем свете.

— Книги, я доставлял их тоннами, — говорит Люка, выгружая ящики, — но это первый случай, когда меня просят привезти их на берег моря. Их и правда слишком много. Не знаешь, что сними делать. В каждую поездку книготорговцы кладут их мне целыми пачками, даже не пролистав.

Он ставит последний ящик на другие, в беспорядке нагроможденные у моря, рокочущие волны которого подкатывают все ближе. Его работа закончена, и у него нет никаких причин задерживаться.

— Пока, — бросает он. — И постарайся не считать ворон, когда переходишь улицу.

— Счастливо и спасибо, — говорит Макс.

Грузовичок удаляется, буксуя в глубоком песке. Макс ждет, пока он исчезнет, прежде чем открыть канистру с бензином и полить ящики.

Первые огоньки уже окружили картонные коробки оранжевым ореолом. Это мягкие безобидные огоньки, которые танцуют, протягивая руки к небу. В течение нескольких секунд конструкция остается невредимой в их объятиях. А затем пламя изгибается острыми жалами, меняет цвет, вгрызается в чернеющий картон. Когда оно добирается до обложек словарей, его яростные язычки окрашиваются в фосфоресцирующий зеленый и голубой электрик.

Слова начинают слабо попискивать. Плотная бумага мгновение сопротивляется жару, но пики огня уже пронзили форзацы.

Дым от сожженных книг омрачает души, говорил отец Макса. Но что есть книга, как не принесенные в жертву красивые деревья, немного типографской краски и клея и вечная иллюзия знания? Слова, всегда раболепствующие перед идеей, слова-шлюхи, слова-наемники, слова-шантажисты. Макс испытывает величайшую радость, слушая, как они скулят.

Пылающий костер освещает берег и длинной дорожкой отражается в море. Столбцы слов валятся в гудящий жар, прокаленные до корней. Они дрожат среди гальки, превращаются в серый пепел, уносимый ветром.

Макс дожидается, когда волны достигнут костра. Только тогда он поворачивается спиной и поднимается к причалам. Гора раскаленных словарей рушится в клубах дыма. Над обугленными останками слов плещутся флаги пены.

Так как свет на лестнице не работает, Макс пользуется зажигалкой, чтобы преодолеть подъем. Перед дверью в свою комнату он различает лежащую на полу фигуру. Он приседает на корточки, приближает начинающую жечь ему пальцы зажигалку к лицу.

Из-за коротко остриженных волос и кругов под глазами ему не сразу удается узнать Ким. На ней нечто вроде выцветшей пижамы, источающей сильный запах пота.

Макс бесшумно открывает дверь, зажигает свет и тихонько втягивает девушку вовнутрь. Она просыпается, только когда он подкладывает ей под голову подушку.

Она спрашивает его, который час, он показывает ей циферблат своих часов. Она спешит задать ему еще множество вопросов. Максу не удается ей ответить. Его горло больше не способно произвести ни звука. Жестами он старается дать ей понять, что у него пропал голос, но Ким только смотрит на него большими округлившимися глазами.

Он отыскивает клочок бумаги, карандаш и пишет ей, что он страдает потерей голоса. При попытке составить фразу он испытывает сумасшедшую боль. Месть слов ужасна.

Они устроились с крепким кофе за столом, друг напротив друга. Ким прикончила целый батон и остатки паштета. Макс собрал листки бумаги, вдоль и поперек испещренные репликами.

Она начала с рассказа о своей Голгофе. О своем возвращении в клинику и помещении под строжайший надзор, о долгих допросах полицейских по поводу Аму и Пупаракиса. О своей комнате, обитой чем-то мягким и всегда запертой на засов, и еще о визитах психиатров, становившихся все более и более бесцеремонными. Ее разрывало от ярости, иона заставила их поверить, что переспала со всеми рабочими Пупаракиса, всем населением Сан-Франсуа-ле-Моля и даже с собаками, которые бродят по причалам. Они спрашивали ее о грязных подробностях, касающихся копуляций, а потом важно качали головами. Ей давали все больше и больше медикаментов. Она прятала таблетки под языком, чтобы выплюнуть их после ухода персонала.

Однажды утром за ней пришли, наголо обрили ей голову и отвели в кабинет электрошока. Когда ее принесли обратно, она сделала вид, что не проснулась. Ее хлопали по щекам, надевали кислородную маску, делали электроэнцефалограммы.

В течение двух дней и двух ночей она старалась не двигаться, не поднимать век, почти не дышать. Голод и жажда мучили ее, от боли в мышцах спины хотелось выть, но она все выдержала. Она едва не сорвалась лишь однажды, когда услышала совсем рядом голос матери. Пиу пришлось сделать над собой страшное усилие, чтобы не вцепиться ей в глотку.

На третий день ее положили на носилки и повезли в «скорой помощи» куда-то в другое место. Поскольку думали, что она без сознания, охрана была ослаблена. По дороге ей удалось выскользнуть из остановившейся машины. Приставленный к ней санитар вышел. Несколько прыжков, — и она исчезла в зарослях.

Самым тяжелым было бежать так долго без обуви. Она показывает Максу содранные подошвы ног, покрытые мозолями.

Сменив три машины, три старых фуры, водители которых делились с ней своими завтраками, она добралась до побережья.

Макс торопливо царапает строптивые слова и двигает листок через стол.

Они, вероятно, догадываются, что вы вернулись в этот квартал. Они обязательно обшарят всю округу.

— Я им никогда не говорила о вас. Вы думаете, они придут искать сюда?

Это не исключено. Я постараюсь найти вам надежное укрытие.

— Чего бы я сейчас хотела, так это принять ванну или душ. Я не мылась уже несколько дней.

Здесь есть только раковина.

— Это лучше, чем ничего.

Макс готовит чистые полотенца, мочалку и кусок мыла, совсем новый, который он вынимает из обертки.

Нет также и ширмы. Я немного пройдусь и оставлю вас на полчаса одну. Вам так будет удобнее.

— Вы можете остаться, это меня не стесняет.

Макс отодвигает стул от стола и усаживается, повернувшись спиной к раковине. Он слышит, как течет вода и как влажная мочалка ласкает кожу.

Чтобы скоротать время, он пробегает глазами заголовки «Атлантического курьера», не находя там ни малейшего намека на новое бегство Ким. Слова ускользают от его взгляда, растягиваются, словно аккордеон, или с ужасным грохотом сталкиваются друг с другом. Поезда слов сходят с рельсов, врезаются в линейки столбцов, корежат поля фотографий.

— У вас не найдется шампуня?

Он и вправду забыл про шампунь. Он поднимается, отыскивает в шкафу начатый пузырек, не глядя протягивает его ей и возвращается к своей газете.

Теперь слова сменили тактику. Они привстают на задние лапки и томно трутся друг о друга. Волосы слов женского рода струятся через поля. Между эректильными запятыми и обмороками кавычек образуются и распадаются нечеткие пары. Лежащие под фотографиями подписи сливаются в нечленораздельную оргию.

— У вас нет рубашки или чистой пижамы?

Все время поворачиваясь к ней спиной, он перерывает шкафы и наконец находит легкий спортивный костюм, который он не надевал уже много лет. Он делает четверть оборота вокруг своей оси и оказывается прямо перед ней, перед ее сияющей наготой, подчеркнутой еще отроческой хрупкостью. Она невозмутимо протягивает ладонь, чтобы взять одежду. Ее покрытые синяками руки кажутся одетыми в фиолетовые перчатки.

Потом Макс откидывает от стены встроенную кровать. Он сменил простыни, достал чистую наволочку.

Кровать слишком узкая, чтобы они могли спать на ней вдвоем. Макс проведет ночь в кресле, придвинув для ног стул. Именно там ему и придет мысль о тайнике.

Неисправный уже лет десять лифт был раз и навсегда заблокирован на последнем этаже. Никому бы и в голову не пришло обыскивать сломанный лифт. Макс принесет туда матрас, стул, маленький столик, подсвечник. Он уступит ей свой радиоприемник и несколько оставшихся книг. Он должен будет помочь ей продержаться там, наверху, до тех пор, пока не откажутся от ее поисков.

* * *

Исчезновение Ким было в высшей степени не на руку адвокатам Пупаракиса, надеявшимся добиться для клиента освобождения. За исключением трупа в принадлежащем ему парке, не было ни одного факта, позволяющего выдвинуть против грека обвинения. Разрабатывая версию возможного сведения счетов, защита привлекла к участию в процессе живущих на вилле многочисленных слуг. Но свидетельство Ким, полученное в клинике, заставило обвинительную палату колебаться.

Адвокаты не сомневались в том, что им удастся добиться отклонения этого свидетельства несовершеннолетней нимфоманки и неврастенички, к тому же восемь лет проведшей в психиатрической лечебнице. Они попросили об очной ставке за два дня до побега свидетеля. Теперь вся процедура застопорилась.

Опасаясь, как бы подвиги их дочери не получили огласки, родители Ким выбрали тактику сдержанную и осторожную. Они даже не выдвинули обвинений против Пупаракиса и не сообщили прессе о новом побеге дочери. Распоряжения о ее розыске лениво циркулировали в комиссариатах и жандармериях.

Пупаракис продолжал разъяренным львом метаться за прутьями своей камеры. Дважды его навещал официальный наблюдатель за верфями. Когда торговец металлоломом узнал, что его «Саратов» превращен в музей, он впал в неистовство. Мировые цены на сталь начали резко падать, и потери будут исчисляться миллионами. Он набросился на наблюдателя, вопя, что потребует от муниципалитета возмещения убытков. Однако когда адвокаты сообщили ему о побеге Ким, он остался странным образом спокоен.

— Вложите средства, — приказал он, — задействуйте несколько частных агентств, не считайтесь с расходами. Пусть прочешут улицу Салин в Сан-Франсуа-ле-Моле. Номера я уже не помню, но это не важно, эта улица — тупик, и домов на ней немного.

* * *

После взрыва любопытства поток туристов к сходням «Саратова» пошел на убыль. Иногда еще случается увидеть на причалах автобус с немцами или бельгийцами, но большую часть времени группы редки, и зачастую Сиуму приходится организовывать экскурсию для двух или трех человек.

Часы затишья позволяют Пиу по несколько раз в день покидать свою будку, чтобы подкрепиться оладьями или трубочкой мороженого. Швы на ее блузке начинают трещать. Круглые и дородные груди выпирают за край декольте, и ей уже пришлось до максимума расширить браслет своих часов. Перемещение объемов происходит теперь в обратную сторону, так как Жиль в ларьке напротив теряет свой жир, который вытапливается адской жарой.

В свою очередь, Тон использует передышки, чтобы бросить белый передник на стол и ринуться на штурм телефонных будок. Как только ему удается дозвониться и он принимается яростно требовать вознаграждение, ему раз за разом повторяют, что все необходимые меры принимаются и что он вскоре получит свой чек. Тогда, чтобы легче было снова в это поверить, он накачивается ромом, который, с тех пор как желудок начал доставлять ему хлопоты, он смешивает с водой.

Вечером, когда он возвращается в холодный подвал, он трясет погребенную под одеялами Гулетту и делится с ней новыми надеждами.

— Я говорил с главным бухгалтером лично. В четверг, может быть в пятницу, чек будет в почтовом ящике.

— Ну да, — говорит Гулетта, отрываясь от матраса.

Она тащится на кухню, чтобы разогреть еду. Он следует за ней, танцует вокруг нее, спотыкается о стулья.

— На этот раз мы их получим, наши денежки! Но ни в коем случае нельзя помещать их в банк. Завтра я принесу маленький сейф, который замурую под печью.

