Андрей Троицкий

По Америке и Канаде с русской красоткой

Вместо предисловия

В августе в Чикаго стояла гнетущая жара, жизнь города переместилась к берегу Мичигана, где от воды хоть немного веяло прохладой. Я пытался закончить книгу, но работа двигалась вяло. Хотелось куда-нибудь уехать, хоть на неделю, забыть о делах и жаре. Когда раздался звонок из Москвы и сквозь помехи прорезался голос Риты, – я обрадовался.

Рита редкая красавица, к тому же умная и талантливая женщина, пробующая силы в литературе, с ней в прошлом году мы путешествовал по Америке. После короткого обмена любезностями и новостями, Рита сказала, что собирается приехать, – есть неотложное дело. Ее тетка, шестидесятилетняя Лиза, живущая здесь постоянно, куда-то пропала, она не отвечает на звонки уже две недели. Никто из знакомых не знает, где ее искать. Месяца два назад Лиза сказала, что, может быть, в конце августа поедет погостить к подруге в Атланту. И вот теперь тетка пропала, а ее подруга тоже не подходит к телефону, – и это странно.

Для тревоги есть все основания. Года полтора назад Лиза познакомилась с каким-то подозрительным типом по имени Берт, прожженным альфонсом, который пытался официально оформить их отношения. И лишь с одной целью – прибрать к рукам теткины деньги, а она человек весьма обеспеченный.

Рита боится высказывать самые страшные предположения, но, может статься, но тетка уже переехала в тот мир, откуда нет возврата. А Берт вступил или в скором времени вступит в права наследования. Получит денежки и тю-тю, ищи ветра в поле. Уедет куда-нибудь в Аргентину, сменит имя, обзаведется новыми документами… Рита просила меня поехать вместе с ней к теткиной подруге в Атланту. Если той не будет на месте, надо будет отправиться к тетке в Талсу, штат Оклахома. Рита плохо знает Америку, да и поездка может превратиться в весьма опасное приключение. Кроме меня ей не к кому обратиться.

Я вяло возразил, что август – это время, когда люди разъезжаются, кто куда, тетка, наверняка греется на солнце где-нибудь во Флориде или уехала за границу. Скоро сама найдется, надо подождать. Кроме того, поисками людей здесь занимается не частные граждане, а полиция, туда можно обратиться, детективы, не откладывая дела в долгий ящик, тут же возьмутся за дело, – таков закон. Но мои возражения Рита отвергла сразу, такой она человек: если что-то решила, с места не сдвинешь.

– Лиза всегда звонит перед тем, как уехать, объясняет, где ее можно найти в случае чего. А в этот раз, как в воду канула. И адреса не оставила.

– Мне самому иногда хочется уехать куда-нибудь далеко… И не оставить адреса.

– Ты пишешь остросюжетную прозу, – вздохнула Рита. – А эта история – детективная, как раз по твоей части. Ну, неужели тебе не интересно провести небольшое частное расследование. Вместе со мной прокатиться до Оклахомы, ну, где живет тетка. Или жила… О Лизе, – я это сердцем чувствую, – теперь можно говорить в прошедшем времени. Я заплачу тебе за потраченное время. Деньги – не проблема.

У меня с деньгами было не очень, но от оплаты я отказался.

На протяжении всего разговора я думал, что прокатиться мне не помешает. Путешествие займет дня три-четыре, всего-навсего. Немного отдохну, отвлекусь, а там работа над книгой пойдет веселее. Все равно, куда ехать. К тетке, так к тетке.

Короче, я согласился и уже на следующий день вылетел в Атланту, снял гостиничный номер неподалеку от аэропорта и тем же вечером встретил Риту, прилетевшую из Москвы. Она выглядела еще ярче, еще красивее, чем в прошлом году. Краем уха от знакомых я слышал, что ее жизнь с мужем не наладилась и, видимо, дело идет к окончательному разрыву.

Вечером мы съездили к теткиной подруге Татьяне, но никого не застали дома. От соседей узнали, что она в Европе уже неделю, вернется где-то в середине сентября. Значит, придется ехать в Талсу на поиски Лизы. Эта перспектива мне не очень нравилась, я рассчитывал посвятить Рите всего два-три дня, но все оборачивалось против моих планов. Поездка могла затянуться на неопределенную перспективу, – так и случилось, – но и отказаться уже нельзя, обещал.

На следующий день я отправился в пункт проката автомобилей, арендовал Jeep Liberty, – Рита больше не хотела лететь самолетом, после вчерашнего перелета она чувствовала себя неважно. Мы отправлялись в путь налегке, у Риты небольшой чемодан, у меня вместительная спортивная сумка. К середине поездки багажник машины будет забит вещами, – полезными, но в основном бесполезными, – снизу доверху. Мы присели на дорогу, залезли в машину и тронулись в путь.

Как убить время и остаться в живых

Вечером в четверг мы приехали в довольно большой город (не хочу называть) и поужинали. Я поднялся к себе в номер лег перед телевизором и заглянул в дорожный атлас. До Талсы, штат Оклахома, остается где-то миль триста с небольшим. Выедим завтра ближе к полудню, – Рита не любит просыпаться слишком рано, если нет веской причины, – значит, вечером будем на месте.

Допустим, телефон тети Лизы не работает, сама она на месте, цела и невредима. Но тут возникает затруднение… Именно в это время, каждую пятницу под вечер, Лиза уезжает на ранчо к своей лучшей подруге – так рассказывала Рита. И где искать это ранчо – никто не знает. Лиза возвращается в понедельник. Таким образом, мы окажемся в Талсе как раз в то время, когда в небольшом южном городе трудно найти достойное времяпровождение.

Придется сидеть в номере, уставившись в телевизор, или гулять по пустым улицам. Я позвонил Рите и поделился соображениями.

– Что ты предлагаешь?

– Остаться на выходные здесь, – ответил я. – Если считать пригороды, – жителей в городе почти миллион. Кинотеатры, рестораны, большие магазины… Есть выбор. А в Талсе, – я посмотрел в справочнике, – сходить некуда. Только в кино или в зоопарк. Правда, зоопарк там один из лучших в стране.

– Логично. Ну, хорошо… А что здесь интересного? Есть что-нибудь кроме ресторанов и магазинов, которые меня не интересуют?

– Здесь отличный шопинг.

И это была чистая правда. Шопинг в городах средних гораздо разнообразнее и богаче, чем в больших городах, тем более в мегаполисах, таких как Нью-Йорк, где все торговые точки вытоптаны тучными стадами туристов, прибывающих со всего мира (каждые полминуты в международном аэропорту имени Кеннеди садится авиалайнер из-за рубежа). И когда приезжаешь в магазин на объявленную заранее распродажу, находишь на вешалках только негодные тряпки неходовых размеров.

Тем, что Рита отказалась прошвырнуться по магазинам, я был немного удивлен. Всегда казалось, что границы женской любознательности не простираются дальше магазинных прилавков (конечно же, это была ошибка).

Однажды довелось быть свидетелем интересной сцены. Одна туристка планировала вернуться в Россию с тремя чемоданами обновок. Она прилетела в Нью-Йорк и первым делом купила три вместительных чемодана, которые предстояло набить вещами. В течении пяти дней она посещали крупные универмаги, но не нашла ничего особо интересного. За пять дней шопинга – всего один чемодан покупок, – совсем немного.

Но тут женщина оказалась на два дня, – так сложилась туристическая программа, – в довольно крупном городе на Среднем Западе. Первый день она посвятила осмотру достопримечательностей, начало следующего дня – набегу на тамошний французский ресторан. На вторую половину дня запланировала шопинг, – она не ждала приятных сюрпризов от этого хоть и крупного, но провинциального города. А пустые чемоданы хотела подарить знакомой.

Оказавшись к универмаге, женщина испытала легкий шок, – широчайший выбор и низкие цены. Она начала бегать по маршруту торговый зал – примерочная комната, ведь в гостинице ждали два пустых чемодана. Она мерила и покупала, но время бежало слишком быстро. Женщина катила впереди себя тележку, полную вещей, вторую полную тележку катил я. Покупок хватило бы, чтобы набить один чемодан. А на кронштейнах – еще так много соблазнительных вещей.

Тут по громкой связи объявили, что магазин закрывается через пятнадцать минут. С женщиной случилось что-то вроде истерики, закончившейся легким обмороком. "Почему я не пришла сюда вчера?" – повторяла она, словно в горячке, в бреду. На нее, безутешную, было жалко смотреть. В итоге до машины обе тележки докатил я, а мою знакомую довели охранники универмага. К тому времени она потеряла способность самостоятельно ориентироваться в пространстве и даже передвигаться.

Сейчас я надеялся удивить Риту провинциальным изобилием и низкими ценами, – но не получилось.

– Я не за тряпками приехала, – отрезала Рита. – А по делу. И если уж тратить свободное время, – то на сбор материала для моей новой книги или пьесы, а не на тряпки.

– Хорошо. Попробую что-нибудь придумать…

Спустился в фойе, взял пару бесплатных газет с объявлениями и вернулся обратно. Через час предложил Рите культурно-развлекательную программу на все выходные.

– Не хочу идти в парк развлечений, – сказала Рита. – Что я ребенок?

– Аттракционы – не для детей.

– Это как-то связано с сексом? ("Six flags", то есть "Шесть флагов" по звучанию похоже на "Sex flags" сексуальный флаг) – может быть, поэтому в голосе Риты слышна заинтересованность.

– Ты все увидишь на месте. А если хочешь секса, могу предложить одно заведение… Для озабоченных женщин.

– И перестань говорить пошлости. Боже мой, кем ты станешь, когда подрастешь и превратишься во взрослого мальчика…

Надо сказать, что во время прошлого приезда мы с Ритой на часик-другой заскочили в "Шесть флагов". Но другие впечатления, более яркие, вытеснили ту экскурсию куда-то на периферию памяти. Дело было далеко от этих мест, где совсем другие нравы и понятия о приличиях…

* * *

Утром мы встретились внизу, сели в машину и отправились в «Шесть флагов», – сеть парков отдыха, что-то вроде «Диснейленда», в основном для взрослых и подростков. Аттракционы – это рай для людей с крепкими и очень крепкими нервами и развитым чувством черного юмора.

Карусели, крутящиеся с космической скоростью, когда на десятом круге начинает выворачивать наизнанку, пещеры ужасов, где из темноты, с потолка валятся трупы, открываются могилы и к жизни восстают лежалые мертвецы, американские горки, самые крутые и быстрые, из тех, что я видел когда-либо, высоченное колесо обозрения, прыжки с вышки, когда с грешной жизнью тебя связывает даже не парашют, а довольно тонкая истертая веревка, – а я боюсь высоты… Острые ощущения граничат с кромешным животным ужасом.

(В скобках замечу: присутствие детей нежелательно даже на безобидной железной дороге. Ну, ходит паровозик с прицепленными вагончиками, казалось бы, – чего пугаться. Садимся, подъезжаем к остановке. Очевидно, это поселок на Диком западе. Салун, парикмахерская, гостиница… Посередине площади – виселица в натуральную величину. Детей с нами не было, поэтому просто посмеялись).

В довершение – огромный аквапарк, нашпигованный водными аттракционами: горки – но опять же не для детей, дикая река, бассейн с океанскими волнами и много других развлечений. Глаза разбегаются – и за все про все – только 25 долларов. Отдыхай целый день, загорай, купайся… А в продаже еще абонементы на все лето и осень, – по ним цена посещения просто символическая.

– Ни за что не надо платить дополнительно? – удивляется Рита, когда, не вылезая из машины, покупаем в кассе билеты.

– Ни за что. Но есть некоторые тонкости…

Оставляем машину на стоянке, пешком идем к входу. Предъявляем билеты. На внешнюю сторону ладони ставят печать. Это на тот случай, если вы захотите выйдите обратно на стоянку к машине и потеряете билеты. Покажете печать и пустят обратно.

Но зачем возвращаться к машине, – путь от стоянки до входа неблизкий, по жаре, по солнцепеку, – если не хотите уезжать? Смысла нет, да и проделать этот путь – трудно физически. Но много посетителей почему-то возвращается.

Оказывается, в машинах люди оставляют еду и напитки, сумки-холодильники, набитые разной снедью. Проносить на территорию парка свои бутерброды или воду, – строго запрещено. На входе вежливо, но твердо вас попросят показать содержимое сумочки, если найдут еду или воду, – не пустят. В этой маленькой хитрости – секрет большого коммерческого успеха.

Мы вдоволь накатались на горках и каруселях. Заходили в кафетерий, закусочную. Мы покупали майки, недорогие сувениры, заказывали фотографии на память… И главное, мы все время пили воду. Покупали бутылки содовой в автоматах, бумажные стаканы с натуральным лимонадом у лоточников.

К концу дня делаю нехитрые подсчеты и выясняю, что оставил в парке развлечений почти полторы сотни долларов, а Рита – две с половиной сотни. При этом только на воду потратил 30 с лишним долларов, – жара, пить хочется постоянно, а лимонад – дорогой. Стало понятным, почему многие семьи отправляются назад, на стоянку, берут припасенные бутерброды и воду. Рядом что-то вроде парка, – там, в тени деревьев отдыхающие устраивают пикники.

* * *

Все развлечения пришлись Рите по душе, она не хотела пропускать ни один аттракцион, а я ждал и утешился мыслью, что скоро мы переберемся в аквапарк, там прохладный бассейн, искусственная река с быстрым течением, где можно плавать на надувных кругах, и другие блага цивилизации. Уже после обеда Рита поняла, что не осилит и половины развлекательной программы, – и сдалась. Ей тоже хотелось искупаться и поваляться в шезлонге.

Мы пришли а аквапарк, двинулись к раздевалке. И тут обратили внимание, что все женщины вокруг, – включая подростков и детей, – только в закрытых купальниках. А на большинстве посетительницах, поверх купальника – майка с длинным рукавом.

Я останавливаюсь:

– Черт, просто из головы вылетело…

Это моя вина. Киваю на женщин и объясняю Рите, что она взяла не тот купальный костюм. В центральных и южных штатах не принято ходить в аквапарки, бассейны или на пляж в купальнике бикини, состоящим из пары веревочек и небольших лоскутков ткани, чисто символических, не прикрывающих почти ничего.

Здесь народ религиозен, люди более консервативны, чем, скажем, пестрая публика на пляжах Майами или Нью-Йорка, где бикини летом – это нечто совершенно естественное, нагота женского и мужского тела – приятный в меру эротичный элемент отдыха, не более того. Конечно, прямых запретов на открытые купальники на юге и Среднем Западе не существует, если хочешь – надевай, но надо помнить: не всем окружающим это понравится.

Как и Рита, я не ханжа, но неприятно, когда на твою спутницу смотрят как-то косо, как на женщину весьма и весьма легкомысленную… Ну, третьего не дано: или принципиальная борьба за нравственный облик населения или красавицы в бикини. Или – или.

Я со злорадством подумал, что здешние мужчины многое потеряли, не увидев Риту в открытом купальнике.

– Что ж, в другой раз повезет больше, – она разворачивается и бредет обратно. – Ты взял на себя роль моего гида, а забываешь о самом важном. Ставлю тебе двойку.

– Официального запрета на открытые купальники нет, – бормочу я. – Это тебе решать. Мы можем вернуться.

– Нет уж, спасибо.

Не то, чтобы Рита страдает повышенной застенчивостью, – нет, но и вызывающего поведения она не любит, – выглядеть белой вороной, возмутителем общественного спокойствия ей не хочется.

Справедливости ради надо сказать, что и для мужчин тоже существует свой дресс код. Здесь не принято появляться в порнографических плавках, столь любимых в России, когда мужские гениталии тесно обтягивает кусочек эластичной ткани, а зад – почти не прикрыт. Выставлять напоказ мужское достоинство, – иногда очень сомнительного вида, – уместно в стриптиз клубах. На пляжах и в парках развлечений мужчины носят, плавки-шорты, как у нас раньше говорили, – семейные трусы. Чуть короче колен. У большинства мужчин фигуры не идеальны, поэтому лично я голосую за шорты, скрывающие некоторые недостатки.

* * *

Мы идем обратно через парк развлечений, через стоянку, забитую огненно горячими от солнца автомобилями. Рита не подает вида, что настроение испорчено, она садится на водительское место, включает кондиционер и говорит:

– В мой новый роман я вставлю эпизод, когда красивая женщина приходит в такое вот унылое заведение в открытом купальнике. И что из этого получается…

– Отличная идея, – я не знаю, чем еще ободрить Риту. – Это будет нечто особенное.

Мы возвращаемся в гостиницу другой дорогой. Проезжаем район, судя по виду, не самый благополучный. Темные от времени двухэтажные домишки старой постройки, много пустующих, с окнами, забитыми листами фанеры или деревянными щитами. На других домах – окна забраны решетками, много пустырей, огороженных заборами из стальной сетки.

Пешеходов почти не было видно. Бродяга катил магазинную тележку, заполненную свертками и тряпками, другой бродяга сидел на тротуаре и курил самокрутку. Он искал глазами человека, у которого можно попросить мелочь, но людей не было.

В тесном проулке, где даже нет асфальтовой дороги, между двух заколоченных домов стоит тяжелый тягач, совсем новый. Но лобовые стекла разбиты. Сто процентов, – машину недавно угнали и бросили здесь, возможно, разграбили товар из прицепа, а полиция здесь еще не проезжала, поэтому ничего не знает о случившимся. Надо бы им позвонить. Достаю из бардачка мобильник, однако он не подает признаков жизни, – слишком давно я его не заряжал.

Останавливаемся на светофоре. Впереди никого и сзади тоже.

– Смотри туда, – говорит Рита. – Видишь?

Чуть дальше посередине двухрядной дороги на желтой разделительной полосе стоит смуглый парень, голый до пояса. На голове летняя светлая кепка. Внешность ресторанного вышибалы: накачанный, плечистый. В одной руке бутылка виски, на дне которой плескаются мутные недопивки. На кулак другой руки намотана довольно толстая цепь. Парень делает круговые движения рукой, разматывая длинную цепь, а затем снова наматывает ее на кулак. Он с интересом поглядывает на нас, губы растягиваются в змеиной полуулыбке.

– Ничего особенного, – отвечаю я. – Ну, стоит парнишка… Уже и постоять человеку нельзя?

– Господи. Почему тут нет полиции?

– На эту тему можно докторскую диссертацию написать. Если коротко: чем бедней район, тем меньше полиции. Кстати, как ты сюда заехала?

– На картах гетто для черных никак не обозначены, – отвечает Рита. – И районы с высокой преступностью тоже не обозначены.

Секунды едва ползут: красный свет горит бесконечно долго. Парень подносит ко рту горлышко бутылки, делает глоток. Здесь дорога только вперед, свернуть некуда, и с этим персонажем нам не разминуться.

Мне это место активно не нравится. На одной стороне два брошенных дома, пространство между ними заставлено мусорными баками и какими-то пластиковыми пакетами, забитыми истлевшими газетами. Возможно, за баками и тюками с мусором прячутся друзья этого деятеля. Напротив пустырь, обнесенный металлической сеткой, на втором плане еще один ряд брошенных домов с заколоченными окнами.

Когда этот парнишка ударит цепью по капоту или лобовому стеклу, и я выскочу из машины, тут же из своего укрытия появится еще пара крепких ребят. У меня не будет никаких шансов. Мы лишимся машины, денег… Это в лучшем случаи, – о худшем варианте я не думаю. Можно попытаться проскочить, но это вряд ли получится.

Вытаскиваю мобильный телефон с севшей батареей, подношу его к уху. Парень внимательно смотрит на меня и поигрывает цепью. Наши взгляды встречаются, я беззвучно открываю рот, якобы разговариваю по телефону и не отвожу взгляда от парня. Рита надевает темные очки. Загорается зеленый.

– Не двигайся с места, – говорю я Рите.

Хорошо, что сзади машин нет. Я продолжаю этот спектакль еще полминуты. Рита трогается, мы медленно проезжаем мимо. Трюк срабатывает. Парнишка опускает руку с цепью и провожает нас тяжелым взглядом. Он решил, что я вызвал полицию и отказался от задуманного, не рискнув лезть на рожон.

* * *

Машина съехала на обочину и остановилась, когда стало понятно, что мы заблудились. Некоторое время я копался с GPS, вводил в него название нашей гостиницы, – ее точный адрес я не помнил. Гостиница недорогая сетевая, таких заведений по всей Америке бессчетное множество. А в округе три отеля, но который из них наш, – непонятно. Я достаю атлас, перелистываю страницы. Насколько я помню, нам нужна Лейк стрит. Впрочем, я могу ошибаться. Да, эта длинная улица, она тенятся через весь город, упирается в реку и продолжается на другом берегу.

Кажется, направляясь в "Шесть флагов", мы пересекали мост через Миссисипи. Значит, нам нужен мост. Или реку мы не пересекали? Точно не помню, и Рита не помнит. По дороге к парку развлечений за рулем сидел я, мы увлеченно спорили на тему, почему бейсбол не приживется в России. Было утро, яркое солнце. Ну, мы как-то с горем пополам доехали до места, даже не заглядывая в карту…

Теперь окружающий мир выглядел несколько иначе. Сумерки, справа старая католическая церковь с часовней, витражи разбиты, ступени завалены мусором, на дверях тяжелый ржавый замок. Впереди у перекрестка бочка, из нее вырываются языки пламени. Рядом топчутся два черных мужчины неопределенных лет. Они посматривают в нашу сторону, о чем-то переговариваются.

– Вон люди, – Рита показывает пальцем на мужчин у бочки. – Надо спросить дорогу.

– Не надо, – говорю я, ниже склоняясь над атласом. – Сами разберемся.

Кажется, я понял, куда ехать. Хорошо бы занять водительское место, но для этого надо выйти из машины, а это опасно. Поэтому я объясняю Рите, как ехать и где сворачивать. Какое-то время мы петляем по полутемным улицам. Как правило, в здешних городах названия улиц можно увидеть только на перекрестках, – это небольшие таблички с белыми буквами на светло-зеленом фоне, которые в сумерках трудно прочитать.

На домах нет больших подсвеченных табличек с номерами, чаще всего номера домов можно увидеть над дверью или на почтовом ящике. Это затрудняет поиски, особенно в полутьме. Улицы абсолютно пусты, дома вокруг крошечные, без летних веранд, похожие на коробки из-под ботинок: крылечко и два окошечка, спрятанных за железными решетками.

Похоже, что на этой стороне нашей гостиницы нет, надо поворачивать к мосту. Через четверть часа, мы пересекли Миссисипи, и я перевел дух. Ну теперь мы в благополучном районе и найдем дорогу.

* * *

Рита свернула, чтобы перекусить, к закусочной Макдональдс, – почему-то дорожные приключения всегда возбуждают аппетит. Мы зашли внутрь. Посетителей человек двенадцать, – все черные. На нас смотрят с любопытством, как на белых борон, залетевших на чужую территорию. Подходим к прилавку, – не уходить же теперь. Рита заказывает еду. Черная девушка, принимающая заказ, что-то шепчет ей.

Тишина, поэтому я расслышал вопрос.

– Это твой парень? – продавщица кивает на меня.

Рита немого смущена, не знает, что ответить, – вдаваться в долгие объяснения ей не хочется, как-то неловко. Поэтому она молча пожимает плечами. Я стою в стороне, будто речь не обо мне, о каком-то другом, постороннем человеке, делаю вид, что ничего не слышу. Продавщица глядит на меня, морщится, как от кислого, и мотает головой, – выбор Риты ей не нравится.

– Нехороший, – она шепчет слишком громко, кажется, ее реплики слышит весь зал. – Старый.

Мы наскоро перекусили. У Риты аппетит, как всегда, неплохой, но мне кусок в горло не лез. Выходим из закусочной. На улице совсем темно, возле нашей машины три черных подростка. Кажется, в руках одного из них металлическая линейка, с помощью которых открывают дверцы машин. Парням любопытно, что там лежит в моем бардачке и сумке на заднем сидении. Я останавливаюсь на освященным пятачке возле двери, достаю разряженный телефон. Что-то бормочу в трубку, пристально глядя на подростков. Не драться же мне с ними.

И снова фокус срабатывает, – парни немного смущены. Они пятятся назад, отходят к вечно зеленым кустам и растворяются в темноте. Никому не советую в случае потенциальной опасности вступать в разговоры с подозрительными типами на улицах. Повторите простой трюк с телефоном, – это лучший вариант.

Пару советов на десерт: заранее узнайте, где находятся районы с неблагоприятной репутацией и не сворачивайте к ним, даже если ищите приключений. Если все же попали туда, не выходите из машины, не опускайте стекла, в случае опасности уходите на четырех колесах. Даже в благополучных городских районах ходите по большим хорошо освещенным улицам. Чтобы сократить путь, не сворачивайте в проулки между домами, там вы легко попрощаетесь с кошельком. В бумажнике держите не меньше 60 долларов наличными, – этой суммы хватит, чтобы грабители не разозлились на вашу жадность и не попортили вашу прическу.

Большая распродажа

Нам предстояло как-то распорядиться субботним днем, и я предложил Рите поездку по домашним распродажам, – так называемым гараж сейлам.

Если в доме появилось много лишних вещей, от детских велосипедов, обуви, мебели, до разных мелочей, – значит, пора разменять фишки на наличные и реализовать излишки по сходной цене. С утра пораньше, – на эту охоту выходят часов в семь, – мы сели в машину и отправились по адресам, напечатанным в местной бесплатной газете. По дороге я в двух словах рассказал Рите о гараж сейлах, широко распространенных по эту сторону океана, но в России пока не популярных.

Большинство американцев живет не в квартирах, а в частных домах, поэтому нет ничего проще, чем расставить возле гаража столики с товаром, кронштейны с вещами и ждать покупателей. Я плохо ориентировался в городе, но все-таки смог отличить богатый район от бедного. Нам туда, где побогаче. Как я убедился из своего опыта, в бедных районах ассортимент неважный, – это понятно, – но и цены довольно высокие, чего я не понимаю.

Я захватил не только газету с объявлениями, карту города, но и бумажник, набитый наличностью. На гараж сейлах кредитными карточками не расплачиваются. Подъезжаем к перекрестку, видим прикрепленную к столбу картонку: sale. И стрелка указывает, куда поворачивать.

Устроители сейлов, как правило, не только дают объявление в газете, но и развешивают по всей округе стрелки, указывающие направление движения. Останавливаемся возле дома в стиле ранчо. Ворота гаража на три машины открыты, внутри вместо автомобилей – столы с товаром, кронштейны, завешенные одеждой. Впрочем, весь товар в гараж не поместился, – на асфальтовой площадке перед ним, – ряд столиков со всякой всячиной.

Сразу видно – мы попали в хорошее место. Чего тут только нет. Женская бижутерия, новая в коробочках, ей завалены три стола. Журналы мод 40-х и 50-х годов, – подарок для коллекционеров, – много новых бейсболок, джинсы, майки… Я перебираю сувениры, вот двенадцать монет по одному центу, в рамке под стеклом на фоне государственного флага: это все типы центов, выпущенные в Америке во время Второй Мировой войны. Цена на бумажном стикере: шесть долларов. Не могу пройти мимо, беру.

А вот новая кружка-термос, цельнометаллическая, с отполированной до блеска ручкой и специальной крышкой, из-под которой кофе не выльется, удобная штука в дороге, – и всего четыре доллара.

Рита перебирает коробки с бижутерией, что-то откладывает в сторону. Надевает на шею толстую хромированную цепь с позолоченным кулоном. Это от известного дизайнера. Цена в шесть раз ниже магазинной. Рита кладет коробочки в заранее приготовленный пакет: одну, вторую…

– Неплохо, неплохо, – говорит она по-русски, ни к кому не обращаясь. – Даже очень интересно…

Бижутерия пользуется популярностью у немолодой китаянки, она забирает сразу шесть коробок. Хозяин, одетый в шорты и майку, поднимается из кресла. После короткого торга, он сбрасывает пару долларов с цены за монеты и доллар с кружки. Он протягивает мне сдачу, благодарит за покупку и желает удачной охоты, – именно охоты. Точное определение.

На другой распродаже много всяких симпатичных мелочей: фарфоровые вазочки, бронзовые фигурки индийских богов, подсвечники, конфетницы… Несмотря на ранний час, покупателей довольно много, среди них почему-то преобладают азиаты, – китайцы и арабы.

В свое время я немало поездил по гараж сейлам и сделал кучу выгодных приобретений. Купил, например, хорошую мебель: корпусную и мягкую. Сервант, диваны, кресла… И бессчетное множество полезных и бесполезных мелочей: от книг до игровой приставки, от рюкзака до профессиональной фотокамеры Canon с приличным объективом. Ресивер, телевизор, акустика… Всего не перечислить.

И все это по весьма и весьма соблазнительным ценам. Могу назвать себя опытным покупателем, который разбирается в товаре и не переплачивает. Но это не значит, что каждый раз, выезжая на охоту, я возвращался с покупками, – нет. Бывали пустые дни, когда, проколесив по городу с утра до обеда, – к этому времени все торги прекращаются, – я возвращался пустым.

Но сегодняшний день, кажется, удачный.

* * *

Мы приезжаем в одно довольно большое поместье, здесь под торговую площадку отдан гараж на шесть автомобилей и широкая асфальтированная дорожка к дому. Дом большой, этакий двухэтажный особняк в южном стиле с белыми колонами и летними верандами, облицованный розовым искусственным камнем. Мы бредем по рядам столиков, заваленных чем попало.

Попадается несколько старинных пленочных фотоаппаратов от известных производителей, но есть и довольно редкие экзотические бренды. Цена за камеру от двух с половиной до двенадцати долларов. Да, это настоящая находка для коллекционера. Я не из их славного племени, – время от времени что-то собираю, но как-то быстро остываю к своим начинаниям и забываю о них.

Однако уходить без трофея все равно не хочется. Я выбираю Argus C-3, сделано в начале пятидесятых в Канаде. Состояние отличное, муха не сидела. Видимо, хозяин, купив эту игрушку, забыл о ее существовании. Хромированная поверхность, отделка из черного пластика, съемный объектив в комплекте. Кожаный чехол, кожаная сумка с двумя накладными карманами, инструкция, фотовспышка, а к ней десяток лампочек. Хозяин просит за эту красавицу четыре с половиной доллара, но уступает за два пятьдесят.

Этот человек, хозяин богатого дома и гаража на шесть машин, устраивает распродажу не ради прибыли, а ради развлечения (если бы он думал о деньгах, – продал наиболее ликвидные вещицы через какой-нибудь интернет аукцион и неплохо заработал). Возвращаюсь к машине, открываю ноутбук, заглядываю на электронный аукцион Ebay. Такой фотоаппарат с сумкой в новом чехле – 40 долларов. Значит, моя прибыль за последние пять минут – 37,5 долларов, – неплохо.

Подхваченный волной азарта, возвращаюсь к столику, чтобы скупить все остальные фотоаппараты, – но меня опередили. Какой-то согбенный старикашка сгреб в свой бездонный баул все камеры, – сколько их там было, уж не помню, – и продолжил шопинг. Он важно шагал вдоль ряда столиков, подолгу рассматривал каждый предмет и чмокал губами, разговаривая с самим собой. Я шепчу под нос какие-то ругательства и шагаю дальше.

До нас здесь побывало немало покупателей, – торг начался слишком рано, в шесть утра, кто бы мог знать. И пенки сняли до нас. Но мне достается прекрасная новая сумка, темно-синяя с логотипом фирмы Boeing. Ремешок отстегивается, кожаные ручки. С такими сумками ходят летчики и стюардессы. Цена два доллара, но хозяин уступает за доллар.

Складываю в сумку новые приобретения. Несколько зажигалок Zipo (зачем они мне, некурящему человеку?), керамическую вазочку под конфеты (сладкое я ем не так часто, чтобы покупать вазочки), фигурку воробья из темного металла, похожего на бронзу (при ближайшем рассмотрении – чугун), китайский веер…

Рита тоже с уловом. Как и я, она поддалась охотничьему азарту. Она возбуждена, щеки порозовели, в газах – яркие огоньки. Последний раз я видел такой взгляд, – яркий, святящийся странным болезненным огнем, – у человека, страдающего малярией. С хозяином Рита не торгуется, сразу дает цену, обозначенную на стикере.

– Ты торгуйся, – учу я. – Это же правило охоты – торговаться.

– Цена и так смешная, чего торговаться?

– В этом весь интерес, весь смысл мероприятия, – взять хорошую вещь за сущие копейки.

* * *

Среди прочих трофеев Риты – хромированный шар на подставке, который крутится вокруг своей оси, играя рождественскую мелодию. И еще большой посеребренный кофейник высотой в сорок пять сантиметров. На корпусе, – выдавлены экзотические птицы, на ручке – чья-то бородатая физиономия, кажется, какой-то античный бог а на верхней крышке – лебедь с поникшей головой.

Кофейник покрыт толстым слоем патины, – он почти черный, нуждается в чистке. Внутри керамическая колба, целая, без трещин. Значит, этой штукой можно пользоваться. Есть и дефекты, – небольшие вмятины и царапины, но старинных вещей без дефектов не бывает. Разглядываю клеймо на донышке: 1889 год, сделано в Англии, название фирмы на разобрать. Неплохой трофей за пятьдесят долларов.

– Меня выпустят из страны с этой штукой? – спрашивает Рита. – Не отберут в аэропорту?

– Не отберут, – отвечаю я. – Я уж сто раз повторял: все, что ты здесь купила, – твоя собственность. Ни полицейский, ни таможенник в аэропорту ничего не отберет. И из страны выпустят без проблем.

– Но ведь, может быть, это – весьма ценная антикварная вещь.

– Это твоя вещь. И не важно, что она антикварная.

Рита, немного успокоенная, заворачивает свой чайник в газету и кладет в багажник.

– Такой чайник потянет на Ebay на сотню, а то и на две, – говорю я. – А если это известный производитель, – цена будет еще выше.

– Неплохой бизнес, – говорит Рита. – Покупать на гараж сейлах и продавать с хорошей маржой через интернет.

– Так люди и делают. Тем живут. Купил на гараж сейле, продал в антикварном магазине. Или по интернету. Бизнес тормозит то, что гараж сейлы проводят только по субботам. Иногда остатки распродают и по воскресеньем. Но в этот день цена должна быть снижена вдвое. Такое правило. А теперь пора позавтракать.

– Нет, нет… Зачем терять время.

* * *

Мы едем в другое место. Этот район победнее. Рядом один с другим четыре гараж сейла, – но здесь не нашлось достойных трофеев. В основном детские вещи: мебель, игрушки, лыжи, санки…

Возле одного из домов на газоне стоят сразу несколько радиол американского производства. Огромные полированные ящики на ножках, под крышкой – проигрыватель виниловых пластинок, пленочный магнитофон. На передней панели ручки громкости, тембра и настройки приемника. Хозяин, сухонький старичок в белой панаме, включает один из проигрывателей Zenit: звук удивительно чистый, сочный. Немудрено: здесь установлен мощный ламповый усилитель, современный почти такой же ламповый аналог класса High End – не лучше и, главное, слишком дорогой.

– Такого звука сейчас не делают, – говорит хозяин. – Звучание современной аппаратуры – какое-то искусственное, будто звук из пластмассового ящика. А здесь звук – настоящий, живой, глубокий. Будто настоящий оркестр играет. Вот послушайте…

– Зачем же вы продаете такое сокровище?

– У нас с женой радиолы стояли на двух этажах и в подвале. Теперь жены нет, вот и… Решил попрощаться с той прошлой жизнью. Продаю всю коллекцию. Всего-то тридцать долларов за радиолу, а в начале пятидесятых покупал за триста. А виниловые пластинки берите по доллару. У меня большая коллекция Франка Синатры и Тони Беннетта.

Рука сама тянется за бумажником, но я, отгоняя очередной соблазн, говорю себе, что в квартире и так негде повернуться, а место для радиолы осталось разве что на балконе. Но не могу удержаться и покупаю несколько пластинок со старым джазом.

На следующий сейл мы попадаем случайно, объявления о нем нет в газете. Просто видим стрелочку на столбе и сворачиваем. На большой веранде столики, заваленные товарами для офиса, в плетеном кресле сидит хозяйка, – симпатичная женщина лет сорока.

Она рассказывает, что держала магазин писчебумажных принадлежностей, но конкурировать с крупными сетевыми магазинами, торгующими товарами для офиса, – в наше время почти невозможно. Дело пришлось закрыть. Но на складе остались товары, которые теперь можно купить здесь, на этой веранде, – и очень дешево. Я беру несколько блокнотов, ручки, пару наборов фломастеров, маркеры.

Где-то в подсознании бродит мысль: зачем все это мне? И фломастеров и блокнотов у меня в избытке, но все равно не могу устоять перед соблазном, покупаю еще два набора ручек и толстый ежедневник за прошлый год, авось, когда-нибудь пригодится, – думаю я. Рита покупает вместительный рюкзак. Ей уже некуда складывать покупки.

И тянет за руку, – поехали дальше.

* * *

Мы заворачиваем еще в несколько мест, не указанных в объявлениях, просто попавшихся по дороге. Возле одного из домов прямо на газоне расставлена мебель: столы, стулья, кресла и полукресла. На них стоят картины маслом в аляповатых золоченых рамах.

На заднем дворе столики, заваленные всякой всячиной. Тут же другая мебель, три телевизора, ковры. Беру большую пластиковую коробку, в ячейках – диски современных исполнителей. Тридцать дисков плюс фирменный бокс – десятка.

Подхожу, чтобы поторговаться, к хозяину, мускулистому парню лет тридцати. Одетый в шорты и майку без рукавов он развалился в брезентовом кресле и потягивает холодную воду из горлышка бутылки. Он сбрасывает с цены пару долларов, уступает за восемь. Беру и второй бокс с дисками.

– Сэр, вот кресла хорошие, – показывает хозяин. – Четырнадцать долларов за штуку. Для вас – двенадцать.

– Не могу. Я тут проездом.

Спрашиваю, почему цены такие низкие. Оказывается, это человек недавно вернулся из армии, – контракт закончился, – женился и купил ранчо, а его прежний владелец переехал в дом престарелых со специальным уходом, оставил всю мебель, картины, коллекцию пластинок и многое другое. Молодому семьянину все это без надобности, он все отдает за бесценок, лишь бы избавиться от ненужных вещей.

Подходит другой покупатель, тоже молодой мускулистый парень в майке и шортах. У хозяина на плече наколка: дракон и какой-то номер.

Гость показывает на татуировку и спрашивает:

– Афганистан? 82-я воздушно-десантная дивизия?

– Точно. А ты?

– 101-я воздушно-штурмовая дивизии ВДВ.

Мы уезжаем, загрузив в багажник мои трофеи – коллекцию музыки и три африканские маски, вырезанные из дерева, и покупки Риты: несколько современных фарфоровых фигурок, хрустальный шар, какими пользуются колдуньи и гадалки, морской пейзаж маслом в золотой раме и под стеклом, какие-то сувениры.

* * *

Отъехали всего пять кварталов – и новая распродажа. На заднем дворе методистской церкви выставили столики, за которыми хозяйничают дети от семи до четырнадцати. Сюда приезжают семьями, за 50 долларов арендуют у церкви разборный столик (со своим столом нельзя, – ведь церковь тоже должна немного заработать), ставят его в ряд с другими столиками на заднем дворе и выкладывают товар.

В основном детские игрушки, сувениры, DVD, музыкальные плееры, игровые приставки, конструкторы, куклы… Торговля бойкая, выбор большой и покупателей много, – они тоже приезжают семьями. Дети выбирают, что приглянулось, торгуются, покупают, отсчитывают деньги, получают сдачу. Родители отдыхают в сторонке.

К мальчишке, торгующему железнодорожными вагончиками и фигурками индейцев, подходит другой паренек. Он говорит, что нет денег, чтобы арендовать у церкви стол, но есть кое-что на продажу. Выкладывает компьютерные игры, еще какие-то мелочи и объявляет цену.

– Если продашь, – половина денег твоя. Годится?

– Отлично. Приходи вечером, все будет продано. Вот номер моего телефона…

Мы с Ритой бродим между рядами, прицениваемся, идем дальше.

– Зачем детям торговать? – фыркает Рита. – Они должны учиться.

– Одно другому не мешает. Кстати, здесь они тоже учатся. Может быть, перед нами будущие короли Уолл-Стрита, хозяева крупнейших торговых сетей, ритейлеры с мировым именем, суперзвезда бизнеса… Новый Дональд Трамп или Билл Гейтс.

* * *

Движимся дальше. На перекрестке вижу стрелочку, сворачиваю на двухрядную дорогу, которая тянется между богатых поместий, каждое из которых занимает не меньше акра земли. Возле нужного дома много автомобилей, я с трудом нахожу место для парковки. Перед крыльцом стоит человек во фраке и белых перчатках. Он улыбается приезжим, приглашает пройти за дом, аукцион только что начался.

Понимаю, что мы попали куда-то не туда, но любопытство берет верх. На заднем дворе лужайка, здесь рядами расставлены стулья для гостей. Народу немало. Впереди, перед рядами стульев, черный BMW седьмой серии и новенький, судя по виду, Mercedes 550. Мы садимся на свободные места с краю и слушаем человека в темном костюме, стоящего на импровизированной эстраде: дощатом помосте, покрытом сверху куском ткани.

Человек говорит, что местные жители уважаемые господа Глория и Чарльз Дафф выставляют на продажу две почти новых машины, купленные ими в прошлом и позапрошлом году. Все деньги, вырученные на аукционе, пойдут в благотворительный фонд "Сердце матери", которое оказывает финансовую поддержку больным детям, нуждающимся в медицинской помощи: длительном лечении в клинике или дорогостоящей операции. Долгие аплодисменты…

Во второй части торгов будут выставлены предметы антиквариата из личной коллекции мистера Ричарда Ланга. В частности, фарфоровые китайские вазы восемнадцатого века, русские иконы в серебряных окладах семнадцатого и восемнадцатого века, китайская старинная бронза. На каждую вещь имеется сертификат подлинности местного музея изящных искусств. Аплодисменты…

– Здесь за копейки ничего не купишь, – шепчу я Рите. – Это благотворительный аукцион. Местные богачи выставляют на торги машины, разные дорогие штучки, а потом передают деньги в благотворительные фонды. И покупатели – такие же богачи. Они делают добрые дела и…

– И уходят от налогов, – улыбнулась Рита. – Государство возвращает людям деньги, которые были пожертвованы на благотворительность.

– Государство возвращает не более 30-и процентов пожертвований. Всего-то. Пойдем отсюда.

– И много желающих дать деньги бедным и больным?

– До кризиса 2008-го года по всей стране жертвовали 360 миллиардов долларов. На разные цели. После кризиса пожертвования сократились на порядок. Теперь вышли на прежний уровень.

Мы поднимаемся и покидаем аукцион.

* * *

Следующая остановка – светлый большой дом, где на первом этаже устроили estate sale (от слова «поместье»). Все то же, но только распродажа проходит в помещении. И проводят ее не хозяева, а нанятые для этого случая специалисты. Фирмы, помогающие людям распродать свое имущество, есть в любом городе. Специалисты по продажам заранее приедут к вам, составят каталог вещей, оценят их, наклеят стикеры. Проследят, чтобы распродажа была хорошо организована.

Мы с Ритой бродим по дому, довольно большому, – на первом этаже три спальни, каминный зал, комната отдыха, просторная столовая, много подсобных помещений. На продажу выставлено все имущество, начиная от книг и кухонной посуды, заканчивая мебелью: книжные стеллажи, кресла, столы и стулья.

Самые дорогие вещицы, – старинный фарфор, столовое серебро и прочее разложено на столиках у двери. Здесь за порядком следит отдельный сотрудник, – чтобы не допустить воровства. Я беру приглянувшуюся вещь, даже не задаваясь вопросом: зачем мне она. Беру – по привычке, машинально торгуюсь и вытаскиваю бумажник, уже заметно похудевший. Деньги принимает седовласый джентльмен с благородным лицом и безукоризненными манерами, облаченный во фрак, белую сорочку с кружевами и галстук бабочку. Он похож на английского лорда.

Он задает несколько вежливых вопросов, отсчитывает сдачу и желает нам приятной охоты. Я кладу в пакет фарфоровую статуэтку пастушка: такого мальчика в меховой шапке с посохом в руке, возле ног свернулась и спит серая лайка. Еще фигурку китайской девушки в голубой шубке с белым воротничком. И еще птичку, сидящую на ветке. Если верить клейму, сделано на фабрике Каподемонте в Италии. За пастушка и птичку я заплатил по сорок долларов. Китайская девушка обошлась в восемь.

На крыльце меня ждет Рита. Она сжимает в руке пакетик с покупками. Щеки горят румянцем. Блеск глаз – болезненный, лихорадочный. Она и вправду напоминает охотника, взявшего след дичи. Если посмотреть со стороны на меня, – наверняка в моих глазах – тот же нездоровый лихорадочный огонек, а на щеках пятнистый румянец.

– Что ты там так долго возишься? – говорит Рита. – Время…

– Может, остановимся? – я запоздало вспоминаю о благоразумии. – Багажник почти забит.

– Поехали, – говорит Рита. – Поехали скорей… Еще столько адресов осталось.

* * *

Вечером я сижу в гостиничном номере и разглядываю груду вещей, сваленных на кровати. Вот фотоаппарат пятидесятых годов. Тяжелый, и еще эта сумка к нему, вспышка, лампочки… Зачем он мне, на кой черт я его купил? Фотографировать им неудобно. А что тогда с ним делать, использовать вместо молотка, гвозди им забивать? Или заняться мелкой спекуляцией на электронном аукционе Ebay?

Возиться с этим я, разумеется, не стану. Жалко тратить время на такую ерунду. Ведь сколько хлопот: делать фотографию своего лота, давать его описание. Еще надо будет запаковывать посылку, отнести ее на почту… И все эти манипуляции – ради нескольких долларов? Нет, я не могу так бездарно распоряжаться временем.

При ближайшем рассмотрении все эти штучки, показавшиеся милыми, даже нужными во время гараж сейлов, – теперь кажутся лишними, совершенно бесполезными. Я верчу в руках фарфоровую фигурку девочки в голубой шубке с белым воротником и опушкой понизу. Прокрытая глазурью фигурка блестит. Ну, ладно, эту штуку я поставлю в сервант. Хотя, если разобраться, от такой примитивной вещицы радости немного. А вот деревенского пастушка можно подарить одному знакомому коллекционеру. Он будет очень рад.

Я копаюсь в куче покупок. А, пастушок в самом низу. Но вот беда: голова мальчика откололась. Наверное, можно как-то склеить. Но дефектную склеенную фигурку неудобно дарить. К тому же у пастушка и часть руки – по локоть – отлетела. А на другой руке – не хватает пальчиков. Черт, надо было осторожней. Значит, пастушок на выброс.

Вот фигурка балерины. Господи, у нее тоже не хватает руки. Я такую ее купил или разбилась в машине? Балерина без руки – это нонсенс. Впрочем, почему нонсенс? Существуют ведь паралимпийские игры. Почему не пойти дальше, почему не сделать балет, где будут заняты инвалиды. Действительно, почему бы и нет… Для начала поставить "Лебединое озеро", а там как пойдет. Интересная мысль, надо поделиться с Ритой, что она скажет? Перебираю африканские маски, – одна с трещиной. И как я сразу не заметил. Другую маску погрыз жучок, вот мелкая деревянная труха. Надо же… Как жаль.

Звонит телефон, и я беру трубку. Голос Риты – усталый, без прежнего азарта.

– Знаешь что, я решила не тащить в Москву этот чайник, – говорит она. – За серебром надо ухаживать, чистить. На нем патина. Возни слишком много. А через пару месяцев – снова патина появится, и опять надо чистить. Кроме того, во время перелета я наверняка разобью внутреннюю емкость… Ну, короче, он мне не нужен. Дарю его тебе. Ты рад?

– Очень рад. Но мне он тоже без надобности. У меня вся квартира заставлена чайниками, кофейниками и столовыми сервизами. Я ведь на этих гараж сейлах накупил столько всего, что могу открыть частный музей разного барахла. Он так и будет называться: "Музей бесполезных вещей". Вход – бесплатный. Вернее, умным – доллар, а дуракам – бесплатно. Уверен, что посещать музей будут только умные люди.

– Почему именно умные?

– Никто не захочет сознаться, ну, ты понимаешь… Что он не очень умный. Я немного заработаю. Кассирша на входе будет спрашивать: "Умный? Очень хорошо. Плати доллар. Дурак? Что, совсем дурак? То есть полный, абсолютный? Бедняга. Ну, что с тобой делать… Иди бесплатно".

– Ты плохо знаешь людей. А еще писатель… Какой же умный будет платить доллар? Умный сознается, что он дурак и пройдет бесплатно. Ты обанкротишься, начав этот бизнес. Кстати, какую мысль должен вынести посетитель твоего будущего музея? Ну, какой сделать вывод после экскурсии?

– Ясно какой: не будь дураком. Не покупай всякое барахло на гараж сейлах. И на Ebay тоже. На Ebay особенно. Там барахла просто горы. Не трать попусту время и деньги. И вообще – будь умным. Учи иностранные языки, читай хорошие книги. Только не московских комнатных писательниц, от этого поглупеешь еще больше. Вот такой вывод.

– Что ж, это правильно. Это благородная задача. Кстати, если много бесполезных вещей, сам можешь устроить гараж сейл. И распродать свое добро.

– Да, да… Я давно собираюсь. Ну, устроить распродажу. Только времени нет.

Самое главное

Рита позвонила мне вечером, сказала, что в ресторане напротив гостиницы, очень хорошем ресторане, заказан столик. И попросила одеться к ужину поприличнее. Никогда прежде она не просила меня одеваться как-то по-особенному.

Я выбрал темно синий английский блейзер с блестящими пуговицами (ну, тут, собственно, выбирать было не из чего, – я захватил только один пиджак, думал и его оставить, – на кой он нужен в дороге, но таки взял, – и вот он пригодился).

Втянув живот, застегнул пуговицу новых кремовых штанов со "стрелками", надел голубую рубашку, повязал розовый галстук, украсив его золотой заколкой с разноцветной мозаикой, – цвет галстука содержал намек на нечто нежное, интимное. И начистил в автомате безупречные оксфордские ботинки. Вернулся в номер и покрутился перед зеркалом. Кажется, выгляжу на пять балов.

Когда мы встретились с Ритой в холле, она смерила меня холодным взглядом.

– Ты пишешь остросюжетную прозу, – сказала она. – Это современный модный жанр. Но одеваешься как писатель почвенник. Как деревенщик старой закалки.

Я был немного смущен, решил, что ошибся с цветом галстука. Но уже тогда, до ужина, я понял, нутром почувствовал, только раз взглянув на Риту: сегодня вечером что-то случится.

Небольшой ресторан напротив гостиниц был и вправду хорош, – его конек блюда из рыбы и морепродуктов. Рита съела кусочек семги на вертеле и не отказалась от бокала белого вина. Я довольствовался салатом из тунца и куском белой рыбы, запеченной в тесте. Хотелось запить ужин вином или пивом. Но Рита настояла на том, чтобы сегодня вечером я глотка в рот не брал. Она сказала, что позднее, после ужина, нам предстоит, точнее, мне предстоит кое-что сделать…

Она не могла или не хотела выразить свою мысль до конца, сложила пальцы щепотью и потерла их друг о друга. То есть она хочет попросить меня… Рита говорила как-то сбивчиво, заметно волнуясь, и оборвала свой монолог на полуслове. Не стала конкретизировать, доходчиво объяснять и уточнять, что именно, мне предстоит сделать. Вообще язык многозначительных недомолвок и томных взглядов давался ей с трудом.

Я молча ел рыбу, стараясь скрыть захватившее меня любопытство, и прикидывал подходящие варианты – но все сходилось на одном. Наверное, мне просто хотелось, чтобы Рита попросила меня именно об этом. Ну, о чем-то интимном, о том, что должны знать только двое: она и я.

Я сидел, жевал и думал, что мы с Ритой знаем друг друга не первый день, исколесили вместе многие американские штаты, провели в дороге десятки, даже сотни часов и сумели за это время стать духовно близкими, почти родными людьми. Во мне Рита, скрывать не буду, всегда возбуждала мужское начало или… Ну, я лучше ничего говорить не стану, здесь без слов все понятно. И вот в один прекрасный день, точнее вечер, два сердца, – говоря высоким штилем, – потянулись друг к другу. Это должно было произойти рано или поздно, – таков закон жанра. Не сегодня, так завтра…

Надо отдать мне должное: я не торопил события во время нашей прошлой поездки, был терпелив и тактичен, вел себя как джентльмен, хотя, бог свидетель, это ожидание стоило мне некоторых усилий, душевных и физических. Но тогда не вышло. А вот сейчас я дождался, – спелый плод, оторвавшись от ветки, падает в руки, в мои горячие ладони.

Рита сама, решительно и страстно, – шагнула навстречу. А мне остается лишь принять этот щедрый дар, сполна насладиться им, ну, и так далее… Вот в этом направлении текли мои мысли.

* * *

– Хочу выпить за исполнение моего давнего желания.

Рита подняла бокал с вином. Я поднял стакан, наполненный простой водой со льдом.

– Не хочу говорить, что это за желание, – Рита глянула на меня, – и обожгла взглядом. – Из суеверия не хочу говорить. Вдруг не исполнится.

– Исполнится, – сказал я, сердце забилось чаще. – Почему нет?

Я уже сделал далеко идущие выводы и поверил в них, поверил, что Рита говорит именно об этом… В пользу моего варианта свидетельствовали некоторые делали. Рита сама выбрала этот небольшой ресторанчик, словно созданный для таких вот встреч один на один, для деликатных разговоров. Задернутые тяжелые шторы, полумрак, отличное обслуживание, – официантов не видно, они возникают из полумраки и в нем растворяются. Только тихая музыка, свечи на столах… Все это неслучайно, – сказал я себе.

Кроме того, Рита надела длинное декольтированное платье, того лазурного цвета, с мелким рисунком, эти цвета – лазурный и черный, – оттеняют ее бледную кожу и светлые волосы, делают алые губы более крупными, чувственным. Она знает, что это платье мне нравится, поэтому…

– Сегодня тебе предстоит необычная ночь, – губы Риты расплылись в загадочной полуулыбке, глаза увлажнились. – Можно сказать, незабываемая.

– Правда? – если бы у меня был хвостик, как у собачки, я бы им завилял от радости. – Незабываемая?

– Хочу в это верить…

Я глубоко вздохнул и задержал воздух в груди, будто собирался нырнуть. Итак: сегодня или никогда. Или я ничего не понимаю в женщинах. Я ждал этого вечера, надеялся, терял надежду и снова надеялся. Видимо, она давно заметила во мне ростки этого чувства, но откликнулась только сейчас… Почему она ждала? Что ж, и в этом есть свой потаенный смысл: зрелый плод – слаще.

Рита замолчала, она долго смотрела куда-то в полумрак зала, думая о своем. В этой атмосфере, пропитанной запахом мускатного ореха и лайма, витала какая-то тайна. Я копался со своей рыбой, старался сдержать волнение и думал о том, что Рита все-таки в высшей степени тактичный человек. Она хотела, чтобы этой ночью я раскрылся в полную силу, а вино могло помешать этому, оно сгладит и притупит эмоции. Поэтому она попросила меня не пить. Все правильно сделала, тактично и деликатно. Да, все-таки она молодец.

И посмотрел на Риту с благодарностью.

* * *

Мы вернулись в гостиницу, Рита сказала, что зайдет ко мне через час, и ушла к себе. Я болтался по номеру, в голове крутились: «Так ждет любовник молодой минуты верного свидания». Впрочем, – поправлял я себя, – любовник я не сказать чтобы молодой, скорее наоборот. И свидание не сказать, чтобы верное, оно скорее под вопросом: придет или не придет – еще неизвестно.

Я снял пиджак, повесил его на стул, походил. Потом пошел в ванну, наскоро принял душ и снова оделся. Встал у окна, глядя на темноту, – время текло мучительно медленно, – и стал раздумывать, не заказать ли в номер бутылку вина, – это для Риты, – и чего-нибудь перекусить, – для меня.

Тут постучали в дверь, я поспешил открыть. Рита успела переодеться в шорты и майку. Она стерла помаду с губ, – это плохой знак. Не переменила ли она своего решения? Переступив порог, сунула мне в руки папку. Я, настроенный на лирическую волну, еще плохо понимал, что происходит. Сел на кровать, открыл папку. И прочитал на первой странице: "Сломанный забор", пьеса Маргариты Гусевой.

– Две ночи подряд я писала переделывала концовку пьесы, – сказала Рита. – Я сомневалась… Я хотела кое-что изменить. Теперь все готово. Я распечатала последние страницы на своем компактном принтере. Ты – мой первый читатель. Прошу: ознакомься поскорей. Мне очень важно знать твое мнение. Ну, за ночь осилишь?

– За ночь? – тупо повторил я.

И спустился с небес на землю, – словно ушатом холодной воды окатили. Значит, ночное чтение пьесы, этого "Сломанного забора" – и есть нечто незабываемое.

– Я же обещала, что сегодня будет необычная ночь, – Рита на минуту замолчала, что-то сообразив, долгим взглядом посмотрела на мой розовый галстук, золотую заколку и пиджак, который я непонятно с какой целью, приняв душ, снова надел. – Подожди-ка… Наверное, в моем поведении была какая-то двусмысленность? И ты рассчитывал на нечто другое? На нечто большее, чем мой "Забор"? Ты думал, что я…

Вот уж дурацкая ситуация.

– Ни на что я не рассчитывал, – я постарался улыбнулся, чтобы скрыть смущение. – И ничего такого не думал. Мы же друзья. Просто добрые друзья.

– И правильно. Умница.

Мечты о спелом плоде, упавшем в мои горячие ладони, – рассыпались в пыль. Чтобы скрыть истинные чувства, я стал листать пьесу, делая вид, что поглощен этим увлекательным занятием. Ясно, она просила меня не пить, потому что у рецензента голова должна быть ясной. А незабываемая ночь – это ночь в обнимку с "Забором".

– Если тебе понравится, тогда с рукописью надо будет ознакомить кого-то из американских литераторов, твоих знакомых. Из тех, кому можно доверять. Пьесу должен прочитать человеку с высоким литературным вкусом. Твой друг Ричард Колберт, лингвист из Вашингтонского университета – тот самый человек, который нужен.

– В прошлый раз Ричарду не очень понравилась твоя повесть "Легкое дыхание любви". Он слишком строг. Думаю, нужен другой человек.

– Глупости, моя повесть ему понравилась, – мнение Риты редко совпадало с моим мнением. – Ричард сказал, что там есть места, плохо понятные американцам, рассчитанные скорее на русского читателя. А так… По-моему он был в восторге.

– Ты хочешь, чтобы пьесу поставили в каком-то из московских театров?

Рита приземлилась на стул и объяснила, что пьеса написала не для России. В сегодняшней Москве или Питере эту вещь вряд ли правильно поймут, не тот менталитет. Никто не захочет заглянуть вглубь, разглядеть важные мысли автора, увидеть второе дно. Русские критики, особенно театральные критики, – ретрограды и конъюнктурщики. Они скажут: "Опять гомосексуальная тема. Такую вещь надо показывать в гей клубах, а не в театрах". Вот и весь разговор.

Да и к русским режиссерам есть вопросы. Пьесу одного приятеля Риты поставили в весьма приличном театре. И что? Переврали весь текст от начала до конца, все вывернули наизнанку. Когда автор обратился к режиссеру с замечаниями, тот ответил: "Лично я так вижу этот материал".

И точка.

И абзац.

Пьеса шла один сезон при полупустом зале, потом ее закрыли. Нет, Рита не хочет повторять чужих ошибок, испытывать разочарования. Она хочет успеха, большого и громкого. Впрочем, "Сломанный забор" можно и в Москве поставить, но это не сейчас, это не проблема сегодняшнего дня. Рита мечтает об успехе здесь, за океаном, – ведь пьеса и написана для американской аудитории. Для людей с либеральными взглядами.

"Забор" можно переделать в мюзикл, занять в нем лучших артистов, и тогда он триумфально пройдет на Бродвее. Почему бы и нет? А дальше экранизация, которую Рита, так и быть, доверит одной из ведущих студий, например "Парамаунту". Критики захлебнуться комплиментами, к русской диве, то есть к Рите, выстроится очередь менеджеров, предлагающих новые потрясающие контракты. Премьеры, поклонники с разбитыми сердцами, ревнивые завистницы, – куда без них. На золотом лифте Рита взлетает под крышу мира…

– Я очень надеюсь на тебя, очень, – она встала, заглянула мне в глаза. – Пожалуйста, почитай… Но не нужно комплиментов. Сегодня эта пьеса – для меня самая важная штука в жизни.

* * *

Испытывая приступ мигрени, я выпроводил Риту из номера, бросил пьесу на тумбочку. Снял пиджак и почувствовал себя несчастным обманутым человеком. Побродил, рухнул на кровать. Я смотрел в потолок и утешал себя мыслью, что не все потеряно, у наших отношений еще есть определенные перспективы, есть новый горизонт… Но не мог утешиться.

Уже ночью сварил кофе без кофеина и начал читать. Пьеса "Сломанный забор" – из американской жизни. Некий Пол, одинокий мужчина средних лет, бывший житель Луизианы, покупает дом в одном из городков Среднего Запада. Он водитель грузовика, еще не встретивший большую и чистую любовь. Не повезло человеку. Ну, бывает. Он невысок ростом, не сказать, что красив. Ноги кривые, сутулая спина. Выглядит так, будто постоянно страдает с похмелья. (Я бы на месте Риты сделал главного героя более привлекательным, хотя бы внешне).

У Пола есть немного денег на первое время, поэтому он не торопится с трудоустройством. На новом месте он устраивает длительный отпуск, чтобы помечтать и покопаться в гараже. Ему хочется покоя, тишины.

И, кажется, окружающий мир располагает именно к душевному покою, гармонии, молчаливой созерцательности и наслаждению красотами природы. Город расположен на живописных холмах, из окна можно увидеть восход солнца, полоску леса на горизонте и голубой купол неба. Пол проводит утро на веранде, пьет кофе, покачиваясь в кресле-качалке, любуется видом на холмы. (От такой жизни и я бы не отказался).

Днем Пол копается на заднем дворе, он строит новый забор, отделяющий его владения от участков соседей. Собственно, забор этот никому не нужен, ни Полу, ни его соседям, они редко появляются на задних дворах. Раз в десять дней косят траву, – и всех дел. Но Пол привык к порядку, он должен знать, где кончается его земля и начинается чужая. Но дело даже не в этом. Полу не нравятся оба соседа, справа и слева.

Один из них – Джейк, молодой ортодоксальный еврей, женившийся год назад, еще не успевший завести детей. Второй персонаж – Стив, средних лет гомосексуалист, недавно переживший тяжелое расставание с бывшим возлюбленным. Пол ставит забор, и первый раз сталкивается с евреем Джейком. Завязывается разговор.

"Если ты еврей, – езжай в Израиль, – зло говорит Пол. – Настоящие евреи живут на Земле обетованной, а не бегают по американским синагогам, нацепив черную шляпу и фальшивые пейсы. Как шуты гороховые". Встретив гомосексуалиста, Пол называет его дамочкой и девушкой, советует побрить ноги и носить юбочку. Тот не лезет в карман за словом, все едва не заканчивается дракой.

Вскоре забор достроен, Пол живет за ним, одинокий и независимый. Но однажды Джейк просит соседа подвезти в больницу его беременную жену, у нее начинаются схватки, и как на зло машина сломалась. Нетрудно догадаться, что будет дальше. Женщина родила в машине Пола.

С этого момента начинается сближение южанина Пола и еврейской семьи. Через год – они лучшие друзья. С гомосексуалистом Стивом, после ряда комических сцен тоже удается найти общий язык. Стив оказался парнем с добрым сердцем. Он играет на гитаре и сочиняет песни в стиле кантри, которые очень нравятся Полу. Вчерашние враги стали лучшими друзьями. Втроем они ломают ненавистный забор и ходят друг другу в гости через задний двор.

Была тут и своя Джульета по имени Сара, одинокая женщина, живущая в доме через дорогу. Она немного располнела к своим сорок двум, но не потеряла привлекательности. Сара трижды в неделю ходит в фитнес клуб на аэробику и выращивает садовые ромашки.

За Сарой ухаживает Майкл, – сотрудник местной газеты, симпатичный, немного нескладный мужчина (но не только он один, поклонников у Сары немало). Ночами он пишет рассказы и старомодные сонеты, которые не печатают журналы. Но, надо думать, со временем талант Майкла будет оценен по достоинству. Кажется, образ Майкла Рита списала с меня. Герой пьесы в разговоре использовал мои любимые словечки и выражения, имел мои привычки да и внешне был похож.

Разумеется, избранником Сары становится Пол. Я тяжело заворочался на кровати. Пристрастия женщины настораживали: неужели ее вкус настолько испорчен, чтобы сделать столь странный выбор. Или я плохо знаю женщин? Может быть, им не нужен писатель, поэт и романтик.

Я приподнялся на кровати и посмотрел на свое отражение в зеркале. Да, писатель никому не нужен… От жалости к себя защемило сердце. А нужен водитель грузовика с замусоленной ширинкой? Крепкий парень, с трудом одолевший восемь классов? Может быть, этот водитель со своим грузовиком и есть современный принц на белой лошади? Персонаж, долгожданный, выстраданный Сарой бессонными ночами, в пустой холодной кровати.

В конце пьесы – сцена дружеской попойки. Пол, Сара и другие соседи устраивают барбекю и накачиваются пивом: у Пола скончалась бабушка, человек небедный, она оставила любимому внуку полмиллиона наличных, квартиру в Майами и новенький "Линкольн". Я тяжело вздохнул, не в силах скрыть разочарования, – у Риты были вещи куда более талантливые.

* * *

Брезжил рассвет. Я поднялся с кровати, сел за письменный стол и еще пару часов возился с текстом. Мое старание не спасло эту довольно серую вещицу, но хоть сократил несоразмерно длинные диалоги, – и то ладно. На отдельном листе я набросал свои замечания о том, как улучшить пьесу. Слишком много, почти все блага жизни – добрые друзья, привлекательная соседка, большое наследство достается этому Полу, человеку грубому и утилитарному. Нельзя, несправедливо, чтобы все – одному.

Свои замечание я изложил Рите за завтраком. Я был откровенен, сказал все, что думаю, – Рита сама на этом настаивала. Она не удивилась и не огорчилась.

– Я так и знала, что ничего не поймешь. Что ж… Нас рассудит Ричард Колберт.

– Ему не понравится. Пьеса ходульная. Герои невыразительные, конфликт надуманный. Спорим на бутылку коньяка?

– Бутылка – ерунда. Спорим на двадцать ящиков "Хеннесси". И чтобы бутылка – не меньше литра.

– Ты столько не выпьешь за всю жизнь. Даже десятой доли не выпьешь. В ящике двенадцать бутылок.

– Я не собираюсь пить. Двадцати ящиков коньяка, но не натурой, а деньгами.

Мысленно подсчитывая общую сумму, не задумываясь, протянул руку, – и Рита ее крепко пожала. Я не в силах был согнать с лица счастливую, почти идиотическую улыбку. Сколько же это по деньгам? Самая дешевая бутылка "Хеннесси", которую я видел в продаже, – 26 долларов. Так, так, сколько же получается на круг? Неплохо, очень неплохо. Бедная Рита, она стала жертвой собственной самоуверенности.

Ужин с президентом

В городе Талса штат Оклахома, – если тетка найдется, – мы не планировали задерживаться надолго, – максимум три-четыре дня, не больше. Добрались до гостиницы «Кроун плаза» (эту гостиницу выбрала Рита, уверенная, что это лучший отель города, – интуиция ее не подвела). После долгой поездки снова садиться за руль не хотелось, бросив вещи в номерах, мы заказали такси, назвали адрес и сполна насладились шикарными местными дорогами, – такие дороги даже в Америке нечасто встретишь.

Лиза жила в пригороде, мы добрались туда за полчала. По дороге я думал о том, что проведу время приятно и не без пользы: останусь жить в гостинице, – это недорого. Даже если Лиза будет уговаривать меня пожить в ее доме столько, сколько захочу, – откажусь. Зачем обременять своим присутствием чужого человека. А если соглашусь, мне не дадут спокойно поработать. Женские разговоры, болтовня без конца и края, – она отнимает слишком много времени, отвлекает.

Мы вышли из машины возле симпатичного домика в стиле ранчо, облицованного камнем, окна широкие, словно магазинные витрины, наверное, внутри всегда много солнца. На столбе почтовый ящик, лужайка недавно подстрижена, у крыльца цветущие кусты роз, поодаль – форзиция. Мы отпустили такси. Следующие пять минут стучали в дверь, – никто не открыл. Обошли дом сзади, и там подстриженная лужайка, вечнозеленые кустики, разросшаяся магнолия с большими восковыми листьями и запертая дверь. Присутствия человека незаметно.

– Так и знала, что никого не найдем, – голос Риты звучал тускло. – Сейчас к соседям схожу.

Рита вернулась грустная и сказала, что дней десять назад тетка вместе со своим молодым дружком уехала в неизвестном направлении, – когда вернется, – неизвестно. Траву подстригает Егор, пожилой русский эмигрант, он с теткой в хороших отношениях, наверняка знает, где она и когда вернется. Егор будет здесь завтра в девять утра, надо его перехватить. По телефону мы вызвали такси.

– Тут неподалеку, на этой стороне реки, дом Евгения Евтушенко, – сказал я, когда садились в машину. – Ну, если интересно, можно посмотреть. Он получил грант от местного университета, переехал сюда более двадцати лет назад.

– Что значит грант?

– Значит: живи, как хочешь, делай, что хочешь. А зарплата тебе идет. За то, что ты известный, талантливый, признанный, за заслуги перед поэзией. И вообще… Почему бы не дать грант талантливому человеку. Есть кое-какие обязанности перед университетом. Минимальные. Грант – это хорошие условия работы. Живи, твори, не думай о куске хлеба. И радуй людей стихами.

– А почему в России для Евтушенко не нашлось гранта? Ну, этого куска хлеба?

– Не знаю. У нас на добрые дела всегда денег не хватает, – так уж повелось. Он уезжал в начале 90-х. Ты не можешь помнить, что это было за время. Поэзии не стало… Тогда казалось, что она умерла навсегда. Все-таки поэзия выжила… После переезда он поклялся, что его теперешняя жена, американка, – будет последней женой. И, что интересно, слово сдержал.

– Значит, мачеха милее матери? Чужбина лучше родины?

– Получается, что так. Двадцать с лишним лет на одном месте – это же целая жизнь. А для поэта – целая вечность. После Москвы к этому климату, влажному и жаркому, особенно когда из Техаса дует горячий ветер, – привыкнуть очень трудно. Тем более немолодому человеку. Еще труднее после Москвы, где у Евтушенко было полгорода знакомых, погрузиться в эту тишину и безлюдье.

– Но ведь он как-то выдержал… Тут тихо, спокойно. Тишина располагает к поэзии.

– Есть на света места, где поэтам, особенно русским, селиться противопоказано. Одно из таких мест – Оклахома. По себе знаю: тишина поначалу приятна, но постепенно начинает действовать на нервы. Не представляю, как он это выдержал. И вообще… Русский поэт, который добровольно поселился в резервации индейцев… В том месте, куда со всей Америки краснокожих сгоняли силой, под ружейными дулами и штыками. Как-то все это странно, загадочно. Это именно то, что мы называем мистикой.

– Эмиграция, добровольная ссылка, тюрьма… Это как раз то, что нужно писателю или поэту. Опыт жизни, перемена мест… Ну, до тюрьмы, слава Богу, не дошло. Но при чем здесь индейская резервация?

– Позже объясню. Мне кажется, Евтушенко спасло то, что он не умел сидеть без работы. Ездил по университетам, выступал. Американцы писали, что он удивительно стихи читает. Будто поет. Если с такими интонациями, с таким чувством ритма можно читать телефонный справочник, – и аудитория будет плакать. Или подпевать.

Почему-то казалось, что Рита откажется взглянуть на дом Евтушенко, я был почти уверен, что она не поклонник именно этого поэта.

– Ой, это великолепно… Много-много лет назад, еще маленькой девочкой, я видела его дачу в Переделкино, даже внутри была. Обычный деревянный курятник с двускатной крышей. Холодный и сырой. За глухим высоким забором. А здесь, наверное, дворец?

* * *

Дворец оказался точно таким же скромным ранчо, где жила тетка, построенный где-то полвека назад, он ничем не выделялся среди окружающих домиков на этой тихой окраинной улице. Окна темные, пыльные, кажется, здесь давно никто не живет. Рита была немного разочарована.

– Почему-то был уверен, что Евтушенко стишком далек от тебя по возрасту, – сказал я. – И вообще… Это не твой поэт. Если уж брать мастеров его поколения, наверное, – тебе близок Бродский.

Рита парадоксальна и резка в суждениях, и сейчас верна себе.

– Ну, постарайся вспомнить пару строф Бродского. Таких, что сразу приходят в голову, как только вспоминаешь его имя. Что из Бродского лежит близко к сердцу, к душе? Ответь. Долго будешь вспоминать, – и ничего. Пустое место.

– И почему так?

– Его стихи души не касаются, такие они отстраненные и холодные. Это искусственно сконструированные фразы. Самолюбование, изящная чепуха. А вспомни Евтушенко… Сразу появляется: "Спросите вы у тишины: хотят ли русские войны…", "Сережка ольховая, легкая, будто пуховая…", "Идут белые снеги, как по нитке скользя. Жить бы жить бы на свете, да, наверно, нельзя…", "Со мною вот что происходит, совсем не та ко мне приходит…", "Зашумит ли клеверное поле, заскрипят ли сосны на ветру…" Вот это и есть – Поэзия. Это дыхание. Это энергетика, провода с высоким напряжением. Поэзия заряжает душу током…

– Все ругают Евтушенко человека. За его самовлюбленность, хвастовство, пробивные способности, любовь к болтовне…

– А ты меньше слушай. Это великий русский поэт и гражданин, с большой буквы гражданин. С которым никто вровень не встанет. Только будут тявкать где-то там, внизу. Пока своей злостью не захлебнуться. Талантам всегда завидуют, – это закон природы. Так и должно быть. Он сердцем поэт, а не холодный рифмоплет.

– Я его ругать не стану, – мне не хотелось спорить, – с таким жаром и внутренней убежденностью говорила Рита. – Ну, поскольку экскурсия по святым местам закончилась, нам надо пообедать.

* * *

Да, как русский поэт, и не просто поэт – сам Евтушенко, – может прожить четверть века в захолустной Талсе – загадка. Думаю, к исходу дней человеческую душу тянет к спокойствию и уединенности. А, впрочем, не знаю….

Последний раз я увидел Евтушенко, когда в 2015-м году он решил дать в Чикаго единственный, – как он сам сказал, – концерт. Собственно, это и не Чикаго, а пригород, и не концертный зал, а театральный зал обычной школы. Правда, весьма уютный: вокруг небольшой эстрады – ряды мягких кресел с бордовой плюшевой обивкой и в цвет кресел занавес.

Евтушенко, прихрамывая, вышел на эстраду, остановился. Пиджак с широкими ватными плечами, который он выбрал для этого вечера, оказался тоже бордово-красным, в мелкую черную клеточку, под ним рубашка, белая, в бордовую полоску. Брюки клетчатые – оранжевые с черным. Ничего себе расцветка – так ярко, что хочется зажмуриться… Вдобавок – кроссовки, которые никак не вязались с артистическим пиджаком. Евгений Александрович выглядел очень даже неплохо, а все эти широкие пиджаки, – беспроигрышный сценический образ. Если хочешь стать немного моложе, одевайся поярче. Прихрамывая дошагал до стула, отставил тросточку, сел, обвел пристальным внимательным взглядом лица людей, вставших с кресел. Прищурился.

– Чикаго… Давно я тут не был.

Он выложил из портфеля на журнальный столик стопку рукописных листков, поставил термос и сказал, что для начала почитает что-то из старья – "год назад написано". А позже – новое, недельной давности. Он читал без перерыва больше двух с половиной часов, даже к термосу не притронулся. И продолжил бы, но школа закрывается вечером – порядок железный, исключений ни для кого не делают.

Обычному "среднестатистическому" литератору, чтобы приготовить поэтическое блюдо, нужны следующие компоненты: любовь, соловей, луна, роза, туманная дымка, звездное небо… Евтушенко ничего такого не требуется. Его стихи рождаются из немыслимого ссора, из всякой дряни, которая для поэзии непригодна: отходов большего города, мусора его окраин. Например, из такой истории. На темной дороге молодые люди, видимо, не совсем трезвые, сбили медицинскую сестру. Этой молодой женщине Бог не дал своих детей, поэтому она ухаживала за чужими детьми, больными СПИДОМ. И называла их, чужих детей, – своими. И вот возвращалась домой после работы, тут из темноты вынырнула машина, ударила сзади.