— Подожди по крайней мере, пока получишь чек.

— Считай, что он уже у нас.

Тон открывает новую бутылку, пятидесятиградусный ром, и разбавляет его водой из-под крана.

— В пятницу самое позднее, я тебе говорю. А в воскресенье мы пойдем смотреть подержанные шаланды на Северном канале. Только наш корабль… Со всеми этими стервятниками, что нас преследуют, мы не сможем купить его на свое имя. Я попрошу Макса. У него нет долгов.

— Заканчивай-ка с выпивкой и иди есть.

— Ты же не станешь закатывать мне сцену из-за стакана рома?

— Мне больше нравилось, когда ты пил вино.

— Вина я уже не чувствую.

— Ты скоро ничего не будешь чувствовать, если станешь продолжать в таком духе.

— Да что с тобой сегодня, что ты ко мне цепляешься? А у меня ведь для тебя хорошая новость. Ты знаешь, как я назову ее, нашу шаланду? Догадайся-ка… «Красавица Хлоя», вот что я выведу на борту. Именно ты ее и окрестишь, причем с шампанским. Что ты на это скажешь?

— Очень мило.

— Корабль, носящий твое имя, — ты даже представить себе не можешь, что это значит. Все смотрители шлюзов читают его на каждой стоянке, запоминают его. «Эй, смотри-ка! Да это, кажись, „Красавица Хлоя“ идет вниз по течению?» А потом, на вечернем заходе в порт — отсветы твоего имени на совершенно гладкой воде. И в то время как я думаю обо всем этом, ты, ты придираешься ко мне по пустякам.

— Иди есть, все остынет.

— В пятницу, Хлоя, в пятницу! Постарайся быть на ногах, когда придет почтальон.

Если Гулетта и встала утром в пятницу, то вовсе не затем, чтобы ждать почтальона. Она знает, что тот принесет только дурные новости и грозные уведомления. В первый раз с тех пор, как закрылась «Медуза», она отваживается пройти по улицам порта.

На ней зеленое с белыми цветами хлопчатобумажное платье, соломенная шляпа, украшенная лиловой лентой. Встречные делают вид, что не видят ее. Они отводят взгляды или внезапно останавливаются перед витриной, повернувшись к ней спиной. Она знает их имена, их привычки, их истории. Некоторые езе должны ей деньги. С другими она делила постель каким-нибудь вечером, когда они были в отчаянии. Она провожает их взглядом, пока они, опустив головы, не скрываются торопливым шагом за поворотом улицы.

Направившись по дороге, полого подымающейся к Шанон-ле-Бану, она в какой-то момент оборачивается и окидывает взглядом порт. Вдалеке «Саратов» подставляет солнцу свое черное брюхо. Несколько маленьких силуэтов слоняются вокруг ларьков. По ту сторону ограды рабочие усердно трудятся над каркасом старого судна. Потом взгляд Гулетты останавливается на фасаде «Медузы». Лишенная световых реклам и занавесок, старая таверна превратилась в такой же серый и бесцветный дом, как все другие.

Запах свежего гудрона плывет в воздухе. Шанон-ле-Бан уже близко, в трех километрах. Гулетта ускоряет шаг. Ее холщовые туфли оставляют легкие следы на полосе светлого песка по кромке дороги.

Она идет по тропинке, которая вьется между низких дюн, усеянных утесником. Часто останавливается перед каким-нибудь кустом и осматривает ветки, прежде чем снова неспешным шагом двинуться по направлению к морю.

Перед зарослями бирючины Гулетта, кажется, находит то, что ищет. Она срывает спиральный стебель переступня и отделяет одну за другой алые ягоды, напоминающие красную смородину. Когда ее левая рука наполняется, она подносит ее ко рту. Смертельные зерна издают терпкий, слегка пряный запах. Она далеко отшвыривает обобранный стебель и продолжает путь к морю.

С одной стороны пустынного пляжа виднеется мол Сан-Франсуа-ле-Моля, а с другой — светлые изысканные дома Шанон-ле-Бана. Гулетта сняла только туфли, чтобы войти в море. Холодный порыв ветра унес соломенную шляпу, высвободив черный пучок ее волос. Она оставляет шляпу летать над песками и идет прямо вперед, устремив взгляд к горизонту мира.

[10]

В конце августа посетителей стало заметно меньше, и у обслуживающего персонала появилось много свободного времени. В столовой «Саратова» они устроили нечто вроде маленького клуба, куда приходят, чтобы поиграть в карты или в шахматы. Несколько столов, стулья, прохладительные напитки. Пиу, остающаяся дежурить в будке, дает им знать, когда автобус или машина приближается к причалу. Тогда все они бегом возвращаются на свои места.

В тот день непрерывно шел дождь, и посетителей не было. С утра Тон выиграл почти все партии в покер.

— Удача рогоносца! — пыхтит Пеле.

Тон едва не швырнул ему в лицо свой фулл-хаус из валетов и девяток. Если Гулетта и ушла, то вовсе не для того, чтобы наставить ему рога. Она ждала проклятый чек, который таки не пришел, упала духом, и ей захотелось немного побыть одной. Это нормально. Она, конечно, в гостях у своей сестры, которая живет в Испании. К тому же если бы она в самом деле хотела его бросить, то оставила бы ему хоть какую-нибудь записку. Теперь Тон пьет, чтобы поверить в возвращение Хлои. Однажды вечером, придя в подвал, он застанет ее как обычно лежащей под одеялами. Она будет смеяться, чтобы заслужить его прощение. Или, может быть, она чужестранкой появится на террасе летнего кафе и закажет мороженое, и он ее не сразу узнает.

За другим столиком Макс только что потерял своих коней, да и его последняя ладья тоже была готова сыграть в ящик. Он неуверенно ходит пешкой.

— Думай, что делаешь! — говорит Буффало, продвигая вперед ферзя. Но мысли Макса витают в нескольких сотнях метров отсюда, на высоте заблокированного на шестом этаже лифта. Ночью, когда заканчивается время официальных обысков, он вызволяет оттуда Ким и уводит ее в свою комнату. Они молча глядят друг на друга, он готовит ей постель и заправляет одеяло. Утром, пока еще темно, ему приходится ее будить, чтобы отвести во временное убежище. Она бледна, как воск свечей, освещающих ее пещеру. Он спрашивает себя, как ей удается сохранять присутствие духа, когда она покидает одну тюрьму только для того, чтобы тут же попасть в другую. На рассвете, едва он оказывается один, Макс проскальзывает под простыни, в которых она спала, и погружается в запахи, оставленные ее телом. Именно тогда он желает ее больше всего, но это тайна, которую он хранит глубоко внутри.

— Хочешь отыграться? — спрашивает Буффало, только что свергший с престола вражеского короля.

Макс отрицательно качает головой. С тех пор как он лишился дара речи, окружающие привыкли к его знакам и клочкам бумаги. Каждый день сотни слов покидают его память, исчезая вместе со своим скарбом в лавине массового исхода. Он больше не открывает газет, отводит взгляд от обложек книг. Слова, которые он слышит, и те, которые нацарапывает блеклыми чернилами, жгут его, как заросли крапивы. Он мечтает о мире без слов, где торжествовала бы власть взглядов и жестов.

Из открытого люка неожиданно раздается голос Пиу:

— На подходе шикарная машина. Поторопитесь, это высший свет!

Они бросаются врассыпную, карабкаются на штурм люков. Тон натягивает свою белую куртку, а Жиль снова погружается в жирный сладковатый запах оладий в тот самый момент, когда открываются дверцы черного лимузина.

Одетые в шелка, в дорогих украшениях, две женщины и мужчина направляются к сходням, болтая без умолку. Женские голоса перекрывают голос мужчины с посеребренными висками.

— Это очень уродливо, похоже на огромный черный стручок фасоли.

— Но по большому счету он не так уж и велик.

Пиу протягивает им гирлянду билетов. Они смеются, забираясь в люки. Красавец старик свешивается с перил и жестикулирует, как обезьяна, пока одна из женщин смотрит в перископ.

— Стены, крыши, окна… ничего интересного.

В зале с экспозицией мужчина надевает фуражку командира «U-Boot»[11] и принимает свирепый вид. Когда Сиум вежливо просит его не трогать экспонаты, он с презрением отшвыривает фуражку.

— Я нахожу эту выставку неприличной, — говорит он. — Вы смешали в одну кучу советскую, американскую и нацистскую формы.

Пройдя чуть дальше, женщина приостанавливается у фотографии торпеды.

— Все эти утонувшие бедняги, мирное население, — это ужасно!

Они даже не заканчивают экскурсии и возвращаются на сходни, единодушно заключив: подводные лодки — морское отребье, и они должны исчезнуть с поверхности земного шара.

* * *

— Временно я работаю в сфере туризма, — говорит Пиу, — но моя настоящая профессия — манекенщица.

Человек использовал старый трюк с анкетированием, чтобы попасть в квартиры на улице Салин. Его румяное, как у куклы, лицо, блестящие волосы и галстук в горошек под тройным подбородком внушают доверие. В агентстве его прозвали Скопа — за крючковатый нос и упорство в преследовании добычи в мутной воде.

Он задает ряд вопросов, нарочито несвязных и как будто безобидных, но сам при этом шарит повсюду глазами.

— Манекенщица… — повторяет он, записывая ответ в анкету.

— Да, подождите минутку, я покажу вам…

Она исчезает на несколько секунд и приносит ему портфолио. Опасаясь, как бы его не выставили за дверь, он не отваживается сказать, что не находит в ней никакого сходства с той жертвой голодовки, которая демонстрирует свои кости на фотографиях.

Пока он листает альбом, она исчезает еще раз. Проходит несколько долгих минут, прежде чем она возвращается, одетая в короткое платье из сиреневой тафты, украшенное серебряным шитьем.

— Это платье, которое вы видите на пятой странице.

Ее округлые формы выпирают из кукольной одежды. Она принимает эффектные позы, вертится и гарцует вокруг мужчины, который замирает от удивления с авторучкой в руках.

— Сколько у вас жилых комнат?

Она его не слышит, устремляется в комнату, внезапно появляется вновь, наряженная на этот раз в ярко-красную юбку с разрезом до бедер и блузку из темного газа, которая трещит по швам, когда Пиу раскачивается. Ее пышная плоть лезет из всех дыр. Она закрывает глаза и начинает кружиться. Ее острые каблуки оставляют на полу глубокие вмятины.

Скопа уже не знает, как выпутаться из этой истории. У него еще десяток квартир, которые нужно обойти, и он пытается выразить свое нетерпение с помощью вертикально поднятой ручки. Поскольку она не обращает на него никакого внимания, он снова принимается осматривать квартиру, прогуливаясь по комнатам со своим почти незаполненным вопросником.

На кухне, где горой свалена грязная посуда, он считает число приборов, проверяет содержимое холодильника. Он заглядывает во все двери, помечает, что есть только одна спальня и одна кровать, подробно исследует висящую на вешалках в шкафу одежду.

Пиу присоединяется к нему в спальне, чтобы переодеться в третий раз. Она его не видит и начинает при нем раздеваться. Он оставляет ее там и выскакивает на лестницу.

Она перерывает раскрытый на кровати чемодан, находит пляжное парео канареечного цвета из чистого хлопка. Облачаясь в него, она вдруг замечает свое отражение в зеркале. Опьянение тут же слетает с нее, радость гаснет. Чтобы удостовериться, что это не сон, она ощупывает руки и бедра, щиплет себя за талию, взвешивает тяжелые плоды своих грудей.