Молодые люди поехали дальше, но вернулись к телу, лежавшему на обочине, добили женщину, – то ли прост так, то ли прикола ради, – очередью из автомата, а затем колесами переехали несколько раз. Осиротили больных детей. Ну, кто возьмется об этом стихи писать? Только брезгливо поморщатся: не поэзия, а сюжет для криминальной заметки в два абзаца. У Евтушенко из такой грязи стихи получаются.

– Я чувствую себя последним из могикан, – сказал глядя куда-то, в одному ему видимую даль. Он поднялся на вершину, а вершина оказалась голой, холодной и пустой. – Из поколения шестидесятников остался только я. И, может, еще несколько человек. Все ушли, но я вижу их глаза. Беллы, Булата, Сахарова…

Впрочем, у нас речь не о стихах. Рассказывая о своей судьбе в Америке, Евгений Александрович коснулся преподавательской работы в Талсе. Он ни словом не обмолвился о тоске по родине, о чужой земле, о хлебе, который на чужбине горек, о том, каково это для обласканного славой русского поэта – четверть века прожить в глубинке, почти в девяти тысячах километрах от Москвы. А ведь могло получиться весьма драматическое повествование, поучительное.

– В Талсу я приехал, когда в тамошнем маленьком частном колледже было пять тысяч студентов, – сказал Евгения Александрович. – А сейчас студентов двадцать пять тысяч, – он сделал эффектную паузу. Евтушенко прекрасно владеет этим редким мастерством – ставить паузы именно в тех местах, где они должны быть. – И это, – увеличение числа студентов в пять раз, – моя заслуга, – он скромно опускает взгляд и снова ставит паузу. – Да, одних китайцев пятьсот человек учится. Ходят на мой семинар про кино (есть у меня и такой), мы вместе смотрим один из самых любимых моих фильмов "Мост через реку Квай"…

Все-таки чужая душа – потемки.

* * *

С обедом в тот день повезло. Мы спустились вниз, в ресторан, заказали лучшие в мире стейки из Техаса. И в ожидании пили воду и разглядывали небольшой зал, стены которого с низу доверху были завешены большими черно-белыми фотографиями в рамочках и под стеклом. Только знаменитости первой величины.

Из голливудских звезд – Джон Уэйн, Дин Мартин, даже культовый красавчик Джеймс Дин, и вездесущий Фрэнк Синатра, – куда без него. Плюс целый сонм знаменитостей 60-х и 70-х годов. В придачу последние шесть президентов Америки, известные сенаторы, – всех не перечесть. Подошел официант, импозантный седовласый мужчина, похожий на сенатора, мы спросили, что это за фотографии. Оказалось, все эти люди обедали или ужинали здесь. И президенты, и звезды кино.

В годы рассвета Талсы здесь устраивали съезды нефтяные короли, хозяева крупных месторождений, шишки из крупнейших газовых компаний, приглашали любимых артистов и певцов. По-нашему: устраивали корпоративы. Отелей в городе немного, а этот отель – лучший, поэтому звезды и президенты селились здесь. И обедали за этими самыми столиками. Все фотографии, развешанные на стенах, не из фильмов и газет, – они сделаны в этом зале.

– Да, таких особенных ресторанов, где побывали самые знаменитые люди страны, – немного, – сказал официант. – Я здесь двадцать лет, кого только не обслуживал… За вашим столом сидел Ричард Никсон.

– Прямо в общем зале? – удивилась Рита.

– А где же еще? – теперь уже удивился официант. – Президенты от людей не прячутся.

* * *

После обеда я закрылся в номере, побродил от стены к стене, стараясь сосредоточиться на недописанном романе. Врубил кондиционер на полную катушку, потому что не могу работать в жару, сварил кофе. И уже испытал что-то похожее на приступ вдохновения, но какой-то тихий, вялый. Что ж это лучше, чем ничего.

Три раза подряд беспокоил мобильник, звонили из Москвы, по каким-то мелким делам, с бесконечными пустыми вопросами. Последний звонок с киностудии, от некоего Павла, сценариста, который работал над сценарием телевизионного фильма по моей книге. Его труд уже одобрили, но были поправки, с которыми пришлось повозиться. Кое-что удалось переделать, но кое-что отложилось, как обычно, до последнего дня, скоро сдавать окончательный вариант и, Павел просиживал ночь за кофе, переписывая диалоги.

– Режиссер приказал дожать концовку. Там, где герой умирает. Он по книге бормочет какие-то бессвязные слова. Ни о чем… Режиссер сказал, что это пошло. Твой персонаж должен сказать что-то важное, может быть, главные слова в жизни. Такие слова, которые не успел или не смог сказать раньше. Он ведь на пороге смерти, а говорит какую-то чепуху. Что-то там бормочет. А надо… Ну, ты понимаешь.

– Слушай, этот парень ранен в грудь, навылет. Он истекает кровью, туманится голова. Начинается агония, поэтому он бормочет что-то бессвязное. И все… Отходит, так сказать.

– Нет, так не пойдет. Он должен что-то сказать, умное, пафосное. Даже торжественное. Тут не надо стесняться высоких слов. Ведь это самые важные слова в жизни.

– Да пойми же ты, чудак: у него агония. Этому парню не до пафоса. Он лежит на полу пустого ресторанного зала. И ждет смерти, ему страшно… Что он должен сказать: "Умираю, но не сдаюсь?" или "Считайте меня либерал-демократом". Но он никогда не мечтал записаться в партию. Он всю свою короткую жизнь из тюрем не вылезал. А там, – вот беда, – нет первичных партийных организаций. И партийные взносы платить некому. Вот так…

– Верно… Тогда пусть скажет что-то типа того, мол, хочется послушать соловья. Или полежать на сене. Как тебе? Он как бы мечтает перед смертью. Ему грезится березовая рощи и соловей.

– Он всю жизнь был бандитом. Жил в городе. Возможно, он о чем-то мечтал в минуты отдыха, – но только не о соловье.

– Ладно. Тогда так. Он раскаивается в последние минуты жизни и говорит: "Простите меня, люди добрые. Грешил. Но не со зла, по глупости".

– В ресторане никого. Только старуха уборщица. У нее он прощения просит? За что? Или это он с ней грешил?

Наш бестолковый разговор продолжался довольно долго, закончился ничем, – только голова заболела, и я устал от болтовни и работать уже не смог. Сценариста я мысленно простил: он в академиях не обучался, а черпал образование из телевизионных сериалов, сценарии которых сам же сочинял.

* * *

Утром мы снова съездили к дому тетки, встретились с Егором, доброжелательным разговорчивым мужчиной с седыми усами, и выяснили, что тетка уехала в путешествие в Канаду. Теткиного маршрута Егор не знал, но ему точно известно, что Лиза будет в Торонто ровно через две недели.

Там с концертом выступает певица, ее хорошая подруга. Егор и сам знаком с этой русской певицей, она пару раз гостила здесь, – высокая такая и худая, но поет громко. Лиза несколько раз повторила, что обязательно придет на концерт. Это выступление в небольшом зале, для своих. Встреть там тетку – не составит проблемы. Если, конечно, Егор ничего не путает. Мы записали имя певицы и отправились обратно.

Итак, впереди образовался огромный двухнедельный ничем не заполненный пузырь свободного времени. Я надеялся, что Рита продолжит поиски своей родственницы без меня. Пусть покатается по стране, посмотрит на людей, на города, а затем – в Канаду. Здесь всегда найдется, чем себя занять, а меня ждет работа. Но Рита со слезами на глазах просила составить ей компанию, она чувствует себя неуверенно в чужой стране, нужен провожатый. Да, я потеряю время, но получу хороший бонус, она готова заплатить, сколько спрошу. Проклиная свою уступчивость, я попросил время подумать.

Мы прогулялись по пустому центру города. Прошли два десятка кварталов, не встретив ни одного пешехода, не увидев ни одной движущийся машины. На юге живут религиозные люди, – это всем известно, – но здешнему обилию церквей, невольно удивишься. Мы попали на длинную улицу, не увидели ничего кроме храмов и парковок, где оставляют свои машины прихожане.

Поднялись на крыльцо старинного католического храма, вошли в зал и сели на скамью. Шла репетиция церковного хора. На клиросе стояли певчие, белые и черные, мужчины и женщины, облаченные в мантии, в сопровождении органа они исполняли церковные песни. Голоса сильные. Мы вышли и еще побродили, снова поражаясь безлюдности улиц. Встретились три паренька с подружками, спешившие на дискотеку. И еще парочка пьяных индейцев.

Из так называемых злачных заведений открыта дискотека, где на закуску к танцам предлагают дежурные блюда (жареную курицу или сосиски) и пиво. Дальше по улице ресторан, – тоже для молодежи, с громкой музыкой, игральными автоматами. Что еще удивляет, – центр города застроен красивыми высотными домами, облицованными природным камнем с живописными портиками, лепниной, местами – старинная цветная плитка, из нее выложены орнаменты на индейские темы.

Все живописно, капитально, дорого. В переводе на московский язык, – сталинская архитектура. Но эта красота не нужна людям. В некоторых домах – офисы банков и нефтяных компаний, закрытые вечером. Жилые дома, такие красивые, что трудно взгляд оторвать, – пустуют. Окна нижних этажей заколочены фанерными листами. Жители Талсы предпочитают селиться в пригородах, в своих собственных домах, где можно выращивать цветы и готовить барбекю.

Когда-то, в 50 – 60-е город пережил период ренессанса. Здесь открывали офисы крупнейшие нефтяные и газовые компании. Но ситуация изменилась, когда во второй половине 1980-х обвалились цены на нефть. За нефтью рухнули цены на недвижимость. От этого удара многие города юга до сих пор не восстановились. Впрочем, Талсе еще грех жаловаться. Город остается – центром экономики Оклахомы, крупнейшим налогоплательщиком. Здесь авиационные заводы, штаб-квартира газового гиганта Williams Companies и много чего еще.

* * *

Рита все-таки вытянула из меня обещание поездить с ней по стране и завернуть в Канаду. Язык не повернулся сказать «нет», да мало кто на моем месте удержался бы от поездки с красавицей. Черт с ним со временем, – решил я, – один раз живем, отдохнуть и мне не помешает, даже в приступе великодушия от денег отказался.

Завернули в магазинчик спортивных товаров и купили кое-что в дорогу. Посетителей не было, за прилавком скучал индеец лет тридцати по имении Эдвард или просто Эд, он из племени семинолов. Эд немного рассказал о жизни здешних индейцев. У них своя территория, свое выборное самоуправление. От государства получают пенсии, талоны на бесплатное питание, разные бонусы, дотации, но все равно, – живут плохо, а государственные подачки погоды не делают. Среди индейцев по сей день самый низкий уровень образования и самый высокий процент безработных.

Правда, с 90-х годов появилось немало предпринимателей, которым индейцы позволяют открывать на своих территориях казино. И от деятельности игорных заведений получают свой процент прибыли, довольно высокий. Деньги от казино – неплохое подспорье к государственному пособию.

Позднее мы с Ритой заезжали в "индейские" казино, раскиданные по всей стране. Это не какие-то жалкие залы с игральными автоматами, наоборот, – огромные, построенные с американским размахом и шиком комплексы, где предусмотрено абсолютно все для азартных людей. Гигантские залы, забитые столами для покера, блек джека, рулетками, сотнями и сотнями игральных автоматов. Плюс автомобильные стоянки, гостиницы, рестораны, варьете. После первого такого посещения Рита сказала: "Да, это казино в индейской резервации в десять раз лучше и больше, чем все Монте-Карло".

Но все же индейцы слишком недовольны.

– Но мы не жалуемся, – говорит Эд. – Просто надо помнить, что от огромного пирога, от всей этой необъятной страны, – коренным жителям достались жалкие крошки.

– Ты помнишь язык предков? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Эд. – Мало кто из наших помнит. С семьей дома я разговариваю по-английски.

Талсу окружает прерия, почва бурая, когда солнце заходит, холмы и равнины кажутся красными. Эдакий марсианский пейзаж. Здесь много рек, мелких речушек. Я был в этих краях весной, с самолета видел такую картину: прошел сильный ливень, в речку смыло много грунта. И цвет ее сделался бордово-красным, будто по равнине бежит кровавый поток. Жутковатая картина. И кажется, что это кровь индейцев, сочащаяся сквозь землю, собирается в ручейки и бежит рекой в бесконечность пространства, за горизонт, в вечность…

Да, индейской крови здесь пролито с избытком.

* * *

В свое время белые переселенцы не знали, что им делать с краснокожими дикарями. Дружба не клеилась, загнать индейцев в рабство, как чернокожих африканцев, тоже не получалось, хотя такие опыты проводились, – индейцы просто умирали в рабстве. Работники из них – никакие, сельское хозяйство для них – темный лес. Для белых людей индейцы оставались враждебным дикарями, язычниками, тяжкой и опасной обузой.

В 1830 году тогдашний президент Джексон протащил через Конгресс Акт о переселении индейцев, по нему южные племена должны быть выдворены со своих исконных плодородных земель, в которых нуждались белые переселенцы, на западное побережье Миссисипи. Эти засушливые земли не представляли в те времена большой ценности. Летняя температура 35 – 40 градусов по Цельсию – обычное дело. Позднее белые спохватятся, – не слишком ли много земли мы подарили дикарям, – и снова индейцам придется потесниться, – так повторялось много раз.

Сегодня бывшим хозяевам континента принадлежит 2 % общей территории страны. Так называемые "цивилизованные племена", усвоившие многие обычаи белых, депортировали (слово, хорошо знакомое народам бывшего СССР) на территорию сегодняшней Оклахомы. Переселение на новые Индейские территории или в резервацию – это массовая гибель от голода, холода и болезней во время перехода на многие сотни миль, получившего название Дороги слез. Она пролегла по территории нескольких штатов и продолжалось пять лет.

В 1903 году территория Оклахома и Индейская территория были объединены, возник штат Оклахома. Сегодня индейского населения здесь – всего 8 % (в среднем по стране 1,6 %). Из справочника я узнал, что численность белых переселенцев в Америке в 1700 году составляла всего около 240 тыс. человек. Число индейцев к моменту появления белых на континенте, – по оценкам разных ученых, – колебалось от 15-и до 18-и миллионов человек.

Без оружия, голыми руками индейцы, а это были опытные и храбрые воины, могли сбросить в Атлантический океан всех незваных гостей, просто сдуть их, словно пушинку с ладони. Но индейцы были простодушны и разобщены, у каждого племени свой язык, свои боги, свои верования и святыни. Итог таков: к 1880-у году численность индейцев едва достигала 250 тысяч человек.

…Да, вымирание индейцев было остановлено уже на самом краю, когда до полного исчезновения оставался шаг. Сегодня их, считая проживающих на Аляске, – более пяти миллионов.

Справедливости ради: подавляющее число краснокожих погибло не от пуль белых переселенцев. Индейцев свели в могилу междоусобная резня и, главное, – болезни, завезенные из Европы. У них не было иммунитета на грипп, корь и все остальные хвори. Но природа сделала свое дело, иммунная система слегка адаптировалась, изменилась, – теперь индеец от гриппа не умрет. Но по сей день коренные жители крайне чувствительные к спиртному. Две-три выпивки превращают человека в законченного алкоголика. Они плохо воспринимают современный фастфуд, сахар для них чистый яд. Поэтому здесь так распространен диабет и кариес.

Один молодой зубной врач как-то рассказал мне, что он, закончив колледж, много задолжал за учебу. Год обучения стоил шестьдесят тысяч долларов, – и это в провинциальном не самом престижном учебном заведении. Отучившись, он нашел место в стоматологической поликлиники в небольшом городке, но клиентов было немного и заработки весьма скудные. Между тем надо было возвращать кредит. А тут еще вмешались дела сердечные, молодой человек встретил потрясающую девушку, а дальше – семья, ребенок, съемное жилье…

Деньги уходили, словно вода сквозь пальцы. А на работе дела шли ни шатко, ни валко – клиентура у начинающего врача была невелика. Тогда пришли гениальная мысль открыть стоматологическую практику в индейской резервации. Вот где удалось развернуться во всю ширь, удалять и лечить зубы с утра до вечера. Меньше чем за полгода молодой врач вернул кредит за учебу, который к тому времени составлял четверть миллиона долларов.

* * *

Полистав справочник Талсы, нашел парочку магазинов, где продаются носильные вещи и сувениры. Если верить этому изданию, искусство ремесел расцвело в индейских резервациях пышным цветом. Но бумаге верить нельзя.

Мы с Ритой вошли в довольно просторный "индейский" магазин в центре города, побродили между полок и стеллажей. Вот, например, приличные шерстяные куртки песочного цвета, с индейским орнаментом на груди и спине. Цена довольно высокая. Но это, надо понимать, ручная работа. Вещи как-никак изготовлены лучшими индейскими мастерами ремесленниками. Но почему тогда на этикетке три знакомых слова: "Сделано в Китае".

Рита вертела в руках фарфоровую лошадку, раскрашенную цветами.

– М-да, – сказала она и повторила. – М-да… И почему все индейские товары из Китая? Кто мне ответит?

Продавщица вежливо улыбнулась и вынула откуда-то, кажется, из-под прилавка тапочки из кожи и грубой шерсти. И еще пару статуэток из фаянса, примитивных в своей задумке и исполнении. Орел с расправленными крыльями, сидящий на камне, пытается взлететь. Фигурка индейца, держащего в руках лук и стрелу. Это все, что есть, настоящего, сделанного руками аборигенов. Я спросил о цене, и услышав ответ, – отшатнулся.

Рита только покачала головой, скорбно сжала губы и купила никчемные шерстяные тапочки, которые позже кому-то подарила. Продавщица объяснила, что индейцы не слишком охотно занимаются изготовлением всяких безделушек. Они вообще не склонны к ремеслам. Поэтому товар с индейской символикой приходится завозить из Китая и других азиатских стран, где к ремеслам относятся уважительнее. Туристы покупают. В конце концов, какая разница, где сделана вещь, – лишь бы цена нравилась.

Таинственная река

До десяти утра мы ехали вдоль кукурузных полей, которым не было ни конца, ни края. Иногда попадались пустоши, где бурно разросся клевер или дикая трава, это чистые пары, – поля, давшие в прошлом году урожай пшеницы или кукурузы, в этом году отдыхают. Земле, как и человеку, тоже нужно собраться с силами для новой работы.

Мелькают сенные сараи, ангары для тракторов и прицепных агрегатов, силосные башни. В тех хозяйствах, что побогаче, вдалеке от дороги, на краю поля, торчат тридцатиметровые опоры, на которых крутятся огромные пропеллеры ветряных генераторов. В стороне от хозяйственных построек – фермерские дома, к ним ведут грунтовые дороги, петляющие по полям. Возле любого дома – это типичная деталь пейзажа – два-три раскидистых старых дерева: липы, вязы или дубы.

Фермерские дома похожи друг на друга, большие, двухэтажные, обитые не сайдингом, а толстой доской, с мезонином, затейливой башенкой наверху, одной или двумя летними открытыми верандами, цвет предпочитают белый или лимонный. Городить забор или ставить изгородь непринято, – все открыто взгляду.

Да, заборы здесь не любят даже в городах. Между земельными наделами разных собственников или участками земли, на которых стоят частные дома, заборов с фронтальной стороны не бывает, – так положено. Дом должен стоять на виду, а человек не дикое животное, чтобы прятаться в норе. Я видел немало домов весьма богатых людей: ни один не обнесен забором. На заднем дворе загородки или заборы ставят в тех случаях, если двор граничит с улицей, если хозяева дома держат собаку или имеют бассейн. В этом случае по закону положено поставить ограду: на всякий случай, чтобы случайно не свалились соседские дети.

Отсутствие заборов – одно из главных отличий здешнего пейзажа от русского, особенно подмосковного, где открытые пространства разрезаны заборами вдоль и поперек на квадратики и прямоугольники. И загородки с каждым годом все длиннее, и все выше.

Иногда оказываешься где-нибудь за кольцевой дорогой и взгляду не за что зацепиться: ни лесов, ни полей, ни домов: только унылая плоскость забора. Кажется, что ничего кроме этих перегороженных закрытых пространств уже не осталось. А кое-где поверху – еще одна радостная деталь – натянули нитки колючей проволоки. Для завершения картины не хватает только сторожевых вышек по периметру и охранников с овчарками.

Иногда дорога разрезает надвое какой-нибудь поселок или городишко, здесь из всех благ цивилизации – две-три закусочные, пара бакалейных лавок, где можно купить что-то к столу, магазинчик скобяных товаров и пивная.

* * *

Тут зазвонил мобильник, на этот раз голос Павла, литератора, с которым мы вместе работали над сценарием для телефильма, был тих и вкрадчив. После разговоров с ним у меня всегда портится настроение и аппетит. Этот звонок из Москвы застал меня уже после завтрака, подкрепившегося бутербродом и чашкой чая. Поэтому Павлу не удалось испортить мой аппетит, только настроение.

– У главной героине есть брат. Такой красавчик и вдобавок умный парень. Режиссер говорит, что в этой семье все слишком хорошо, – такого в жизни не бывает. Брат умный и красивый, и сестра тоже. Кстати, много ты знаешь умных и красивых женщин?

– Немного, но знаю, – я бросил взгляд на Риту, сидевшую справа. – Еще вопросы?

– Ну, режиссер сказал…

– Почему он мне сам никогда не позвонит? Все через тебя передает?

– Он скромный человек. И вообще он тебя боится. Так вот, режиссер говорит: в этой семье все слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Надо сгустить краски. Надо придумать какую-то беду, например, болезнь брата. Точнее, он предлагает нечто гениальное: сделать брата умственно отсталым. Или сумасшедшим. Он болеет, а сестра за ним ходит. У зрителей появится чувство сострадания к героине. Кроме того, брат будет обладать пророческим даром. Например, он молчит целый день, а потом вдруг говорит сестре утробным голосом: "Завтра твой парень попадет под машину". Так и случается…

– Нет, не пойдет. Умственно отсталый чревовещатель – не пойдет.

– Но почему? – с болью воскликнул Павел.

– В съемочной группе и так слишком много умственно отсталых. И прежде всего – твой режиссер. Новые не нужны, уже хватит…

Я разошелся, даже не заметил, что Павел положил трубку. Кажется, он обиделся. Впрочем, подолгу обижаться он не умел.

Мы едем дальше. Поблизости от поселка кладбище, обнесенное оградой из чугунных прутьев. Все ровное пространство просматривается из конца в конец: могилы не обносят оградами, трава всегда коротко подстрижена, даже на самых бедных, самых дальних погостах, – старые дубы дают густую тень. Каменные кресты, изредка невысокие надгробья, но чаще всего – небольшие гранитные доски, вкопанные в землю так, что на поверхности остается только полированная плоскость плиты, на ней высечено имя, скорбные даты, иногда – эпитафия.

Поэтому здешние кладбища создают эффект большого открытого пространства, какого-то особого светлого места, которое приятно посетить, прогуляться, постоять, подумать не о рутине человеческой жизни, не о мышиной городской возне, – подумать о вечности…

Возможно, кому-то эти картины глубинки Среднего Запада могут показаться скучными и однообразными, но, поверьте, – в них есть свое непередаваемое очарование и колорит, особенно ранней осенью, "индейским летом", когда видно далеко, воздух свеж и прозрачен, напоен запахами убранных полей, распаханных прерий, впитавших в себе солнце и тепло лета, уходящего на дальний юг, в Луизиану и Техас.

Заметив желтый щит, на котором нарисована фигурка человека с удочкой и рыба, мы притормозили. Сверху написано: "Не пропусти – "Незабываемую рыбалку". Я вопросительно посмотрел на Риту: кажется, на здешней рыбалке она еще не была. И, честно говоря, не думал, что Рита проявит хоть какой-то интерес к ловле рыбы, но ошибся.

– Поехали, посмотрим…

Может быть, ей хотелось поймать на удочку какую-нибудь рыбешку, может быть, разыгралось любопытство. Но, подозреваю, Рите, собиравшей материал для романа о здешней жизни, неожиданно пришла идея, – а идеи ее всегда посещали неожиданные и яркие, – одну из сцен развернуть где-нибудь на природе. А что, неплохая декорация для лирической драмы: утро, река, туман…

Возле плакучей ивы, склонившейся над водой, обливается слезами прекрасная девушка: американский вариант Золушки. А к ней со своими утешениями уже спешит на своем белом "Мустанге" прекрасный принц. Да, неплохо… Вечно живой сюжет.

* * *

Мы свернули направо, проехали мили полторы вдоль кукурузного поля и оказались перед загородкой и распахнутыми настежь воротами. Поставили машину возле одноэтажного дома с плоской крышей, будний день – посетителей почти нет, кроме нашей всего четыре машины. Тишина, людей не видно. Впереди луг, на другом его конце, у реки, старые липы и плакучие ивы исполинских размеров.

Рита вошла в дом, а я задержался. В багажнике лежали наши спортивные сумки с разными мелочами, их надо взять с собой. Красная сумка Риты вдвое больше моей и тяжелее. Я вытащил из нее и переложил к себе большое махровое полотенце, чтобы женщине было легче нести. Прихватил два раскладных стула в нейлоновых чехлах.

С обратной стороны дома, навес, под которым пара плетеных кресел. На цепочках подвешены поилки для птиц, похожие на большие бутылки газировки, наполненные розовой подслащенной водой. Возле них – целая стайка колибри. Птички крошечные, с палец, но размах крыльев большой. Они неподвижно висят в воздухе, длинными клювами достают до нижней части поилки. Этих птиц много на юге и на Среднем западе, но изредка видел их и в северных штатах.

Внутри помещался магазинчик, где можно купить кучу вещей с рыболовной символикой, от маек до утепленных курток, а также удочки, блесну, высокие прорезиненные сапоги… За прилавком скучала приветливая женщина лет шестидесяти, она же – хозяйка "Незабываемой рыбалки".

Мы разговорились, Барбара Андерсон рассказала, что эта земля принадлежала еще ее прадеду, но тогда земли было гораздо больше. Все окрестные поля, – были его собственностью. Фермерское хозяйство разорилось во время Великой депрессии 20-30-х годов прошлого века, земли были распроданы. Но остался большой кусок вот этой живописной равнины, примыкавшей к холмам. Речка берет начало в пещере, течет дальше на запад по равнине.

Вода идет из-под земли, она прозрачна, как слеза и холодна, как лед. Попробуйте войти в воду, судорога сведет ноги. Идея создать здесь рыбью ферму и выращивать форель, живущую именно в чистой, проточной и, как правило, очень холодной воде, пришла в голову отцу Барбары. Он сделал два искусственных водоема, примыкающих к пещере, откуда вытекает река, – это два рукава реки, довольно узкие, всего метра три шириной, бетонированные.

Течение такое быстрое, что вода не замерзает там даже в самые холодны зимы. Форель там живет и размножается. Часть рыбы идет на продажу, часть выпускают в реку, – на радость рыбакам. Дела идут неплохо, особенно летом, когда в выходные люди приезжают семьями. Останавливаются на ночлег, разбивают палатки, чтобы посидеть вечернюю зорьку на берегу с удочкой. Зима и весна здесь – мертвый сезон. Больших доходов с этого бизнеса не получишь, но и жаловаться грех.

Мы купили два билета по двадцать пять долларов, разрешающих лов рыбы, взяли в аренду две удочки. И еще купили кое-что по мелочи: банку червей, пару маек – на память. К билетам Барабара выдала нам листки бумаги с номерами. Их надо приколоть на бейсболку или на рукав. Бывает, наезжают с проверкой полицейские или частные охранники, следящие за порядком в округе. (Правда, ни полицейских, ни частных охранников мы в тот день не заметили). Надо, чтобы номера были видны издали – тогда полицейские не станут беспокоить.

Мы вышли на воздух и направились к реке.

– В России полно мест, где никому в голову не придет брать с человека деньги только за то, что он поймал на удочку пару пескарей, – сказала Рита. – Просто не все водоемы в стране стали частными.

– Здесь тоже самое. Большинство водоемов – собственность государства. Но, чтобы ловить в них рыбу, – нужна лицензия. Это долларов 40 – 50 за сезон. Чтобы собирать грибы тоже нужна лицензия. Хотя мне лично не знакомы американцы, увлекающиеся этим занятием. Они в грибах не разбираются. И собранные в лесу грибы есть не станут, – боятся отравиться. По грибы ходят эмигранты из бывших республик СССР. Но эти люди экономят на лицензии. Действуют на свой страх и риск. Случается, – налетают на штраф. А это долларов 500. Штрафы в каждом штате свои.

* * *

Мы прошли к холмам, заглянули в пещеру, где брала начало река. Затем вернулись, прошли вдоль искусственных рукавов реки, длинных бетонированных желобов шириной в три метра. Желоба неглубокие, от силы метр.

Мальчик лет десяти, оставленный на пару минут без отцовского присмотра, стоит на мостике через искусственную речку, в руке булка с изюмом. Он смотрит на воду, в которой кишмя кишит форель, рыбам тесно в воде, – так их много. Сунь туда руку – и точно схватишь одну за хвост. Мальчик садится на корточки, перекладывает из ладони в ладонь булку и борется с желанием бросить в воду кусочки хлеба. Вечно голодная форель ждет подачки. Мальчик поднимается и уходит, рыбам ничего не достается.

Детям внушают простые истины: нельзя кормить рыб и диких животных. Нельзя прикасаться к зайчонку, ежу или черепахе, которая заползла на задний двор дома. Сын никогда не прибежит к отцу с криком: "Папа, я поймал ежика". Здешние дети знают не так много запретов, им позволено очень многое. Но дикие животные, рыбы, птицы – это не игрушки. На них можно только смотреть.

* * *

Доводилось бывать во многих зоопарках. Последний раз долго стоял возле совсем молодого медведя гризли. Если по прямой, посетителей зоопарка отделали от медведя шагов десять-двенадцать. Перед зрителями металлическая загородка по пояс взрослому человеку, за ней глубокий ров, – это чтобы мишка не перебрался на эту сторону. И все – больше никаких препятствий, металлических сеток, прутьев ограждения или толстого стекла.

Впереди медведь, который качается в гамаке, сделанном из веревки в три пальца толщиной. Он высовывает язык, словно передразнивает зрителей. Есть у медведя своя пещера, где он, утомленный вниманием, отдыхает после обеда, есть свой бассейн.

Отличие от наших зоопарков даже не в отсутствие железного забора, а в том, что посетители не пытаются кормить зверей, никто не бросает медведю или жирафу конфеты, печенье или хот доги, которые продаются на каждом шагу. На видных местах не развешаны таблички: "Кормить зверей строго запрещается", в них нет надобности, и полицейских в зоопарке не встретишь, и охраны не видно, – просто никому в голову не приходит – подкармливать зверей булками или конфетами.

В одном русском зоопарке я видел как два парня, лет под тридцать пытались бросить медведю батон белого хлеба. От зверя парней отделял турникет, высоченный забор из железных прутьев, железная сетка, натянутая на рамку, и стеклянная стена. Ну, многие посетители старались забросить за препятствие конфеты или объедки бутербродов, – не получалось, слишком высоко.

Но эти два персонажа, вдохновленные вниманием девушек, проявили настоящее упорство. Они вставали на турникет, забирались на плечи друг другу, – и бросали, бросали… И все это при большом скоплении народа, под одобрительные крики "болельщиков". Парни все-таки добились цели: со сто первой попытки закинули медведю грязный искрошенный батон.

* * *

Мы побродили вдоль реки, заметив только пару рыбаков на другой стороне, пошли дальше по течению и выбрали хорошее место в небольшой заводи, на песчаном берегу под ивой, разложили стульчики и забросили удочки. Течение быстрое, но в заводи вода – гладкая, словно зеркало. Она прозрачная, какого-то непередаваемого изумрудного цвета, словно подкрашенная зеленкой.

Хорошо видны длинные водоросли, течение реки расчесывает их, путает и снова расчесывает. Рита молчала, смотрела на воду, на поплавок. Кажется, она без слов поняла, рыбалка – это не утилитарное, а поэтическое занятие. Ее высший смысл – молчаливая созерцательность, чувство общности с природой, интуитивное постижение внутреннего мира человека, самого себя, – а не число пойманных рыбешек. Да, Рита все-таки натура поэтическая, – подумал я.

Видимо, в эту минуту ее душа жила мечтами, поэзией окружающей природы. Я молчал, смотрел на реку. Минута шла за минутой… Поплавок безжизненно болтался на водной глади. Я перевел взгляд на Риту и подумал о том, что поспешил с выводами о женской поэтической натуре и единении с природой. Рита, надвинув на глаза панаму с широкими полями, дремала на своем стуле. Точнее, глубоко спала.

Я не решился ее будить, честно говоря, и ко мне не пришло поэтическое настроение, которого так ждал. Тянуло в сон. И если бы не далекие раскаты грома, я бы последовал примеру Риты: смежил веки и…

* * *

Гроза началась раньше чем я думал, на песок упали первые тяжелые капли, Рита проснулась. Вытащила из сумки нейлоновую куртку и поспешила укрыться под ивой. Я последовал ее примеру. Стоял, прижавшись плечом к стволу. Теплый проливной дождь пролился на холодную руку, и произошло маленькое чудо, – вода изменила цвет, за пару минут сделавшись из насыщенной изумрудной – абсолютно белой. Я не знаю, чем объяснить этот феномен.

Не раз теплый дождь заставал меня у какой-нибудь речушки. Но никогда не наблюдал, чтобы цвет воды менялся, да еще таким, самым причудливым образом. То ли вода, выходящая из пещеры, содержала какие-то элементы, способные изменять ее цвет при резком перепаде температуры, то ли есть другое объяснение, – не знаю. Никогда больше не видел подобного мистического превращения.

Мы стояли и смотрели, как мимо быстро движется широкая молочная река, а в ней шевелятся стебли зеленых водорослей. Рита поглядывала то на белую реку, то на меня, словно ожидала какого-то объяснения. Но я только пожал плечами.

– Бывает же такое, – сказала Рита. – Чудеса…

– Чудеса, – повторил я.

Да, ради этого зрелища стоило завернуть сюда и провести на берегу хоть целый день. Дождь сделался мельче, ослаб. Река тут же начала менять цвет, потемнела, стала как будто серой, подернулась поверху туманной дымкой. Я сбегал к оставленной сумке за камерой, успел щелкнуть несколько фотографий. А иначе, – если расскажу кому об этом приключении, – не поверят.

* * *

Дождь кончился, мы снова закинули удочки, после обеда выудили трех форелей, выпотрошили, очистили и зажарили на решетке гриля. Несколько таких грилей и железных корзин для мусора беспорядочно расставлены вдоль обеих берегов.

Когда под вечер снова заглянули в магазин, Барбары там не было. Вместо нее хозяйничал племянник, рыженький парнишка лет девятнадцати. Он учится в колледже, один летний месяц проводит у тетки, стоит за прилавком в магазине и вообще по хозяйству помогает. Почему река меняет цвет, он не знал. Мы вернули удочки, сели в машину и уехали.

Рита зажгла свет в салоне, склонилась над блокнотом.

– Придумала новую сцену для своей книги?

– Точно, – кивнула Рита. – Моя героиня голая купается в такой вот молочной реке. Мне и самой хотелось, ну, голой искупаться… Обожаю холодную воду.

– Чего было стесняться: свои люди. Я бы отвернулся.

– Врешь, – Рита погрозила пальцем. – Вот в это я не поверю. Но я не стеснялась. Просто полотенца не было на месте. Посмотрела в сумке, а его нет. Видимо, оно где-то в машине осталось. Вот поэтому, – из-за полотенца, – я и не полезла в воду. Жаль.

Захотелось выругаться, но я смолчал. Не стал рассказывать, что это полотенце лежало рядом, в моей сумке. Не везет, так не везет.

Сила торнадо

Мы ехали с севера на юг по местной двухрядной дороге, стараясь не превышать разрешенную здесь скорость – сорок пять миль. Впереди в ста милях южнее цель поездки – город Джефферсон-Сити с населением 43 тысячи человек. Этот маленький городишко – столица большого штата Миссури.

Там живет один мой давнишний приятель, выходец из России Яков, по-здешнему Джейкоб. Накануне мы созвонились, я сказал, что буду в тех местах и, возможно, заеду.

Ясный солнечный день не сулил неприятных сюрпризов.

– Что это? – Рита показала направо. – Кажется, туча или облако… Но какое-то странное.

Я бросил взгляд направо, – и вправду небо на горизонте потемнело.

– Наверное, гроза собирается. Но это далеко…

Дорога полупустая, по обе стороны кукурузные поля с искусственным орошением. Голос Риты отрывает меня от благостного пейзажа.

– Смотри, эта штука стала ближе.

Поворачиваю голову. На горизонте уже отчетливо различим темно-серый столбик, соединяющий небо и землю. Он узкий, чуть расширяется кверху и следует по чистому полю параллельным с нами курсом. Ориентировочно до объекта миль двадцать-тридцать, даже дальше. Этот столб, соединяющий небо с землей, высотой примерно триста-четыреста ярдов (метров).

– Точно – гроза. Но она пройдет стороной.

Впрочем, я просто хотел успокоить себя и Риту. Если сказать правду, – а говорить правду не хотелось, – с большого расстояния торнадо только кажется маленьким, на самом деле высота "хобота" может достигать километра, даже полутора, а диаметр воронки внизу – от тридцати до трехсот метров.

Инстинктивно давлю педаль газа, хотя понимаю, что на машине по этой дороге от торнадо не уйти. Здесь выжмешь не больше 80-и миль, а скорость "средненького" урагана обычно 130 – 150 миль в час, но иногда может превышать 700 миль в час. Если Богу угодно, чтобы наш Jeep и эта громадина где-то встретились, – что ж, так тому и быть. От судьбы не уйдешь.

И все-таки, наше торнадо, – если судить на глазок, – гораздо меньше и медленнее, а значит, слабее тех гигантов, о которых недавно рассказывали в новостях. Но от этого не легче. Если встреча все же состоится, и мы окажемся в эпицентре, – шансы на выживание невелики. Даже ураган средней силы поднимет нашу полуторатонную машину словно щепку, протащит за собой и бросит вниз с высоты птичьего полета.