Когда Жиль возвращается домой с продуктовой сумкой, Пиу в мрачном молчании полуголой лежит на матрасе. Ему не нравится холодная тень, мелькнувшая в ее взгляде.

— Кто этот тип, с которым я столкнулся на лестнице?

— Плевать мне на типа. Почему ты не сказал, что я стала толстой?

— Ты не толстая, Пиу, ты прибавила несколько килограммов, и это тебе очень идет.

— Посмотри-ка на мои бедра, на мои икры и лодыжки! А эти груди, они похожи на арбузы!

— Мне кажется, ты никогда еще не была такой красивой.

— Ты в этом ничего не смыслишь.

— Спроси у других, у Макса, у Капитана…

— Максу я нравилась, когда была худой. Я доводила его до оргазма всякий раз, когда мыла. Теперь он на меня даже не смотрит.

— Это оттого, что у него много забот.

— Ты меня откармливаешь как утку, ты заставляешь меня пить вино. Тебе как будто доставляет удовольствие превращать меня в уродину.

— Вот что мне точно доставляет удовольствие, так это видеть тебя живой. Ты таяла на глазах. Мне казалось, я теряю тебя.

— Ты меня запросто потеряешь, если будешь продолжать так кормить. Я не проглочу больше ни кусочка до тех пор, пока не стану такой, какой была. Сам-то ведь ты ничего не ешь.

— Это из-за оладий, меня тошнит от топленого масла.

Жиль вытягивается возле нее. Она поворачивается к нему спиной, ион шепчет ей тихонько на ухо:

— Что если мы поговорим об этом с Максом? Он должен зайти сегодня вечером.

— Ты отлично знаешь, что Макс больше не разговаривает.

— Может быть, но он умеет слушать. Вы же неплохо ладите, ведь так?

— Да, мне с ним спокойно.

— Я оставлю вас вдвоем.

Он прижимает к ней свое исхудавшее тело, ласкает ее полную шею и плечи.

— Когда ты мыла его по утрам, я часто слышал его стоны.

— Он много раз давал мне пить свое молоко, но мы никогда не занимались любовью.

— Ты хотела его?

— Да, но с его гипсами это было бы не очень удобно.

— А теперь ты хочешь этого?

— Не знаю.

— Ты проверишь сегодня вечером.

— Я покажусь ему слишком толстой, он мной не соблазнится. Жиль! На мне разошлось по швам модельное платье! И я этого даже не заметила. Я выглядела идиоткой.

— Оно было кукольным, Пиу. Теперь тебе пришло время носить женские платья.

Он втискивает свои худые ноги между величественных ляжек Пиу и привлекает ее к себе, но она мягко высвобождается и идет к шкафу.

— Я переоденусь, пока не пришел Макс, — говорит она.

Они прождали весь вечер перед накрытым на три персоны столом, украшенным свечами и свежими цветами. Когда стало ясно, что Макс не придет, они задули свечи и молча отправились спать.

На следующее утро, взглянув на себя в зеркало, Пиу почувствовала дрожь отвращения. Она встала на колени перед унитазом с неудержимым желанием извергнуть все, что в ней было: несколько съеденных накануне оливок, свою кровь и плоть, свои внутренности и оледеневшие осколки своего женского сердца.

* * *

В отчетах, направленных своим нанимателям, Скопа утверждал, что беглянка скрывается не на улице Салин, и объявлял о продолжении поисков в других кварталах города.

Он располагал суммарным портретом, составленным со слов Пупаракиса и его адвокатов: человек среднего роста, носящий очки в металлической оправе и светлую бородку, видимо, пострадавший в результате серьезного несчастного случая в июне — в то время он был закован в гипс и передвигался в инвалидном кресле.

Частному детективу не потребовалось и трех дней, чтобы вычислить Макса, найти его адрес и узнать большую часть его привычек.

Терпеливая слежка приводит его от сходней огромной подводной лодки к Дому туризма, где Макс бывает в послеполуденное время.

Вечером он следует за ним до торговой улочки порта, входит за Максом в мясную лавку. Он видит, как тот кладет клочок бумаги на стойку, и с интересом отмечает, что этот человек, живущий один, все покупает парами: две отбивные, два куска ветчины, две порции галантира из свиных голов.

* * *

Во время наивысшего прилива рубка подводной лодки поднимается на два метра. Токи, идущие из глубин океана, облегчают вес стали, и корпус, о который бьются приливные струи, дышит как легкие.

Сиум просыпается среди ночи с ощущением, что «Саратов» оборвал свои швартовы. Трепет зыби и легкое покачивание всей конструкции вывели корабль из оцепенения. Словно волна свежей крови побежала по его невидимым артериям.

Сиум поднимается на палубу, чтобы проверить швартовку. Прилив сопровождается яростным ветром, который свистит в мачтах среди антенн и разбрызгивает пену до леера на сходнях. Носовая часть простирает свою тень в глубины ночи. Сиум чувствует, что корабль рвется изо всех своих сил в открытое море. Сиум возвращается в центральный пост, утопающий в красном свете. Он медленно гладит хромированный металл штурвала, блуждая взглядом по циферблатам приборов.

Он воображает, что отдал швартовы, что морда субмарины обращена к морю. С помощью механиков-узбеков, спящих в машинном отделении, он мог бы вызволить «Саратов» из западни и уйти в открытое море. Он вел бы его малым ходом на поверхности, пока не освободился бы от балластных цистерн, а потом попробовал бы погружение. Но корабль ориентирован так, что без помощи буксировщика не сможет маневрировать между берегами канала. К тому же резервуары с мазутом почти пусты, и на борту нет провизии.

Сиум гасит дополнительное освещение и растягивается на лежаке. Кажется, что в темноте стоны «Саратова» становятся громче. Это жалобы опутанного цепями царственно-благородного хищного зверя.

Когда Сиум был в плену у японцев, он тоже иногда стонал. Его страдание помимо воли выражалось неким ропотом, который поднимался из самых глубин его существа. Он сдерживал сколько мог эту невольную жалобу, чтобы не подрывать дух пленных товарищей, но еще и потому что охранники отрубали ударом сабли головы тех, кто с тоской оглядывался на свет свободы.

* * *

Скопа подождал, пока Макс выйдет из дома, и устремился в холл, где его встречает стойкий запах сырой штукатурки. Он чертыхается перед сломанным лифтом и начинает взбираться по лестнице, останавливаясь на каждой площадке, чтобы перевести дух.

Когда он достигает двери, где на пожелтевшем прямоугольнике картона написано имя Макса, он прижимается к стене, сдерживая дыхание. Он знает, что звонить бесполезно: никто ему откроет. Успех дела зависит теперь от остроты его слуха.

Он упражняется в фильтрации окружающих звуков: монотонный свист канализации, окно, хлопающее этажом ниже, скрежет цинковых карнизов под лапками голубей. Время от времени глухие удары молота по железу, которые доносятся с верфей, или мчащийся по улице грузовик создают помехи для восприятия звуковых волн. Тогда ему приходится ждать несколько минут, пока не восстановится чувствительность слуха, острого настолько, что ему удается расслышать шелест падающего на пол платья.

Скопа не боится долгого ожидания. Он даже находит в этом определенное удовольствие, как рыбак, сидящий перед своими удочками, или охотник в засаде. Любое человеческое присутствие по ту сторону двери будет им рано или поздно обнаружено.

Понемногу он выявил и локализовал в здании звуки жизни. Журчание воды и звон посуды на первом этаже, радио или телевизор, приглушенно работающие на самом верху. Скорее радио, поскольку звук не резонирует. Но из-за двери, за которой он наблюдает, не донеслось ни единого шороха, не было слышно даже шуршания простыней, которое он уловил бы, если бы кто-то ворочался в постели.

В полдень радио становится громче и уже можно разобрать позывные местной радиостанции. Скопа замечает, что звук вместо того, чтобы распространяться вертикально, раздается как будто из шахты лифта. Он мысленно представил план дома, и этот акустический феномен показался ему необъяснимым.

На лестнице он несколько раз останавливается, вслушиваясь. Он не достиг еще верхней площадки, когда в нем окрепло убеждение: звук может идти только из шахты лифта. Он приникает ухом к двери, где красуется дощечка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ», и слышит метеопрогноз, предупреждающий о новых ночных грозах. Запах расплавленного воска перекрывает запахи штукатурки.

Скопа больше не сомневается. Он пытается приоткрыть дверь, какой-то миг она сопротивляется, заблокированная изнутри. Но он упирается, налегает всем своим весом на створку, и та наконец поддается.

Под кабинкой застрявшего в метре над уровнем этажа лифта открывается глубокая — до самого подвала — пропасть шахты. Скопа успевает только увидеть молодую девушку, сидящую по-турецки на поролоновом матрасе и с ужасом смотрящую на него. Единственный шаг, который он делает к ней, увлекает его в густую тень шахты, где он исчезает, хлопая крыльями.

* * *

От потрясения к Максу частично вернулся голос. Несколько кислых слов преодолевают порог его гортани и жгут ему язык.

— Нужно найти для вас другое место. Вам нельзя здесь больше оставаться.

Ким все еще бьет дрожь при воспоминании о звуке, с каким человек разбился одно шахты. Это был звук, одновременно хрусткий и мягкий, за которым последовала невыносимая тишина.

Макс открыл бутылку граппы и наполнил до краев два стакана. Мысли теснятся в его голове. Сначала он должен поместить девушку в более надежное место. Затем он займется трупом незнакомца. Судя по той бесформенной, плотно засевшей в строительном мусоре массе, которую Макс увидел в подвале, это был человек весьма грузный. Обыскав карманы детектива, Макс обнаружил карточку частного сыскного агентства.

— Хорошо еще, что это не был настоящий коп.

Последнее слово застряло у него поперек горла, как острая рыбья кость. Он задыхается, кашляет, выплевывает осколки слога.

— Настоящий кто? — спрашивает Ким.

Он не отвечает ей, и она делает глоток граппы, которая ее согревает. Взгляд у этого человека не был злым. Падая, он, казалось, улыбался. Он даже не вскрикнул.

— Что вы с ним сделаете?

— Еще не знаю, — отвечает Макс. — Главное сейчас — найти для вас другое укрытие. Есть опасность новых визитов.

— Я не хочу доставлять вам неприятности. Может, мне просто сдаться? В конце концов, через год я буду совершеннолетней, и они уже не смогут держать меня в клинике.

— Они обвинят вас в том, что вы столкнули толстяка в шахту, и оставят взаперти еще на несколько лет.

— Это всего лишь глупый несчастный случай.

— Да, но лучше бы вам не иметь к нему отношения.

Он опустошает стакан и пробует собраться с мыслями. Исчезновение детектива не замедлит повлечь за собой повальные обыски по всему городу. Макс по очереди перебирает в уме подвал Капитана, заброшенный гараж, где живет Пеле, затем трейлер Буффало. Но это все места, которые обшарят в первую очередь.

— А если я спрячусь на кладбище? — предлагает Ким.

— Кажется, у меня есть идея получше. Ждите меня здесь и ни в коем случае никому не открывайте.

Из всех, кого Сиум знал в Сан-Франсуа-ле-Моле, Макс внушает ему наибольшее уважение. В их первую встречу узбек смутно почувствовал, что тот тоже пленник, что и он ведет тайное сражение против некой темной силы. Но Сиум никогда не слышал, чтобы Макс жаловался. Боль, читавшаяся только в грустном свете его взгляда, была скрыта за круглыми стеклами очков.

Сиум узнал о нем больше, сыграв с ним партию в шахматы. Он увидел, как Макс выстраивает эффектные дебюты вопреки теориям, разворачивает свои пешки в эстетически безупречные линии. Вместо того чтобы бросить ферзя в атаку, он посылает его с поручением во вражеский стан, словно на прогулку. Он играет без тщеславия и очень далек от мысли во что бы то ни стало побеждать. Его ходы продиктованы скорее эстетикой, чем погоней за преимуществом. А если ему случается в конце разыгранной сцены захватить в плен пешку противника, он дает возможность взять свою, чтобы восстановилось равновесие.

Когда Макс приходит к нему в центральный пост, Сиум рад услышать, что тот вновь обрел дар речи. Разбирать написанное на клочках всегда казалось ему утомительным, он то и дело спотыкался на каком-нибудь неразборчивом слове.

Он слушает его долго, не прерывая. История девушки-беглянки кажется ему немного запутанной, но впервые в жизни европеец просит у него помощи.

— Здесь наверняка найдется место, где можно было бы ее спрятать, — заканчивает Макс.

Сиум подумал сначала о торпедном отсеке. Но разборка и сборка дверных панелей требует слишком много времени. К тому же это тайна, в которую кого-то посвящать ему бы не хотелось.

— Есть одна каморка, в которую никто не заходит. Только там, пожалуй, тесновато.

— Идем посмотрим, — говорит Макс.

Нескончаемыми узкими проходами они добираются до кормовой части «Саратова». Возле генератора Сиум опускается на колени перед низкой дверцей, встряхивая огромную связку ключей.

— Здесь раньше хранили запас масла. Когда корабль стоял на причале, русские механики крали его оттуда, чтобы потом продать. Они разливали его в бутылки, которые прятали в вещмешках. Вот потому капитан и приказал поставить замок.

— Тут и правда тесновато, — замечает Макс, обследуя темную каморку.

— Убрав бочки, мы выиграем немного места. Койку можно будет поставить в глубине.

— Здесь пахнет плесенью.

— Это потому что затруднено поступление воздуха. Я этим займусь.

— Не могли бы вы еще придумать что-нибудь с освещением? Она свихнется в этой дыре.

— Я дам ей лампу на батарейках.

— И принадлежности для мытья, — добавляет Макс. — Таз, мыло…

— У нее будет все, что нужно, и каждый вечер я буду приносить ей канистру свежей воды.

— А еду?

— Не знаю, сможет ли она привыкнуть к той, которую готовят мои люди. Черные галеты и сырая селедка, козий сыр, овсянка с капустой — это то, чем здесь кормят.

— Я время от времени буду приносить вам для нее передачу.

Теперь, когда насчет девушки было улажено, Макс приступает к проблеме с толстяком, расплющенным в строительном мусоре. Его надо бы вытащить из шахты и перевезти на пустырь — работа для титана. Сиум обещает прислать к нему Нука, самого сильного из своих рабочих, парня, который не моргнув глазом переносит на спине две сотни килограммов железного лома.

Макс удивляется, что он говорит так долго, не чувствуя при этом во рту горького вкуса слов. Ему ни разу не пришлось повторять фразу, чтобы его поняли. Возможно, где-то в недрах его личности еще хранится достаточный запас промытых от яда и желчи слов, слов, которые могли бы гирляндами подняться на поверхность, словно вырванные глубинными течениями из морских песков водоросли.

[11]

В первую неделю сентября муниципальный совет ознакомился с результатами эксплуатации лодки. Выручка с трудом покрывала четверть затрат. Кричали уже о полном фиаско.

Было принято решение ограничить посещения выходными и работать в этом режиме до середины октября. А потом, так как цена на сталь снова стала подниматься, можно будет сразу же отправить «Саратов» на слом. Тем временем закрыли близлежащие киоски и туристический центр. Значительная часть сезонных рабочих снова попала в руки надзирателя над бедными.

Между тем уволенный персонал продолжал собираться в столовой субмарины. Каждый вечер там раскладывали столы, доставали шахматы и колоды карт, ставили охлаждаться несколько бутылок. Один из рабочих неумело вывел слово «Блудрим»[12] на щите, который прикрепил к самодельной стойке, сооруженной из доски и двух ящиков. Это и стало названием клуба. Здесь чувствовали себя так же хорошо, как во времена «Медузы».

Сиум сменил синий комбинезон механика на форму русского капитана. Среди собиравшихся в «Блудриме» он был единственным, кто сохранил за собой две должности — техника-механика и гида. Грядущее умерщвление корабля он переживал особенно остро.

Ночью, когда все уходили, он пробирался в недра «Саратова» и проводил там несколько минут с пленницей. Он приносил ей воду и чистый ночной горшок, передавал пакет со сладостями, который оставлял для нее Макс. Ким ждала его прихода с нетерпением. Ее бледность стала еще заметнее, но, несмотря ни на что, она не падала духом. Нигде она не чувствовала себя спокойнее и защищеннее. Толстая сталь ее убежища, словно гигантская раковина, хранила ее от времени и людей. В прилив она ощущала легкое колыхание, и ей казалось, что она покачивается в материнском лоне. Она принимала позу эмбриона, подтягивая колени к груди, и засыпала так с необъяснимым чувством полноты.

Едва заметно колеблемый зыбью жесткий и холодный металл как будто изменял свои свойства и, сделавшись текучим, обволакивал ее добрыми, почти материнскими волнами. Ким хотелось бы здесь родиться, и она не имела ничего против того, чтобы здесь и умереть.

Пиу, избегавшая теперь мужского общества, не сопровождала Жиля в «Блудрим». Она часто проводила вечера в единственном городском кинотеатре, где показывали фильмы такие же давние, как последнее подновление кресел из пунцового бархата. А потом она ждала Жиля, прогуливаясь невдалеке от сходней «Саратова».

В тот вечер она осталась на второй сеанс, чтобы еще раз посмотреть фильм. На ее щеках блестели слезы: настолько взволновал ее финал. Героиня — худая особа с огромными глазами. Молодой инженер не может устоять перед ее очарованием и после глуповатой беседы и нескольких танго при луне объявляет ей о своей страсти. Назначена дата свадьбы, но тут начинается война. Инженер мобилизован на фронт и направлен на борт эскадренного миноносца. Проходят месяцы. Обмен письмами, короткий ретроспективный кадр с танго, крупный план грустных глаз кинозвезды. Инженер служит теперь по другую сторону Атлантики. Хотя все близкие стараются ее отговорить, красавица решает следовать за ним. Она садится на старое грузовое судно, отплывающее в Англию. И вот посреди океана разыгрывается драма. Под сопровождение трагической музыки из воды показывается перископ. На экране злодейское гримасничающее лицо капитана; слышно, как он выкрикивает команды. Две серебряные торпеды летят, оставляя за собой хвост пузырей. На залитом солнцем мостике грузового судна царит покой. Героиня стоит, облокотившись на леер, и мечтательно смотрит вдаль, когда один за другим раздаются взрывы. В машинном отделении охваченные пламенем люди мечутся и кричат. Потоки воды заполняют узкие коридоры, мостик кренится, вздыбливается, заставляя красавицу тюком кататься среди разбитых вдребезги шлюпок и вырывающих друг у друга спасательные круги моряков. Море вокруг идущего ко дну грузового судна подернуто пеленой огня.

Во второй раз просматривая сцену гибели корабля, Пиу чувствует неудержимую тошноту. Все, что она съела с утра, это две гренки со стаканом овощного сока. Она пробирается вдоль ряда пустых кресел и бежит к туалетам, пропуская финальную сцену, в которой эскадренный миноносец обшаривает прожекторами ночь и несет спасение утопающим. Героиню поднимают на борт, и она оказывается перед своим инженером в лейтенантской форме. Пламя лишило ее зрения, акулы жестоко изуродовали тело, она едва жива от холода. Но прежде чем испустить последний вздох на руках человека, чьи рукава украшают золотые галуны, она все же узнает в нем любовь всей своей жизни, и ее лицо сияет, как в день свадьбы.

Причиной всех бед была притаившаяся в глубинах подводная лодка, этот длинный зверь, тупой и жестокий, похожий на «Саратов».

Ожидая Жиля у сходней, Пиу с ужасом взирает на мрачный корабль. Даже обезоруженный, он все равно принадлежит к скрытному и кровожадному отродью морских чудовищ. Его рубка вздымается к звездам, как голова спрута. И на его боках, боках мертвой акулы, дрожит испарина ночи.

Неожиданно показавшись на освещенных прожектором сходнях, первым выходит Пеле. Вид у него совсем измученный. Он поддерживает Капитана, чтобы тот не опрокинулся в черные волны. Пиу тотчас отступает на три шага и прячется в тень, но ее светлое платье белым бутоном фосфоресцирует в темноте.

— Хлоя! Хлоя вернулась! — горланит Тон, поворачиваясь к ней.

Вытянув вперед руки, он, пошатываясь, идет навстречу светящемуся платью. Он не видит ничего, кроме пламени этой материи, и вскоре касается его кончиками пальцев.

— Вернитесь, Капитан! — кричит Пеле. — Это не Хлоя.

Тон ощупывает женщину сквозь мерцающее платье. Он просовывает руки ей под мышки, скользит ими вдоль ее тела и возвращается к груди.

— Да, — говорит он, — это не груди Хлои.

— А что с ними, с моими грудями? — спрашивает Пиу.

— Ничего. Но это не груди Хлои, вот и все.

— Они слишком жирные, да?

Тон взвешивает их, играет ими в своих ладонях.

— Нет, они круглые и очень нежные. Будто дыни, снятые на Троицу.

— Видишь, ты сама себе морочишь голову! — говорит внезапно появляющийся Жиль. — Еще ей кажется, что у нее слишком толстые ляжки, слишком толстый зад. Скажите ей, Капитан, и ты, Пеле, скажи ей.

Теперь они уже вдвоем шарят наугад руками по сверкающей ткани, которая извивается словно огонь в ночи.

— Дыни и круглые тыквы, — говорит Тон. — Настоящие женские плоды, в самый раз.

— Да, — говорит Пеле, — когда я был маленьким, я часто гладил в парке статуи голых женщин. Мои ладони часами хранили форму камня. Я вдыхал их запах, касался ими своего рта. Ты сейчас такая, Пиу, что тебя можно было бы превратить в статую и поставить в парке.

— Вы говорите все это, чтобы сделать приятное Жилю. На самом деле я для вас всего лишь колобок.

— Ты и вправду хочешь увидеть, как ты на нас действуешь? — спрашивает Пеле.

— Да, — кричит Жиль, — покажите ей!

Светлое платье пламенем взвилось в ночи и упало на землю. Распростертое, сияющее, оно похоже на раскрывшуюся водяную лилию. Жиль с высоты сходней едва различает три силуэта, кружащиеся в ритме медленного и грустного вальса.

Подбирая платье, Пиу на мгновение задерживает взгляд на непристойной носовой части «Саратова», исчезающей в жарких глубинах ночи. Тончайшая плева, которая отделяет любовь от смерти, представляется ей вдруг такой же хрупкой, как крыло бабочки.

Пиу уже не испытывает отвращения при виде большой подводной лодки, спящей в соли и пене. Ей как будто даже хочется подойти и погладить эту холодную плоть, которую лижут языки волн, лечь на нее, черную и твердую, словно мрамор у входа в склеп.

Жиль берет ее за руку, чтобы отправиться на улицу Салин. Он едва осмеливается поднять на нее глаза, он мягко спрашивает ее, как она себя чувствует в своем женском естестве.