Десять минут назад мы проехали мост над речкой. Можно свернуть и укрыться под тем мостом. Но если верить GPS, впереди скоростная автострада, она проходит над нашей дорогой, значит, и там будет мост. Я поглядываю на торнадо, старясь понять, в какую сторону оно движется. Но угадать нельзя: что эта штука может менять направление движения, причем очень быстро.

– Что это такое? – Рита волнуется и не пытается это скрыть. – Торнадо?

– Не вижу без очков.

– Что тебе мешало их купить? Господи… У него очков нет. Это все-таки торнадо… Мне страшно.

– Обычное явление в это время года, – стараюсь говорить спокойно. Хочется выглядеть сильным и хладнокровным, но голос выдает беспокойство. – Ничего страшного. В год на Среднем западе происходят многие сотни торнадо. Они даже строгому учету не поддаются. Может быть, их тысячи. Пару раз я уже видел такую штуку. И еще жив.

Что-то изменилось в природе. Солнце исчезло, над землей во всю ширь раздвинулась высокая сплошная облачность, будто небо замазали светло серой краской. На этом фоне темным продолговатым пятном выглядит смерч. Небесный свод над ним ниже, и тучи висят настоящие, тяжелые, совсем не те, что застыли в высоком небе. Там, где столб торнадо визуально сливается с небом, видны короткие и частые вспышки электрических разрядов. Молнии слабые и тусклые, они высоко.

Свинцовые тучи перемещались вместе с колонной торнадо. Впрочем, очертания торнадо меняются на глазах. В основании, на границе с землей вихрь сделался тоньше, он плавно расширяется наверху и напоминает уже не колонну, а воронку. Ветер налетел неожиданным порывом, ударил с такой силой, что машина качнулась, как утлая лодочка от удара волны. Через несколько секунд новый удар, еще сильнее.

Я бросил взгляд на Риту. На застывшем бледном лице горели ярко алые губы.

* * *

Шоссе опустело. Ни машины, ни человека.

– Я говорила, что надо было ехать по другой дороге, – сказала Рита. – Ехать по шоссе, а не этому жалкому проселку. Смотри, вот там, справа, несколько домов…

Действительно, на краю поля сгрудились небольшие домики с мезонинами. Если съехать с асфальта и взять наискосок, прямо по грунту, мы будем там минуты через три. Но по опыту знаю, что местных жителей через радио, телевидение, стационарные и мобильные телефоны предупреждают о смерчах заранее. И времени до подхода стихии остается достаточно, чтобы спуститься в подвалы собственных домов или добраться до какого-то общественно убежища, если дело происходит в городе или поселке, а своего подвала нет.

Может случиться так: мы приедем к тем домам, а дверь открыть некому, хозяева давно сидят внизу и ничего не слышат. Что тогда делать? Только молиться. Поворачивать к мосту будет поздно.

– Вон, посмотри… Еще один.

На другой стороне дороги, у самого горизонта небо набухло темными тучами. В их окружении по равнине медленно ползет другой темный конус. Видны дальние всполохи молний. Кажется, второй торнадо слабее и не так опасен, как первый. К тому же он далеко. Впрочем, на взгляд определить силу торнадо непросто. В машине прохладно, работает кондиционер, но мне жарко, на лбу проступают горячая испарина.

– Ничего страшного, – говорю я. – Ничего… Господи, обычное дело. Летом тут всегда так.

– Может быть, дело обычное, – кивает Рита. – Но именно сегодня мне умирать не хочется. Вот если бы отложить это событие. Лет на тридцать. Или сорок. Да, я бы не возражала…

Она смеется, а на глазах закипают слезы. Они повисла на ресницах, побежали по щекам, оставляя блестящие полоски. Никогда не видел, как Рита плачет. Почему-то мне казалось, что красивые женщины вообще физически не способны плакать. Они заставляют плакать мужчин. Но это лишь короткий миг Ритиной слабости, слезы быстро высыхают.

– Только спокойно, нам ничего не угрожает, – говорю я.

Напрасно я трачу слова, Рита видела в телевизионных новостях, ужасающие репортажи о торнадо и разрушениях. А прошлое лето было особенно щедрым на ураганы.

Дальний торнадо, кажется, идет мимо. А вот тот, что ближе, точно направляется к нам, и очень быстро. Ветер несет пыль и мелкий мусор, на стекло падают крупные дождевые капли. Ничего, нам нужно всего минуты две-три, чтобы добраться до моста.

Вглядываюсь в даль, но ничего не вижу. Потемнело, словно наступил вечер. Порывы ветра с силой толкают машину. Рита смотрит направо и закрывает лицо руками. Мне смотреть в ту сторону не хочется. Периферическим зрением замечаю: справа милях в десяти от нас уже не видно ни неба, ни земли. На нас движется темная стена. На машину обрушиваются потоки воды. Я смотрю на дорогу, смотрю на GPS. Судя по схеме, что выведена на экран, мост в двух шагах, но его почему-то не видно.

Мост появляется, словно призрак, ниоткуда. Справа от него какой-то ангар и приземистый домик. Мы заезжаем под мост, здесь десятка полтора автомобилей, но людей не видно. Выскакиваем из машины, бежим между бетонными опорами. Ветер сбивает с ног. Карабкаемся вверх на откос, туда, где широкая плоскость моста ближе всего к земле.

Сюда торнадо не доберется. Люди молча сидят на земле, наблюдая за нами. Теперь мы в безопасности, Рита садится. Я устраиваюсь рядом, перевожу дух. Но страх не отступает. Хочется очутиться в спальне своей квартиры, залезть под одеяло, закрыть глаза и прижаться щекой к плюшевому зайчику. Рядом со мной мексиканец средних лет, он крестится и, как у них принято, целует ноготь большого пальца. Говорить невозможно, это шумят потоки воды, которые катятся вниз, свистит ветер, темно. Через три минуты ливень заканчивается. Дорога затоплена водой. Снова светлеет. Приходится сидеть и ждать, когда уйдет вода.

Еще минут через десять минут мы спускаемся вниз. Теперь можно не торопиться. Небо почти очистилось. Ангар и будка осталась стоять, где стояли. Торнадо прошел рядом, не коснувшись нас, только напугало. Темная полоса ненастья убегает куда-то на восток. Второй смерч тоже исчез, будто и не появлялся.

Мы следуем дальше, обсуждая наше приключение. Впереди точно посереди дороги, на фоне серого неба появляется широкая яркая радуга, похожая на огромный мыльный пузырь, который выдула из себя матушка земля.

* * *

Мы оказались на месте раньше назначенного времени, поставили машину на стоянке и прошлись по главной улице Джефферсон-Сити, где полно магазинчиков и семейных ресторанов. Дома красного и желтого кирпича, в основном трехэтажные, построенные в конце 19-го начала 20-го века. Но есть и старинные, 18-го и начала 19-го века, на фасадах попадается изображение лилии, – французская гербовая фигура.

Некогда эти земли принадлежали Франции, но были проданы за бесценок Наполеоном Бонапартом, нуждавшемся в средствах для похода на Россию. Я поделился весьма скромными историческими познаниями с Ритой, даже вытащил старую записную книжку, в которую записывал интересные факты и цифры. И прочитал: Наполеон продал американцам более двух миллионов квадратных километров земли на сумму 23 миллиона долларов. Примерно семь центов за гектар.

– Не берусь судить, каким он был полководцем, – сказала Рита. – Говорят, гениальным. Хотя… Главные сражения почему-то проиграл. И бизнесмен из Наполеона, мягко говоря, как из грязи пуля.

Мы остановились, залюбовавшись открывшимся видом: одним концом улица упирается прямо в реку Миссисипи, а над городом, словно гора Эверест, нависает серый купол Капитолия, здесь заседает местное законодательное собрание, по совместительству здесь же главный административный центр, где размещены мэрия и суд.

Кажется, Капитолий виден с любой точки, – такой он огромный, честно, не знаю, какой выше: купол вашингтонского Капитолия или этот. И каким причудливым образом, с какой целью этот маленький городок родил такого гиганта – тоже загадка.

* * *

Мы вошли в адвокатскую контору, где работал Яша, но он еще не освободился. Выскочил к нам, провел за собой в небольшой зал, разделенный на небольшие отсеки пластиковыми перегородками, достающими до плеча. Усадил нас за письменный стол и принес два бумажных стаканчика с кофе. Он долго смотрел на Риту, хотел сказать что-то приятное, но ничего не придумал, хотя парень сообразительный и говорить приятные вещи умеет, – и убежал. Мы сидели молча, пили кофе и ждали, когда освободится Яша.

Из-за перегородки доносились голоса, мужской, – низкий и хриплый, будто человек страдает тяжелой простудой. И женский голос, тихий и мягкий. Голоса были так близко, что казалось, – перегородки вовсе нет. Вопросы разные, о финансовом положении, болезнях, работе. Я встал, заглянул за перегородку.

Белый мужчина, средних лет, то ли адвокат, то ли помощник адвоката, разложил на столе бумаги и заполнял их, ставя галочки или записывая ответы женщины. Мужчина был могучего сложения, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажены мощные волосатые предплечья и тяжелые кулаки. Физиономия свирепая, заросшая густой щетиной. Посетительница, черная худая женщина лет шестидесяти, одетая в теплое не по погоде пальто, немного нервничала: она часто смаргивала и, волнуясь, комкала в руках клетчатый платок.

Я снова сел на место и стал смотреть в пространство.

– Что там? – едва слышно прошептала Рита.

– Ничего особенного. Адвокат помогает женщине заполнять бумаги.

Наступила звонкая напряженная тишина. Кажется, что слышно тиканье часов, висящих на ближней стене. В этой тишине как-то особенно зловеще прозвучал хриплый мужской голос.

– Вы купили землю на кладбище?

– Простите…

– Ну, землю, под могилу. Участок, где вас похоронят?

– Нет. К сожалению, нет. А надо?

– Надо, – прохрипел адвокат. – По крайней мере, желательно.

– Я постараюсь, – женщина отвечала неуверенно. – То есть я постараюсь купить… Хотя бы в кредит.

– Да, придется, – прохрипел адвокат. – Вы работали на железной дороге?

– Нет, не работала. А это обязательно?

– Это как раз необязательно. Вы оплатили свои похороны?

– Нет, не оплатила. Это надо сделать?

– Желательно, – голос звучал зловеще.

– Но я еще не собираюсь умирать… Я ведь не больная, ну, не так больна, чтобы меня закопали…

Я продолжал смотреть в никуда. Рита, сидевшая рядом, расплескала кофе и побледнела. Она хотела что-то сказать, но я прижал палец к губам.

– Понимаю, – но так надо, – хрипел мужчина. – Вы купили гроб?

– Кому?

– Себе. Кому же еще.

– Нет.

– Надо купить. Ничего не поделаешь: надо.

– Но у меня и места в комнате нет, чтобы его поставить. Господи, я все время буду спотыкаться о свой собственный гроб. Я не смогу так жить. Поймите, я не суеверная, но трудно спать в комнате, где стоит твой гроб. И под кровать его не засунешь. Не войдет он.

– Не нужно хранить гроб в комнате, – сказал мужчина. – Пусть стоит в похоронном бюро. Или еще где, не важно. Гроб надо оплатить и иметь на руках квитанцию об оплате.

Тут появился Яша и увел нас на улицу.

– Это наш адвокат работает с клиентом, – сказал он. – Женщина, у которой ухудшилось здоровье, оформляет разные социальные льготы. Квартиру в муниципальном доме, за которую она будет платить центы, плюс талоны на питание и прочее. Заботы о женщине возьмут на себя власти штата и государство. Но, чтобы все это получить, часто требуют, чтобы человек позаботился о своих будущих похоронах. Купил место на кладбище и все такое… Что делать, мы смертны. Иначе и эти расходы достанутся штату. А его бюджет не резиновый.

Мы перекусили в кафе, рассказали об утренних приключениях.

– Да, торнадо вас пожалел, – улыбнулся Яша. – За это лето по территории штата прошли три мощных урагана. Последний, самый сильный, совсем недавно. Мне кажется, сидя под мостом, вы не поняли, что такое сила настоящего торнадо. Поехали, я кое-что покажу… У меня знакомый живет, точнее жил, в поселке… Тут полчаса езды. Сами все увидите.

– И где теперь ваш знакомый? – Рита подняла глаза к небу.

– Нет, с ним все в порядке, – ответил Яша. – Но возвращаться на прежнее место он не хочет. После того, что случилось.

* * *

До горизонта, насколько хватало обзора, земля была усеяна обломками досок, битым кирпичом, кусками кровельного покрытия. Ветви на деревьях, которым удалось устоять, были обломаны почти у самого основания, на стволах не было коры.

– Пришли спасатели, первым делом расчистили дороги, чтобы могли подъехать машины "скорой помощи" и пожарники, – рассказывал Яша, оживленно жестикулируя. – Одновременно другая группа спасателей начала работу в местной начальной школе. Старшеклассники здесь не учатся, они ездят в школу за пять миль отсюда. Поселок-то небольшой. К школе мы сейчас не подъедим, это в самом центре, там все завалено. Местами рухнули кирпичные стены школы, обвалилась кровля. Шел дождь, наступила ночь.

Спасатели кое-как пробились к школе, точнее тому, что от нее осталось: одна внешняя и две внутренние стены. Наскоро расчистили завалы и обнаружили то, что искали: вход в подвал. Доставали оттуда детей, передавали их друг другу из рук в руки по цепочке. На дороге ждали автобусы. Спасатели установили генераторы и прожекторы. Картина напоминала конец света. Ливень, люди, построенные цепью передают друг другу спасшихся детей.

– Вот это ужас, – Рита дико озиралась по сторонам, словно воссоздавала в воображении картину происшествия. – Наверное много погибших?

– Только один человек, старушка. Когда приближается торнадо в поселках и городах надрываются сирены. Их трудно не услышать. Но у той старушки как раз кончилась батарейка в слуховом аппарате. Когда вернулась ее дочь, уже после торнадо, от дома не осталось ничего. И от старушки тоже. А мальчика семи лет торнадо отнес на пять миль и опустил на землю. У ребенка пара синяков – и все. Такие дела…

Между двух голых стволов был зажат корпус зеленого автомобиля. Стекол нет, покрышка на одном из колес искромсана в лапшу, будто бензопилой порезали. Корпус помят, в нем множество мелких отверстий, будто машину изрешетили из пулемета. Это камушки, набравшие скорость торнадо, врезались в кузов автомобиля и прошивали его насквозь.

Мы выезжаем на перекресток и останавливаемся, впереди нет асфальта. Торнадо в этом месте срезал дорожное покрытие и утащил с собой.

Пейзаж настолько ужасен, что кажется, будто попал в эпицентр атомного взрыва или присутствуешь на съемках фантастического боевика. Руины домов, деревья без коры и ветвей.

– Местный священник тоже не слышал рев сирены, – сказал Яша. – Он принимал ванну, когда налетел торнадо. Он увидел, что стены зашатались. Выскочил из ванной, стал вытираться полотенцем. Надел халат, вышел за порог. А дома, в котором он жил, уже нет. Осталась кабинка ванной комнаты и дверь. Вокруг до горизонта – пустыня, заваленная обломками домов. На месте церкви – груды кирпичей. И удаляющийся торнадо. Да, все-таки Бог есть…

* * *

Сворачиваем на соседнюю улицу. Здесь стоит пикап, мужчина и женщина бродит среди развалин. Мы подходим, здороваемся. Кристина и Дик приехали сюда из соседнего поселка, где живут у родственников. Возможно, сегодня последний день, когда еще можно поискать что-то из своих вещей. Соседи приезжали вчера. На окраине, в миле отсюда, они нашли металлическую тумбу, в которой хранили семейные альбомы и кое-какие мелочи. Повезло. А другие соседи нашли свою кошку, живую.

– Из-за дома мы не переживаем, мы уже получили страховку, – сказала Кристина, и вдруг замолчала, достала салфетку и вытерла набежавшие слезы. – Но мы потеряли столько памятных вещей. На диске компьютера был архив семейных фото, видео. Родители, дети… Мы надеемся найти хоть что-нибудь… Но ничего нет.

Мы едем дальше. Рита молчит, подавленная зрелищем разрухи и запустения. Яша объясняет, что поначалу местных жителей перевезли в соседний городок, там большая школа с концертным и физкультурным залом. Места хватило. По закону все дома должны быть застрахованы. Это обязательное условие для домовладельца. Если что случиться, люди не останутся на улице. Не будут скитаться по родственникам или искать съемное жилье.

Уже на следующий день, без бумажной волокиты, страховщики перечислили пострадавшим деньги за утерянное имущество. Люди могли сразу начать поиски нового жилья, купить дом и справить новоселье. Рынок недвижимости большой, выбор есть всегда. Поэтому после самого масштабного стихийного бедствия на руинах дома на увидишь людей, рвущих на себе волосы или посыпающих голову пеплом. Потеря дома не превращается в трагедию всей жизни.

Застрахованы и автомобили. В 2012 году во время сильнейшего урагана "Сэнди" в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси утонули или были повреждены более 200 тысяч автомобилей. Их владельцы в течении двух дней получили компенсации и купили новые машины. Со всей страны везли машины в Нью-Йорк, поэтому дефицита не возникло.

Помню телефонный разговор с приятелем из Нью-Йорка, его машина утонула, через пару дней он пришел в салон, чтобы купить новую. "Ты не представляешь весь этот ужас: мне пришлось полдня стоять в очереди, – сказал он. – Стоять в очереди, чтобы купить машину. Это же дикость несусветная. Менеджер, сказал, что в этот день он продал 30 автомобилей. Столько он обычно продает за месяц". Вот, собственно, и все неудобства: полдня отстоять в очереди.

– Где все население? – спросила Рита.

– Прошло собрание жителей, – сказал Яша. – Никто из них не захотел возвращаться обратно. Такого страха натерпелись. Эти руины оставили, чтобы люди могли приехать, поискать свои вещи. Через день-другой придет тяжелая техника. От поселка останется ровное поле.

* * *

Мы возвращались обратно другой дорогой. На отшибе увидели небольшой полуразрушенный дом, возле него штабель досок, укрытых пленкой, оконные рамы. Темнокожий мужчина лет тридцати с небольшим копался возле входной двери. Мы остановились, подошли. Мужчину звали Томасом, после развода с женой он уже три года живет один. В день, когда пронесся торнадо, он спал дома. Сквозь сон слышал вой сирены, но не проснулся, устал после ночной смены на фабрике.

Он провел нас в комнату, стены пол и потолок были в целости. И мебель не пострадала. Вот этот самый диван, на котором спал Том в тот проклятый день. А вот… Он показывает на стену, где висит репродукция картины. Богородица в полный рост, на заднем плане пустошь и песчаные холмы. Репродукция под стеклом, обрамлена вычурной золотой рамой. Во время урагана картина даже не упала с гвоздя. Видно, что хозяин человек набожный. В спальне на старомодном комоде – фигурка мадонны. Над кроватью – массивное распятье.

Чудеса. Возможно, это распятье или картина в золотой раме спасла жизнь хозяину дома. Том в это верит.

Он проснулся, когда налетел ураган. Шум, вой ветра, грохот, от которого заложило уши. За окном темнота, будто наступила ночь. Он упал на пол и закрыл голову руками. Это продолжалось двадцать секунд. Шум закончился, будто выключили звук. Том не успел даже испугаться. Он встал, вышел из дома и не поверил своим глазам. Поселка не было. Торнадо пронесся, оставив после себя руины и пыль.

– Я не хочу уезжать, – сказал Том. – Да и некуда. Я ведь не застраховал дом, – вот в чем штука. Но штат выделил мне эти доски и рамы, бесплатно. Поэтому я все буду чинить сам.

– А не страшно одному оставаться? – спросила Рита.

– Боюсь только урагана. Но два раза на одно место он не возвращается. Хотя… Черт его знает.

Мы сели в машину и поехали обратно. Я посмотрел в зеркальце, Том стоял на дороге и махал нам рукой.

Америка на сцене

Проездом мы оказались в Сент-Луисе, штат Миссури. От этого города никуда не денешься, если едешь с юга на север, кажется, все дороги сходятся здесь. На вечер субботы через знакомого Юрия Зоркина посчастливилось купить билеты в оперный театр. Сюда привезли из Нью-Йорка с Бродвея известный мюзикл «Джерси Бойз». В кассах билетов уже не осталось – распроданы еще начала гастролей, но Юра, заядлый театрал, не пропускавший ни одного мало-мальски значимого представления, – сам предложил свои услуги. Позвонил и сказал, что три билета уже греются в жилетном кармане.

Мы не виделись пару лет, и сейчас встретились за час до спектакля. Он сел к нам в машину, по дороге поделился новостями, и немного рассказал о себе. До эмиграции Зоркин работал администратором в областной филармонии, – а это несладкий хлеб. Нервы, сидячая работа, много кофеина и мало положительных эмоций. Когда до инфаркта оставался один шаг, – так сказал врач, – Юра развелся с женой и подал документы на эмиграцию.

С тех пор прошло двадцать лет…

За океаном, пожив в разных городах и сменив множество профессий, Юра нашел свое призвание. Теперь он обосновался в центре города, что очень удобно, – рядом все его клиенты, – и выгуливает чужих собак. Денежных людей немало, – американцы любят животных трогательной беззаветной любовью, но не всегда находят время, чтобы с ними гулять. У Юры есть и время, и желание.

Жизнью своей он доволен, – врач еще в Москве советовал найти подвижную работу на свежем воздухе. Прогуливаться с собачками – как раз то, что требуется для укрепления здоровья. Всегда в движении, всегда в хорошем тонусе, всегда на ногах. Юра выглядит моложе своих шестидесяти, ни фунта лишнего веса, цвет лица как у новорожденного. И наличные водятся. Поэтому свободное время он отдает другому любимому занятию, – посещает спектакли и концерты.

Он с интересом разглядывал Риту, стараясь понять, что связывают меня с этой молодой и красивой женщиной, – платонические отношения или нечто большее, – и не понимал. Только морщил лоб и плотоядно облизывался.

* * *

Возле оперного театра, уникального здания постройки конца 19-го века, которое своим внутренним великолепием может конкурировать с Большим театром, уже толпились люди, предвкушающие зрелище. Всем известные бродвейские постановки, в том числе мюзиклы, где несметное множество декораций, – возят по стране. Чтобы люди, живущие в где-нибудь в Канзасе или Луизиане не чувствовали себя оторванными от жизни культурных столиц.

Мы приехали на машине, – и это была ошибка. Лучше воспользоваться такси или общественным транспортом. Это правило для всех здешних городов. Правда, на обратной дороге, когда публика высыпает на улицу из дверей театров, – поймать такси – проблема. Приходится переместиться на другие улицы, пройти несколько кварталов, чтобы найти свободную машину.

Хотя мы прибыли на место за полчаса до начала, на бесплатной стоянке возле театра уже почти не осталось свободных мест. Движение здесь регулировали два парня, сотрудники театра, и управлялись с работой быстро, но поток подъезжающих машин быстро прибывал. Моросил дождь, освещение плохое. Нам пришлось ждать, наконец, мы поставили машину на дальнем конце стоянки и обратно до театра шли довольно долго.

Хорошо, что не забыли плащи. На дверях театра уже знакомое объявление: "Вход в театр с оружием запрещен". (В городе разрешено ношение короткоствольного оружия, поэтому такие объявление встречаются довольно часто).

Уже предъявив билеты, мы с Юрой запоздало вспомнили, что гардероба, где можно оставить верхнюю одежду, в американских театрах, как правило, нет, – ни в дорогих театрах, ни в дешевых. Рита этим обстоятельством была огорчена:

– Чехов писал, что театр начинается с вешалки…

– Классик ошибался, – вылез Юра. – Театр начинается с буфета.

Увы, вещи приходится таскать с собой, а во время представления держать куртку или пальто на коленях. Ну, нам грех жаловаться. У нас лишь легкие плащи, хотя и мокрые. На зимних спектаклях или концертах я был свидетелем, как разодетые дамы в вечерних платьях и бриллиантах держали на коленях свернутые шубы, – это действительно неудобно, и выглядит смешно.

Вдоль стен фойе установлены стойки и прилавки, заставленные бутылками, заваленные бутербродами и легкими закусками. Рита выпила бокал белого вина. Мы с Юрой, чтобы согреться, двойной виски с содовой. Некоторые дамы брали бокалы вина в зрительный зал: это не возбраняется. Смотри спектакль и пей: удобно. За новой порцией спиртного можно сходить в фойе.

– Я мечтаю, чтобы мою пьесу поставили в таком театре, – вздохнула Рита, оглядывая позолоченную лепнину балконов и расписанный вручную потолок. – Какой шик… Тонкий вкус…

Свет погас, мы погрузились в волшебный мир музыки и танцев. Не берусь описывать эту постановку, иначе завзятые театралы упрекнут меня либо в слишком скупых комплиментах, либо (это на чей в вкус) решат, что я несдержанный на похвалу человек, – я вообще не ставлю задачи судить об успехах и неудачах режиссеров и артистов, – не хочется отбирать кусок хлеба у театральных критиков.

* * *

В антракте Юра объяснил, что многие бродвейские спектакли живут один сезон, – и то хорошо. А потом навсегда уходят в небытие. Но есть постановки, например, «Призрак оперы» или «Король лев», которые не сходят со сцены многие годы, а то и десятки лет, – они превращаются в классику жанра. Театры в Америке не получают государственных и местных муниципальных дотаций, как в России, а живут, – и живут неплохо, – только на выручку от продажи билетов.

Здесь в отличие от России нет репертуарных спектаклей, когда одну и ту же пьесу годами играют в театре при полупустом зале. И никого такое такое положение вещей не удивляет. Единственный критерий жизнеспособности – это успех.

Спектакль гоняют почти каждый день. Труппу набирают на одну постановку. Если провал – значит, ищи новую работу. Актеру не будут платить зарплату за то, что два-три раза в месяц он появляется на сцене в эпизодах или массовых сценах. Даже если он занят в главной роли, – может рассчитывать только на свой процент, обговоренный в контракте, от выручки. Система жесткая, но, в конечном счете, все решает зритель, именно он голосует своим долларом за тот или иной спектакль.

Рите постановка понравилась, когда опустили занавес и артисты вышли на поклоны, она была готова долго стоять и хлопать в ладоши, как это принято в Москве, где десятиминутные овации – далеко не редкость. Сегодня артистам хлопали пару минут, – это по здешним понятиям довольно долго, – и зал опустел. Отсутствие долгих аплодисментов, – тоже своего рода традиция. Если долго не хлопают, – не значит, что спектакль не понравился. Дарить цветы на спектаклях, где занято множество актеров, – не принято. Впрочем, и мешать вам не будут.

* * *

Возвращаться в гостиницу слишком рано. Мы решили продолжить вечер и где-нибудь перекусить. И опять шли под дождем через всю стоянку, а затем в темноте довольно долго искали машину. Мы остановились у ресторана, открытого до полуночи, и заказали по стейку.

Я рассказал, как однажды зимой я пришел на концерт одного очень известного русского эстрадного композитора. Он устраивал что-то вроде мирового турне и привез в Чикаго эстрадных звезд первой величины, которые обычно выступают с сольными концертами. А здесь каждой звезде досталось всего по две-три песни.

Реклама была размещена во всех русских газетах и на местном радио, да, собственно, артисты подобрались настолько известные, что и в рекламе не нуждались. В целом все удалось, певцы и маэстро, сидевший за роялем, старались. Но наверняка рассчитывали на ажиотаж возле билетных касс и полный аншлаг, но были разочарованы. Билеты свободно продавались перед началом представления, и очередей не выстроилось. Партер большого зала был заполнен едва-едва на две трети, бельэтаж и вовсе пустовал, – билеты остались нераспроданными. А ведь всего один концерт.

Дело спасли посетители из домов престарелых, в основном не русские, американцы. Все дома престарелых организуют выезды своих постояльцев на мало-мальски заметные концерты и спектакли. Десант на нескольких автобусах высадился как раз перед началом концерта. Пожилые люди, по моим прикидкам, составили до трети зала.

И еще – выступавшие были неприятно удивлены короткими аплодисментами после концерта. Похлопали пару минут, – и стали разбегаться. Но не потому, что выступление не понравилось, – такова здешняя традиция, которую переняли эмигранты. Правда, цветы подарили. Это действительно знак внимания и уважения. Хотя в сравнении с Россией они стоят копейки, – но ведь купили заранее, принесли, значит, – любят.

И все-таки назвать такой вот концерт успешным, – язык не повернется. В Чикаго полмиллиона русскоговорящих жителей, артистов хорошо знают. На подобное представление в Кремлевском дворце съездов билеты были бы распроданы на месяц вперед. И достать их можно было у профессиональных спекулянтов за астрономические деньги.

Кроме того, в Москве, цены на билеты в театральных кассах в разы дороже. Здесь же прекрасное место в партере, посередине зала, – 80 долларов. Не бог весть какие деньги за удовольствие увидеть и послушать звезд первой величины.

* * *

Так почему же не было аншлага? – об этом я спросил Юру.

– По американским понятиям, – а здесь высокая ценовая конкуренция, – это довольно дорого. Для многих эмигрантов, которые работают за десять долларов в час, 80 долларов – деньги. День надо работать, ни есть, ни пить, чтобы сходить куда-нибудь. Этот композитор мог бы сбросить треть с цены – это разумно. Билеты дешевле, но зал наверняка был бы полон.

У Риты вопросов было больше, ее просто распирало любопытство:

– А почему в Америке не гастролируют русские театры? Ведь даже во времена Советского Союза русские театры ездили по Америке и Европе?

– Тогда государственные театры ездили на государственные деньги. Артистам платили копейки, из тех копеек высчитывали за еду и гостиницу. Поэтому наши примы-балерины возили с собой чемодан консервов и макарон. Экономили на всем, чтобы привести стереомагнитофон и какие-нибудь тряпки, купленные на дешевой распродаже.

– А сейчас что изменилось? Ведь все равно театры поддерживает государство?

– Государство не оплачивает загранкомандировки. Привозить сюда целую театральную труппу, – экономически невыгодно. Ну, в Нью-Йорке или Майами, где много русских, три-четыре раза можно собрать зал. Да и то небольшой. А дальше? Надо ехать в другой город, поменьше. И там играть всего один-два вечера. Переводить декорации, реквизит, арендовать трейлеры, грузчиков. Плюс к тому надо оплачивать гостиницу для труппы. И артистам надо заработать. Концы с концами не сведешь. Поэтому московские театры гастролируют по России или ближнему зарубежью.

– Однажды я видела объявления в русской газете: русский спектакль, не пропустите, и так далее.

– Это отдельные артисты приезжают с антрепризами. Например, небольшой спектакль в одно отделение, где заняты три человека. Какая-нибудь простенькая пьеса из современной жизни. Он любит ее, она любит другого. А тот другой любит только себя. И то по большим праздникам. Выступают в загородных клубах, в школах.

– А почему мало гастролей русских певцов? В России много, даже слишком много, эстрадных исполнителей, а сюда приезжают единицы?

– И это невыгодно. Певцы и певицы ездят в основном из соображений престижа или рекламы. Потом рассказывают по телевизору: я, мол, гастролировал в Америке. Был шумный успех и так далее. А на самом деле выступил здесь перед тремя десятками полусонных эмигрантов где-нибудь в синагоге или гольф клубе. И всех дел. Как говорят профессионалы: на этом кассы не сделаешь.

– Не понимаю: почему артисты, популярные в России, здесь не котируются?

– Конкуренцию здешним исполнителям они составить не могут. В России всего один-два певца, которые способны выступить в первоклассном американском театре и собрать полный зал. Скажем, на Анну Нетребко или Дмитрия Хворостовского народ пойдет. И не только эмигранты, американцы, среди них много ценителей высокого оперного искусства. И отдадут без сожаления по триста долларов за билет. (Билета на когда-то гастролировавшего в здесь Пола Маккарти или кумира миллионов Боба Дилана можно было купить за пятьдесят долларов). И детям и внукам будут рассказывать: я слушал Хворостовского. На других певцов, – не будем называть имен, которые гремят на всю Россию, – и ползала не соберешь. Разве что привести любителей музыки из всех домов престарелых.

– Но ведь может русская группа, условно говоря, "Скользящие" устроить чес по американским городам? Ну, если цены на билеты задирать не будет?

– Нет. Здесь запрещено петь под фонограмму. Ну, можно устроить концерт для своих эмигрантов, к этому американцы со своими строгими законами придираться не будут. Дуришь земляков – и дури на здоровье. Но если начнешь серьезный гастрольный тур и станешь петь под фанеру, – все, как певец ты кончился. На своем имени можешь поставить крест. Может, в тюрьму не посадят, но штраф влепят, и петь не дадут. А газеты оплюют с ног до головы.

– И что же делать нашим бедным артистам?

– Бедным? Прокатитесь в Майами, их любимое место жительства, взгляните на их особняки возле океана. И вы поймете, что слухи о бедности русских артистов немного, самую малость, преувеличены.

– Но ведь невозможно из года в год вариться в собственном соку. Петь только для своих. Если нет сильной конкуренции, любой певец рано или поздно сходит на нет, опускается до полного примитива. Пять аккордов, – и привет.

– В то время, когда упал "железный занавес" русские дивы, их продюсеры и бойфренды, бросились покорять мир. Им казалось, что за океаном только их и ждут. Все очень соскучились. Даже в Лас-Вегасе организовывали концерты. Но из этой затеи вышел пшик, пустая трата денег. Чтобы иметь успех в Америке, надо пахать как проклятому. Строгая дисциплина, работа, работа… И так изо дня в день из года в год. Элвис Пресли выдавал по 200 – 230 концертов в год. И везде живой звук, и схалтурить нельзя. Это же каторга. Кто из русских артистов готов к такой жизни, к таким нагрузкам? Хоть одно имя?

– Не знаю. И что же делать?

– Ничего. Русских устраивает такое положение вещей. Варятся в своем бульоне, – и ничего другого не надо. Какому-нибудь известному исполнителю достаточно выползти на сцену в парочке предновогодних корпоративов. Что-то там промычал, – и все. Получай конверт. Ты упакован на год вперед, и никаких налогов. Тем, кто не входит в двадцатку, выгоднее устраивать чес по русской провинции, чем по Америке мотаться. В провинции всегда набьется полный зал. Народ соберется, чтобы вживую взглянуть на людей, которых видел только по ящику. А то, что они артисты-куплетисты дурят людей по-черному, открывают рты, но не поют, – никого не интересует. Это я вам говорю как Заслуженный деятель искусств России, а не профессиональный выгульщик собак.

– Но русские симфонические оркестры выступают в лучших залах. Отличные места в партере – всего 40 – 50 долларов. Почему так? Ведь там десятки музыкантов, они живут в дорогих гостиницах, обедают в хороших ресторанах. Значит, им удается свести концы с концами?

– Симфонические оркестры – визитная карточка России за границей. Их финансирует государство. Поэтому они (опять не хочу называть имена, вы их сами знаете) могут позволить себе арендовать лучшие залы, правда, небольшие. И даже поселить музыкантов не в "Холидей Инн", а в "Хайяте". Их денежная сторона вопроса мало интересует. Как бы это сказать: они планово убыточны. Ездят по заграницам и поднимают престиж России за деньги русских налогоплательщиков. Это, скорее, уже не искусство, а политика. А политика – это бяка.

* * *

Мы поблагодарили Юру за содержательную беседу, предложили довести до дома, но он отказался: неподалеку живет клиент, к которому надо зайти и вывести на вечернюю прогулку шпица. Мы проехали ко конца улицы, свернули к реке, он показал, где остановиться. Это был насыщенный событиями день, не знаю как Рита, но я здорово устал.

Юра уже вылез и хотел захлопнуть дверцу, но вдруг задумался:

– А вы куда дальше направляетесь?

– Сначала в Чикаго, оттуда в Детройт, – сказала Рита. – А там и до Канады рукой подать.

– Что же вы сразу не сказали про Чикаго? Там же начинается джазовый фестиваль. Такое эпохальное событие в мире музыки бывает раз в год. Господи, как я мог забыть про фестиваль… Меня возьмете?

– У тебя машина сломалась?

– Моя машина сломалась пять лет назад. С тех пор я хожу пешком.

Я задумался, тащить с собой Юру душа не лежала. Иногда, особенно в дороге, я с трудом, до боли сжав зубы, переносил его долгие, почти бесконечные рассказы-монологи о жизни в России, о собаках, театрах, бабах, хронических болезнях, рецептах приготовления бухарского плова и многом другом.

– А как же твой собачий бизнес?

– Есть парень, который меня заменит. Когда-нибудь, сходя в могилу, я передам этому отроку всю свою клиентуру. Не безвозмездно, разумеется.

– Но ведь собачки будут скучать по тебе, – еще не угасла надежда, что Юра откажется. – Может быть, кто-то из твоих питомцев умрет от тоски. Я где-то читал, что собаки привязываются к своему выгульщику сильнее, чем к хозяину. Да, да… И могут умереть в разлуке.

– Ничего. Они у меня привычные.

– Конечно, возьмем, – вмешалась Рита. – Когда начинается фестиваль?

Ладно, – решил я, – Юра погуляет с Ритой по городу вместо меня. А я займусь делами. И хорошо, – пусть едет.

Самоубийца на мосту

Наше путешествие с Юрой оказалось весьма приятным, потому что он болтал меньше обычного, можно сказать, был молчалив, предпочитая слушать Риту. Теперь мы катили на север по приличному шоссе, запланировав несколько остановок в пути. Все шло отлично, впереди широкий мост через Миссисипи, – четыре ряда в одну сторону, – скоро мы будем у цели, – огромного стадиона, там начнется гонка, – очередной зачетный этап чемпионата NASCAR (Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей).

Уже доехали до середины моста, но тут как из-под земли выскочил пеший полицейский и остановил движение. Минуты через три полицейских появилось столько, что трудно сосчитать. Освободили левый ряд, вперед протиснулись две машины "скорой" и пожарный расчет. Сирены выключили, но крутилось, ярко вспыхивая, бесчисленное множество мигалок, слепящих глаза. Солнце клонилось к закату, но оставалось горячим и ярким.

Мы стояли в первом ряду и наблюдали за происходящим, как в театре зрители из первого ряда партера наблюдают за артистами. На перилах моста стоял мужчина лет пятидесяти профессорского вида. Метр восемьдесят, не ниже, плотного сложения. Седые вьющиеся волосы аккуратно зачесаны назад, бородка клинышком, очки в массивной оправе с толстыми стеклами. Шорты защитного цвета, шлепанцы на босу ногу. Расстегнутую клетчатую безрукавку полощет ветер.