— Я хочу есть! — кричит Пиу.

И устремляется вперед, стуча каблуками по раскаленным камням мостовой.

* * *

Открытое досье и испещренные пометами бумаги загромождают серый металлический стол. Инспектор поднимает на Макса глаза, за двойными линзами очков кажущиеся слишком выпуклыми и влажными.

— Лексиколог… Какая, собственно, от них польза?

— Никакой, — отвечает Макс, утомленный долгим ожиданием.

— Так я и думал.

Он гладит свой бритый, с проступающей синевой, подбородок.

— Вы не явились ни по моей повестке от вторника четвертого апреля, ни по той, что была в мае.

— Я попал в серьезную аварию и находился в госпитале. Я принес вам свидетельство.

— В таком случае вы находитесь уже не в моем ведении, а в ведении медицинской службы.

— Да, но тем временем я был принят на работу в туристический центр.

— Я знаю, пятьдесят семь дней. Вам не хватает трех дней, чтобы были соблюдены все формальности. Согласно административным нормам вы все еще подчиняетесь медицинской службе.

— Но я же полностью выздоровел!

— На вашем месте я бы постарался поменьше об этом говорить.

— Что же мне делать?

— Вернитесь к врачу-консультанту и жалуйтесь. Вас поместят на обследование, это будет самый лучший вариант. Предполагалось, что вы будете находиться в ведении медицинской службы шесть месяцев. А пока я обязан закрыть ваше досье и не могу вам больше выдать ни сантима, таков закон.

— Я понял, — говорит Макс, направляясь к двери.

— Подождите, я с вами не закончил… Лексиколог… Эта профессия как-то связана со словами, не так ли?

— В некотором смысле.

— У меня тут министерский циркуляр со словом, которое не фигурирует ни в одном словаре. Вы не могли бы дать мне его определение?

Он протягивает Максу бумагу, указывая пальцем темное место.

Оплата вышеупомянутых пособий, касающихся получателей, о которых идет речь в статье 3 пункт 9, должна стать предметом прошения…

Фраза кончается совершенно диким прилагательным, от которого взгляд Макса затуманивается. Это злобное, не имевшее права родиться слово из шести слогов, покрытое пылью и плесенью. Оно вдруг ускользает от взгляда, карабкается на верхнюю строку, пытается затеряться среди других слов. Макс тщетно преследует его на трупной поверхности бумаги.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает инспектор.

— Оно ничего не означает, — говорит Макс. — Наверняка здесь опечатка.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Ну или это слово, придуманное администрацией, чтобы умыть руки в случае конфликта.

— Понятно.

Теперь слово достигло верхнего края страницы. Оно изгибается, как ластик, смоченный в чернильнице, и марает поля созвездиями черных клякс.

* * *

Долгие переговоры на узбекском ведутся при красном освещении центрального поста. Сиум пытается объяснить Нуку различные этапы своего плана, но колосс, надувая губы, скребет череп. Он боится, что его начальник скоро совсем лишится рассудка, одержимый идеей осуществить собственный октябрьский переворот.

— Каждый раз, когда Пупаракис отправлял корабль на слом, — говорит Сиум, — он сливал остаток из резервуаров в большую емкость, которая находится у входа в доки. Там должно быть, самое меньшее, триста тысяч литров. Нужно, чтобы ты как-то исхитрился привезти мне по крайней мере сто тысяч. А лучше сто пятьдесят.

Нук делает гримасу, выражающую сомнение. Хотя обычно с ним нетрудно было найти общий язык, и он всегда с усердием исполнял работу, поручаемую ему Сиумом. Он даже согласился перевезти увесистый труп на пустырь, он засыпал его землей и строительным мусором настолько основательно, что тело так никогда и не нашли. Но сто тысяч литров мазута — это все равно как если бы его попросили достать с неба луну.

— Нужно раздобыть грузовик с цистерной, хозяин. Но даже если нам удастся его найти, он должен будет сделать пять ходок. Это привлечет внимание охраны.

— Охраной можно заняться.

— Да, но грузовик, хозяин, грузовик!

— Как ты думаешь, сколько от «Саратова» до емкости?

— Минимум шагов пятьсот-шестьсот.

— Скажем, четыре сотни метров. Может быть, проще найти насос, шланги и штуцера? Это дело я поручаю тебе, Нук. Следующий большой прилив будет шестого октября. У тебя есть двадцать дней, чтобы подготовить установку. Учти, ты еще должен будешь помочь мне с машинами, проверить клапана и цилиндры. Нам нужна надводная скорость до шестнадцати узлов.

Нук скребет череп. Он не ждет ничего хорошего от мотора, производящего эти беспорядочные щелчки на низких оборотах. Впрочем, он вообще не питает доверия к «Саратову», слишком большому, слишком тяжеловесному и сложному, чтобы быть хорошим кораблем. А ведь был еще и тот злополучный скрежет во время буксировки в фарватере. На корму, судя по всему, пришелся сильнейший удар. Хорошо, что в сумасбродные планы Сиума не входит плыть с погружением.

— Ты мой заместитель, Нук. И потому я должен ввести тебя в курс всех деталей операции. Как только мы выйдем в море, ты наденешь эту форму лейтенанта.

Нук бросает взгляд на форму, которую Сиум вынул из упаковки, и внезапно прекращает скрести голову. Золотые галуны украшают рукава кителя, лацканы пестрят звездами и знаками отличия.

— Могу я примерить, хозяин?

— Да, примерь. Но когда ты ко мне обращаешься, ты должен говорить: командир.

— Слушаюсь, — говорит Нук, надевая китель.

— Осталось решить только одну проблему, с провиантом. Мы должны с завтрашнего дня начать незаметно пополнять запасы. Несколько ящиков каждый день. Еще нужно залить воду в питьевой резервуар и баки санузлов.

— Я займусь этим, командир.

— Итак, шестого октября в три часа утра «Константин» возьмет нас на буксир для разворота. В штатной ситуации нам нужны были бы по меньшей мере два буксировщика, но я не смог найти других. Как только нас введут в фарватер, считай, дело сделано. В порту нет теперь ни начальства, ни системы наблюдения, так что пока обнаружится наше исчезновение, мы будем уже в нейтральных водах.

Они склоняются над морской картой, покрывающей навигационный стол. Тыльной стороной своих толстых ладоней Нук пытается отряхнуть пыль, белеющую на бортах его кителя.

— Вначале мы возьмем курс точно на запад, — говорит Сиум. — А потом на долготе Азорских островов — на юг. Если идти без погружения, для управления кораблем достаточно двух человек. Вахты будут обеспечены командой из восьми.

— У нас их нет, командир.

— Они у нас будут.

— А приборы, командир, приборы?

— Нам не хватает только средств обнаружения. Но без радара и гидролокатора мы прекрасно обойдемся.

— Командир, они не позволят нам так просто уйти.

— Что они смогут с нами сделать в открытом море — отправить ко дну?

— Может быть, произвести досмотр.

— Досмотр «Саратова»?

Сиум разражается долгим смехом, звук которого отдается в стальных сводах. Козырек фуражки погружает в тень половину его лица, и Нук видит вместо его глаз лишь узкую бойницу, озаренную двумя вспышками огня.

[12]

— Шансов ее найти остается все меньше, — говорит адвокат. — Она, вероятно, уже за границей.

Константин Пупаракис скептически смотрит на своего собеседника. Он убежден, что Ким прячется где-то в Сан-Франсуа-ле-Моле. Если бы он мог сам заняться поисками, он бы давно ее нашел. Но он всецело зависит от этой шайки адвокатов и агентов, которым он платит сумасшедшие деньги за результаты, приводящие его в отчаяние.

— А тот тип из агентства, который исчез?

— О нем ничего не известно. На место были направлены другие агенты. При содействии полиции были прочесаны все близлежащие кварталы.

— Вы как обычно приносите мне только плохие новости, — ворчит Пупаракис.

— Ошибаетесь. Обвинительная палата с нами согласилась. Невозможно держать вас здесь бесконечно только под тем предлогом, что свидетель обвинения сбежал. Если ситуация не изменится, вы будете освобождены шестого октября. Освобождены до суда, разумеется.

— Смогу ли я при этом вновь принять руководство своими верфями?

— По закону препятствий нет. В связи с этим я должен вам сообщить, что попечительский совет отказался от использования русской подлодки в качестве музея на плаву. Демонтаж судна должен начаться пятнадцатого октября.

— Если я буду освобожден шестого, он начнется гораздо раньше.

Пупаракис возвращается мыслями к стоящему у причала «Саратову», к тысячам тонн отменного товара, над которым придется потрудиться не меньше шести недель. Возможно, цена стали в ноябре поднимется еще, но, как это бывает каждый год, вероятнее всего, опять упадет в течение первого квартала. Надо было торопиться.

— Эта подводная лодка — лучшее дело моей жизни, — говорит он приглушенно, как будто себе самому.

В свою очередь адвокат полагает, что грек — его самое удачное приобретение за всю карьеру, даже при том, что гонорары ему приходится делить с коллегой.

— Относительно девушки, господин Пупаракис, должны ли мы продолжать ее поиски через агентства?

— Не вижу в этом больше необходимости.

Ким, конечно же несчастную и полную раскаянья, он отыщет сам. Он подберет ее без усилий, словно птенчика на пороге зимы, и будет достаточно одного его слова, чтобы она пришла есть из его ладоней.

* * *

Бритая голова Буффало становится пунцовой. Жестяные побрякушки гремят на нем все разом, напоминая стрекот саранчи. При каждом толчке бедрами татуировки на его ягодицах стягиваются.

— Я и не думал, что ты можешь быть такой красоткой… Тебе имеет смысл показывать себя.

Он напичкан кодидолом, и его язык еле ворочается, но он знает, что сейчас лучшее время для атаки.

— К тому же ты ведь любишь себя показывать.

— Да, — выдыхает Пиу.

Поскольку ее голова свешивается с матраса, ее слабый голос едва слышен.

— Ты могла бы заработать целое состояние. Я помогу тебе, если хочешь. Я покажу тебя настоящим мужчинам, которые хорошо платят за то, чтобы смотреть на настоящую женщину. Скажи, ты хочешь?

— Да.

— Но первым делом нужно выбраться из этой крысиной норы. Уехать в Шанон-ле-Бан, где мы легко срубим неплохие бабки. А потом Париж, Рим, Берлин…

— А Жиль?

— Как только ты наберешь обороты, он сможет ездить с нами. Он будет доволен, когда увидит, кем ты стала.

Да, Жиль повторяет беспрестанно, что у нее нет причин завидовать даже самым красивым женщинам, что она внушит вдохновение и умирающему, — вещи милые, но неглубокие, потому что Жиль продолжал бы ее любить, даже если бы она стала однорукой и безногой. А Пиу хочет быть желанной только благодаря своей внешности.

Часом раньше, когда зашел Буффало, она полуодетая прохаживалась по квартире, ловила свое отражение в зеркалах и окнах, вихрем кружась на шпильках своих каблуков. Жиль ушел на весь вечер мыть посуду к Беберу. Она угостила Буффало пивом и уселась напротив него, положив ногу на ногу. Тогда-то он и ошеломил ее потоком комплиментов. Настоящих комплиментов от мужчины, который не испытывает к ней никаких особых чувств.

Буффало замедляет темп. Кодидол ослабляет его пыл. Он просовывает руку под живот Пиу, нащупывает шелковистое руно, завитки которого обвивает вокруг пальцев.

— Ты должна покраситься и там тоже. Тогда ты стала бы полностью блондинкой.

Жилю нравится контраст этой темной ниши с искусственной белокуростью ее шевелюры. Но Жиль любил бы ее и бритую, и совершенно плешивую, и даже обезображенную.

— То, чем ты займешься, гораздо лучше, чем быть манекенщицей, — продолжает Буффало, наверстывая ритм. — Ты будешь работать не за духи, мыло или тряпки. Ты будешь рекламировать свою собственную торговую марку, сиськи и компания — наслаждение знатоков, восхищение аристократов! Чтобы тебя увидеть, будут приезжать издалека.

— Но я ведь смогу демонстрировать платья?

— Все, что захочешь, самое главное, чтобы потом ты разделась.

— Теперь я этого уже не стесняюсь.

— Я заметил.

— Подумать только, когда-то я хотела быть худой!

— Это все из-за того, что модой правят педики. Они хотят женщин, которые были бы похожи на злых и насмешливых мальчишек, хотят пацанчиков, заморенных голодом, каждый вечер избиваемых, жалких. Они тащатся, когда переодевают свои жертвы.

Пиу чувствует, что у нее начинает затекать поясница. Из-за того что ее голова запрокинута, она испытывает боль. Она осторожно спрашивает Буффало, не хочет ли он кончить.

— Это не так просто, когда треплешься. Ты хочешь, чтобы я заткнулся?

— Нет, что ты! Но может, мы прервемся на минутку?

— О’кей. Я тогда выпью пива. А то у меня глотка сухая, как кремень зажигалки.

— Это от возбуждения, — говорит Пиу.

Они отлепляются друг от друга под прощальный звон колец. Потом, потягивая пиво, еще говорят о Лондоне, Вене, Амстердаме, городах, одни названия которых заставляют Пиу трепетать всем своим существом и длят ее наслаждение до бесконечности.

— Мы все болтаем, болтаем, — говорит Буффало. — А за это время ты бы как раз успела собрать свои манатки.

— Я не могу так уехать. Я должна предупредить Жиля.

— Оставь ему записку.

Она колеблется всего минуту. И в самом деле, Жиль ценит простоту, а так все будет гораздо проще. Она берет лист бумаги и начинает писать.

— Не пиши ему ничего обо мне, — говорит Буффало.

Она пытается придумать красивую фразу, говорит о некоем внезапно появившемся импрессарио, о большом турне по Европе, об удаче, которую она не может упустить.

Когда он вернется от Бебера, с распухшими от горячей воды руками и без единой мысли в голове, он, узнав новость, будет, конечно, счастливейшим из людей.

Еще она пишет, что обязана своим триумфом ему и что только рядом с ним она мечтает провести остаток жизни.

— Ты что, роман пишешь? — бросает Буффало, начавший проявлять нетерпение.

— Я Окончила.

Она кладет письмо на видное место, на кухонный стол, рядом с цветами, которые Жиль принес накануне, с теми мелкими полевыми цветами, далекими от блеска и славы, цветами настолько чахлыми, что они увяли за одну ночь.

* * *

В этот поздний час столы в «Блудриме» уже давно опустели. Только Сиум и Макс сидят за бутылкой водки.

Макс остался после ухода остальных, чтобы побеседовать с Ким и передать ей кулек со сладостями: сдобной булочкой, фруктами, шоколадом с орехами. Но Ким крепко спала, свернувшись калачиком. Он поставил кулек возле канистры с водой и на цыпочках вышел.

Спустя некоторое время Сиум налил ему холодной водки и поведал о своем плане. Они долго и подробно обсуждали детали операции.

— У вас очень скоро закончатся запасы топлива и продовольствия, — говорит Макс, — вам придется зайти в какой-нибудь порт. «Саратов» достанут даже на краю света, и ваше приключение закончится за решеткой.

— Вполне возможно, — говорит Сиум, поглаживая бороду, — но как знать, может быть, судьба готовит нам иные сюрпризы.

— Вижу, вы не передумаете.

— А вы уверены, что не хотите отправиться с нами?

— Простите, я не вижу большого смысла в этом безнадежном круизе.

— Но разве всегда следует вкладывать в свои действия смысл, если пытаешься изменить ход вещей? Свобода часто бывает врагом здравомыслия.

— Сто дней свободы — максимум, а потом расплата.

— Нет такой свободы, которой был бы твердо гарантирован завтрашний день.

Макс опускает голову, как застигнутый врасплох ученик. Его слова не имеют ни малейшего веса; едва произнесенные, они растворяются в безмолвии. Он пытается разгадать, откуда старый узбек вылавливает свои — из восточной ли мудрости или из темных глубин страданий и унижений, наполнявших его долгую жизнь.

— Мы снимаемся с якоря в ночь с пятого на шестое, — продолжает Сиум. — Если до этого времени передумаете, будете на борту желанным гостем. Это касается и ваших друзей. Но в любом случае я просил бы вас о молчании. Кроме Нука и вашей юной подруги, вы единственный, кто посвящен в мой план.

— Вы говорили об этом с Ким?

— Да. Она решила отправиться с нами.

— Это сумасшествие… — едва выдыхает Макс и тут же жалеет об этом легковесном слове, которое лопнуло, как пузырь, едва сорвавшись с его губ.

— Когда я был в плену у японцев, отчасти именно сумасшествие позволило мне выжить. Тому, кто стоял обеими ногами на земле, не долго удавалось сохранять голову на плечах. У нас в Узбекистане говорят: дрозд, хмельной от бузины, скорее спасется от охотников, чем тот, который ел слизняков.

— Я не хотел вас обидеть, Сиум. Я просто беспокоюсь за вас и за девочку.

— За девочку не волнуйтесь. У нее за плечами немного лет, но это годы страха и несчастья. Ей хорошо в брюхе «Саратова». Она мне сказала, что хочет остаться здесь по крайней мере на девять месяцев.

— Я думаю, это из-за матери. Она часто говорила о ней. Она мечтает больше не быть обязанной ей своим рождением.

— Вот видите, мечты оказываются сильнее всего.

— Я мечтал больше ничем не быть обязанным словам, — говорит Макс, — но это была неосуществимая мечта.

— Так выпьем за неосуществимые мечты! — говорит Сиум, разливая остатки водки в стаканы.

* * *

В течение двух дней Жиль пребывал в полной эйфории. Он хранил письмо Пиу в нагрудном кармане и без конца перечитывал его. Вечером он отправлялся праздновать хорошую новость в «Блудрим», но старался не напиваться, чтобы не расплескать ненароком полноты своего счастья. Он рассказывал о чудесном вознесении Пиу всем: Максу, Тону, Пеле и даже механикам-узбекам, которые слушали его, не понимая ни слова, но улыбались при виде такого разлива радости.

Только на исходе третьего дня Жиль задумался о своем собственном существовании. Он представил, как слоняется целыми днями в унылой тишине пустых комнат, непрестанно перечитывая письма Пиу. Увидел, как по утрам открывает объятия ее бесплотному образу, хранимому другой половиной опустевшей кровати. Тогда-то и заметили, как он стал сморщиваться, словно побег виноградной лозы, схваченной заморозками, тогда-то он и начал пить как другие.

Каждый вечер Макс и Тон составляют ему компанию и стараются поддержать его на плаву. Пеле очень скоро отдалился от них. Ему хватает и собственного горя.

— Не дай себе сдохнуть, — говорит Тон. — Вот к примеру я: уже несколько недель, как сбежала Хлоя. И вовсе она не у сестры в Испании, я справлялся. Я все ломаю голову, где ж это она шляется и чего ждет. Ты-то хоть знаешь, почему Пиу уехала.

— Ты прав, — говорит Жиль. — По совести сказать, я всего лишь грязный эгоист.

— Вовсе нет, — говорит Макс. — Просто вам обоим не помешало бы съездить куда-нибудь, чтобы слегка развеяться.

— Чтобы путешествовать, нужны бабки.

Максу очень хочется рассказать им о планирующемся бегстве «Саратова», но слишком крепка еще их связь с корнями жизни, чтобы они могли воспарить так высоко. Он открывает очередную бутылку водки, щедро наполняет стаканы.

— Странно, — замечает Тон, — давненько уже мы не видели Буффало.

— Надо бы справиться о нем, — говорит Жиль, — может, он болен.

Они болтают о разных пустяках, чтобы вырваться из власти отсутствующих женщин. По прошествии нескольких часов алкоголь освобождает их мысли от горя и тоски. Все вокруг как будто уменьшается в размерах. Они уже не различают колышущихся отсветов душ, словно воспарили ввысь и смотрят на мир, свесившись из корзины воздушного шара.

Макс выбирает этот момент, чтобы перевести разговор на будущее умерщвление подводной лодки. Прикинувшись пьянее, чем был на самом деле, он рисует ночную отлучку, дерзкое плавание, которое будет одновременно и щелчком по носу существующему порядку, и великой данью свободе.

Когда он видит, каким светом радости озаряются их лица, он уже не колеблется и говорит им о том, что авантюра тайно готовится в недрах «Саратова» и что отправление назначено через три дня.

[13]

Пятого октября в полночь, когда начинает закипать сизигийный[13] прилив, наполнение резервуаров идет уже полным ходом. Нуку удалось соединить полкилометра шлангов, по которым движется непрерывный поток мазута. Насос, установленный им на клапан емкости, издает ритмичное посвистывание, и это единственный звук, нарушающий тишину ночи.

Последние ящики загружены через люки. Чтобы не привлекать внимания к этим маневрам, прожектор на мостике зажигать не стали, и хождения туда и обратно происходят в темноте, едва разбавленной лунным светом.

Трое рабочих-татар присоединились к экипажу, и, таким образом, не хватает всего одного человека, чтобы обеспечивать вахты. Шаги непрерывно грохочут по палубе, в залитом красным светом центральном посту кипит оживление.

Сиум отказался от использования мегафонов и пронзительным голосом отдает приказания, бегая от одного люка к другому. Его дыхание учащается, он мало спал последние дни. Нужно было проверить цилиндры мотора и гидравлическую систему руля, проконтролировать все жизненные функции и починить дверь, ведущую в торпедный отсек по правому борту, который отныне стал доступным. Но Сиум не чувствует усталости. На сердце у него легко, и хмель отплытия горячит кровь.

Вода все прибывает, и огромный силуэт «Саратова» медленно поднимается. Его неожиданно ожившая утроба наполняется глухим гулом, похожим на нетерпеливое ворчание зверя.

Один из членов команды, получивший приказ справиться и доложить о работе насоса, уже рядом с Нуком. Другой спешит к «Константину» с поручением проверить, будет ли буксир готов поднять якорь в условленный час.

В это время три пошатывающихся тени приближаются к сходням. Макс, с удивлением обнаруживший, что прожектор погашен, освещает путь огоньком зажигалки.

— Все это не сулит, на мой взгляд, ни хрена хорошего, — ворчит Тон, сгибаясь под тяжестью своего мешка.

— Вы еще можете передумать, Капитан.

— Какой-то странный запах, — замечает Жиль, опуская на землю фанерный чемодан.

— Это мазут, — откликается Тон. — Они заполняют резервуар.

— Нет, не мазут. Это запах дождя на железе. Запах пороха и крови.

— Я ничего не чувствую, — говорит Макс.

Он тоже ставит на землю полиэтиленовые пакеты, составляющие его багаж. Ночь вокруг полна шелестов и дуновений. Поток свежей зыби омывает «Саратов».

— Ну что, мы грузимся или даем задний ход?

— Грузимся, — говорит Жиль.

— Вперед! — бросает Тон, взбираясь по сходням.