Одной рукой он держался за вертикальную балку, другой рукой помахивал в воздухе, таким способом, сохраняя устойчивое равновесие. Мужчина смотрел на реку, но часто оглядывался через плечо и что-то кричал полицейским, стоявшим в отдалении. Я сидел справа на пассажирском месте, опустил стекло, стали отчетливо слышны его реплики.

– Не подходите, – крикнул мужчина, голос приятный, мягкий баритон. – Ни шагу вперед, или я прыгну. Слышите? Ни шагу…

Щеки мужчины горячо раскраснелись, левая нога дрожала, и он никак не мог справиться с этой слабостью. Несколько полицейских в черных брюках и темно-синих рубашках стояли метрах в десяти от самоубийцы, не решаясь действовать. Рита, сидевшая за рулем, поняв, что происходит, побледнела. Миша беспокойно елозил на заднем сидении.

– Черт, как не вовремя. Не повезло… Нам не хватило пяти секунд. И мы бы проскочили.

Время ползло очень медленно. Полицейские отступили. Один лейтенант (здесь это высокое звание) остался впереди. Это был высокий широкоплечий мужчина лет под сорок без намека на живот, на рукаве три нашивки за выслугу лет. Одна нашивка – пять лет службы, значит, в полиции он не меньше пятнадцати. Лейтенант говорил не повышая голоса, ровно и спокойно, его реплик я не слышал.

Самоубийца балансировал на перилах, не решаясь сделать последний шаг. Мост метров сорок, а то и выше, у этого парня немного шансов остаться в живых, если сорвется. Он оглядывался назад, на солнечную сторону, щурил глаза. Теперь я не улавливал смысла фраз, – это ветер усилился, – понимая лишь отдельные слова. Чаще всего он повторял слово "жена".

– Господи, решил человек свести с четы с жизнью, – сказал Юра. – Это мужественный благородный поступок. Достойный уважения. Ну, зачем ему мешают?

– Ты циник, – сказала Рита. – Или только хочешь им казаться?

– При чем здесь циник? Господи, если бы не мой радикулит, сам бы сходил к нему. Напутствовал добрым словом. Помог хорошему человеку сделать последний в жизни шаг. Кстати, шаг в правильном направлении. Ведь все туда же идем, все.

– Все-таки ты циник, – щеки Риты горели огнем. – Законченный, безнадежный.

* * *

Лейтенант снял фуражку, солнце припекало, кажется, офицеру было не по себе. А, может быть, он хотел, чтобы самоубийца видел его глаза. Легче разговаривать с человеком, если он видит твои глаза. Офицер протирал мокрую шею бумажной салфеткой. Со стороны казалось, он не двигался с места, на самом дела делал короткие едва заметные шажки вперед, медленно сокращая дистанцию.

Автомобилисты выбирались наружу, стояли возле своих машин, предвкушая скорую развязку. Кто-то подходил ближе. У одной дамочки в руках оказалась профессиональная фотокамера. Другие доставали мобильные телефоны и делал фото на память, – не каждый день такое случается. Людей на мосту охватило общее возбуждение, которое просто висело в воздухе, обволакивало, словно тридцатиградусный зной, запах раскаленного асфальта и бензиновых выхлопов.

Юра тоже нервничал, – самоубийца не вызывал в его душе сострадания. Через полчаса начинается гонка NASCAR, стадион в нескольких милях за мостом, – душа рвется на трибуну, на любимые места в середине, а тут какой-то чудак, что-то не поделив с женой, лишает его долгожданного удовольствия.

– Нет, этому парню надо помочь, – ворчал Юра. – Ободрить его надо. А ему мешают.

Потенциальный самоубийца поворачивал голову только через правое плечо, чтобы видеть лейтенанта. Он не обращал внимание на то, что творится слева. И я не сразу понял: офицер специально выбрал эту позицию, с той стороны, где солнце, или это случайно сложилось. Но теперь, вступив в разговор с полицейским, самоубийца вынужден был поворачивать голову к закату, значит, на какое-то время, ослепленный солнцем, терял способность замечать, что происходит с другой стороны.

Слева два дюжих полицейских медленно, коротким шагом, подобрались ближе. А затем рванули вперед, повиснув на ногах самоубийцы, опрокинули его назад, к себе, повалили на асфальт. Дальше я не видел, вперед ринулись полицейские и медики, заслонив обзор своими спинами. Через две-три минуты самоубийцу неудачника, уже несли на носилках к "скорой". Вскоре движение открыли.

* * *

Мы приехали к стадиону уже в вечерних сумерках, когда на мачтах освещения вспыхнули прожектора. Зрелище фантастическое: среди пустого ровного поля, – поблизости нет никаких населенных пунктов, – светится огнями огромный стадион. Сумерки густеют, над стадионом висит желтое облако электрического света, достающее до небес. Народа все прибывает, – гонки NASCAR по посещаемости обгоняют хоккей, уступая только американскому футболу.

Здесь несколько стоянок, забитых несметным множеством машин, – стадион вмещает более 70-и тысяч человек, и сегодня он полон, внизу – овальная трасса длиной в полторы мили. Мы немного опоздали, пришлось довольствоваться местом на дальнем паркинге и топать до стадиона минут десять, пробираясь через стоянку для дальнобойщиков. Водители грузовиков ночуют в кабинах, внутри – все, что надо для жизни: хорошая койка, кофеварка, СВЧ и кондиционер. На одной из фур, светящийся неоновый крест – в прицепе церковь для водителей, можно помолиться, отправляясь в дорогу.

Вокруг стадиона множество вагончиков, – передвижных билетных касс, но желающих насладиться гонками еще больше, очередей не избежать. Наконец мы вошли на стадион, гонка уже стартовала, автомобили находились в дальнем конце овального трека. Мы шли внизу, по настилу из продолговатых алюминиевых листов, вдоль заполненных трибун, ярусами поднимавшихся кверху. Шли, прислушиваясь к реву автомобильных двигателей, еще далекому.

Справа от нас – трасса. Она так близко, всего на расстоянии полутора метров, отделенная лишь бортиком, не слишком широким, низеньким, не достающим колен. Невольно думаешь: случись серьезная авария, зрителей нижних ярусов просто завалит обломками автомобилей, – тогда без жертв не обойдется.

Но… От бортика натянута сеть в несколько метров высотой, похожая на рыболовную, с крупными ячейками. Смотришь на нее и кажется – это не самая прочная защита. Впрочем, устроителям гонок виднее. Мы идем дальше вдоль бесконечных трибун. Автомобили, мчащихся навстречу, быстро приближаются. Через подметки ботинок телу передается крупная дрожь алюминиевого настила. Грохот моторов ближе, еще ближе.

Мимо нас, на расстоянии двух метров проносятся несколько первых автомобилей. Теперь от грохота можно оглохнуть. Упругая волна горячего воздуха толкает в грудь. Я останавливаюсь и, чтобы устоять, расставляю ноги, вжимаю голову в плечи. Рите сил не хватает, она цепляется руками за рыболовную сеть и виснет на ней. Проносится вторая группа машин.

Юра тоже останавливается, зажимает уши ладонями. Вообще-то в такой ситуации лучше присесть на корточки, – воздушный поток может запросто сбить с ног. Здесь прямой участок трассы, машины несутся так быстро, что невозможно заметить, какого они цвета, – скорость достигает трехсот километров в час, даже выше. Рев моторов такой, что звуки ощущаешь кожей.

Кажется, что трясется не только настил под ногами, трибуны, металлические ступени лестниц, мачты освещения. Вибрирует весь окружающий мир. Дрожит в небе молодая луна, подрагивают, готовые упасть звезды. Машины несутся мимо нас… Я по примеру Юры прижимаю ладони к ушам.

Наверное, если встать рядом с реактивным "Боингом", двигатель которого запущен на высоких оборотах, его рык покажется комариным писком в сравнении с оркестром сорока трех гоночных машин. Форсированные движки всех автомобилей примерно одинаковы: восемь цилиндров, объем 5,870 кубиков, мощность около 770 лошадей, глушителей нет. Как говориться, – это надо слышать.

* * *

Наконец гул стихает, мы поднимаемся наверх, находим на трибунах свои места и начинаем следить за гонками. Люди вокруг в большинстве простые, с обветренными грубоватыми лицами и натруженными руками. В основном здесь жители небольших городов и поселков, фермеры. Очередной тур гонок NASCAR для них большое событие, праздник. Многие приехали издалека, за сто, двести даже триста миль.

Сидим довольно высоко, но даже здесь, чтобы услышать друг друга, приходится кричать в ухо, – да и то не слышно. Появляется продавец берушей: затычки для ушей идут нарасхват. Любители, завсегдатаи гонок приходят со своими бирушами: профессиональными, похожими на массивные акустические наушники. Я покупаю пластиковые затычки, шум становится чуть тише.

Накал страстей растет. Тысячи глаз следят за машинами на трассе. Невольно воображаешь себя участником гонок. Вот ты преследуешь ближайшую машину, садишься на хвост. Цель ближе, ближе… Но один ловкий маневр, один поворот, – и она уходит, она уже так далеко, что не достать. И снова надо начинать погоню, опасную и пьянящую. Автомобили мчатся мимо, наматывая круги. Градус настроения поднимается, людей охватывает азарт, такое чувство, будто гонятся за тобой… Виражи и скорости такие, что замирает сердце.

Рита что-то кричит, но я не слышу.

– Что?

– Они сумасшедшие, – она кричит прямо в ухо, но крик кажется тихим шепотом. – Они ненормальные.

– Это гонщики, – кричу я в ответ. – Это спорт…

– Они сумасшедшие, – повторяет Рита. – Как тот дядька на мосту. Который едва вниз не прыгнул… Больные на всю голову.

На трибунах раскрасневшиеся лица, люди машут руками, жестикулируют, кричат и не слышат себя, я тоже поддаюсь общему настроению. Может быть, Рита права, мы все немного с приветом? Достаю из сумки фотокамеру, довольно быструю, способную нащелкать до десяти снимков за секунду, с приличным объективом.

Мучаюсь полчаса, стараясь сделать хоть одну несмазанную фотографию, но мне не везет, – на прямых участках трассы скорости дикие, при входе в поворот – меньше, но все равно у меня ничего не получается. Несколько кадров на пит-стопах – весь улов.

Машины похожи на серийные, но, если присмотреться, разница заметна. Их не на конвейере штампуют, – своими руками делают специалисты той или иной команды, – трубчатый каркас, на нем внешняя металлическая обшивка, – весь технологический процесс подробно показан в фильме Ридли Скотта "Дни грома" с Томом Крузом.

Фильм неплохой, его создатели старались бережно донести атмосферу гонок NASCAR, но, честно сказать, – эта задача невыполнимая. Все равно, что постараться передать словами красоту цветов. Как бы ни подбирай слова и фразы, – цели своей не добьешься, – цветы надо видеть, чувствовать, иначе не поймешь их красоты.

Так и здесь. Вроде все просто, машины на бешеной скорости несутся по овальному треку, обгоняют друг друга, сдают позиции, снова уходят в отрыв и отступают. Побеждает сильнейший, – вот и весь сказ. Но как передать настроение почти стотысячных трибун, как передать запредельную скорость, когда взгляд не успевает за машиной, или бешеный рев моторов, или запах горелой резины.

Трибуны, сидения, – все вокруг выполнено из прочных металлических сплавов. Когда машины летят мимо, эти многотонные конструкции охватывает дрожь, зрители свистят, орут, как резаные, приветствуя своих любимцев, голоса тонут в бешеном реве моторов. Кажется, весь мир сошел с ума. Рита что-то кричит. Юра держится за голову, будто сзади его ударили чем-то тяжелым. Он оживленно жестикулирует, что-то мне объясняет, но я не слышу.

Выигрывает гонщик "Тойоты". Его машина крутится на месте, сжигая резину. Публика спускается с трибун, толпится у бортика, фотографируют гонщиков…

…Ночная дорога. Мы катим на север. В темном небе плывет молодая луна. Уши до сих пор заложены, хотя гонка закончилась час назад. Тишина. Мы молчим, наслаждаясь этой тишиной.

* * *

Короткой дороги из Точки А в точку Б не получается. Утром, едва выехав из придорожной гостиницы, мы видим большой щит, укрепленный на столбе возле дороги: скоро начало аукциона по продаже старых автомобилей, принять участие могут все желающие. «Свернем», – говорит Рита, и мы поворачиваем. Что ж, многие мои заметки так или иначе связаны с автомобилями, но не потому что тема так близка мне, – таково стечение обстоятельств, туда привела дорога.

Часто на автомобильные аукционы всех подряд не пускают, как правило, в них участвуют официальные "законные" дилеры, имеющие свои торговые площадки. Покупают оптом много автомобилей, например, конфискованные полицией, затем приводят машины в порядок и перепродают. Но здесь все очень либерально: приходи, кто хочет. Мы сворачиваем в сторону, ставим машину возле ангара из алюминиевых конструкций, заходим в помещение и регистрируемся.

В ангаре Jaguar середины 50-х годов, рядышком пурпурный купе Ford Thunderbird 1956 года, эта машина в свое время принадлежала довольно известному певцу, о чем свидетельствуют буклеты, разложенные на столике рядом. Поэтому цена весьма высокая. Здесь же еще десяток автомобилей 40-60-х годов, но основная экспозиция на открытой площадке за ангаром.

Площадка большая, где-то в полтора футбольных поля, на этом пространстве беспорядочно расставлены машины многих марок. Рита с Юрой разбрелись кто куда, вскоре я потерял их из вида. Хожу и верчу головой. На этом аукционе машины антикварные, самая молодая – 1972-го года. Есть те, что выпущены до Второй мировой войны. Вот, например, фургон для перевозки денег – бронированный корпус, в кузове пара сейфов, места для инкассаторов.

Или еще вариант Ford 1930 года выпуска, желтенький и аппетитный, как пасхальное яичко, в отличном состоянии. Но лучшая, самая лакомая часть "олдтаймеров" – это седаны 50-х и 60-х годов. Роскошные, огромные машины с хромированными решетками радиаторов и бамперами, причудливыми изгибами крыльев, "плавниками".

Хозяев не видно, – что без толку торчать на ярком солнце, – они ждут начала торгов в ангаре, где кондиционеры навевают приятный весенний холодок, а вода со льдом в избытке. На площадке в основном покупатели. Вон тот мужчина – из России, этих парней я за версту узнаю. Он уговаривает владельца снять с торгов машину, обещает хорошо заплатить "сверху". Ему для пользы дела не хочется лишний раз светиться на аукционе, регистрироваться, отрывать свое имя. Лучше оформить сделку по-тихому, в четыре глаза.

Насколько я понимаю, парень работает на какую-то московскую контору, занимающуюся скупкой и вывозом раритетных машин. Таких жучков здесь ползает много: берут раритетные автомобили здесь, перепродают за границей втридорога, пользуясь дырками в законодательствах разных стран. По российским законам в страну нельзя ввозить американские машины старше десяти лет, но ведь ввозят. И этот бизнес с годами растет, расширяется.

Автомобили не заперты, залезаю в белый Studebacker Champion выпуска 1957 года. Добрая машина, кожаный салон, автоматическая коробка, откидывающийся верх. Поднимаю капот и разглядываю шестицилиндровый двигатель. Кажется, эта крошка сошла с конвейера пару лет назад.

– Интересуетесь?

Рядом худой мужчина лет семидесяти в белых брюках и рубашке навыпуск. Это хозяин машины Чарльз, можно просто Чарли.

– Очень хорошая машина, – говорит он. – Посмотрите, пробег всего двадцать тысяч миль. Есть кондиционер, – это редкость для того времени. Отделка просто безупречная. На кузове ни одной царапины. Два владельца: мой отец и я.

– К сожалению, я не покупатель. Просто залюбовался этой игрушкой.

Чарли вздыхает. Через полтора часа начало аукциона, а там как повезет, сколько дадут… Придется расстаться с машиной, за которой он ухаживал столько лет. Я вижу, что на глаза старика наворачиваются слезы. Машина для него – это член семьи, близкий родственник.

Они с женой, бывало, выезжали за город, откинут назад верх и катят по шоссе, любуясь пейзажем, наслаждаясь погодой. Да, это были хорошие денечки, которые кончились. Он говорит, что никогда бы не расстался с Studebacker, но обстоятельства… Жена болеет, уже давно. Они продали дом и переехали в другой, более скромный, небольшой. Но страховка все равно не покрывает всех расходов, приходится доплачивать из своего кармана.

– Ну, с другой стороны, мне одному такая машина не нужна, – говорит Чарли, будто разговаривает сам с собой. – Зачем мне она. Куда я на ней теперь поеду?

– У вас дети есть?

– Двое. Старшая дочь – преподает английский язык в школе для иностранных студентов. Она живет в Лос-Анджелесе, не может часто приезжать. Сын работает менеджером по продажам пылесосов. Он живет в пригороде Сан-Франциско. У него большая семья. Я хотел оставить эту машину ему. Ну, чтобы он катал жену и внуков по выходным, чтобы развлекался. И следил за ней. Но не получается…

Я не знаю, чем утешить Чарли, говорю какие-то дежурные слова и ухожу. Иду по солнцепеку в сторону ангара, хочется пить. Ветер налетает порывами, перегоняя горячий воздух, солнце палит, зной становится осязаемым, асфальт размягчился, словно воск. Оборачиваюсь, Чарли стоит перед машиной, положив руку на капот и смотрит куда-то в даль. В желтой рубашке с седыми всклокоченными волосами, которые теребит ветер, он похож на одуванчик.

* * *

Когда-то, в 2009 году, в самый разгар экономического кризиса, я был на аукционе по продаже старинных машин. Кризис застал людей врасплох, цены рухнули, многие потеряли работу, медицинскую страховку, приходилось срочно продавать что-то дорогое, иногда – самое ценное. На том аукционе собрались одни старики, как на подбор. Машины все раритетные, шикарные, в идеальном состоянии. Тогда я сделал несколько фотографий на память.

Помню Cadillac Eldorado конца шестидесятых – вызывающе роскошный с минимальным пробегом. И цену, проставленную на лобовом стекле жирным белым маркером, тоже помню, – 4 тысячи долларов. Так он и ушел за четыре тысячи. Я помню стариков, получив чеки за проданные машины, они снова выходили на открытую площадку, к воротам. Стояли и смотрели, как в их машины садятся и уезжают новые хозяева. Да, это я хорошо запомнил: несколько плачущих стариков у ворот, у выезда с торговой площадки.

Мы присутствовали только на начале аукциона, где публике для затравки предлагают всякую всячину: портрет Элвиса Пресли, картина выполнена маслом, золоченая рама, размер три с половиной фута на четыре, стартовая цена – двести долларов. Продано за двести десять… Бронзовая статуя Наполеона ко коне, высота пять футов, стартовая цена триста пятьдесят долларов. Продано за четыреста… Мне не хотелось смотреть на автомобильные торги, видеть грустные лица бывших хозяев автомобилей. Мы вышли на воздух, залезли в машину и покатили дальше.

Рита сидела за рулем и забавлялась тем, что догоняла впередиидущую машину с наклейкой на бампере и читала надпись. Затем прибавляла газа и охотилась за следующей машиной с наклейкой.

– Так-так, что пишут? – спрашивала Рита неизвестно кого. – "Мой сын служит в морской пехоте". Мать полна гордости за непутевого сына. Пусть… "Я знаю, где живет Иисус Христос". Тоже неплохо. Мог бы сразу адрес указать, мы бы заехали в гости. Ну, если это рядом. А, вот это хорошо: "Нам нужен не диктатор, а мэр. Голосуйте против Рама Эмануэля", "Занимайтесь любовью, а не войной". Это уже из семидесятых годов, – владелец машины наверняка бывший хиппи. "Я ненавижу президента". Интересно, что бы сделали в России с его машиной и самим владельцем? Ну, если бы он прилепил такую наклейку в Москве?

От Марка Твена к Хемингуэю

По дороге в Чикаго мы сделали крюк, туда и обратно пару сотен миль, завернув в город Ганнибал. Рита мечтала побывать на родине своего любимого американского писателя Марка Твена (вторым в ее списке, что, естественно, значился вечно модный Хемингуэй, – но об этом позже).

Городок чистый, красивый, свежий. Любая фотография центральных улиц может служить иллюстрацией к "Приключениям Тома Сойера". Мы выполнили туристический минимум. Побывали в доме, где жил Марк Твен, и музее восковых фигур. Там классика, облаченного в белый костюм, окружают персонажи его главных книг.

Затем наши пути разделились. Рита с Юрой отправились на обед, а я погулять. Я был здесь раньше, немного знаю город. Сейчас он переживает не лучшие времена. Миссисипи давно перестала быть главной транспортной артерией страны, теперь грузы перевозят по скоростным шоссе. Люди потеряли работу, река больше не кормит. Да и здешний туризм не приносит высоких доходов. В этой грустной истории есть и свой плюс. Город, где мало денег, не развивается, значит, его старый облик остается неизменным на протяжении многих десятилетий.

Что общего между Ганнибалом, штат Миссури, – родиной Твена, и Оук-Парком, штат Иллинойс, – родиной Хемингуэя. Кажется, общего немного. Их разделяет более 400-х сот миль. В этих городках разная архитектура, несравнимый уклад жизни. Если Оук-Парк, где старина Хем провел детство и юность, – это зажиточный пригород Чикаго, во времена юности классика населенной архитекторами, врачами, юристами. Ганнибал, – город труженик, простоватый работяга. Когда-то здесь жили люди, кормившиеся с Миссисипи, грузчики, лодочники, матросы. Теперь многие земляки классика сидят на пособии по безработице.

И все же общая черта у двух городов есть. Здесь и там сохранена старая среда обитания двух великих писателей. Да, появилось несколько гостиниц в два-три этажа, это для тех туристов, кому мало одного дня в этом прекрасном месте. Есть закусочные, бензоколонки. На окраинах, построили новые дома, их совсем немного.

Многие особняки, – во времена Марка Твена здесь было немало зажиточных граждан, – появились в середине восемнадцатого века и даже раньше, поэтому вы погружаетесь в мир писателя, в его вселенную. Это приятное ностальгическое путешествие в детство, когда появляется дежавю, – люди, читавшие "Приключения Тома Сойера", испытают это удивительное чувство, побывав здесь, окажутся в своем детстве.

Я плелся по горбатым улицами, припекало солнце. Ни одного прохожего, улицы просматривались из конца в конец. И движения нет, мимо не проехало ни одной машины. И вдоль улиц машины не оставляют: на то гаражи. Удивляться этой пустоте нет причин – здесь не пасутся стада туристов, на ходу пожирающие гамбургеры. Туристов в будний день совсем немного, они, как правило, где-то возле реки, на пристани и в парочке местных ресторанов. А остальной город – совершенно пустой. Пусты автомобильные стоянки, закусочные, тротуары…

И это чертовски приятно. Город отдан тебе одному и твоим воспоминаниям, твоему дежавю. Солнце по прежнему припекало, здесь оно горячее. Я укрылся в маленькой закусочной (и там оказался единственным посетителем), выпил воды и съел бутерброд. А затем в лавке напротив купил от солнца бейсболку. Прошел по улице, протянувшейся вдоль реки. Затем стал подниматься наверх. И увидел поразительные особняки со стенами в четыре кирпича, построенные еще в те годы, когда Марка Твена на свете не было.

Я смотрел на дома с низкими декоративными заборчиками и широкими палисадниками и думал, что я уже был здесь много лет назад. Был на этом самом месте, у этого самого дома, я его видел и помню. И Марк Твен видел эти же самые дома, гулял по этим самым улицам, описал их в романах. Вот эти самые улицы, пристань, широкая темная река цвета спитого чая – и есть точка отсчета, главный исток современной прозы. Не даром же Хемингуэй написал: "Вся американская литература вышла из Гекльберри Финна".

И вот, спустя годы, спустя целую жизнь, я снова вернулся, как возвращается на родину блудный сын. Потому что книги Марка Твена – это и есть мое детство и моя родина. Дежавю, которое обычно достается человеку, похоже на секундное мистическое озарение, – появляется и быстро проходит. Мое дежавю длилось долго.

Появились Юра с Ритой. После обеда они были настроены на лирическую волну. Юра рассказал, как в детстве, начитавшись Марка Твена, хотел сбежать из своего захолустного городишки, поплавать по большой реке на каком-нибудь корабле, но поблизости не было ни реки, ни кораблей. Не было ничего, кроме большого металлургического комбината, пускающего в небо облака желтого дыма, и заводского поселка с его грошовым безысходным существованием. Пришлось кое-как окончить школу и только тогда отчалить в большое кругосветное плавание по океану жизни.

Юра уезжал в куртке цвета "голубой Дунай", стоптанных башмаках, с рюкзаком, в котором лежали запасная пара штанов, смена белья, пакет с вареной картошкой и солеными огурцами.

В родную гавань больше не вернулся. Он долго плыл по бурным водам жизни, терпел бедствия, тонул и выплывал, терял друзей и находил новых, но вот однажды очутился на Восточном побережье Америки, в Нью-Йорке. Он побродил по Таймс-сквер и Бродвею. Сел на скамейку и сказал себе: "Все, на этот раз я, кажется, приплыл. Приплыл, куда надо".

Мы зашли в сувенирный магазинчик, я купил фарфоровый бюст Марка Твена, а Рита такой же бюст, но побольше. Затем мы сели на корабль с большими колесами вместо гребных винтов, – такие корабли ходили по Миссисипи в девятнадцатом веке. Река широкая, берега очень высокие и крутые, чтобы их осмотреть, надо высоко задирать голову.

Затем мы забрались на холм, откуда открывается потрясающий вид на городишко в низине. Мы поздно спохватились, что пора уезжать, но оставаться на ночлег не хотелось, – Юра на ходу придумал новый пункт программы, – Сент-Чарльз "антикварный" город.

* * *

На ночь глядя мы проехали еще сотню миль в обратном направлении, переночевали в маленьком отеле, а утром оказались на центральной улице Сент-Чарльза. Центр города застроен двух-трех этажными особняками 18-го и 19-го века, сохраненными до наших дней в первозданном виде. Владельцы не имеют права не то что устроить перепланировку в собственных апартаментах, дверь поменять не имеют права без согласования с местным муниципалитетом. Наше путешествие в прошлое продолжалось.

Несколько лет назад здесь купил дом один из русских олигархов, – и поселился в нем. В двадцатку самых богатых русских он не входит, но все же… Впрочем, рейтинги Forbes – штука весьма условная. Они пишут о тех персонажах, кто на людях, на виду. Но есть рыба, которая плавает глубоко и не доступна для изучения. Кто и сколько откусил, куда уволок и под каким камнем спрятал, – это вечные вопросы без ответа.

Олигархи такие ребята, которые не станут покупать недвижимость где ни попади. И если уж человек предпочел этот городок Лазурному берегу или Цюриху, значит, дело того стоило. Правда, позднее появились слухи, что домишко конфисковали по решению суда, – шутки с налогами здесь не понимают и не ценят. Среди других антикварных домов антикварного города бывшая собственность олигарха не выделяется. Только парадная дверь закрыта на замок, а окна загорожены внешними ставнями.

Над центром города витает дух старой Англии, некоторые дома в викторианском стиле. Не нужно никаких декораций, чтобы снять художественный фильм из той старой жизни. Даже желоба и трубы, по которым стекает с крыш вода, – точно такие как в девятнадцатом веке – деревянные, прямоугольные короба. Да и вода попадает не на тротуар, – упаси бог размоет мощеную брусчаткой панель, – а в деревянные бочки, откуда ее после дождя вычерпывают ведрами (вполне современными, пластиковыми).

Киношники частенько пасутся на этих улицах, используют натуральные декорации, здесь снято десятка полтора фильмов из старинной жизни. Сувенирные лавки, антикварные магазины с весьма высокими ценами и скудным выбором… В стороне на небольшой открытой эстраде молодежный самодеятельный театр показывает постановку "Джен Эйр" Шарлотты Бронте. Мальчики во фраках, девочки в старинных платьях. На соседней улице дает концерт любительский духовой оркестр.

Я бывал в этом городе в будни и в выходные, и каждый раз здесь что-то происходило: парад музыкантов, выставка раритетных машин, спектакли, концерты, шествия, вернисажи, фестивали искусств. Вечное кипение жизни. Рестораны, где приходится ждать свободного столика, кофейни, забитые народом. Автобусы с туристами, паркинги, полные машин. Куда там Ганнибалу Марка Твена, расположенному на отшибе, вдалеке от туристических троп.

* * *

Сегодня новая выставка авто, – ее проводит Клуб любителей Jaguar. Улица перегорожена, на ней выставлены в ряд большинство моделей этой машины начиная с 1935 года по сегодняшний день. Есть даже победители гонки Ле-Ман 1953-го и 1957-го годов, – звездное время для Jaguar.

Рядом на раскладных стульчиках сидят владельцы автомобилей, большинство – пенсионеры, пожилые и очень пожилые люди, для которых эта машина стала любовью на всю жизнь (конечно, речь идет о тех легендарных старых Jaguar, которые собирали по винтику, вручную, а не нынешних серийных штамповках, полюбить которые труднее, чем воспылать желанием к фонарному столбу).

Владельцы с удовольствием расскажут все, что знают о своих машинах, отроют капот и вообще поболтают за жизнь со всеми желающими. Я не увлекаюсь железом, но эта выставка даже меня не оставила равнодушным.

На ветровом стекле имя владельца и его место жительства. Один из пожилых мужчин по имени Элиот рассказал, что сам участвовал во многих европейских гонках, в том числе в знаменитом Ле-Мане. Элиот скромничал, он не просто участвовал в гонках, он их выигрывал. Перед машиной на мостовой – большие фотографии под стеклом и в рамках, сделанные более полувека назад, – молодой красавец в шортах и спортивной рубашке позирует возле этой самой машины, – и вот они призы, взятые в Европе, – весьма и весьма престижные.

– Да, машина та самая, моя подруга, она в порядке, но я уже не тот, – сказал старик. – Жизнь пролетела, как одни сутки на трассе Ле-Ман. Заезд продолжается всего двадцать четыре часа… Мало. Но это была хорошая гонка.

* * *

Родина Хэмингуэя – местечко Оук-Парк, во времена его детства – отдельный город. Теперь, когда Чикаго разросся, – не самый далекий пригород огромного мегаполиса. Сюда проложили линию метро, станция называется Harlem. Можно добраться и на машине, правда, ехать придется через не слишком безопасное черное гетто. Мы выбрали подземку, а потом пешком прогулялись несколько кварталов. Рита молчала. Юра был погружен в какие-то свои, как всегда невеселые размышления. Вопреки вечной моде, он Хемингуэя недолюбливает.

– Всю жизнь Хем играл крутого брутального мужика, но получалось фальшиво, – говорил Юра на ходу. – Злые современники поносили Хэма за то, что он слишком уж выпячивает свое мужество. И эта демонстрация кажется нарочитой, искусственной. Как тогда писали в газетах: он показывает нам искусственные волосы на груди.

– Главное не в образе человека, не в волосах на груди. Даже если они искусственные. Главное – литературное наследстве, которое он нам оставил, – возражает Рита. – Его творчество – вот, что главное.

– Хем не изобретал своего фирменного, лаконичного и мужественного стиля. Свой стиль он, как бы это помягче, – позаимствовал у другого писателя, своего современника, тоже жившего в Чикаго. У Шервуда Андерсона. Дайте кому-нибудь почитать сборники рассказов Андерсона. Только устройте так, чтобы не было возможности узнать, кто автор. И вам скажут: господи, я никогда не читал раньше эти рассказы Хемингуэя. Это его стиль, его язык.

– Может быть, наоборот? – Рите дорог образ Хэма, мужественный и сильный мужчина, пишущий о мужественных людях, она не хочет видеть в произведениях своего кумира даже слабого намека на заимствование. – Может, Андерсон первым позаимствовал.

– Сборник Андерсона "Уайнсбург, Огайо" вышел в 1919-м году, "Торжество яйца" в 1921-м году. А первый сборник рассказов Хема в 1923 году. Это без комментариев. Ладно, пусть позаимствовал. Но будь вежливым человеком, скажи: я благодарен своему учителю… Нет, он ни слова не сказал, не написал. Это плохая черта.

– Стилю Хемингуэя подражали сотни, тысячи литераторов, – парирует Рита. – И все – неудачно. Но он ни на кого не подал в суд, не стал кричать – у меня украли мой язык. Берите, если угодно. Так что, все обвинения в подражательстве – ерунда. Все искусство, от литературы, до живописи, построено на заимствованиях. А про кино уж не говорю. Посмотри фильмы Тарантино. Там все по нитке надергано из других фильмов. Или просто целиком украдено и перелатано. И что с того? Он все равно – довольно значительный режиссер.

– И все-таки Андерсону надо было воздать по заслугам. Он ведь литературный отец Хема. Разве нет? Должна же быть в жизни справедливость. Ну, хоть капля.

– Рассуждения о справедливости – достойны ребенка, – Рита глядит на Юру с жалостью.

Мы подходим к дому Хемингуэя. Возле дерева табличка: "Родной дом Эрнеста Хемингуэя, июль 1899 года. Открыто для публики". На земле небольшой бетонный треугольник с железной нашлепкой на одном из ребер и примерно такой же надписью.

Почему-то Рите это все, – табличка и памятный знак, – кажутся важными вещами, знаками самой истории, она делает фотографии. Выражение лица очень серьезное. Мне интереснее окрестные улицы, где мы только что побывали и по которым еще не ходили. Пройдитесь по ним, если будете в тех местах. (В паре кварталов отсюда есть еще и музей Хемингуэя. Там множество личных вещей, записные книжки, одежда и многое другое).

Дом семьи Хемингуэй – большой, у нас бы сказали – роскошный, – двух этажный особняк, сверху мезонин и башенка в вычурном викторианском стиле. Забора нет, от улицы дом отделяет небольшой газон. Поднимаемся на открытую веранду, стучим в дверь. Никто не открывает. Но сама мысль о том, что в дом Хэмингуэя можно вот так запросто придти, постучать в дверь и тебя пустят, – мне нравится.

Тут замечаем листок бумаги. От руки написано, что экскурсовод будет через полчаса. Подошли три японских туриста, почитали записку, но дожидаться не стали. Сделали несколько фотографий и отправились на прогулку. Мы обошли дом со всех сторон, сзади, возле гаража, видавший виды автомобиль начала 50-х без номеров, колеса полуспущены, крылья тронуты ржавчиной.

Экскурсовод вернулась раньше: это девушка лет двадцати с небольшим по имени Лайза, ну, то есть Лиза. Она открыла дверь своим ключом, пустила нас внутрь и взяла по десять долларов за экскурсию. Спрашиваю, что за машина стоит на заднем дворе.

– А, эта… Дяди Хемингуэя. Вообще-то обычно она в гараже стоит.

Такое впечатление, будто дядя отошел по каким-то делам и скоро вернется. Или сидит где-то здесь, в доме, газету читает. Еще вопрос: часто ли здесь бывают туристы из России? Оказывается, очень часто. Возможно, их здесь даже больше, чем американцев. Лиза плохо понимает этот феномен: нет такой страны, где Хема знают и любят больше, чем в России. И никто до сих пор не объяснил эту загадку.

– Хемингуэя любят в России, потому что в Испании во время Гражданской войны он воевал на стороне красных? – спрашивает Лиза.

– Он был творческим человеком и частенько ошибался, принимал не ту сторону, – ответил я. – Но это уже политика, не литература.

Дальше не стал объяснять, – должны ведь в жизни человека оставаться неразгаданные тайны. По-моему, Лиза плохо понимала природу успеха Хемингуэя и на родине, в Америке. Его творчество знала поверхностно, но на любой вопрос, касающийся этого дома, отвечала без запинки. Лиза учится на архитектора, но большую часть свободного времени, а его немного, тратит не на свидания и кино, а бесплатно отдает музею. У музея нет денег на зарплату экскурсоводам. Все держится на бесплатных помощниках, добровольцах.

Мы уже хотели начать, как вошли мужчина и женщина лет тридцати пяти. И еще слова не успели сказать, но понятно – русские. Оказалось, супруги из Москвы. Значит, права Лиза. Мы провели в этом доме час с лишком, но наши спутники вели себя так тихо, что ни разу не осмелились на вопрос, – может, языка не знали, может, вдруг оробели, – только изредка тихо-тихо перешептывались. А женщина все повторяла мужу: "Тише, Вася, тише", хотя и без этих замечаний голоса Васи лично я так и не услышал.

Не стану рассказывать о музее, – это отдельная тема. Там много занятных вещей, сохранилась колыбель классика, его детский горшок, который Лиза демонстрирует с гордостью, будто держит в руках чашу Священного Грааля.

Весь интерьер дома остался в первозданном виде. Мебель, столы, стулья, все вещи хозяев, даже книги – настоящее, не муляж. Везде чистота, в столовой на столе посуда, живые цветы – они из нашего времени. Металлическая печка на кухне не сохранилась. То есть стоит та же самая модель того же года, но все-таки "не родная".

* * *

Мы поблагодарили Лизу и ушли, чтобы всласть побродить по Оук-Парку. Здесь, на родине Хемингуэя – нас ожидало новое дежавю. Дело в том, что Оук-Парк остался, дошел до нас почти в том же первозданном виде, что и Ганнибал Марка Твена.

Никто не вел здесь масштабной застройки кварталами и микрорайонами. На своих местах те же самые дома, что стояли здесь в конце 19-го начале 20-го века. Жизнь пригорода тихая и несуетная. Мало машин, движения почти нет. Зато много вековых дубов, лип и каштанов. Некоторые особняки построены по проекту знаменитого архитектора Фрэнка Райта, открывшего в 1901 году свою студию.

Великий писатель и великий архитектор были соседями. Хемингуэй рос, слушал рассказы деда, дебютировал с первыми опусами в школьной газете, а Райт, в ту пору молодой мужчина, уже подступался к вершинам мирового признания. Стараюсь избегать высокого штиля, но скажу так, – эти люди ушли в бессмертие, теперь друг с другом соседствуют их музеи.

Мы шли по улицам, тихим и пустынным, в зелени деревьев скользила первая желтизна, но до настоящей осени еще далеко. Солнце летнее, жаркое. В голове крутились короткие рубленные фразы старины Хема: "Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок", "Мир ломает каждого, но многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломаться, он убивает", "Человека можно уничтожить, но его нельзя победить", "Хорошая улыбка лучше хорошей пулеметной очереди", "Нет такого закона, чтобы человек голодал".

Через дорогу от дома Хемингуэя, чуть наискосок слева, когда-то построили церковь. Ее Хем не застал. В сквере в двух кварталах пару лет назад открыли памятник жителям города, погибшим в двух мировых войнах. Но можно сказать, что двадцатый век прокатился по Оук-Парку и почти не оставил следа. Парочка относительно новых церквей, лавка сувениров, бакалейный магазин, военный памятник, – вот, собственно и все перемены. Не так уж много для целого столетия.

Новых домов мало (а те, что есть, выдержаны в прежнем стиле), но много открытого пространства, старых деревьев: кленов и дубов. Хемингуэй не любил Чикаго, с семьей были сложные отношения. Окончив школу, уехал в Канзас-Сити, стал газетным репортером. Судя по его воспоминаниям, и Канзас-Сити, и репортерскую работу он тоже не жаловал. Ему еще предстояло пройти длинный путь, путь к самому себе, пройти войну, и не одну, понять природу своего таланта, нащупать свою тему, обрести свой голос, звучание. Словом, стать самим собой.

Как бы там ни было, какие бы отношения не связывали Хемингуэя и его семью, – некоторое значение это имеет для историков и биографов писателя, – но не для его поклонников, мы знаем, что есть на свете город Хемингуэя. И здесь путника снова ждет дежавю: когда-то и я здесь был. Много воды утекло, потому что Хемингуэем я переболел в молодости. И вот, словно прорвался через годы и, совершив большой круг, вернулся назад.

Весь этот джаз

Мы добрались до центра города на метро, – так удобнее. Вышли на станции Монро, пересекли знаменитую известную на весь мир Мичиган авеню, – и оказались на дороге между двумя главными городскими парками Миллениум и Гранд-Парк. Здесь нет милых сердцу качелей, каруселей, колеса обозрения. Любителям такого отдыха надо пройти на пару миль до места, где в озеро вдается огромный Морской пирс. Там множество аттракционов, сувенирных магазинов, там швартуются прогулочные катера, такси и яхты, плавающие по Мичигану и по реке Чикаго. С воды на город открывается потрясающие виды.

Миллениум и Гранд-парк – это огромная зеленая заплатка на сером бетонном панцире мегаполиса. На ней – архитектурные произведения в стиле модерн и большие концертные площадки. Все они задействованы во время джазового фестиваля. Площадки выглядят по-разному, но есть нечто общее. На каждой – большая сцена, отлично оборудованная, с прекрасной акустикой, вокруг которой амфитеатром установлены кресла для зрителей.

Народ движется в одном направлении. Пахнет барбекю и курицей гриль, – дальше вдоль аллеи бесчисленное множество палаток, где торгуют едой и вином. Впереди полицейский кордон. Нас просят показать сумки. Я расстегиваю молнию. Ничего, если полицейский увидит бутылку спиртного, – к этим вещам во время фестиваля относятся снисходительно.

Рядом пара мужчин восточного типа, с бородками, в черных рубашках с длинными рукавами, на плечах тяжелые сумки. Они плохо понимают по-английски, полицейский в третий раз повторяет:

– Расстегните сумку, сэр.

Мужчины переглядываются и молчат. Рядом с каждым из них возникает парочка крепких парней, одетых в шорты, майки и тапочки. Взглянув на них, никогда не подумаешь, что это полицейские в штатском. Парни настроены очень решительно.

Кажется, еще секунда – и дело дойдет до рукопашной. Но в последний момент гости с востока, с видимой неохотой все же расстегивают свои баулы. Копаются в карманах, достают какие-то бумаги. Один их восточных гостей носит странное мя – Джафар Инжир. Полицейские тщательно досматривают сумки. Ничего опасного, – проходите.

Инжир слегка напуган, – это заметно, – но через силу улыбается.

* * *

Мы идем дальше. Юра какой-то отчужденный, замкнутый, сосредоточен на своих, видимо, невеселых мыслях, хмурится.

– Мы штопор забыли, – говорит он. – Пальцем что ли пробки внутрь пропихивать… Вот же черт. Собирались и… Самое главное забыли.

– У меня нож с собой, – отвечаю я. – Управимся.

Мы идем дальше, мимо павильонов с сувенирами и компакт дисками. Я здесь третий раз и знаю, что в последний день все сувениры можно купить за полцены. Останавливаюсь, покупаю бейсболку, кое-то из музыки, толстовку и майку. На груди эмблема фестиваля, на спине, снизу доверху – имена всех его участников и названия джазовых оркестров и ансамблей.

Фестиваль прошел более тридцати раз. Особым шиком считается придти сюда в майке двадцати или тридцати летней выдержки. С именами тех легендарных исполнителей. Кто-то из них безвременно умер. Кто-то стал суперзвездой, но не зазнался, не подхватил звездную болезнь, – это дурной тон, – и выступает здесь до сих пор.

Мы плывем в людском потоке, точно зная, что он вынесет нас именно туда, куда надо. Красивых женщин в майках без рукавов и коротких шортах так много, что на Риту почти не обращают внимания.

Слышна русская речь, родные крепкие выражения. Это не иммигранты, они давно привыкли избегать непечатных слов, – туристы. Есть случайные персонажи, они здесь первый раз. Увидели скопление народа, – завернули посмотреть и послушать. Но много настоящих меломанов, которые приезжают специально, чтобы на четыре дня окунуться в мир живого джаза самой высокой пробы.

– А нож у тебя какой? – Юра все еще хмурится. – С длинный лезвием?

– У меня перо. Выкидуха с кнопкой на ручке.

– А-а-а… Этот подойдет.

* * *

Мы никуда не торопимся. У каждого на плече чехол с раскладным стулом внутри. Стулья легкие, но большие и удобные, в подлокотниках пазы, в их можно поставить стакан или открытую бутылку. Кроме того, у меня на плече спортивная сумка, в ней запеченная курица в вощеной бумаге, бутерброды, котлеты и хлеб. Сверху покрывало, его можно расстелить на траве.

В сумке Юры еще одно покрывало бутылки вина, бумажные тарелки и пластиковые стаканчики, и еще много разных мелочей. Программа у нас обширная, длительная. Мы планируем посетить сразу два концерта. Один уже начался, точнее близок к середине. Но нас интересует исполнитель, выступающий в конце программы.

Перед эстрадой и местами для зрителей – огромная лужайка, где запросто умещается, не мешая друг другу, несколько тысяч человек. На земле установлены плазменные экраны и динамики. Не нужно спешить в зал. Садись здесь, если хочешь, – ложись на траву. И балдей. Пока свободного пространства много, – до вечера далеко. Но народ подходит без остановки.

Мы находим места в зале, садимся и слушаем оркестр этнической музыки, – это джаз, где преобладают африканские и латиноамериканские мотивы, – барабаны, кастаньеты. У меня с собой еще и сумка с фотокамерой и пара объективов. Я обещал одному музыкальному журналу, сделать небольшой репортаж о фестивале, заодно несколько снимков.

Вокруг полно репортеров. Парочку из них я знаю, вон тот, длинный и худой из "Чикаго". Толстый мужчина, среднего роста, – корреспондент "Роллинг стоун". У него на каждом боку по камере. Еще один аппарат на груди. Четвертая камера и набор объективов в рюкзаке за спиной.

Он мечется от эстрады к залу. Снимает музыкантов и кого-то из публики. Затем подходит к тому, чью фотографию только что сделал, и просит указать свое имя и подписать листок. Это разрешение на безвозмездную публикацию твоей фотографии в журнале. Чтобы человек не имел материальных претензий к изданию, не требовал гонорара.

– Я хочу пиццы, – говорит Рита.

– У нас полные сумки еды, – мне не хочется вставать и уходить. – Могу предложить куриную ножку. Или котлету с кетчупом.

– Сам ее ешь. Я хочу пиццы.

Миша ничего не слышит. Моей выкидухой он сосредоточено ковыряет пробку. Покупать здесь вино по семь долларов за бокал (это цена в магазине обычной бутылки красного или белого калифорнийского), – дорогое удовольствие. Поэтому мы, люди опытные, пришли со своим горючим. Полицейских в зале не видно, да и никто из них не обратил бы внимания на подобные мелочи. Ну, выпивают люди, – праздник же, как тут не усугубить.

Только один раз попался на глаза полицейский в штатском. Это мужчина лет пятидесяти пяти, среднего сложения с седыми пышными усами. Сидя в кресле, он держит на коленях спортивную сумочку, на ней газета, свернутая трубочкой. Человек вроде бы дремлет. Поза расслабленная, глаза закрыты, ноги поджаты. По виду скромно одетый клерк, пришел послушать музыку, но перестарался с пивом или вином, – и теперь отдыхает. Если присмотреться, заметишь, что правая штанина приподнялась. На щиколотке – кобура с револьвером, какие носят полисмены.

Мы быстро уничтожаем первую бутылку. На этот раз в туалет уходит Юра. Он возвращается обратно и делится наблюдением (месяц назад он туристом побывал в Париже).

– В отличие от французских, здешние общественные туалеты – чистые, – говорит он и принимается ковырять вторую бутылку. – К тому же они – бесплатные.

Рите не сидится, хочется покапризничать:

– Где моя пицца?

Приходится идти обратно, окунаться в человеческое море. Здесь нельзя купить гамбургер или стакан вина за наличные или по банковской карте. Сначала надо обзавестись талонами, – каждый по 50 центов. И рассчитываться с продавцами уже не живыми деньгами, а этими самыми бумажками. Таким образом городские власти пресекают возможные злоупотребления с наличностью.

Очередей не заметно, – палаток много. Покупаю талонов на двадцать долларов, беру пиццу и возвращаюсь назад. Делаю несколько фотографий музыкантов (у них разрешение на публикацию фотографии подписывать не надо, музыканты – люди публичные).

* * *

Мы поднимаемся и уходим. На поляне перед огромной плазменной панелью раскладываем стульчики. Но мне сидеть не хочется, я расстилаю на траве покрывало. Рядом со мной на траве какой-то парень лет двадцати восьми. У него два объемистых альбома. Он слушает музыку, и перебирает рисунки в альбомах.

Мы перебрасываемся несколькими фразами. Парня зовут Стивеном. Он художник на вольных хлебах, рисует шаржи на политические, бытовые темы и комиксы для ежедневных газет. Стив несколько раз бывал в России, у него в Москве и Питере есть друзья. Последние пару лет пытается штурмовать со своими комиксами центральные газеты в Нью-Йорке и Вашингтоне, но дела идут не блестяще.

– С шаржами все неплохо, они худо-бедно продаются, – говорит Стив. – А вот комиксы покупают редко. Опубликовали пилотный проект моего последнего комикса. И на этом остановка.

– Не волнуйся. У тебя все впереди.

Действительно, больших художников, например, авторов комиксов "Хранители" (хорошо известен одноименный фильм), тоже не сразу принимали и признавали.

– Это – да, – улыбается Стив. – Но лучше бы поскорее… Иначе до большой славы я не доживу. Умру от недоедания.

Я наливаю новому знакомому вина, протягиваю бутерброд. Стивен живет в Вашингтоне, сюда приезжает уже четвертый год. Останавливается в одной из гостинец на окраине. Джаз для него – все равно что воздух. Это и развлечение, и любовь, и работа для души, и кладезь вдохновения… Словом – все.

* * *

Юра закусывает вино бутербродами и рассказывает Рите о сегодняшнем мероприятии.

Джазовый фестиваль в Чикаго, – крупнейшее музыкальное событие осени, идет с первого четверга сентября по воскресенье. Концерты каждый день начинаются в десять утра и продолжаются до вечера. Выступают многие десятки исполнителей, от любительских коллективов, весьма крепких, до самых известных оркестров, ансамблей, вокалистов.

Под джаз отданы все городские площадки. Утром и днем это, как правило, закрытые концертные залы. По вечерам – самые крупные открытые площадки в центре, – Миллениум и Гранд-парке. Представлены все направления этой музыки, от соул до этнической музыки. Это настоящее пиршество для гурманов, – а входных билетов нет. Приходи, кто хочет. Форма одежды свободная. Сойдут шорты, линялая майка и резиновые тапочки.

Певцы и музыканты, даже самые востребованные, популярные, многократные лауреаты Греми, – работают бесплатно. Самые именитые, самые звездные, – их здесь называют специальными гостями, – исполняют не две-три композиции, а дают концерт, как правило полутора или двухчасовой. Выступают в последние два дня фестиваля, по вечерам на главных площадках.

Концерт заканчивается, мы идем к другой эстраде, что в Гранд-парке. Здесь такая же поляна с подстриженной травой, расставлена акустика, плазменные мониторы. Народ устраивается капитально. Приходят с переносными грилями, мясом для барбекю и пивом. Нас ждет шесть часов прекрасной музыки. Это последний концерт, выступают лучшие из лучших, всемирно известные музыканты и вокалисты, лауреаты Греми.

* * *

Стив расположился рядом. Пока музыканты берут перерыв, он разрешает мне полистать папку с комиксами «Нападение Двухпупкового» о похождениях пугающего персонажа – живого воплощения зла. Это огромный мускулистый мужчина со свирепой небритой рожей по имени Двухпупковый. Он родился с генетическими отклонения, – отсюда огромный рост, шесть пальцев на руках и ногах, два пупка, страшный жестокий нрав.

Ему противостоит полицейский оперативник Джон Браун, обычный человек, семейный, лет сорока, внешне не слишком выразительный, – средний американец. Кроме Двухпупкового Браун разбирается с бандой грабителей и убийц, терроризирующих город. Надо сказать, внешность обманчива: полицейский оказывается парнем не промах, крутым и смертоносным. Бандитов он передушил и перестрелял, Двухпупкового отправил в тюрьму до скончания века.

Во второй папке продолжение комикса: "Двухпупковый снова нападает". Сбежав из тюрьмы, этот неистовый злодей набирает в банду отпетых уголовников и принимается за старое. Но и Браун не дремлет: и опять трещат челюсти плохих парней. Забористые рисунки.

– Двухпукового в журналах не берут, – пожаловался Стивен. – Говорят: жестокости многовато. Им нужно что-нибудь для девочек 12 – 14-и лет. Про медвежонка Урчу или зайчонка Тоби. Урча уходит от девочки, он обижается на нее за то, что мало с ним играет. А девочка его ищет. Находит, и они месте играют. Вот такой захватывающий сюжет.

– Мне твой Двухпупковый, честно говоря, тоже не по нутру. Какой-то он… Мерзкий, отвратительный. Ему человека убить, – как плюнуть… Понимаешь: нельзя убивать направо и налево, нельзя лить человеческую кровь как воду…

Может быть, я говорю слишком громко или как-то по-особому выразительно, экспрессивно, но к моим словам прислушивается полная женщина, сидящая рядом на раскладном стуле. Но я так захвачен своими рассуждениями, что не обращаю на нее внимания. Женщина продолжает коситься на меня, поворачивается к своим подругам, что-то им шепчет. Чтобы открыть бутылку, достаю нож, нажимаю кнопку. Щелкает пружина, выскакивает лезвие. Женщина вздрагивает, отодвигает стул подальше. Я наливаю вина Стиву, потом себе.

Меня занесло не туда: в назидательную колею, из нее трудно вылезти. И дальше я двигаюсь по накатанной дорожке.

– Не надоело тебе, Стив, лить людскую кровь? – я облизываю лезвие ножа. – Ты должен сказать себе: все, больше ни одного убийства, ни единой капли крови. Я становлюсь гуманистом. Скажи, ты сможешь так поступить?

– Не знаю, – тянет Стив. – Не могу ручаться.

– Да… Не надо убивать людей. А если убиваешь, делай это выразительно… Со вкусом. Понимаешь, о чем я?

Стив кивает. Я выражаюсь фигурально, иносказательно. Но соседка, кажется, толкует мои слова буквально. Косится на меня взглядом испуганной лошади, на лице страх. Рука, лежащая на подлокотнике стула, дрожит.

– Ну, если убиваешь, – стреляй, а не руби тесаком, – продолжаю я. – Так меньше крови.

Женщина откидывается на мягкую спинку стула, закрывает глаза, хватается за сердце. Но я не обращаю на нее внимания. Тема назидательности, овладевшая мной, еще не отпустила. Наливаю стакан вина и говорю себе, что это – последний. Не хочется заходить слишком далеко.

– Но ты ведь тоже людей убиваешь, – Стив, разумеется, имеет в виду мои книги. – Разве нет?

– Убиваю. Но знаю меру…

Женщина побледнела, она запрокидывает голову назад, дышит тяжело. И держится за сердце.

* * *

Неожиданно я вздрагиваю. Тот полицейский в штатском с кобурой на щиколотке, на которого я видел на первом концерте, оказался рядом. Сидит себе на травке, закрыв ноги пледом, делает вид, что дремлет, а сам прислушивается. Этот тип всегда притворяется спящим. Интересно, он случайно здесь оказался или…

Полицейский, не открывая глаз, шарит рукой под пледом, наверное, пистолет вынимает. А что, возьмет и пальнет. Может быть, он сначала стреляет, а затем все остальное: протокол пишет, вызывает "скорую". Случаям, когда полицейские убивают невинных людей – счета нет. На судебном разбирательстве скажет: самооборона, рядом с телом убитого русского литератора был найден кнопочный нож, – холодное оружие.

Полицейский имеет право стрелять в человека, вооруженного ножом, если видит угрозу своей жизни. Он будет действовать в строгом соответствии с законом. Положит на травку двумя выстрелами. Впрочем, тут принято всаживать в злоумышленника сразу всю обойму. На всякий случай, чтобы уже никогда не поднялся.

* * *

От этих мыслей я трезвею. Процесс проходит как-то удивительно быстро, стремительно. Буквально за две-три минуты, – и я как стеклышко. Такие чудеса. Скорее закрываю нож, и прячу его от греха подальше. Голова ясная… Теперь стараюсь следить за речью.

– Попробуй рисовать для девочек, – говорю я. – Ну, кто-то должен этим заниматься.

– Но не я. Война со злом – это вечная тема.

– А почему твой положительный герой, этот полицейский, такой невыразительный человек? И действует в одиночку?

– Герой должен быть обыкновенным парнем. Чтобы читатель мог сказать: если у него получилось победить злодея, значит, и я кое-что смогу сделать в этой жизни. А почему он один… Ну, Америка сильна индивидуализмом. Это стиль нашей страны. Вспомни нашу поговорку: "Один – это уже армия". У вас, русских все наоборот. Развит дух общины. И поговорка: "Один в поле – не воин".

– Кстати, я заметил, что в американских комиксах и русских народных сказках много общего…

– Точно. И у вас, и у нас главный герой – это середняк. Простой парень Иван дурак, который на деле оказывается совсем не глупым, даже наоборот. И с комиксами – та же история. Волею случая какой-нибудь парень обретает фантастическую силу: Супермен, Человек-паук, Халк и так далее. Получив силу, начинает борьбу со злом. Схватка жестокая, упорная, но добро побеждает. Это вечная тема, которая всегда будоражит воображение и вдохновляет на подвиги. Ваши сказки сочинял народ, то есть коллектив. А комиксы – художники индивидуалисты. Вроде меня. Так-то.

Начинается концерт, беседа обрывается.

Я не заметил, как полицейский в штатском исчез. И женщины, собрав свои стульчики, тоже ретировались. Мы со Стивом вспоминаем, зачем сюда пришли и переключаемся на музыку.

* * *

Сегодня юбилей старейшего саксофониста (имя опускаю) фестиваля, патриарха джаза. Маэстро в сопровождении оркестра выдал полуторачасовую программу. Он был одет в потертые джинсы, спортивный пиджак в крупную 6клетку, на глаза надвинута кепка шестиклинка. Последние две композиции исполнил на «бис».

На сцене появляется высокая тележка, на ней громоздится торт. Его режут на куски, но съедают за кулисами. Задерживаться на эстраде не принято, даже по случаю юбилея, даже если публика ревет от восторга. График плотный, своего выхода ждут другие музыканты.

Вообще на последний день выпало сразу два юбилея. Чуть позже чествовали джазового вокалиста, обладателя Греми, золотых и платиновых дисков. Одетый в смокинг, белую сорочку и бабочку, он был очень элегантен, порхал по сцене, словно скинул лет сорок, и пел лучше, чем в молодые годы.

Удивительно: в этот день музыкант приехал на фестиваль, а не просидел за столом с друзьями и родственниками, – отработал бесплатный целый концерт, – и был так рад, так поражен вниманием и добрым приемом публики, что плакал. Он кланялся зрителям, а на глазах блестели слезы счастья. Я уже писал, что американцы хлопают артистам мало, скупо. Но здесь была овация, грохот аплодисментов, слышный на небесах.

Мы остаемся в парке до ночи. Это зрелище футуристическое. Темнота, звезды. С двух сторон парк обступают светящиеся громадины небоскребов. Плюс музыка. А по соседству через дорогу, хороший магазин, где представлены все комиксы, что издают в Америке. Соблазнительно.

Вы хотите приехать на фестиваль?

Балерина в валенках

Утром позвонил друг юности Николай, начал разговор о разных пустяковых мелочах: как и что. И вдруг выпалил, что он находится в Нью-Йорке вместе с семьей, а завтра вылетает в Чикаго. Никогда не был в этом городе, хорошо бы посмотреть на него, чисто из любопытства. Но сначала надо решить: заказывать номер в гостинице или можно остановиться на три ночи у меня.

Ответил, что буду рад принять гостей, зачем на гостиницу тратиться (для Коли гостиничная плата не аргумент, он человек богатый, даже по здешним понятиям). В моей квартире мы прекрасно устроимся, – жена уехала в Москву. У Коли с супругой Валей будет отдельная спальня, отдельный туалет с ванной, а Максим ляжет в столовой на диване. Я рассказал о Рите, о ее пропавшей тетке, о наших странствиях… Рита живет в гостинице, в центре, так что, она не помешает.

И еще: у меня пока остановился друг из Сент-Луиса некий Юра, бывший администратор областной филармонии, Заслуженный работник искусств России, ныне профессиональный выгульщик собак, но завтра он съезжает. Приношу извинения, – в квартире попахивает псиной.

– Это ничего. Главное, чтобы кошками не пахло, – ответил Коля. – А с Ритой мы походим по городу. Кстати, для тебя привез прекрасный подарок из Москвы.

– Водку что ли?

– Как догадался? – радости поубавилось.

– Не ты первый. Все почему-то водку везут. Словно сговорились.

– А что еще взрослому человеку привезти? Тем более писателю?

– Конечно, конечно… Кроме водки – нечего.

– Значит, мы приезжаем? – прокричал Коля, хотя слышно было очень хорошо.

– Приезжайте, – проорал я.

Не отходя от телефона, набрал номер театра, спросил, есть ли три билета на вечер. Билеты были, я заказал и оплатил. Дело в том, что дописав пьесу "Сломанный забор", Рита почувствовала себя настоящим драматургом. Теперь ее переполняли новые задумки и планы. Рите хотелось понять: что представляет собой здешний современный театр.

Не те богатые и успешные бродвейские музыкальные и драматические театры, где показывают пьесы всемирно известных авторов, а обычный современный театр, не самый богатый и не самый бедный, не самый известный, но и не последний, куда может пробиться со своей пьесой начинающий драматург, где можно поставить "Сломанный забор". Выслушав советы знающих людей, я нашел такое место без труда (намерено опускаю название). И вот теперь повезло с билетами.

* * *

Вечер выдался довольно холодный, дождливый, мы оставили машину на общественной стоянке. Собственную стоянку театры, даже коммерчески успешные, часто предложить не могут, – это дополнительные расходы, и немалые.

Юра шел впереди, под руку с Ритой.

– Я знаю этот театр, – говорил он. – Никаких декораций. Все построено на условностях, доверено воображению зрителя. В советские времена таких театров в Москве почти не было, ну, кроме Таганки Любимова. Туда водили иностранцев, подышать либеральным воздухом. Сейчас таких площадок очень много. И здесь и там. Но общий уровень все-таки выше здесь.

– Почему так: разве в России перевелись таланты?

– Талантов хватает. Но что такое талант без дисциплины? Пустое место. Спросите любого московского режиссера, с чего начинается рабочий день? Сразу подходят артисты. И пошло: а можно я уйду раньше, у меня ребеночек заболел… Здесь этого нет. Кроме того, здесь не пьют.

Прогулявшись по улице, мы оказались возле трехэтажного дома красного кирпича, построенного в начале прошлого века. Снаружи две витрины, за которыми полинявшие афиши и манекены в старинных костюмах, между витринами красная дверь с истертой латунной ручкой. Внутри что-то вроде большой комнаты, в ней задерживаться не следует. Зрители поднимаются по высокой крутой лестнице, сразу на третий этаж.

Здесь наверху, что редкость в театре, есть что-то вроде гардероба, иди и вешай плащ на гвоздь, вбитый в стену. Документы и деньги лучше в карманах не оставлять. Подходим к письменному столу, называем имена, – билеты ведь заказывал по телефону, – получаем на руки три клочка бумаги, по которым пускают в фойе, довольно просторный зал с приглушенным светом, где по стенам развешаны картины модерновых художников.

Мы пришли минут за сорок до начала: в фойе играют живую музыку, можно выпить, – сколько влезет, – красного и белого вина. Правда, я не заметил, чтобы кто-то из зрителей злоупотребил, проявив по части выпивки большое усердие. Еще здесь можно неплохо перекусить. Закуска, выпивка и музыка входят в стоимость билетов, а билеты по здешним меркам недешевые, – 50 долларов. Что ж, путь к сердцу зрителей иногда лежит через желудок. Мы подошли к стойке, получили по бокалу вина.

В центре столы, где на больших блюдах разложена закуска. Мы выбрали по куску пиццы и поджаренные куриные крылышки. Тарелки – бумажные, а вот бокалы под вино – из стекла, на тонких ножка. И это правильно: когда пьешь из бумажного стаканчика, чувствуешь вкус бумаги, но не вина. Юра сегодня истязал себя диетой, чтобы не набрать лишние полфунта. Поэтому мы жевали, а он нас просвещал:

– В фильме "Берегись автомобиля" герой Евстигнеева, режиссер народного театра говорит примерно следующее: есть мнение, что народные театры вскоре вытеснят театры профессиональные. Артист, не получающий зарплаты, будет играть с бОльшим вдохновением. Артист должен где-то работать, а не болтаться в театре. Зрители смеялись, – вроде бы это шутка. Но герой Евстигнеева оказался пророком.

– В каком смысле? – Рита была заинтригована.

– Народные театры вытесняют профессиональные. Любитель побеждает профи. Большинство артистов, которых мы сегодня увидим, где-то работает помимо театра. Банковские клерки, официанты, водители автобусов… Конечно, здесь тоже платят какие-то деньги. Но на них не проживешь. Например, в этом спектакле заняты тридцать артистов. Поэтому приходится работать днем, а вечером – театр.

На эстраде три музыканта, – барабанщик, саксофонист и контрабасист, – исполняли мелодии в стиле блюз. Фойе быстро заполнилось публикой, которая очень быстро освоилась, разогрелась и приступила к танцам. Так уж заведено, что здешний зритель долго не раскачивается: пришли веселиться, значит, надо веселиться, а не болтать, не грустить и не накачиваться вином.

Юра рискнул пригласить Риту на танец и, кажется, был очень неплох. Уверенно вел партнершу и вообще владел инициативой. Я тоже не терял время зря. Еще повторил вино, а заодно выпил пару больших стаканов кофе, – ароматного и крепкого. Термосы с ним стояли на столике у стены, – бери, наливай.

Вообще эта действо в фойе, – выпивка, закуска и танцы под живую музыку, – не просто тусовка, а часть спектакля, можно сказать, первое действие. Режиссер (знакомство с ним меня еще ждало впереди) говорит зрителю: пьеса на современном материале, она о нас с вам, о простых горожанах, о жизни, и ситуациях, в которые мы попадаем каждый день. Смешных, серьезных иногда трагических…

* * *

Театральных подмостков, то есть сцены в зрительном зале не было. Артисты играли на полу, а с трех сторон их окружали алюминиевые скамейки, установленные одна над другой, ярусами. Садись куда хочешь, отовсюду хорошо видно. Каждый ряд ниже верхнего ряда примерно на фут. Мы забираемся повыше, садимся посередине.

Зрителей набралось сотни полторы или чуть больше. Все места на скамейках заняты. Спектакль – это дюжина скетчей, каждый со своим сюжетом, смешным или грустным, даже трагичным, продолжительностью минут на двенадцать, соединенных сквозными героями. Время от времени скетчи обновляют, вместо старых появляются новые, по прошествии некоторого времени получается совершенно новый спектакль под старым названием.

Артисты выглядели свежими и бодрыми, они не были похожи на людей, отстоявших смену у шлифовального станка, за кассой в супермаркете или за прилавком в "Макдональдсе" (работники закусочных быстрого обслуживания и кассирши из супермаркетов после работы – чуть живые).

Все шло забавно и весело. Но минут через двадцать я заерзал на скамье, ощутив неудобство: было выпито слишком много вина или кофе. Надо было сразу садиться внизу, ближе к дверям. Я подумал, что прямо сейчас, во время спектакля, придется пробираться вдоль ряда, спускаться вниз и оказываться посредине театрального действа, по существу, – на сцене. Другой дороги не было. Юра, виноват. Занятый танцами и светской беседой с Ритой, он забыл об этом предупредить. И сели мы посередине скамьи, – тоже неудобство, долго до ступеней пробираться.

Преодолевая смущение, я поднялся, спустился вниз, из полумрака зала, на сценическую площадку. Оказался в свете ярких софитов, режущих глаза, на несколько секунд словно ослеп, потерял ориентировку, пошел куда-то не туда, вернулся, снова оказался в центре действия. Наконец, вышел из зала.

Впрочем, найти туалет – оказалось нелегким делом. Вход в фойе был закрыт, я толкнул другую дверь, затем попал на узкую служебную лестницу, спиралью уходящую вниз, долго блуждал по каким-то полутемным коридорам, не встретив ни одной живой души, прошелся по всему необитаемому второму этажу. Оказался на первом, толкнул дверь и вышел на задний двор.

Шел дождь. Я грешным делом подумал, что можно и здесь… Но место открытое, хорошо освещенное, у окна напротив стоит женщина, смотрит вниз, на меня. Я поднял руку и помахал женщине. Она помахала в ответ.

* * *

Чертыхнувшись, поднялся на второй этаж, и где-то в дальнем закоулке, темном аппендиците, натолкнулся на дверь мужского туалета. Это был не тот туалет, не для зрителей, а для сотрудников. Так было написано на двери. И я воспользовался им. Возвращаясь, поднялся наверх, но по другой лестнице. Почему-то очутился не там, откуда пришел, а в гримерной, большой общей комнате с тусклыми зеркалами на стенах, перегороженной надвое матерчатыми ширмами.

Здесь не было отдельных комнат. На одной половине переодевались женщины, на другой мужчины. Разумеется, по закону подлости я оказался на женской половине, среди полуголых девушек. Одна, насколько я помню, была в балетной юбочке и балетной пачке, спущенной с плеч. На ногах вместо пуантов, войлочные валенки до колен, какие в холода носят где-нибудь в русской глубинке. Я догадался, что валенки – театральный реквизит, так положено по пьесе.

Балерина в валенках отступила в темноту, закрывая руками обнаженную грудь. Я пробормотал извинения. Она, обращаясь к кому-то, громко прокричала:

– Можно сделать так, чтобы этот человек здесь больше не ходил? Работать невозможно.

Возник переполох, но небольшой. Артисты, видимо, привыкли время от времени сталкиваться со зрителями, заблудившихся в поисках туалета.

– Извините, – повторил я и, попятившись, едва не уронил ширму.

Из гримерной пришлось снова выходить на сцену, на свет софитов, причем в самый напряженный момент (главный герой этой интермедии из-за неразделенной любви как раз решил покончить жизнь самоубийством и, сидя у стола, с мрачным видом намыливал веревку). Зал встретил мое появление одобрительным гулом. Я снова поднялся наверх, протиснулся по ряду на свое место.

– Ты нарочно что ли? – сверкнула взглядом Рита.

Юра нахмурился и промолчал. Я смотрел на артистов, стараясь уследить за ходом пьесы. Через десять минут начал проклинать себя за то, что слишком увлекся кофе.

С одной стороны, – ничего стыдного здесь нет, – естественная потребность. С другой стороны, бегать из зрительно зала в туалет каждые пятнадцать минут, причем бегать через сцену, где играют артисты, – как-то неловко. Я поднялся и стал протискиваться по ряду к ступеням. Быстро спустился, проскочил сцену.

* * *

В полумраке, сколько не тыркался по углам, не нашел двери на винтовую лестницу. Но дверь в фойе на этот раз оказалась открытой. Я вошел в зал, где еще недавно играла музыка и танцевали люди. Сейчас здесь не было ни души, – и полумрак. Только два настенных светильника едва теплились. Не видно ни табличек, ни дверей, ведущих в туалет.

Я прошел через фойе, затем миновал темный узкий коридор, где по стенам в рамках были развешаны старые афиши. И оказался возле вешалки. Остановился и посмотрел на пестрый ряд плащей и пальто, висящих вдоль стены. Никого. И тишина полная, такая, что в ушах звенит, даже гул улицы сюда не проникает. Ясно: дом с толстыми кирпичными стенами, – умели раньше строить, не то что сейчас.

Интересно, а где мой плащ? Что-то его не видно. Завесили что ли? Кажется, я оставлял его где-то посередине. Шагнув вперед, стал перебирать навешанную одежду.

– Вы что-то ищете, сэр? – мужской голос заставил меня вздрогнуть.

Из темноты материализовался мужчина среднего роста в синем двубортном пиджаке с блестящими пуговицами. Густые волосы с проседью зачесаны назад, массивные очки с толстыми стеклами, седая бородка.

– Нет. Я просто проходил мимо… И решил посмотреть, где мой плащ.

– Вы хотите уйти?

– Не хочу, я просто искал плащ, – сказал я. – А вы кто?

– Я режиссер этого театра.

– А, значит, это ваш спектакль? Поздравляю. Очень интересный.

– Интересный? – переспросил человек, кажется, он мне не поверил. – Если спектакль интересный, почему же вы здесь, а не в зале?

Я не стал вступать в спор. Шагнул к лестнице и спустился вниз, чувствуя спиной тяжелый взгляд. Кажется, этот тип решил, что я, воспользовавшись удобным моментом, хочу покопаться в чужих карманах или увести пару плащей и пальто. Я поблуждал на первом этаже, никого не встретил, туалета не нашел. И вынужден был вернуться, снова поднялся по лестнице.

* * *

Человек с бородкой по-прежнему стоял возле гардероба и подозрительно пялился на меня, словно хотел сказать: проваливай, ворюга, сегодня тебе здесь ничего не обломится. Но спросил о другом:

– Скажите, что вы ищете?

Пришлось объясниться, режиссер провел меня каким-то потайным ходом к служебному туалету, в котором я уже был. И подождал за дверью. Когда я вышел, молча взял под локоть, довел до зрительного зала. Рука ухватистая, сильная, не вырвешься. Все-таки этот мужик слишком подозрительный. Наверное, в театре кражи – это обычное дело. Каждый день что-нибудь воруют. Зрители предъявляют претензии режиссеру. А гардеробщика нет, – скудные финансы не позволяют его нанять.

Вот режиссер и бродил возле раздевалки во время спектакля. Пытался, как говорят в уголовной среде, "взять меня на кармане" словно кого-то воришку, но не удалось.

Ну, инцидент был исчерпан. Я вернулся на место. Рита в мою сторону даже не посмотрела, Юра плотно сжал губы и молча покачал головой. Меня хватило еще на двадцать минут…

Я снова встал и пошел вниз, на сцену. Протолкался между артистов. И в фойе нос к носу столкнулся с режиссером. Он затаился в темноте и, кажется, караулил, ждал моего появления. После короткого объяснения снова схватил меня под локоть, намертво вцепился, довел до туалета и ждал в коридоре.

Самого спектакля я не оценил, – был слишком утомлен блужданием по темным закоулкам театра и объяснениями с режиссером. К моменту моего последнего похода в туалет зрители почти перестали обращать на меня внимание, может быть, решили, что я артист, участник массовки. Переодетый зрителем, сижу в зале, иногда поднимаюсь и ходжу взад-вперед, из зала на сцену и обратно, выполняя какую-то режиссерскую установку. И черт с ними, пусть так и думают. Рита и Юра решили, что я это делаю специально, хохмы ради, – и обиделись.

* * *

Мы остановились возле ресторана, надо было перекусить. Посетителей кроме нас не оказалось. Подошла молоденькая официантка, сказала, что они через час закрываются, из горячего остались только тефтели. А на гарнир можно макароны или картошку. Тефтелей не хотелось, но перемещаться в другой ресторан хотелось и того меньше.

– И здесь нам не повезло, – сказал Юра.

Он немного помолчал и выдал расширенную рецензию на спектакль, который только что посмотрели. У меня впечатлений было не так много. Из всего увиденного я лучше всего запомнил балерину в валенках и разъяренное лицо режиссера. Вообще эта балерина была симпатичной девушкой… Я пересказал все, что со мной произошло, пока Рита и Юра наслаждались постановкой, а заодно я вспомнил пару историй, связанных с театром.

– В юные и молодые годы у меня был фантастический, возможно, самый крутой в Москве, блат по части тетра. Я мог назвать любой спектакль в любом театре – и через неделю получал билеты на самые лучшие места. Так получилось, – невероятно, но факт. Первый раз пришел в театр на Таганке на "Гамлета", когда учился в шестом классе. Привел приятеля, мы были в штанах, из которых выросли, в синих школьных курточках. В кармане лежали билеты с волшебным красным штемпелем. Не представлял, что такой штемпель существует в природе.

Тогда я еще не знал, что Юрий Любимов присутствует на всех спектаклях. Он стоял в конце прохода, в последнем ряду и иногда оттуда давал знаки актерам, мигая карманным фонариком. И в тот день Любимов присутствовал на спектакле, ждал очень важных гостей. Он заранее предупредил всех артистов, мол, придут большие люди (это я узнал задним числом), от которых многое зависит. Они запросто могут закрыть спектакль, если что-то не понравится, или, наоборот, могут оказать театру какую-то важную услугу. Короче, надо играть с полной отдачей. Очень постараться.