С затаенной тревогой они спускаются в люк, из которого сочится слабый свет. В безмолвии, нарушаемом только неистовством прибоя, огромная подводная лодка глотает их одного за другим.

* * *

С сорокаминутным опозданием против намеченного срока «Саратов» пересек фарватер Сан-Франсуа-ле-Моля. В трех милях от побережья «Константин» отдает швартовы, и освобожденная субмарина устремляется в открытое море. Держа курс на запад, она идет со скоростью пятнадцать узлов, разрывая глубокую зыбь.

Стоя на мостике рубки, Сиум осматривает окрестности. Непромокаемый плащ, надетый поверх формы, весь покрыт водяной пылью. Бинокль, бесполезный в темноте, висит у него на шее. Он различает только снопы пены, поднимающиеся от форштевня. Несколько раз он снимал перчатки, чтобы погладить холодную массивную сталь обшивки, словно его прикосновения могли помочь животному согреться.

В центральном посту Нук посвящает экипаж в секреты простейших маневров. Он вызвал общий смех, утверждая, что на поверхности подводная лодка легче в управлении, чем автомобиль. Он обучает их обращаться со штурвалом, держать курс, контролировать режим мотора. Единственные два индикатора, за которыми надо следить, это индикаторы давления масла и температуры. Плевое дело.

Слушая объяснения, Тон вспоминает то время, когда он плавал по рекам Европы. Ему приходилось остерегаться опор мостов и галечных отмелей, встречных течений, шаланд, внезапно выскакивавших ему навстречу. Прохождение шлюзов всегда было делом долгим и докучным. Здесь же можно часами плыть вперед, никого не встречая на своем пути. Гидравлический штурвал управляется кончиками пальцев, и огромный компас, плотно закрепленный в щите, позволяет держать курс с точностью до сотых градуса.

Когда занимается день, они съедают свой первый завтрак в столовой, где на временной стойке все еще красуется вывеска «Блудрим». Узбеки и татары объедаются сырой селедкой. Другие макают в черный кофе кукурузные галеты.

Макс относит чай дежурящему на мостике Сиуму. На горизонте проступила полоска бледного света. Поблескивающие гребешки волн сгладились и обещают спокойное море.

— Я рад, что вы решили отправиться с нами, — говорит Сиум. Он делает глоток обжигающего чая и поворачивается в сторону кормы.

— За нами нет погони, — замечает Макс.

— Пока нет. Скажите, а как чувствует себя юная барышня?

— Я предложил ей присоединиться к нашей трапезе, но она не захотела.

— И переехать в одну из кают тоже отказалась. Думаю, она решила провести в своей каморке столько времени, сколько длится беременность. Она просидела там уже месяц. Остается восемь.

— Где мы будем через восемь месяцев?

Ничего не ответив, Сиум ставит чашку и направляет бинокль на горизонт прямо по курсу. Через несколько секунд он включает микрофон, связывающий его с центральным постом, и отдает приказы на узбекском.

— Что происходит? — спрашивает Макс, не замечающий в море ничего, кроме большого пятна света.

— Ничего серьезного. В нашем направлении движется грузовое судно. Будет лучше, если нас не опознают. Мы на время отклонимся от первоначального курса и вернемся к нему минут через тридцать.

В полдень Нук сменил Сиума на мостике. Прозрачное море покрыто легкой зыбью. На плоской части палубы, позади рубки, люди установили складные кресла. Перемежая еду глотками холодной водки, они обгладывают бараньи кости. Воздух такой теплый, что они стянули с себя шерстяные свитера. Все пронизано светом и покоем.

«Саратов», вслепую прорывающийся на запад, теперь кажется охваченным весельем. В его кильватере кипит пенистая слюна моря. Некоторое время его сопровождает флотилия морских свиней, они внезапно выскакивают из зеленых глубин, прыгают к солнцу и снова ныряют, вздымая тучи брызг.

Макс думает, что они перепутали «Саратов» с китом и что вскоре они поймут свою ошибку. Но морские свиньи продолжают приближаться к корпусу. Сквозь пелену брызг от прыжков можно разглядеть их живые круглые глазки, изучающие палубу.

Макс чувствует пьянящий прилив радости. Еще несколько минут назад он жалел о том, что отправился в это безысходное плавание сам и вовлек в него своих товарищей. Нежность солнца, дружественность морских свиней и это необъяснимое ощущение вечного счастья развеяли его муки.

И еще, по мере того как он отдаляется от континента, его перестают терзать слова. Они как будто согласились даровать ему передышку. Безбрежный простор и йод моря изменили их. Теперь это прозрачные до голубизны слова, покрытые солью и водорослями, слова, уплывающие в бесконечность, как стаи медуз.

Радость Макса была бы полной, если бы он смог уговорить Ким подняться на палубу и немного подышать воздухом. Но он знает, что у него нет ни единого шанса в этом преуспеть. Он застанет ее, свернувшуюся как обычно калачиком в темноте, умоляющую, чтобы ей дали поспать.

Во время смены вахты появляется первый предвестник беды. С мостика Нук прокричал несколько слов на своем языке, и экипаж заметался, глядя в небо. Самолет летит слишком высоко, чтобы можно было рассмотреть его опознавательные знаки, но никто не сомневается, что он военный. Он описывает над лодкой несколько кругов, прежде чем удалиться к берегу.

Сиум полагает, что еще до вечера, как волки из логова, морские скакуны выйдут из портов и бросятся на всех парах в погоню за «Саратовом». Однако очевидность этого факта приводит его в возбуждение, не оставляя места беспокойству. Он отправляется в центральный пост, раскладывает перед собой карты, отдает команду о новом изменении курса.

Затем идет в столовую, где встревоженный экипаж оживленно обсуждает происходящее. Он переходит от одного стола к другому, спокойный, улыбающийся.

— Я предвидел эту воздушную разведку, — говорит он. — Нет причин для волнений. Все, что может случиться, — предусмотрено. Вы должны мне доверять.

Он переводит свои слова на французский, обращаясь к трем европейцам, собравшимся за одним столом.

— Плевать мне на этот самолет, — говорит Тон. — Если бы «Саратов» не был разоружен, мы засандалили бы этой штуковине славный пистон в задницу.

— Но, Капитан, — возражает Макс, — мы покинули город не для того, чтобы воевать.

— Странно, — замечает Жиль, — когда я поднимался на борт, мне было страшно до чертиков. А теперь это выглядит так, будто я смотрю фильм с собственным участием.

— Фильм-катастрофу? — смеется Тон.

— Не знаю. Просто фильм, который Пиу могла бы увидеть в Лондоне или Берлине. Фильм, который дал бы ей повод думать обо мне с гордостью и, может быть, с легкой грустью.

— Господа, — говорит Сиум, — я настоятельно прошу вас не налегать на водку. Завтрашний день может оказаться нелегким.

В сумерках, поднявшись на палубу, чтобы подышать воздухом, Макс замечает в волнах нечто странное. Он наклоняется вперед, напрягает глаза. Пузырь воздуха под платьем поддерживает тело на поверхности. Лицо вздуто, глаза выклеваны морскими птицами. Островок черной плоти, ласкаемый ветром, — очертания женщины, мумифицированной солью.

Макс чуть не потерял равновесие, когда ему показалось, что это Гулетта. Он карабкается по трапу на мостик и обращается к Сиуму, который осматривает горизонт.

— Вы видели?

— Вы о трупе женщины? Да, видел. Мы пересекаем зону мертвых течений. Здесь заканчивают с вое путешествие все дрейфующие утопленники. Если в них есть хоть немного воздуха, они способны плыть так несколько месяцев, прежде чем пойти ко дну.

— Это ужасно.

— Было время, я работал на танкере. Вначале, когда мы плавали в мертвых течениях, капитан вылавливал тела, замеченные впередсмотрящим. Это был молодой командир. Мы собирали иногда до пяти утопленников вдень. Они сплывались со всех сторон океана и скапливались на нескольких квадратных милях. Приходилось каждый разложиться в дрейф, и подъем их из воды отнимал у нас много времени. По прошествии двух лет мы больше не утруждали себя остановками. Никто и не думал двигаться с места, когда какое-нибудь тело затягивалось винтами.

— Думаю, эта утопленница мне знакома. Я хотел бы увидеть ее поближе.

— Сожалею. Если бы я знал, мы могли бы ее подобрать. Теперь слишком поздно.

Они оба смотрят на вихревой след, простирающийся за кормой, где не перестает вращаться надутое воздухом платье. Его окружают бедные слова, расплывающиеся в кипении соли, изменившиеся до неузнаваемости и беспрепятственно увлекаемые в глубины забвения.

* * *

Фрегат возник в бинокле Нука восьмого октября в четыре часа пополудни. Преследуя «Саратов», он идет под французским флагом со скоростью около сорока узлов. Нук без лишнего шума связывается с центральным постом и просит, чтобы командир поднялся к нему на мостик.

Сиум в свою очередь рассматривает в бинокль мощно вооруженный корабль.

— Командир, он догонит нас меньше чем через час. Должен ли я увеличить скорость?

— Выигрыш в три-четыре узла ничего не даст. Пусть подойдет поближе. Перед ним наверняка стоит задача не уничтожить нас, а захватить. Они постараются нас запугать и заставить заглушить двигатели, чтобы подняться на борт. Возможно также, они захотят взять нас на абордаж. Но «Саратов» не остановишь как простой траулер. Спускайся к управлению, Нук. Когда фрегат поравняется с нами, ты должен будешь мгновенно исполнять мои приказы.

В двух морских милях от лодки фрегат «Дивный» дает два предупредительных выстрела. Снаряды вздымают гейзеры пены перед носовой частью «Саратова», невозмутимо продолжающего свой путь. По радио трещат приказы, призывая немедленно лечь в дрейф.

Едва заслышав взрывы, люди ринулись к люкам, но Нук преградил им путь.

— Мы скоро узнаем конец твоего фильма, — говорит Тон, обращаясь к Жилю. — Пойдем, выпьем по глотку.

До конца дня фрегат курсирует вокруг «Саратова», подходя почти вплотную к борту гигантской субмарины, резкие смены курса которой вынуждают его к рискованным рывкам в сторону. «Дивный» не оснащен броней, чтобы протаранить столь мощный корпус, и виляет, уходя от бокового столкновения. Он напоминает угря, нападающего на касатку.

С высоты полуюта капитан фрегата выкрикивает в мегафон последние предупреждения. Обращаясь к силуэту, маячащему внутри рубки, он переходит от угрозы к убеждению, старается использовать вежливый, почти дружеский тон. Но «Саратов» еще раз неожиданно делает резкий вираж и вынуждает преследователя отступить, чтобы избежать столкновения.

В глубоких сумерках на воду была спущена резиновая шлюпка с подвесным мотором. В ней четыре вооруженных моряка и один офицер. У них за спиной на ремнях тяжелые ружья. Сиум подсчитывает, что им понадобится меньше пяти минут, чтобы пристать к «Саратову». Он покидает рубку, блокирует люк и присоединяется к Нуку в центральном посту.

— Освободись от балласта и приготовься к погружению на перископную глубину.

— Командир, мы не пробовали погружаться. Мы даже не проверили корпус.

— Возьми троих людей в помощь и делай то, что я говорю.

Огромные пузыри лопаются вокруг медленно идущего на погружение «Саратова». Корабельная шлюпка с вооруженными моряками, как ореховая скорлупа, пляшет в мощных водоворотах и поворачивает обратно к фрегату.

— Думаю, мы погрузились, — говорит Тон. — Сиум совсем рехнулся.