А мы с приятелем стоим возле сцены. Напротив нас у белой отштукатуренной стены сидит Высоцкий с гитарой и перебирает струны. А мы стоим, смотрим на него и узнать не можем. В жизни он сильно отличался от своего киношного образа. Поэтому его часто не только на улице, но и в театре зрители не узнавали. Это первый раз, когда я его увидел.

А Юрий Петрович стоит в конце ряда и нервничает. Ждет важных гостей, а их нет. Уже свет начинает гаснуть… А два идиота школьника стоят у сцены и показывают пальцем на Высоцкого. Ну, мы с приятелем занимаем свои места. А Любимов понимает, что большие люди не придут. Вместо них явились вот эти самые школьники, – мы заняли те самые места для дорогих гостей.

В антракте Любимов подошел к нам, постоял, хотел о чем-то спросить, но не спросил, ушел. Он был очень расстроен, что те люди не пришли. Лицо красное, злое. Как у того режиссера, который сегодня пытался поймать меня на карманной краже.

– А что за штемпель стоял в твоем билете? – спросила Рита.

– "Для министра культуры и его супруги". Большой красный штемпель.

– В то время на Таганку ходили лучшие люди страны, – сказала Рита. – Писатели, философы, вольнодумцы, борцы с системой. Я читала в воспоминаниях Аллы Демидовой, что если посадить в тюрьму всю публику, что посещала Таганку в течении года, за решеткой окажутся лучшие люди страны. Цвет нации.

– Сейчас многие выдают желаемое за действительное. Если бы пересажали публику с Таганки, за решеткой оказались бы не вольнодумцы, а партийная и советская номенклатура. Сановники от КПСС и правительства. Может, два-три диссидента за компанию, но не больше. Билеты распределяли через ЦК и аппараты министерств и ведомств. Для своих людей, которые ходили в основном на Высоцкого посмотреть. И еще среди работников посольств. Показать иностранцам, что Любимову не запрещают работать. Десяток билетов на галерку продавали через кассу.

Мы поужинали тефтелями, которые оказались вполне съедобными, и стали собираться.

– Дружище, ты в туалет не хочешь? – спросил Юра, когда мы выходили. – А то вдруг в машине прихватит…

– Спасибо за заботу, – проворчал я. – Ты ведь знал там в театре, что я накачался вином и кофе. И все-таки завел нас на самую верхотуру. Друг называется…

Получаем права

Утром я едва успел проводить до центрального вокзала Юру и вернуться назад, как появился Николай с семейством. Они осмотрели мою квартиру и в восторг не пришли, кажется, готовы были подхватить чемоданы и переехать в гостиницу, но, пошептавшись на кухне, все же остались, хотя и с заметной неохотой. Наверное, не захотели меня обидеть.

Коля объявил жене, что за шмотками по магазинам больше не пойдет, – хватит тех похождений, что были в Нью-Йорке. Хоть убей, никаких сил не осталось. Пусть сама бегает по распродажам, если нравится. Валя ответила, – одной лучше: половина времени уходит, чтобы разыскать в торговом центре мужа, который постоянно где-то теряется. Она вызвала такси и уехала. Проводив жену, Коля объявил, что сегодня нас ждут важные дела: надо купить приличную машину. Залез в интернет и вместе с сыном долго шарил по разным автомобильным сайтам, делая пометки в блокноте.

В числе прочего Коля занимался строительством коттеджей в разных регионах России. А где строительство – там землеотвод. А где землеотвод, там, сами понимаете, надо подмазать, иначе не отведут землю, – тогда строительство встанет. Короче, Коле иногда приходилось дарить людям ценные подарки. Ради благого дела: чтобы рабочие не простаивали, а граждане вселялись в новое жилье.

Он завел близкую дружбу с одним крупным чиновником, жена которого была помешана на автомобилях. Да, деньгами и "Ролексами" давно никого не удивишь… А вот приличная машина, – это вариант.

Поскольку Коля оказался по эту сторону океана, грех было не воспользоваться случаем и не купить той женщине что-нибудь очень симпатичное на четырех колесах. Что-то стильное и относительно недорогое. Решить эту проблему в России, – модная машина за умеренную цену, – весьма затруднительно. Все, что модно, стоит дорого. А все, что недорого, – дарить стыдно. Особенно жене нужного человека, способного в два счета устроить землеотвод.

Здесь эта проблема – покупка недорогой, но престижной машины, – решается проще, чем на родине. Коля подумал и сказал, что на подарок, он, пожалуй, готов пожертвовать сто – сто десять тысяч долларов, – но это потолок. Он прибеднялся, потому что плох тот бизнесмен, который не прибедняется. Масштабы Колиного бизнеса позволяли делать еще и не такие подарки, но разбрасываться деньгами он не привык.

* * *

Давать советы я не пытался, – недостаточно компетентен в этом вопросе, – поэтому попросил своего приятеля, в прошлом автомобильного дилера, Михаила Савченко приехать и как-то помочь в выборе. Миша появился через полчаса и сходу выдал десять вариантов. Коле понравилась идея: Maserati в базовой комплектации по цене 67 тысяч долларов плюс семипроцентный налог с продаж.

– Модель Maserati Ghibli – почти точная копия Masetati Quattroporte S Q4, – объяснил Миша. – У одной под капотом 345 лошадей, у другой 404. Ну, какая разница? Кузов тот же, а цена почти вдове меньше. Машина стильная. По мне, так она не хуже хваленого Mercedes AMG Coupe. Мощный спортивный седан, очень современный. Разгоняется до сотни всего…

– Господи… Эта корова ни черта в машинах не понимает, – поморщился Коля. – И какая ей разница, за сколько секунд тачка разгоняется? Никакой. Все равно по Москве не ездишь, – только часами в пробках стоишь. А я немного денег сэкономлю.

Тут я неудачно вступил:

– Но перевозка, плюс таможенные пошлины…

– Перевозка недорогая, – ответил Коля. – И не забывай, что я бизнесмен. Какой нормальный бизнесмен будет платить эту пошлину? Если ты платишь пошлину, значит, ты вообще никакой не бизнесмен. Одно название.

Логика была безупречной, поэтому я спорить не стал. Кстати, Коля занимал ту же позицию, когда вопрос касался налогов. Или благотворительности. И даже женщин. Его кредо: бизнесмен не должен платить ни одной лишней копейки. Из правила существовали исключения, подтверждавшие правило. Мы поехали к дилеру, посмотрели машину, покатались на ней по близлежащим улицам. Затем отправились в банк, вернулись с чеком, точнее с money order – это те же наличные.

Роберт, или просто Боб, хозяин салона, сухопарый седой мужчина в спортивном клетчатом пиджаке, долго разговаривал с Колей, в основном о предпочтениях в спиртных напитках и о том, как с помощью водки русские снимают стресс. Роберт рассказал о достоинствах и недостатках кукурузного виски и мексиканской текилы. Про водку он говорил увлеченно, со знанием дела, но стоило посмотреть на этого человека повнимательнее и становилось ясно, – последние десять лет он капли в рот не брал.

Американцы покупают машины только в кредит, потому что автомобильные кредиты беспроцентные, а выплачивать ежемесячно от полутора до пяти сотен – не очень обременительно. Выписывают чек, чтобы внести первый взнос (впрочем и это необязательно), и после оформления, занимающего около получаса, уезжают на новой машине. Но наш хозяин салона, познакомившись с русским бизнесменом, платившим наличными, – не выглядел удивленным. Ведь дело происходило в большом городе, где много свихнувшихся иностранцев, сорящих деньгами, словно пьяные матросы. Впрочем, весьма возможно, что Боб просто не хотел показать своего удивления.

Помнится, когда я покупал свою первую на новом месте машину, – а дело было в городе провинциальном, – принес с собой три тысячи восемьсот долларов наличными. Старший дилер, закрыв дверь кабинета на ключ, трижды пересчитал деньги руками и трижды на машинке. Завернул купюры в бумажку, убрал в сейф и сказал:

– Я торговал машинами тридцать лет, в разных штатах. Но никогда и никто не приносил столько денег кешем. Более того, я вам абсолютно честно скажу: никогда в жизни, никогда я не держал в руках столько наличных. Хотя сам зарабатываю в год сто тысяч долларов.

* * *

В тот же день мы оформили все документы для доставки Maserati в Россию. И зашли в ресторан, чтобы отметить это событие, поели, выпили пива. Коля как-то смягчился, расслабился, хотел заказать водочки с лимоном, но передумал: чего заводиться, если завтра трудный день.

– В каком смысле трудный? – насторожился Максим.

– Завтра и узнаешь, – отрезал Коля.

Увязавшийся с нами не случайно, а по какому-то своему расчету, Максим пестовал в душе тайные мечты и планы, но не умел долго держать их в себе, быстро раскололся: отец планировал истратить сто с лишним тысяч на покупку автомобиля для какой-то едва знакомой тетки, но здорово сэкономил на покупке. Осталась сдача, весьма значительная.

И, поскольку эти лишние деньги как с неба свалились, они, можно сказать, дармовые, лишние, – отец мог бы потратить некоторую сумму на подарок любимому сыну. Нет Максиму не нужно Maserati или Mercedes, он привык довольствоваться малым: его бы устроил Mustang, самый дешевый в базовой комплектации, шестицилиндровый движок, 305 лошадей с ручной коробкой, цена вопроса – всего 22,5 тысячи. Или другой вариант, покруче: Chevrolet Comaro, этот помощнее, дороже всего на тысячу.

В Москве эти машины взлетают в цене в два с половиной раза, их позиционируют как нечто особенное, суперкары для богатых снобов, а здесь – это ширпотреб для студентов и учащихся старших классов. А Максим и есть школьник выпускного класса.

Ну, если отец захочет проявить щедрость, достойную человека его положения, – Максим вообще-то редкий подхалим, – вот тогда… Ну, об это нечего мечтать, и все-таки. Тогда Максим с трепетом примет от отца Mustang Shelby GT 500. Сыновняя благодарность не будет знать границ: он обязуется каждый день в течении года ходить отцу за пивом.

– Чтобы я совсем с катушек спился? – вяло огрызнулся Коля.

– Лучше купи, – посоветовал Миша. – А то он уведет у тебя из гаража что-нибудь дорогое, по-настоящему ценное, ну, чтобы девчонку прокатить… И разобьет машину в хлам. Со мной такое было. Пожадничал, потом жалел.

– Ему еще восемнадцати нет.

– Ничего, машина постоит в гараже несколько месяцев.

Коля задумался на минуту и отрицательно покачал головой.

– А на тачке в триста лошадей он сам в хлам разобьется. Вместе со своей девчонкой. Кроме того, у него прав нет. Правда, в автошколу записался, но… Вряд ли сдаст экзамены. При его-то прилежании.

– Права ты мне на восемнадцать лет купишь.

– Даже не мечтай. В следующем году ты школу заканчиваешь. А дальше – МГИМО. Тебя ждет карьера дипломата или, на худой конец, журналиста международника. Вот о чем надо думать, английский учить. А ты по-русски слово "корова" не можешь написать без ошибок. Хотя занимаешься с тремя частными репетиторами.

В дипломаты Максим не хотел.

– Потратить лучшие годы жизни на учебу, чтобы потом сидеть в какой-нибудь дыре, в Африке или Латинской Америке, в какой-нибудь Бурунди, третьим секретарем посольства. Сдувать пыль с бумаг и налаживать дипломатические отношения со слабо развитыми народами…

– Только после знакомства с тобой, сын мой, эти народы поймут значение слов "слабо развитый". И ужаснутся своему открытию.

Максим проглотил обиду, в юношеском сердце еще жила, еще слабо теплилась надежда растрясти отца на машину.

– Все равно, я не хочу протирать штаны в казенном кабинете, – сказал Максим. – Я рожден не для этого.

– А для чего ты рожден, интересно знать? – Коля скомкал салфетку. – Кстати, мной рожден, ни кем-нибудь.

– Мечтаю стать писателем, – сказал Максим. – Вот как дядя Андрей. Скажите, на писателя надо учиться?

– Ну, вообще-то надо, – ответил я, хотя вопрос был не из легких. – Грамоту не мешает знать. Хотя бы в пределах шести классов средней школы. Выучить, как "корова" пишется.

– Ну, вот… Буду романы писать, сугубо эротические. На основе личных переживаний.

Максим бодрился, но в его голосе звучало разочарование. Первая атака на кошелек отца захлебнулась. Но это не беда, надо собраться с силами, выбрать подходящий момент, ударить наверняка и вырвать обещание. А свое слово Коля сдержит, – такая уж натура.

– Можно в Америке купить права? – спросил у меня Максим.

– Попробуй, но за это сажают. А зачем покупать, если можно получить легально?

– А получить законным образом – это вообще реально?

– Даже я получил. Значит, реально.

Я рассказал свою историю с правами, самую типичную, каких миллион.

* * *

Как и положено по закону, первые три месяца я ездил по правам, полученным в России. Но вот прошли три месяца, за ними еще три… Надо было как-то легализовать свое присутствие на дороге. Я подъехал в полицейский департамент. Офицер, стоявший за стойкой напротив меня, достал картинки дорожных знаков и спросил, как эти знаки называются. Моего скудного запаса слов хватило, чтобы ответить.

Офицер торжественно объявил, что с сей минуты я получаю разрешение на вождение транспортного средства (но это еще не права). Тут же он сделал мою фотографию и вручил мне "пермит" – временное разрешение, распечатанное на принтере. Согласно этой бумаге, я теперь имею право на вождение легкового автомобиля в светлое время суток при том условии, что в кабине рядом со мной будет находиться кто-то из людей, достигших 18-и лет, имеющий права.

Через три дня мне по почте прислали тот же "пермит", но в пластике сроком действия на год. Теперь оставалось получить настоящие права. Из департамента полиции я захватил буклет с правилами дорожного движения с картинками, но на английском. Полистал его на досуге, – забористое чтение для неподготовленного человека, плохо знающего язык.

* * *

Тут кто-то из знакомых сказал, что в небольшом городке этого же штата можно сдать экзамен на русском. И даже принес правила, переведенные с английского. Почему именно в этом городе принимали экзамен на русском языке, не знаю. По моим прикидкам, русскоговорящих жителей там не водилось.

Надо сказать, что до приезда в Америку я жил в Москве, машину хоть и имел, но не водил, она была мне не нужна. А когда все же садился за руль, создавал аварийные конфликтные ситуации. Ездить со мной отказывались даже люди с крепкими нервами. В американской провинции, среди предупредительных вежливых водителей чувствуешь себя уверено за рулем, не то что в Москве, где почти каждая поездка – гонка на выживание.

В участке, где принимали экзамен на русском, мне выдали листок с вопросами и ответами. Напротив правильного ответа следовало поставить галочку или крестик. Сел за парту в пустом просторном классе, на соседней парте потел над ответами китаец лет шестидесяти пяти (может быть, в том городе и на китайском принимали экзамен). Я подолгу задумывался, попытался заглянуть в правила. Но тут ожил полицейский, дремавший на стуле в углу. Он погрозил мне пальцем и снова задремал.

Когда я закончил с ответами, офицер положил сверху заполненных страниц трафарет, нашел несколько ошибок и сказал, что у меня в запасе – еще две попытки. Удачной оказалась последняя, третья.

Затем другой офицер, очаровательная женщина лет сорока пяти с добрым приветливым лицом, сказала, что прямо сейчас, не откладывая, можно сдать практический экзамен. Она села со мной в машину и стала показывать, куда ехать, где свернуть или остановиться.

Здесь, в отличие от России, офицер полиции не имеет права устроить маленькие провокации, например, сказать: остановитесь здесь, если торчит знак, запрещающий остановку. Или показать пальцем: поверните сюда, когда на повороте "кирпич".

Женщина, севшая рядом, потратила на экзамен не более семи-восьми минут. Она не просила парковаться в линию (чего я делать не умел) или выполнять сложные маневры, нет, ее команды были ясными и простыми. Видимо, я чего-то все-таки не понимал. Кажется, не притормозил, не заметив парочки стоп сигналов, наехал на бордюрный камень, на оживленном перекрестке проскочил на красный свет. Офицер сказала "стоп" и велела ехать обратно.

По окончании экзамена она выглядела расстроенной: лицо мертвенно бледное, подергивалось веко левого глаза, будто она мне подмигивала, предлагая нечто неприличное, а походка нетвердая. В участке, куда мы вернулись, офицер заперлась в туалете, чтобы привести себя в порядок. Появившись, сказала, что перед следующей попыткой надо еще попрактиковаться в вождении. По закону бесплатных попыток – три, дальше – уже за деньги.

Автомобильных школ здесь немного, учиться у них не обязательно. Вождение новичок, как правило, осваивает под руководством старших друзей или одноклассников. Если уж помочь совсем некому, можно нанять инструктора, но это встанет примерно в 50 долларов в час.

Как и в России, без автомобиля легко обойтись в больших городах, где разветвленная система общественного транспорта, а такси недорогое. В Нью-Йорке у меня пятеро знакомых, но только у одного есть машина. В провинции, где общественного транспорта нет или почти нет, жизнь без машины будет тусклой.

* * *

Когда через пару недель я снова явился, за стойкой дежурила та же симпатичная женщина, она была приветлива и вежлива, но ехать со мной отказалась, дескать, я неважно себя чувствую. Ее место заняла другая женщина, которая, вернувшись после короткой поездки, тоже почувствовала себя нехорошо. Ее глаза сделались какими-то остекленевшими, а руки заметно дрожали.

Она ушла за стойку, упала на стул и стала бездумно, механически, словно в забытье, стала перебирать бумаги, глядя перед собой пустыми невидящими глазами. Потом очнулась, взглянув на меня, вздрогнула и сказала, что экзамен провален, впрочем, – это было понятно без слов.

– Вы можете сдавать практический экзамен не только у нас, – добавила она. – В любом полицейском участке. Где вам удобно. Честное слово, есть же другие участки… Ну, которые ближе к вашему дому. А к нам неудобно добираться, далеко.

– Нет, нет, удобно, – ответил я.

Офицер тяжело вздохнула и снова углубилась в бумаги. Я сдал экзамен с четвертой попытки. Кажется, его приняли только для того, чтобы я не приходил снова. Через неделю я открыл почтовый конверт, в котором лежали права.

К слову сказать, все документы, даже самые важные, паспорта и чековые книжки, здесь доверяют обычной почте USPS (United Sates Post Service). Эта служба, что большая редкость, – государственная, не частная. Ящики возле каждого отдельно стоящего дома или в холлах домов многоквартирных. Отправить письмо просто. Оставьте его в своем ящике, почтальон, разносящий корреспонденцию, заберет. Ящики – легкая добыча для воров и хулиганов. Но правонарушений по этой части почти нет. За вандализм, воровство корреспонденции можно схлопотать пять лет тюрьмы, причем реального срока, а в довесок – крупный штраф.

Когда я переехал в Чикаго, где русскоговорящих – почти полмиллиона, выяснилось, что теорию, то есть тест с вопросам и набором ответов, должен пересдать (практический экзамен не нужно), – да еще и на английском. Вот это – да.

Правила дорожного движения в разных штатах имеют незначительные различия. Скажем, в Иллинойсе мотоциклистам можно ездить без шлемов, а в соседнем Миссури – запрещено, карается крупным штрафом. В участке большая очередь, в провинции это – в диковинку. Отстоял, отправили в класс, где на скамьях за длинными столами тесно сидели люди. Показалось, – одни китайцы. Ответил на вопросы – и пролетел. Можно пересдать прямо сейчас? Нет, в другой раз.

Вот такая канитель…

* * *

Наши посиделки в ресторане закончились тем, что Коля объявил: послезавтра он пойдет покупать машину для себя. А чего он хочет – сам не знает.

Пятница 13-е или жертвы телевидения

Джон, мой пятидесятилетний сосед по лестничной площадке, человек энергичный. Он вечно в разъездах, в делах, хлопотах… Сотрудник крупной французской фирмы, торгующей вином, точнее представитель этой фирмы на Среднем Западе, он частенько загружает в машину ящики с образцами продукции и отправляется в путешествие, чтобы вернуться через неделю пустым. Загрузиться и снова уехать.

Он колесит по Америке, заключая договора на поставку недорогих вин и получая комиссионные. Так и катится жизнь: разъезды, бумажная работа, новые разъезды… Расставшись с супругой пять лет назад, он так и не выкроил немного времени, чтобы жениться на любимой подруге и провести с ней недельный отпуск где-нибудь в Майами, все откладывал свадьбу до лучших времен…

Иногда Джон останавливается, чтобы перевести дух, приглашает друзей и, расположившись компанией на большом балконе, устраивает посиделки, благо вино в доме никогда не переводится. Как правило, веселье заканчиваются далеко за полночь. По мнению Джона, бездарно убить время, – это провести его перед телевизором. Как-то давно я видел в его квартире крошечный телевизор, накрытый бумажной салфеткой, запыленный, сиротливо стоящий в дальнем углу. Ясно: к этому предмету не прикасались месяцами.

Тереза, подруга Джона, придерживалась иного мнения: телевизор в наше время – семейный очаг, вокруг которого крутится жизнь. Года полтора назад Джон, уступив ее просьбам, купил плазменный телевизор с огромным экраном и подписался на пакеты кабельных программ. Эта покупка изменила жизнь моего соседа.

Шумные дружеские компании на балконе стали собираться не так часто, как прежде. Джон все реже ездил в соседние штаты с образцами вин, и все больше времени проводил на диване перед телевизором. Он полюбил попкорн и заметно располнел.

"Я смотрю, ты телевизором увлекся?" – спросил я как-то при встрече. Джон замялся: "Мне пятьдесят, не тот возраст, чтобы менять привычки. Просто попался один сериал… Потрясающая вещь, про судебных криминалистов. И спорт… Как-то раньше совсем не смотрел бокс. Оказывается, интересные бои показывают". Да, Джон подсел на эту отравленную иглу, хотя не хотел сознаваться в этой слабости даже самому себе.

* * *

С новыми московскими гостями, – в тот день к нам присоединилась Рита, – ждали лифта. Решили отправиться в городской океанариум, глянуть на экзотических рыбок и дельфинов. Тут появился Джон. Я представил его своим московским друзьям. Джон скользнув равнодушным взглядом по лицам, будто перед ним стояли манекены, но и вдруг замер, увидев Риту. В зеленом платье с абстрактным рисунком она выглядела на миллион долларов. А то и дороже. Челюсть Джона поползла вниз.

Как опытный бизнесмен, он умеет мгновенно оценить ситуацию и принять решение. И в тот раз что-то смекнул про себя и сходу пригласил всех на бокал вина. Дескать, сегодня у него свободный день, он будет очень рад провести вечер в компании русских друзей. Глоток хорошего Шардоне еще никому не повредил, а по телевизору сегодня крутят шикарные фильмы.

Пять месяцев назад Джон расстался со своей подругой, они никак не могли сойтись во мнении, какой-канал смотреть вечером. Подруга предпочитала мелодрамы, Джон спорт и боевики. Теперь сосед искал большую настоящую любовь. Такую, чтобы на всю оставшуюся жизнь. Но поиски, видимо, зашли в тупик.

Джон парень видный: высокий, широкоплечий. Носит кожаный пиджак. С тех пор, как волосы стали редеть, бреется наголо. Он похож на русского, точнее, на одного профсоюзного активиста, с которым я был знаком еще лет десять назад. Сложись жизнь по-другому, и он мог стать профсоюзным активистом: умеет общаться с людьми, навязать свое мнение, болтать не по делу.

Мы остановились у подъезда, Джон усилил натиск, сказал, что у него неплохая коллекция французского вина. Он поглядывал на Риту, но не увидел интереса в ее глазах. Наблюдая за тем, как старается Джон, я отметил про себя, что человек он гостеприимный, но до известных пределов, – никогда не позовет к себе людей, которых видит впервые в жизни, даже если эти люди внушают симпатию. Но тут особый случай. В нашей компании оказалась Рита. Еще там, наверху, Джон понял, что Валя и Коля – муж и жена, Максим их сын, я – не в счет, а Рита – ничья девушка.

Значит, есть шанс…

– Придем, с удовольствием, – ответил Коля, всегда жадный до новых впечатлений. – А почему интересные фильмы крутят именно сегодня?

– Пятница, тринадцатое. А в такой день по ящику всегда нечто особенное.

Джон улыбнулся одной Рите, сел в машину и пропал в знойном мареве наступающего дня.

* * *

Экскурсия в океанариуме заняла часа четыре. Мои гости, устав от новых впечатлений, отдыхали до вечера. Рита отправилась к себе в гостиницу, пообедала, провела время в массажном кабинете и бассейне. Под вечер она позвонила и сказала, что хочет посидеть в ресторане с живым джазом. Перспектива убить вечер за вином и телевизором в обществе Джона ей не улыбалась.

– Мой сосед хороший парень, – сказал я. – Тебе любопытно будет посмотреть, как живет обычный американец.

– Я видела немало обычных мужчин, – ответила Рита. – И американцев тоже. Теперь мне хочется чего-то выдающегося.

Не знаю, чего вдруг решился похлопотать за Джона, но сказал:

– Неудобно обижать человека. Он ведь от всей души.

– Ладно, – проскрипела Рита. – Ресторан с джазом оставим на субботу.

В семь вечера мы пришли к Джону. Я захватил плошку с оливье, Валя ростбиф, Максим коробку с пирожными. Коля бережно, словно спеленатого младенца нес на руках литровую бутылку "Столичной", завернутую в вощеную бумагу. Рита опоздала на полчаса, пришла с пустыми руками, рассудив, что ее присутствие – это уже ценный подарок, а два подарка сразу не дарят – это баловство.

Джон поводил нас по квартире. Ничего примечательного: три спальни, кабинет, гардеробная комната, столовая, комната отдыха, две ванны, совмещенные с туалетом, и еще – длиннющий узкий коридор. На кухне двухстворчатый холодильник в человеческий рост со стеклянными дверями, за ними на полках ровными рядами бутылки белого вина. Красному вину холод противопоказан. Ящики с ним беспорядочно расставлены по всей квартире, в комнатах, кабинете и даже в коридоре.

На большом кофейном столе в комнате отдыха – тарелки с французским сыром и салями. Гости разместились на диване и креслах. На противоположной стене плазма 80 дюймов и акустика.

Джон объяснил, бесплатного телевидения здесь не существует, ну, два-три городских канала, погоды не делают. Нет и государственного телевидения, – только частное. Сигнал идет по кабелю, через интернет или тарелку, – в зависимости от того, с каким провайдером заключили договор. В общей сложности платных каналов более тысячи. Народ, как правило, предпочитает пакеты "Вся Америка" – 200 программ, "Вся Америка плюс" – 250, "Starz", "HBO", "Blockbusters", "Epic" и много других.

Есть каналы, где крутят только вестерны, есть каналы очень специфические, где продают только наручные мужские часы или старинные серебряные доллары, есть канал – где писатели с утра до ночи рассказывают о своих новых книгах… Плюс футбол, европейский и американский, автомобильные гонки, бокс, гольф, баскетбол… Кроме того, за небольшую плату в режиме он лайн можно заказать и посмотреть новинку, уже показанную в кинотеатрах. Каналов столько, что в этом темном лесу легко запутаться и заблудиться.

Джон нашел выход: купил специальный пульт, который запрограммировал только на те каналы, которые, с его точки зрения, показывают что-то интересное: фильмы, новые и старые, и силовые единоборства. Все остальное, вроде путешествий по стране и муру, магазины на диване, различных ток-шоу, – пульт пропускает, словно их нет. И новости тоже, – кому нужна эта говорилья о политике. У Джона 600 каналов, из них он смотрит не более пятидесяти.

Он вложил в ладонь Риты телевизионный пульт.

– Вот эта кнопка. Просто листайте каналы.

– Балет по вашему телевизору крутят? – Рита пригубила Шардене и поморщилась. – Ну, "Лебединое озеро" хотя бы?

– А, "Лебединое озеро"? Знаю, читал. Это балет, который всегда показывали в России при коммунистах. Показывали в тот день, когда умирали великие вожди. Или случались государственные перевороты. У нас в стране переворотов нет. И вождей нет. Поэтому "Лебединое озеро" не показывают.

– А что-нибудь для души? Про женщин, мелодрамы…

– Возможно. Попытайтесь найти.

Рита нажала кнопку. Мы увидели, как хорошего парня, местного шерифа, избивали трое плохих парней. Били медленно, давая возможность зрителю насладиться зрелищем: кулаками, ногами, бильярдным кием. Через вестибюль, высокую каменную лестницу жертву выволокли на улицу и продолжали избиение там. Собирается народ, кровавая драма интересна всем, но никто не заступается за блюстителя закона. Видимо, его добродетели, честность и неподкупность, давно раздражали население.

– Это хороший фильм, – сказал Джон.

* * *

Мы выпиваем уже не первую рюмку. Коля время от времени поглядывает на Джона, прикидывает, много ли выпивки тот осилит, когда сломается и запросит пощады. Коле почему-то казалось, что американцы по этой части слабаки, – он ошибался.

Максима накормили и отвели обратно, решив, что взрослая компания и взрослое кино – не для него. Мальчишка не сопротивляется. Он и сам хотел уйти, чтобы залезть в интернет и письменно признаться в любви московской девушке. Эту процедуру он проделывал дважды: утром и вечером.

Мы стараемся поддерживать светский разговор, о погоде, дорожных впечатлениях, ценах на гостиницы, но беседа идет вяло. Из колонок доносятся душераздирающие вопли женщины, молодой и свеженькой, – ее насилует банда мотоциклистов, – эти истошные крики немного мешают разговору. Щелчок пульта. По паркету ползет огромный осклизлый червяк, покрытый редкими волосами. Он перебирается на кровать, где спит женщина, залезает в ее полуоткрытый рот (при этом жертва червяка продолжает спокойно спать) и выедает ее изнутри, словно яблоко. Страдания бедной женщины описанию не поддаются.

На другом канале тишина: темная улица, вдоль которой, прячась за кустами, крадется человек в маске. Он подходит к дому, забирается на крышу летней веранды и, распахнув окно, проникает в дом. В руках – тесак с пятнами засохшей крови, похожими на ржавчину.

Джон подсел ближе к Рите, он рассказывает ей о старинных коллекционных винах. Но из телевизора снова раздается истошный женский крик, – это маньяк в маске затевает в доме кровавую баню. Отец семейства, спасая детей, успевает схватить ружье, но оно, разумеется, не заряжено. Мужчина с перерезанным горлом давится кровью, бьется в агонии…

Я отодвигаю в сторону тарелку с салатом, нет аппетита. Делаю глоток красного вина, густого и сладковатого, похожего на кровь. По экрану мечется горящий человек, от его диких криков закладывает уши.

– Неужели нет ничего повеселее? – спрашивает Рита.

– Сегодня же пятница тринадцатое, – напоминает Джон. – Крутят в основном страшные фильмы. Всю ночь напролет.

– Лучше б мы собрались в другой день.

Рита щелкает пультом. Так… На этом канале крутят что-то, связанное с религией. Старика в рясе монаха ставят на колени и топором отсекают седую голову. Это не очень интересно. На другом канале сонный провинциальный городишко переживает нашествие мерзких тварей, прилетевших из космоса. Листаем дальше…

Здесь хороший парень избивает троих негодяев. Действует ногами и бейсбольной битой, когда та ломается, металлическим прутом. Кажется поединок выигран. Но тут появились еще двое плохих парней, расклад меняется. Теперь хорошего парня бьют и пытают, расплющивая пальцы тяжелым молотком.

Рита пьет вино. Она смотрит на экран и часто смаргивает, словно ее поразил нервный тик.

– Мне больше нравится Шабли, – говорит она. – В Шабли есть тонкий привкус клубники.

– Не во всех сортах, – загадочно улыбается Джон. – Это зависит от года. От урожая.

Коля опрокидывает очередную рюмку, дегустирует американское пиво и мотает головой – пиво ему не нравится. Валя смотрит на экран, словно загипнотизированная. Транслируют бои без правил. В железной шестиугольной клетке два накачанных амбала метелят друг друга руками и ногами. Захват, подсечка… Бой переходит в партер. Один боец, татуированный с ног до головы, словно японский якудза, оседлал противника и наотмашь лупит его кулаками по лицу. Поверженный боец пытается закрыться предплечьями, мотает головой, подставляя под удары лобную кость.

Бой в партере затягивается. Татуированный лупит соперника кулаками по ушам, но тот не сдается. Извернувшись, сбрасывает с себя татуированного амбала, наваливается на него, выполняет удушающий захват. Рита щелкает пультом. На экране человек в черном дождевике с крюком вместо правой руки подкарауливает одинокую женщину, бредущую по темной улице. Выскакивает из-за угла… Жертва кричит, но никто не приходит на помощь. Только в доме напротив загорается одинокое окно, чья-то тень ложится на занавеску.

– Неплохой фильм, – говорит Джон.

– Ничего хорошего, – отзывается Рита. – Тупость непроходимая.

– На мой взгляд, Шабли четвертого года – это вещь, – говорит Джон. – Впрочем, это дело вкуса.

– Говорят, что французское вино слишком кислое.

– Неправда, – говорит Джон. – Оно изысканное.

– Кислое – итальянское, – поправляет Валя.

Четыре года подряд она ездила в Италию, влюбилась в нее по уши, но кьянти так и не распробовала. В Америке Валя первый раз. Еще совсем недавно она была уверена, что американской истории и культуры не существует, а за океаном живут неандертальцы. Ее встреча с Америкой стала настоящим открытием, опрокинувшим прежние представления об этой стране.

* * *

Темным коридором я иду в туалет, спотыкаюсь о коробку красного вина и с трудом удерживаю равновесие. Возвращаюсь обратно, следом в туалет идет Коля. Я слышу из коридора громкий протяжный крик, слышу звук падения человеческого тела. Валя спешит на помощь. Кажется, она забыла, что в коридоре не одна, а три коробки с вином, и все в разных местах. На этот раз кричит и падает Валя. На помощь спешит хозяин.

Ничего страшного, Валя даже очки не разбила…

Вечеринка продолжается, но какая-то грустная, без огонька. Коля – мастер экспромта и устного рассказа, он умеет поддержать разговор за столом, найти тему, интересную всем, но тем вечером он впал в молчаливый ступор и стал слишком сильно налегать на горячительные напитки. Он косится на экран и наливает стопку под самый ободок. Насилие подействовало на него, да и на всех нас, гипнотическим образом. Странная вещь: зрелище не нравится, оно подавляет, пугает, но почему-то завораживает.

Вести разговоры не хочется, мы выпиваем, обмениваемся отрывочными репликами и смотрим на экран, а на душе муторно, неспокойно. Рита щелкает пультом. Трое омерзительных бродяг распластали на асфальте симпатичного молодого человека, они уже обобрали парня, сомали ему руки и ноги, теперь пытаются выдавить глаза. Бедняга…

* * *

– Вот это надо попробовать, – Джон ставит на стол бутылку «Джек Дениелс» двенадцатилетней выдержки и белый Бакарди. – У меня от рома сильное сердцебиение. Но не могу отказать себе в удовольствии…

Я опрокидываю рюмку и оглядывался на приоткрытую балконную дверь. Кажется, вот сейчас дрогнет занавеска, из ночного мрака в комнату шагнет человек в маске, сжимающий в волосатом кулаке рукоятку огромного, тронутого ржавчиной тесака. Замах… Кровь брызнет на белую занавеску. Чья кровь? Не моя ли…

Только Джон со своими неуклюжими ухаживаниями, кажется, не разделял общего подавленного настроения. Он разливал водку и вино, шутил, рассказывал что-то забавное, но никто не улыбался.

Валя, кажется, впала в состояние прострации. Она смотрит в темный угол и что-то шепчет, то ли молится, то ли бормочет что-то бессвязное. В принципе, она может идти спать, – чего сидеть и мучиться, – но не идет. Как я понимаю, боится отставить мужа наедине с Ритой.

Закрываю глаза и открываю их, кажется, минут через сорок или через час. Стол заставлен бутылками, в основном пустыми и полупустыми. Валя, откинув голову назад, дремлет на диване, рядом с ней посапывает Коля. Рита, которая почти не пила, по-прежнему сидит в кресле, грызет орехи. На экране трое подростков гоняются за четвертым, настигают его и лупят по голове молотком.

– Кажется, женщина на улице кричит, – говорит Рита.

– Это в телевизоре, – отвечает Джон.

– Пожалуй, я вызову такси, – говорит Рита.

Просыпается Коля, он тянется к бутылке. Мои веки тяжелеют, хочется спать, хочется уйти, но я не двигаюсь с места. Снова закрываю глаза, прислушиваюсь. Кажется, женщина на улице и вправду зовет на помощь, но я в таком состоянии я ничем не могу помочь. И снова проваливаюсь в дремоту.

…Серые предрассветные сумерки. Валя исчезла, Коля спит в кресле, вытянув ноги. На полу и столе только пустые бутылки. Риты нет. Где она, ушла с Джоном? Нет. Хозяин квартиры лежит на полу поперек комнаты, руки разбросаны по сторонам, на лице тревога: наверное, ему снится кошмар.

Телевизор работает. Во весь экран окровавленное лицо. Растрескавшиеся губы что-то шепчут. По моей спине пробегает холодок. Я говорю себе, что это всего лишь кино, не надо волноваться, просто я проснулся в неподходящее время, но страх не отпускает. Снова закрываю глаза…

Колю я увидел в середине следующего дня, столкнувшись с ним в коридоре своей квартиры.

– Хорошо время провели, – сказал он. – Очень душевно. Будто из Москвы не уезжал. Но все же… Жить здесь я бы не хотел. Ужасное телевидение. Одно насилие.

Покупаем Bentley

Коля – человек обстоятельный, сначала он всесторонне обдумывает проблему, затем принимает решение, – а не наоборот. Вот загорелся купить хорошую машину, но не спешил выписать чек, до тех пор, пока не изучил все интересные предложения. Целый год Коля не делал новых приобретений, сейчас с воодушевлением взялся за дело.

Охоте на новую машину он готов был посвятить хоть целую неделю, но время поджимало. Завтра днем предстояло лететь в Лос-Анджелес. Там ждал номер "люкс" в Хилтоне, персональный гид с машиной и экскурсия по городам западного побережья, включая Сан-Франциско и Санта-Барбару. Через пять дней – перелет на восток и трехдневный отдых в Майами, затем два дня в Нью-Йорке и возвращение на родину. График плотный, выкроить время на покупку машины вряд ли получится, – все надежды на сегодняшний день.