Электрический мотор сменился дизелем. Непрерывный скрежет заполняет коридоры, все трубы начинают вибрировать.

— Не знаю почему, — говорит Жиль, — но я ему, пожалуй, доверяю.

— Когда он отправит нас ко дну, ты не будешь так говорить. Послушай лучше, как все вокруг трещит.

— Простите меня, — произносит Макс. — Мне не следовало вас приглашать.

— Бросьте, — отвечает Жиль. — По крайней мере, теперь в нашей жизни хоть что-то происходит. Ведь так, Капитан?

Тон бурчит что-то нечленораздельное. От сильной вибрации стаканы, стоящие на столе, сталкиваются и звенят, как колокола.

С первых же минут Сиуму становится ясно, что неисправность шноркеля[14] очень скоро вынудит его подняться на поверхность. Он знает, что на рассвете прибудут в подкрепление другие корабли и положат конец этой игре в прятки. Единственной возможностью было бы потихоньку уйти от фрегата и взять новый курс, но он слышит, как шумит винт «Дивного», упорно крейсирующего вокруг них. Он следит в перископ за его уверенным движением и думает о том, что «Саратову» все же придется показать свои зубы.

Незадолго до наступления полуночи Сиум повернулся к Нуку и приказал ему отправляться в торпедный отсек заряжать аппарат.

Полагая, что подводная лодка безоружна, капитан фрегата не соблюдает мер предосторожности. Его единственная забота — не потерять из виду субмарину, цепко пойманную экранами, и задержать ее в своих широких кругах до прихода подкрепления. Всякий раз, когда он выполняет разворот, он подставляет свой бок смертоносной морде «Саратова».

Выход торпеды из аппарата сопровождается мощным выбросом сжатого воздуха. Проплыв сотню метров, она мгновение колеблется прежде чем, как мурена, ринуться к своей жертве.

На борту «Дивного» оператор гидролокатора успевает только крикнуть: «Торпеда!» Раздается чудовищный взрыв, освещающий ночь до самого горизонта. Фрегат, перебитый надвое, тонет за несколько минут.

Припав к перископу, Сиум различает горстку тонущих людей, которые барахтаются в море среди огня. Бледный, как смерть, Нук возвращается в торпедный отсек.

— Теперь, — спокойно говорит Сиум, — мы всплываем и берем курс на сорок пять градусов, прямо к Исландии.

Кроме вахтенных, никто из экипажа не понял, что произошло. Услышав взрыв, люди подумали, что это еще один предупредительный выстрел. Некоторые вновь засыпают, другие, потерявшись в бездонных мечтах, неотрывно смотрят, как мерцает лампочка на потолке. Но никто и предположить не может, что «Саратов» только что объявил войну всем морским флотам мира.

[14]

Побережья знают только поверхностный трепет моря, кружевом отпечатывающийся на песке и лентами украшающий выступы скал. И моряки, бороздящие его волны, сквозь холодную броню корабля лишь смутно угадывают судороги, поднимающиеся из самых глубин.

В глубинную плоть океана дано проникать немногим: водолазам, ныряльщикам, подводникам да еще потерпевшим кораблекрушение, тем из них, кто на миг сохранил сознание, прежде чем погрузиться в ледяной мрак. Бездна смыкает над ними свои полупрозрачные покровы, и человек уходит в нее, подобно кинжалу или фаллосу, в ослепительном оргазме, ведущем к экстазу или смерти.

Несколько раз «Саратов» в состоянии боевой готовности был вынужден погрузиться на глубину, предельную для запаса его прочности. Море сжимало в своих щупальцах из последних сил сопротивляющиеся деформации стальные конструкции. Стоны лодки сеяли ужас среди экипажа. Большинство людей корчилось на койках, зажимая руками уши. Но по ту сторону зловещего скрежета иные улавливали какое-то журчание, проникающее сквозь толстые стены корпуса. Это была слабая, издалека идущая песнь, мелодия, которую они, казалось, слышали в раннем детстве, может быть, даже еще до рождения, и которую внезапно вспомнили сейчас. В ней пелось о животворящей алхимии воды и соли, о дающих пищу и убежище жидких сумерках, о вечной тишине глубин, которую мы покидаем на миг нашей жизни, чтобы отдать свое дыхание миру света.

И пока эта мелодия несла «Саратов» на своих волнах, море, безразличное к людским страхам, продолжало смешивать прах первых гор с ферментами апокалипсиса. Суда всех мастей, едва касаясь его хребта, перевозили зерно, масло или золото, до самых полярных льдов преследовали стаи китов, несли огонь и смерть берегам континентов.

Бесчисленные останки кораблей, завоеванные кораллами и водорослями, спят в покое глубин. Плоть людей стала пищей моря, их черепа служат убежищем мелким рыбешкам, брызжущим из глазниц, как молнии взглядов.

Море, точно зеленым саваном, одевает тела утопленников. Оно покрывает их тонким слоем песка, обнажает неожиданной силой течения, беспрестанно, быть может, в течение тысячи лет, полирует их кости до полного исчезновения. А после еще тысячу лет длится медленное восхождение праха на поверхность, туда, где он на миг встречает свет, прежде чем навсегда растаять в дыхании морской зыби.

* * *

Всплывая после коротких погружений, «Саратов» взрывает поверхность гигантскими фонтанами, как пловец, задыхающийся от усталости и выскакивающий из волн, чтобы наполнить легкие воздухом. Даже когда он вновь принимает устойчивое горизонтальное положение, море вокруг его блестящего корпуса продолжает кипеть.

Верхний рубочный люк открывается. Сиум облокачивается на леер и осматривает горизонт. Время от времени к нему присоединяется Нук. Члены экипажа по очереди поднимаются наверх, чтобы немного подышать свежим воздухом.

— Капитан, — говорит Нук, — мы не должны были топить фрегат.

— Да, — говорит Сиум, — не должны были.

Еще прежде чем скомандовать: «Огонь!», он знал, что совершит тем самым непоправимое. Необоримая воля, которая, как он догадывался, не была его собственной, завладела его сознанием. «Саратов» пробудил в нем чувства, которые он считал погасшими со времени плена в японских лагерях. Он испытывал по отношению к стальному чудовищу то же, что мог бы испытывать к брату, отцу, богу. Но теперь он сознает, что эта странная любовь таила в себе жажду насилия и уничтожения. Его высокий порыв к свободе оказался всего лишь прыжком в пустоту, прыжком с завязанными глазами, с кровью, отравленной смертельными ядами «Саратова».

С приходом вечера опускается густой туман. Нос лодки взрезает темное бархатистое море. Вдалеке слышен бешеный рев моторов, овладевающих ночью.

* * *

— Ким, прошу вас, скажите, куда вы спрятали ключ. Скоро будет слишком поздно.

Она нашла цепь и приковала себя к массивному стальному косяку, однако достаточно свободно, чтобы иметь возможность устроиться в позе эмбриона. Из-за постоянного пребывания в полумраке ее кожа и волосы обесцветились.

— Пожалуйста, оставьте, мне хорошо здесь.

Макс безрезультатно обшарил все закоулки каморки. Ключ должен находиться в машинном отделении, возле одного из шкафов, где Ким нашла толстую цепь и висячий замок, но у него больше нет времени на поиски. Новые взрывы сотрясают корпус. Едкий дым заполняет отсек.

— Я вас не брошу, — говорит Макс, ложась рядом с ней. — Вы обрекаете меня остаться с вами.

Еще один взрыв заставляет содрогнуться стальной каркас. Слышно, как где-то в коридорах струится вода.

— Идите ко мне, — говорит Ким, — мы будем единоутробными близнецами.

На восходе из тумана появилась флотилия. На этот раз их не стали предупреждать. Два сторожевых судна и фрегат немедленно открыли огонь, целясь в корму, чтобы повредить управление. Один снаряд взорвался возле рубки, смертельно ранив Нука.

Броневая обшивка «Саратова» сопротивлялась залпам. Сиум пустил двигатели на полную мощность, чтобы достичь исландских территориальных вод, которые были уже совсем близко и куда, он надеялся, французские суда не осмелятся войти. Но между странами, выступающими за порядок, наверняка уже была достигнута договоренность.

Когда Сиум увидел, что корабли продолжают его преследовать, он поднял белый флаг и выключил двигатели. Стрельба прекратилась. Одно сторожевое судно расположилось в двух кабельтовых и тоже легло в дрейф, нацелив пулеметы на люки подлодки.

Экипаж поднялся на палубу, и на воду были спущены надувные шлюпки. Жиль и Тон разместились стремя узбеками. Они не заметили, что Макс покинул группу, чтобы вернуться на борт.

Как только люди с последней шлюпки были подобраны моряками сторожевого судна, Сиум вернулся в центральный пост. Он вновь запустил мотор и пошел напролом, вслепую, прямо вперед.

Тотчас орудия трех кораблей открыли адский огонь.

— Вы всегда были добры ко мне, — говорит Ким. — Вы меня прятали, кормили. И при этом никогда ничего не просили взамен.

Макс принял ту же позу, что и она. Они смотрят друг на друга в тускнеющем свете лампы. Им остается лежать так совсем недолго: струйки воды начинают заливать пол. Ким погружает в них руки, смачивает лицо и шею.

— Назовите мне слово, которое первым придет вам в голову, — просит Макс.

— Их столько сразу приходит… Я не знаю, какое выбрать.

— То, которое ближе всего.

— Детство.

Макс закрывает глаза. Он видит, как слово медленно поднимается над полем спелой пшеницы. Вдалеке блестит на солнце колокольня. Собака резвится в маках. У нее длинные плюшевые уши и рыжие глаза, лучащиеся преданностью. А потом небо вдруг темнеет. Черная тень скользит по полю.

— Там, совсем рядом — другое слово! — восклицает Ким.

— Я знаю. Не нужно его произносить.

Макс старается прогнать это слово из своего сознания, он изо всех сил отталкивает тень, сминающую колосья и застящую свет.

Новый, еще более сильный взрыв сотрясает хребет «Саратова». Их бросает друг к другу. Их тела смыкаются под все прибывающей водой.

— Не нужно его произносить, — повторяет Макс.

Это слово гладкое, без эха, притягивающее тишину, черное и прозрачное, как чернильная слеза на немой бумаге. Оно уже окружило тесное святилище и приближается, простирая над ними свои крылья.

Примечания

1

Ливр — старинная французская мера веса, равная приблизительно ½ кг. Здесь и далее примеч. пер.

2

Juc — насест (фр., устар.).

3

Фюретьер Антуан (1620–1688) — французский писатель. С 1662 г. член Французской академии. Создал «Всеобщий словарь, содержащий все слова французского языка» (изд. 1690).

4

Juchoir — насест (фр.).

5

Jocasse — дрозд-деряба (фр.).

6

Jacasse — сорока (фр.).

7

Инжектор — струйный насос для нагнетания жидкости.

8

Кремальера — приспособление для плавного и точного передвижения части какого-либо механизма, состоящее из зубчатой пластинки с винтом.

9

Здесь: торпедный отсек (нем.).

10

Kandjar, criss, navaja — ятаган, малайский нож, наваха (фр.).

11

Немецкая подводная лодка.

12

Искаженное «Blue dream» — «Голубая мечта» (англ.).

13

Сизигийный прилив — прилив, обусловленный сизигиями, как совокупно называются две фазы Луны — новолуние и полнолуние. Вода в этот прилив поднимается значительно выше, чем в обычные полусуточные.

14

Шноркель — устройство, обеспечивающее работу дизелей на глубине.

Content

Андре-Марсель Адамек

Примечания