Мы начали поход с автомобильного салона Mercedes. Внутри я насчитал трех покупателей, двое из них, не считая Коли, – из России. Мы посидели в машинах, послушали рассказы менеджеров и вышли на воздух.

– Покупать Mercedes – это пошло, – сказал Коля. – Половина московских бизнесменов катается на них. К тому же Mercedes у меня уже есть. Да, это пошло и банально. Давайте лучше посмотрим спортивные машины.

Точки, где их продают, расположены компактно. В трех-четырех кварталах друг от друга. За короткое время мы познакомились со многими новинками.

Lamborghini Aventador производил приятное впечатление: двенадцатицилиндровый двигатель 700 лошадей, разгон до сотни за 2,9 секунды. Но цена – 426 тысяч плюс налог с продаж, показалась Коле немного завышенной, возвращала с небес на землю. Я вытащил блокнот, записал цену и прочее, не потому, что лелеял надежду когда-нибудь разбогатеть и пересесть в суперкар, нет, с этой надеждой я расстался давно, – просто привык записывать разные мелочи, впрок, на всякий случай.

– В принципе я могу покататься на этой тачке год-другой, продать ее и даже немного заработать, – сказал Коля. – По деньгам точно ничего не потеряю. Ладно, отложим решение…

Он обратился к хозяину салона:

– Сколько таких машин вы продаете? Или это коммерческая тайна?

– Никакой тайны, – был ответ. – В прошлом году Lamborghini 19 штук ушло, разных моделей. А вот в кризисном 2008 и 2009 году выпадали два месяца подряд, когда мы не продали ни одной машины. Я думал закрывать лавочку. Но ситуация мало-помалу стала улучшаться.

Коля шепнул мне:

– Да, этому парню, грех жаловаться. На всю России в год продается 10 – 11 новых Lamborghini всех моделей.

Тут же стоял альтернативный вариант – Lamborghini Gallardo Performante – 278 тысяч, похож на своего старшего товарища и такого же ядовито желтого цвета. Но это купе с откидывающимся верхом, летний вариант, мало подходящий для северной страны.

– М-да, на этой тачке я бы и сам девочку прокатил, – в голосе звучала мечтательность юноши. – Причем с ветерком. Почему эта привилегия – катать девочек – должна принадлежать только моему сыну? А мы, отцы, уже не люди? Только дойные коровы? Я даже знаю имя одной девочки, которую бы покатал. Да, с большим удовольствием…

– Рита? – спросил я.

– Почему именно Рита? – Коля был немного смущен моей догадливостью. – Мало ли девушек… Господи… Их море.

Последних реплик Максим не слышал, от стоял возле стойки, где для посетителей выставили бесплатное угощение, и поглощал кофе и свежие пончики.

В другом салоне мы продолжили осмотр спортивных автомобилей. Там в очередной раз я стал свидетелем того, насколько остро и точно работники этих заведений чувствуют запах денег. Коля одевается просто, без шика, ничего в его облике и манерах не выдает богатого человека. Но едва мы входим в салон, – менеджеры бегут не ко мне и не к Мише, они окружают Колю, нутром чувствуя, что не мы, а именно он, – человек с толстым кошельком.

Когда мы пришли в дорогущий магазин первый раз, я решил, – случайность. Позже понял – это необъяснимая закономерность. Как торговым работникам удается выработать в себе и развить этот звериный нюх, безошибочное чутье на деньги, – для меня до сих пор загадка.

Очень соблазнительно выглядела базовая версия купе Jaguar F – TYPE R – всего 65 тысяч. Лучше смотрелся McLaren MP4 – 12C Spider. Восьмицилиндровй двигатель, 616 лошадей, разгон до сотни за 2,9 секунды. Есть летняя версия с откидным верхом, есть обычное купе по той же цене, – 266 тысяч плюс налог, но машина того стоит, – очень эффектная. Коля отказался от пробной поездки, но долго сидел в салоне, отодвигал и придвигал кресло к рулевой колонке. Наконец, покачал головой.

– Слишком маленькая для меня – сказал он. – Много спорта и мало жизненного пространства. Это все рано, что покупать костюм с надеждой на похудание. Одно из двух: я сбрасываю минимум десять кило. Или не покупаю эту машину. Похудеть будет трудно. Легче не покупать. Жаль.

Старший менеджер немного разочарован, он, сладко улыбаясь, что-то рассказывает Коле, загибает пальцы. Но Коля со скучающим видом смотрит куда-то в сторону. Видимо, менеджера немного задевала такая манера общения. Но обижаться не на что: на самом деле Коля почти не слышит на правое ухо – это последствия перенесенного еще в юности гриппа, который привел к осложнению среднего уха и глухоте. К собеседнику, чтобы лучше слышать, он поворачивается левой стороной головы. Со стороны кажется: ему скучно слушать, и эту скуку он даже скрыть не в состоянии.

Менеджеры и хозяева магазинов трактуют этот жест примерно так: нувориш открыто демонстрирует свое чванство, пренебрежение к людям, даже не посмотрит на собеседника… Да, этот русский много о себе мнит, думает, что он – единственный денежный мешок на весь город.

В этот раз менеджер сделал другой вывод, наверное, решил, что изъясняется недостаточно ярко и убедительно, раз не может заинтересовать покупателя. Щеки его зарумянились, глаза азартно заблестели. Он заговорил громче, экспрессивно жестикулируя. Но Коля по-прежнему смотрел в сторону и, кажется, думал о чем-то постороннем, далеком. Менеджер, не заслужив даже взгляда, выговорился и ушел, расстроенный и сердитый, признав свое поражение или обидевшись.

Примерно такая же сцена повторилась в другом салоне и в третьем…

* * *

Что по-настоящему легло Коле на душу – это Bugatti Veyron 16.4. Разгон до сотни: 2,46 секунды, под капотом 1001 лошадь. Максимальная скорость – 253 мили. Коля осмотрел эту огненно красную машину очень внимательно, мы поочередно посидели в слоне. Да, там легко поместится человек крупной комплекции. Оставалась самая малость – заплатить за эту ласточку какие-то несчастные 1.487.640. И все, можно отчаливать.

Не думаю, что Коля был готов к тому, чтобы совершить решительный поступок. Мешала цена. Но так или иначе он дышал неровно и смотрел на машину с вожделением. Хозяин салона – невысокий плотный мужчина, похожий то ли на еврея, то ли на итальянца, перехватил этот взгляд и догадался о чувствах Коли.

– Если хотите настоящего дикого свирепого зверя – он перед вами, – сказал хозяин. – Попробуйте его укротить. Тогда он станет ручным и приползет, чтобы лизнуть вашу руку. На сегодняшний день это самая дорогая машина в мире. Из современных, а не антикварных. Она идет в отрыве от ближайшего конкурента на 600 с лишним тысяч долларов.

Коля о чем-то напряженно думал. Наверное, его мысли текли в таком направлении: если продать две-три машины из своего гаража, эта покупка почти не отразится на финансовом положении. Впрочем, о чем думал и вздыхал Коля, мне доподлинно неизвестно. Я только видел, как он погладил Bugatti ладонью по заднему крылу: так, трепетно, нежно и очень осторожно, гладят любимых лошадей. Или девушек. Или новорожденных.

Любовь настойчиво стучалась в огрубевшее мужское сердце. Воображение рисовало, – за это могу ручаться, – возбуждающие картины совместных поездок на природу с любимой девушкой. Или с женой? Нет, последний вариант отпадает.

Он побродил от витрины к машине и обратно, сел в кресло и стал смотреть на Bugatti, словно ждал: сейчас зверь медленно подкрадется и лизнет руку. Взгляд увлажнился, морщины на лбу разгладились, губы расплылись в полуулыбке. Нежданная любовь боролась с соображениями экономии и трезвости. Романтику победила проза жизни. Он хлопнул себя ладонью по коленке и вышел из молчаливой созерцательности.

– Гробить это произведение искусства на московском асфальте – варварство, дикость несусветная. Средневековая. Все равно, что на арабском скакуне голубых кровей целину пахать. За такое надо линчевать. Прямо-таки стрелять. Да, без суда и следствия. Нет, я не варвар. А купить машину, чтобы поставить ее в гараже и любоваться в свободное время… Не вижу смысла.

* * *

Мы сделали паузу, зашли пообедать в первый попавшийся ресторан, переполненный туристами. Пока полчаса в ожидании столика сидели у барной стойки и потягивали пиво, Миша выдал небольшую лекцию о роли и месте автомобиля в России и здесь.

– В России машина – это вещь знаковая, – сказал он. – Человека оценивают по автомобилю. Ага, у него дорогущий Mercedes… Значит, – этот парень что-то собой представляет. Он добился успехов, если может разориться на такую игрушку. Штамп, шаблон человеческого мышления: ездишь на хорошей машине, значит, – богат и успешен. Пословицу "по одежке встречают" переиначили, и она не потеряла смысла: по машине встречают…. И провожают по машине.

Мы согласились с Мишей. Все так: ни костюм от хорошего модельера, ни дорогущие часы, ни перстень с крупным бриллиантом, – не скажет о человеке того, что может сказать машина. Средство передвижения – визитная карточка русского бизнесмена, и не только бизнесмена. Можно сказать: машина – зеркало вашего кошелька и жизненного успеха.

– Приезжаете на деловую встречу, например на Bentley Continental – и произведете впечатление, – продолжал Миша. – Приезжаете в гольф клуб на McLaren и… Производите сенсацию. Машина редкая и породистая.

– А в Америке что? – спросил Коля. – По-другому?

Миша объяснил. Здесь никто не будет делать выводы о платежеспособности человека, его имущественном или общественном положении по машине. Фокус в том, что любую ласточку, включая самые дорогие бренды, можно взять в кредит. Конечно, продавцы проверяют кредитоспособность покупателя, но весьма поверхностно. Человек поездит некоторое время, сделает пару платежей. А затем сходит к адвокату, заплатит небольшую сумму за оформление бумаг и объявит себя банкротом.

Причем стать банкротом может не только бизнесмен, любой человек. Эту процедуру по закону можно повторять не чаще, чем один раз в семь лет. Но чаще и не требуется. Грубо говоря, на стороне банкрота закон, он предоставляет время, в зависимости от обстоятельств, – от нескольких месяцев до нескольких лет, – чтобы снова встать на ноги, сделаться платежеспособным человеком. За это время вы можете не отдавать долги, не платить по кредитам. А принадлежащее вам имущество будет защищено от конфискации. Конечно, если есть хороший адвокат.

Бывает, лазейкой пользуются недобросовестные люди, стоящие на грани финансового краха – берут в кредит престижные машины. Чем больше у вас долгов и кредитов, тем меньше шансов на конфискацию. Потому что изъятие какой-то жалкой машины у человека, задолжавшего миллионы, – проблему не решает. Поэтому нищий на Bentley – явление не такое уж редкое. Если вы хотите пустить пыль в глаза своей дорогущей машиной, – скорее, вы добьетесь обратного эффекта: деловые люди к вам отнесутся с изрядной долей недоверия. С чего это вы пускаете пыль в глаза?

– Может быть, вообще не покупать хорошую машину? – Коля в задумчивости поскреб затылок. – Ездить всю жизнь на ржавой таратайке? И тогда никто не усомниться в том, что я порядочный и честный человек.

– Ну, к чему такие крайности? – улыбнулся Миша. – Новенький Rolls-Royce бизнесмену не помешает. Особенно в России.

* * *

Мы прошагали пару кварталов и оказались в автомобильном салоне, где продают Rolls-Royce. Покупателям из России здесь всегда уделяют повышенное внимание. Служащие как на подбор: импозантные спортивные мужчины, без намека на живот. Костюмы безупречные, лица приятные и мужественные: такие красавцы могут запросто позировать для журнала Vog или подрабатывать статистами в Голливуде.

Коля нарезал круги возле Phantom Drophead coupe за 453.290 долларов. Затем переключил внимание на двухцветный – серебристо-синий Wraith с объемом турбодвигателя 6,6. Этот разгоняется до сотни за 4,4 секундлы и стоит 364.125 долларов, – такая точность. Коля посидел в водительском кресле из белой кожи, заглянул под капот, обследовал багажник и вынес вердикт:

– Слишком пафосно, шикарно. Люди могут не понять. Подумают: Коля совсем зазнался, если залез в такую машину.

Максиму хотелось, чтобы отец выбрал Phantom Drophead.

– Папа, у тебя не было Ройса, – сказал он. – Но когда-то его надо купить… Ведь надо.

– Возможно, – кивнул Коля. – Но не сейчас.

Признаться, к концу дня меня утомили автомобильные салоны, вышколенные менеджеры и заоблачные цены. Надеялся на то, что дело к вечеру, Коля сам скоро выдохнется, ведь он не железный, – и тогда автомобильный марафон подойдет к концу. Впрочем, это может случиться гораздо раньше, в салоне Bentley, куда мы вошли. Интерьер обычный: довольно тесно – аренда торговых площадей не из дешевых.

Полы и стены из белого и серого мрамора, прямоугольные колонны упираются в высокий сводчатый потолок, машины словно на подбор тоже бело-серых тонов. Миша подводит нас к Bentley Flying Spur. Достаю блокнот и записываю: 606 лошадей, разгон до сотни за 4,3 секунды. Цена – 226.605 долларов.

– Достойный выбор, – говорит Миша. – Сдержанный и вместе с тем изысканный стиль. Отделка салона белой кожей, это понравится самой взыскательной манекенщице. Ну, которую ты захочешь покатать. Цена немного выше топовой модели Mercedes. Но эта машина лучше по всем параметрам. Bentley – это уже высшая лига. Другой класс…

Честно говоря, я был почти уверен, что здесь мы поставим точку. Коля не пройдет мимо этой игрушки. Если он что-то купит – то именно Bentley.

И точно: взгляд загорелся. Он залез под капот, осмотрел салон машины. И снова полез под капот. Соседнюю машину осматривал какой-то сомнительный пожилой дядька, одетый в бейсболку с красным козырьком, застиранную майку с коротким рукавом и шорты до колен. Из широких штанин торчали тонкие безволосые ноги в стоптанных серых кроссовках.

В кресле сидела пожилая женщина в летнем сарафане, какие обычно носят на даче. Она смотрела на мужа без всякого интереса. Но вот она встала, подошла ближе, что-то сказала, залезла в салон. И не захотела оттуда вылезать. Мужчина вытащил из кармана чековую книжку, стал ее листать, словно проверял, сколько осталось листков. Кажется, человек созрел для решительного поступка. Он пальцем поманил менеджера.

Досмотреть эту сцену до конца не удалось, Коля направился к дверям, за ним Миша и Максим. На улице Коля свернул налево, ноги сами привели его в то место, с которого мы начали марафон, – салон Mercedes. Мы с Мишей переглядывались и молчали. Коля коротко переговорил с менеджером и объявил, что покупает "пятисотый" серии С.

– Вообще-то я предполагал, что такое может случиться, – шепнул Миша. – Русские всегда мечтают о Rolls-Royce и Bentley, а покупают Mercedes. Не знаю, почему так. Это загадка русской души. Но когда я сам торговал подержанными машинами, заметил: Mercedes – машина русская.

Коля выглядел немного смущенным, но быстро взял себя в руки.

– Проверенный вариант, – сказал он. – От добра добра не ищут.

Аль Капоне и русская мафия

Мы с Ритой сидели в кафе и смотрели через стекло витрины на другую сторону улицы. Там остановилась машина, из нее вылез пожилой человек, оглянулся и стал переходить дорогу. Невысокого роста, он ходит, держа спину прямой.

– Это и есть Борис, твой эксперт? – спросила Рита.

– Не вызывает доверия?

– Нет, ничего такой… Забавный.

Рита частенько задавала вопросы об американской преступности. Ну, это понятно: человек, собравшийся писать роман о здешней жизни должен худо-бедно ориентироваться в общественных проблемах страны. А преступность – вопрос не последний. Поэтому я попросил своего знакомого, человека осведомленного, поговорить с Ритой.

Возраст Бориса – солидный, можно сказать, почтенный. В Советском Союзе он работал в центральных газетах, и здесь остался верен журналистике, до сих пор сотрудничает с американскими изданиями, написал несколько публицистических книг, в том числе об организованной преступности в США. Я не знаю человека более компетентного в этом вопросе, поэтому попросил именно его встретиться с нами где-нибудь на нейтральной территории, в кафе или ресторане.

Кормили здесь неважно. Но мы все-таки съели кукую-то гадость и немного поболтали. Рита быстро подружилась с Борисом. Красивой женщине не нужно прикладывать для этого никаких усилий. Нужно только с близкого расстояния посмотреть в глаза собеседника.

– Пошли отсюда, – сказал Борис. – Я знаю одно местечко, где можно продолжить.

– Какой-нибудь ресторан?

– Могила Аль Капоне, – сказал Борис. – Это где-то час езды от центра.

* * *

Ворота на кладбище на дальней окраине были распахнуты настежь. Мы въехали на территорию, немного поплутали, наконец, остановились возле огромного склепа из черного гранита. Сверху итальянское имя, – большинство могил вокруг с именами итальянцев. Склеп этого – не Капоне, просто ориентир, чтобы не заблудиться. Нам в эту сторону…

Отошли от дороги на десяток метров. Вот и могила, где лежит самый страшный и самый знаменитый гангстер. Скромный прямоугольник из светлого камня, поставленный горизонтально, на камне вытесано одно слово – Капоне. На земле несколько небольших темных плит с именами членов его семьи, похороненных здесь. Рита прочитала надписи на плитах и стала листать блокнотик с вопросами.

– Борис, в своей книге ты пишешь, что в середине 70-х годов обедал с одним из главарей мафии. Что это был за человек в быту?

– На меня похожий. Такой старикашка. Симпатичный, аккуратный. Непьющий. Даже кьянти не пил. А любил он рассказывать об Италии. О бедной семье, в которой рос, о братьях, сестрах… На склоне лет он так и не привык к богатству и роскоши, которые его окружали. У него был особняк на севере Чикаго, на берегу Мичигана. Собственно, он в этой роскоши и не нуждался. Но и позволить себе ютиться в какой-то лачуге тоже не мог. Мое интервью с ним было последним. Через месяц после нашей встречи он был арестован агентами ФБР. Всю недвижимость конфисковали. Старик умер в тюрьме.

– Отношение общества к гангстерам и копам, какое оно?

– Бандитов здесь не любят, полицейским – доверяют. В России все наоборот. Бандитов уважают за силу и власть. Ментам не доверяют, потому что сегодня они выполняют те функции, которые в девяностых годах выполняли бандиты. Защита бизнеса, слив служебной информации, взятки, пособничество в преступлениях, прекращение уголовных дел за мзду и т. д. И сколько бы не было разных реформ, тенденция одна – ментам не верят. Здесь полиция худо-бедно работает. И люди обращаются по любому вопросу. Вон мы по дороге проезжали магазин. На стоянке пожилая женщина забыла ключи внутри машины, дверь захлопнула. Куда обратится? Коп приехал, открывает машину. К полиции обращаются по самым разным вопросам, – и не встречают отказа.

Мафию люди ненавидят. Могилу Аль Капоне оскверняли трижды. Его перезахоранивали. Снова приходили люди и оскверняли могилу. Им не хотелось, чтобы бандит лежал в одной земле с честными гражданами. В конце концов, Капоне оказался на том кладбище среди итальянцев. А в России бандитов хоронят как национальных героев, при большом стечении народа, с оркестрами, отпеванием в церкви, торжественными речами. Выступают, рассказывают: знаете, дорогие товарищи, каким он парнем был… Золотой человек.

Известные певцы, музыканты, депутаты, кичатся дружбой с гангстерами. Показывают фотографии, где они вместе позируют на фоне роскошных интерьеров. Один мой знакомый журналист ездил по Москве с книгой, которую ему подписал известнейший криминальный авторитет. Когда останавливала милиция, показывал книгу с автографом, – и его отпускали. В сегодняшней Америке политик, подружившийся с мифиози, пусть даже бывшим, навсегда закончит карьеру.

– В Америке до сих пор существует мафия или это пережиток прошлого?

– Существует. Но погоды не делает. Она не так опасна, как раньше. Мафия во времена своего рассвета контролировала проституцию (подпольные публичные дома, уличную проституцию), занималась рэкетом, игорным бизнесом, наездами на бизнесменов. Сейчас – это в основном экономические преступления. Самая популярная сфера – строительные подряды. Там трудно проверить, какие работы выполнены по факту, а какие только на бумаге. Ну, легко украсть.

Для Америки классическая мафия – два с половиной десятка семей итальянского происхождения. Из Нью-Йорка. Большинство из них влились в легальный бизнес, хотя до сих пор находятся под колпаком ФБР. Вообще в Америке мафия – это чужеродная субстанция, иностранный вирус, который завезли итальянцы. Эти люди, малограмотные, темные, необразованные, но весьма решительные, в основном выходцы из бедных сельскохозяйственных районов, с трудом находили себе место на новой родине.

Плохо знали язык, да и не стремились влиться в большое общество, жили своей этнической общиной. Как чеченцы в России. Итальянцы получили презрительное прозвище даго. Они вечно были сами по себе. Для них святыми остаются понятия омерта, – обет молчания, и семья, в смысле преступное сообщество, построенное на кровных узах.

Аль Капоне появился в Чикаго как полномочный представитель "делегат" итальянской мафии из Нью-Йорка. Чикаго третий по величине город США, итальянцы не хотели пронести этот жирный кусок мимо рта. Капоне организовал в южной – традиционно, до наших дней – самой криминальной части города, – подпольные игорные дома, бордели, рестораны и закусочные, где из-под прилавка торговали спиртным. В то время в стране был сухой закон. Правительство ввело его, потому что американцы слишком много пили. Втрое больше на душу населения, чем сейчас. Надо было что-то делать. Потребление спиртного снизилось. Но укрепилась мафия, нажившая огромные деньги на бутлегерстве.

Кстати, когда я смотрю на плохие дороги Чикаго, – вспоминаю мафию. Только она строит так плохо и дорого…

– С классической итальянской мафией – понятно. А что такое мафия сегодняшняя?

– Сейчас мафия, организованная преступность и рэкет – стали синонимами. (В России рэкет – это когда несколько крепких парней приходит к бизнесмену с доильным аппаратом и берут его за вымя). На языке юристов мафия – сговор лиц с противозаконными целями. Все очень просто. В России мафия – это вообще не поймешь что. На юридическом языке – это некое сращивание организованной преступности с государственными структурами… Даже невозможно на человеческий язык перевести, что за "сращивание" такое. В каком смысле, в физиологическом? Или еще каком-то?

– Я читала о чудовищной жестокости американских мафиози. Ну, и кино смотрела. "Лицо со шрамом".

– Да, пишут о жестокости Аль Капоне который якобы организовал, – документально это не доказано, – бойню в день святого Валентина. Коротко говоря, гангстеры Капоне в гараже, что в южной части Чикаго, расстреляли семерых гангстеров из другой группировки. Даже Голливуд отметился: я видел это событие в трех разных экранизациях, но, подозреваю, фильмов больше.

До жестокости русских мафиози американцам далеко. В ФБР считают русских гангстеров самыми жестокими, даже более жесткими, чем китайская триада. В 90-е годы в Росси было модно взрывать оппонента. Взрывы в подъездах, когда обваливались стеновые перегородки на всем этаже. Или в лифтах, когда рушилась вся лифтовая шахта. Взрывали в машинах при помощи гранат, даже противотанковых мин. Вспомните взрыв на Котляковском кладбище, когда хоронили убитого бизнесмена. Похоронная процессия была взорвана, погибла вдова, другие женщины, – всего 14 трупов, 30 раненых. А вы говорите Алл Капоне…

– А как убивают здесь, в каком стиле? Взрывают?

– Обычно – это выстрел из снайперской винтовки с большого расстояния. У нападающего есть возможность уйти. Такие вещи трудно расследовать. Или инсценировка несчастного случая. Для таких вещей приглашают профессионалов высокого класса. В России самый популярный способ убийства – пара выстрелов в подъезде. Подъезды как будто специально созданы для мокрых дел. Темные, мрачные, без видео камер. В Америке мало таких домов, панельных, похожих на крысиные норы, какие до сих пор разрешают строить в России.

* * *

Побродив по кладбищу – а там есть, на что посмотреть, – мы поехали на ужин в популярный ресторан, что в южной части города, – в этих кварталах в свое время единолично правил Альфонсо Капоне. До сих пор здесь много заведений, сохранивших в неприкосновенности интерьеры периода рассвета мафии 20-х и 30-х годов прошлого века. На имени Капоне и других королей преступного мира, – делают деньги.

На стенах в холле фотографии мафиози, живых, улыбающихся, довольных собой. Вместе с подругами, родителями, приятелями. И мертвых, изрешеченных пулями, плавающих в лужах крови. С лицами, обезображенными бейсбольными битами, исполосованных ножами и бритвами, с беззубыми кровавым ртами. Это уже изнанка, обратная сторона гангстерской романтики. Аппетита такие карточки не улучшают, но публика разглядывает их с интересом.

Во время ужина на эстраде идет мюзикл. Песни, танцы, роковая красавица, крутой гангстер, любовь, ревность, кровавое убийство… Звучат выстрелы холостыми патронами, люди вздрагивают и заходятся аплодисментами. После ужина вам сунут в руки автомат Томпсона и сфотографируют на фоне старинного автомобиля, – для большей убедительности можно надеть фетровую шляпу и прикурить сигару, – и вы гангстер. Ну, почти.

Во время десерта, Рита снова раскрыла блокнот.

– Какой самый опасный вид преступности в США?

– Оборот наркотиков. Самый опасный, самый прибыльный, самый кровавый. Здесь задействованы транснациональные синдикаты. Жестокие, мощные, богатые. В основном из Южной и Центральной Америки. Наркотики растительного происхождения везут в Мексику. Там идет настоящая война, счет погибшим – на десятки тысяч ежегодно. Затем наркотики, – в основном это качественный кокаин, через Мексику переправляют сюда. (Ну, героин тоже присутствует на рынке. Но надо понимать, что героин – это самый быстрый, самый короткий путь на кладбище. Пять лет жизни – максимум). Цена кокаина в Колумбии и на улицах американских городов отличается в тысячу раз. Есть смысл рискнуть. Есть за что проливать кровь.

– Действует ли в Америке русская мафия?

– Были попытки проникнуть сюда, но это трудно, – русских (русские – это все люди с пространства бывшего СССР, независимо от национальности) быстро ловили. Ну, в здешних тюрьмах сидят несколько мафиози, например, один крупный торговец оружием. Он вел переговоры о поставке террористам одной из латиноамериканских стран оружия для нападения на американцев. В том числе одного из самых опасных видов оружия – переносных зенитно-ракетных комплексов, для которых пассажирские самолеты – отличная мишень. Переговоры проходили в третьей стране. Оперативники ФБР записали разговоры "оружейника". Затем депортировали его в Америку, здесь судили.

– С точки зрения закона это как, писать чьи-то разговоры в третьей стране? А потом судить за болтовню?

– Законы это позволяют. По американским законам запись разговора в котором "оружейник" говорит, что хочет уничтожать американцев и для этого готов продать террористам ПЗРК, – это уже доказательство его вины. По русскому уголовно-процессуальному кодексу такая запись – оперативная информация, которую суд не примет в качестве доказательства, – не более того. Здесь же "оружейника" могли казнить, но он отделался тюремным сроком.

Другой гражданин России, назовем его "летчик" собирался поставить в США крупную партию наркотиков. Он еще не успел ничего сделать, только разговоры говорил. Много часов разговоров, сделанных оперативниками… Но для суда – это доказательство. Плюс показание на суде оперативников ФБР, проводивших операцию. С точки зрения американских законов – все безупречно. Суд присяжных "намотал" этому приятелю двадцать лет. Присяжные – это обычные люди, средние обыватели, – их трудно заподозрить в предвзятости, ангажированности.

– Ну и законы… Волчьи.

– Какие есть. Зато преступник сидит в тюрьме, а не гуляет с девочками по улицам. По русским законам в преступление на стадии замысла, – трудно доказуемая штука. Нет события преступления. Здесь строить планы, обсуждать замысел – это уже кое-что. Один бизнесмен с Кавказа, известный в России, в частном разговоре сказал, что в Майами он может "поставить под ружье" пятьсот русских гангстеров. Бизнесмена вытряхнули из страны и лишили права сюда приезжать. Ну, легко отделался.

Есть еще кибер преступность, когда умные мальчики занимаются махинациями в области банковских карт. В России они в безопасности, – договора о выдаче преступников нет. В третьих странах их могут задержать, по решению суда выдать американцам. Такие прецеденты были. Вообще в области правовой безграмотности дело доходит до курьезов. Однажды на съезд компьютерщиков в Калифорнии приехал парень из России, выступил с сообщением о том, как взламывать некоторые популярные программы. Это все равно, что на съезд передовиков производства приедет вор и с трибуны расскажет, через какую дыру в заборе удобнее выносить наворованное. Американцы сами знают, что такое хакерство, – но здесь культивируют уважение к интеллектуальной собственности. Этого парня вежливо попросили ехать обратно.

– А почему кибер преступников не ловят в России?

– Наказание смешное, а возни много. Понимаешь, нет смысла вести долгую розыскную работу, чтобы преступник получил три года условно. А здесь могут много дать.

* * *

Этот длинный день мы закончили в квартире Бориса. Он показал фотографии бывших и нынешних гангстеров, разрешил полистать альбомы с подборками статей о преступности. И даже подарил Рите одну из своих книг. А Рита не расставалась с блокнотом.

– Почему здесь дают какие-то фантастические длинные тюремные сроки? В России все-таки как-то помягче.

– По УПК России, говоря простым языком, более тяжкое преступление поглощает менее тяжкое. Преступник совершил убийство и грабеж. Значит, срок получит за убийство, а грабеж как бы "простят". Здесь за каждое преступление дадут отдельный срок, затем срока сложат. Вот результат – сиди, дорогой. Но существует система "скидок". Срок могут снизить – и намного – за хорошее поведение. Может статься, что двадцати лет, определенных судом, преступник просидит только пять.

– Мне кажется, американская тюрьма – это все-таки не русская. Условия получше.

– Условия жесткие. Это не Европа, где зекам разрешают телевизор в камерах, интернет и едва ли не ресторанные обеды. Здесь, если попал в федеральную тюрьму строгого режима, – отношение будет суровое. Там опасных преступников даже в душ возят пристегнутым к коляске, в кандалах и наморднике. И под дулом карабинов. Как доктора Лектора в "Молчании ягнят".

– Зеков заставляют работать в тюрьмах? В русских газетах я читала, что американцы организовали ГУЛАГ, нещадно эксплуатируют заключенных.

– Зачем красивая женщина читает газеты, – не понимаю. От этого портится цвет лица. Зеки заняты только на внутренних работах. Уборка территории, покраска стен, вывоз мусора. И только по желанию. Хочешь заработать 50 центов в час на сигареты, – работай. Не хочешь, не надо. Раньше были попытки обучать зеков, например, шить одежду или еще что-то для частных компания. Но посыпались жалобы от других производителей. Дескать, те фирмы, которые используют дешевый труд заключенных, получают конкурентные преимущества в бизнесе. Так нельзя. Верховный суд поддержал жалобы, труд зеков на частные компании запретили.

– А правда, что в Америке существуют частные тюрьмы?

– Их 10 % от общего числа тюрем. Всего здесь около 1500 тюрем. Вот и считайте. В частых тюрьмах и тюрьмах штатов сидят преступники, не совершившие тяжких преступлений. Людей, совершивших тяжкие преступления, держат в федеральных (государственных) тюрьмах.

– Условные срока дают или только реальные?

– Стараются не давать реального срока, если преступление совершено впервые. Или вторично или в третий раз, ну, скажем, за кражу. Или ограбление. Могут назначить домашний арест. Человек будет ходить отмечаться в участок или сидеть дома, а инспектор будет проверять, не нарушены ли правила ареста. До вступления в силу приговора суда человека как правило, освобождают под залог. Он не сидит в тюрьме, ожидая приговора. Ну, назначили, например, сто тысяч залога. Реально он вносит десятую часть. Но если нарушил правила, могут взыскать всю сумму.

– А почему практикуют досудебные соглашения со следствием? Зачем это нужно? Чтобы преступник заложил подельников и отделался малым сроком или вообще избежал тюрьмы?

– Абсолютное большинство судебных заседаний проходит уже после того, как преступник признал вину на следствии. На стадии следствия преступнику предлагают сотрудничество. Он подписывает бумаги. Тогда суда присяжных нет. Зачем он нужен, если вина уже признана? Такая процедура позволяет экономить огромные просто колоссальные деньги на судопроизводстве. Нет судебной волокиты, заседаний, писанины.

Одно заседание. Обвиняемый не рассказывает о преступлении, не отвечает на вопросы. Ему просто назначают срок, максимально мягкий, – и все довольны. Это делают для экономии денег и времени. Если бы каждое преступление, разбирал суд присяжных, машина правосудия остановилась. Или было бы как в России. Переполненные следственные тюрьмы, где люди за какую-нибудь жалкую кражу или грабеж в ожидании суда сидят долгие месяцы, даже годы. Срок следствия продлевают до бесконечности. На суде выясняется, что в СИЗО человек отсидел больше, чем то наказание, которое ему могли назначить.

– А как же эти судебные заседания, которые показаны в голливудских фильмах? Судья, присяжные, прокурор, прения сторон…

– Это же кинематограф. Такие вещи происходят редко, когда человека судят, например, за убийство. Он своей вины не признает. Тогда назначают судебные слушания с участием присяжных. Начинается соревнование адвоката и прокурора: чья возьмет. А присяжные сидят, слушают, вникают. Затем совещаются и выносят вердикт.

– В России тоже есть суд присяжных. В этом отношении судебные системы похожи.

– Похожи… Мне нравится ваш оптимизм, – смеется. – В России суд присяжных – это такая хохма. Идет суд, слушания, прения… Присяжные выносят вердикт: невиновен. Значит, человека должны освободить в зале суда. Но его не освобождают. Прокурор выносит протест на решение присяжных. Ему не нравится, что человек оправдан. Назначают новый суд с новым составом суда присяжных. Опять вердикт – невиновен. Опять протест прокурора. И так до тех пор, пока приговор не понравится прокурору.

Масса примеров, тысячи, десятки тысяч, когда по нескольку раз "пересуживали" людей, оправданных присяжными. И все-таки мотали им срока.

Здесь так: присяжные человека оправдали. На этом – все. Дело закрыто. И никогда не будет открыто вновь. Человека освобождают. Протест имеет право выносить только адвокат. Скажем, человеку дали десять лет, но адвокат полагает, что это много. Тогда он выносит протест и борется за минимальный срок. Прокурор не в праве выносить протесты, если вердикт ему не нравится. Он проиграл суд – и привет. Иди домой.

– Почему здесь много судят и осуждают русских?

– Не так уж их много. С другой стороны, правовая безграмотность русских мафиози невысокая, они не готовы "работать" здесь из-за своей местечковости. Они не знают законов, не понимают, что ФБР – это не ФСБ, договориться с бюро не получится.

Аль Капоне пролил немало крови. ФБР очень хотело его прижать, но тот не дал никаких шансов. В итоге его удалось посадить за неуплату налогов. В его жизни и смерти есть злая ирония: он погиб не от пули, как положено крутому гангстеру, – от сифилиса. А русские мафиози еще сделать ничего не успели, только разговоры разговаривают, – а уже за решеткой. И еще. Преступность – это рынок незаконных услуг. Это все то, чего я не могу купить законно. Что такого, ну, чего здесь нет, могут предложить русские? Своих девочек?

– Значит, русской мафии здесь нет?

– Она есть. Но масштаб деятельности скромный. Это поставка живого товара из России и Украины. Девушкам рассказывают, что по ним соскучились в Голливуде или их ждет денежная работа. А дальше как обычно: отбирают документы, и они уже на панели… Поставка дешевой рабочей силы. Людей, которые будут задаром работать от зари до зари. Закупка в Америке за гроши продуктов с истекшим или истекающем сроком годности, – это очень прибыльный бизнес. Новая маркировка и перепродажа этих продуктов в России и странах бывшего СССР. Здесь купил партию твердой итальянской салями, итальянских сыров и много чего другого, – там перепродал. Я сам видел эти продукты в русских магазинах, – фантастические цены. И прибыль соответственная.

Еще – вывоз антиквариата, предметов искусства. Живопись, коллекционный фарфор. Контрабанда раритетных автомобилей так называемых "олдтаймеров" для частных коллекционеров под видом запчастей. Плюс квалифицированные наемные убийства.

Киллер приезжает сюда из России или третьей страны на одно дело. Выполняет заказ и поминай как звали. Как правило, убивают своих же, русских. Я был знаком с парочкой русских довольно успешных бизнесменов, которые в один прекрасный день просто исчезли. Вышли из дома, но на работе не появились. И все, с концами… Долги, отказ платить долю в прибыли… Короче – деньги. Самый лакомый кусок пирога – наркотики. Вот где настоящие доходы. Но к этому пирогу русских на сто миль не подпустят. Им достается мелочь. Хотя курочка по зернышку клюет, но сыта бывает.

Продается остров

К концу недели, когда съехал Коля с семьей, я уже был готов к поездке в Канаду, в Торонто. Но тут Рита огорошила меня новостью. Раньше времени вернулась из европейского путешествия Тамара из Атланты, та самая знакомая тетки, которую мы не смогли найти. Прослушала сообщение на автоответчике и перезвонила. Есть новая информация. Оказывается, Лиза вместе со своим возлюбленным с середины августа гостит у старого своего знакомого некоего Шона Тоттера.

Когда-то этот Шон работал менеджером нефтяной компании, в свободное время занимался сочинением музыки и выращивал розы. После смерти отца, оставившего приличное наследство, уволился с работы и посвятил себя прекрасному: цветам и музыке. Шумного успеха его сочинения не имели, но Шон продолжал работать, уже не ради денег, для души.

Получив финансовую независимость, продал дом в Оклахоме, потому что тамошний жаркий и влажный климат никогда не нравился, вместе с женой перебрался на север, в Нью-Йорк. После многих лет в провинции жизнь в большом суетном городе показалась супругам невыносимой. И Тоттеры нашли уединенный уголок, – купили небольшой остров в дельте реки Святого Лаврентия и, кажется, обрели там счастье. Вот где надо искать Лизу.

Что ж, тогда в путь. Не найдем там, – тогда отправимся в Торонто.

Мы выехали из Чикаго чуть свет, дороги были свободны и через штаты Иллинойс и Индиана домчали до границы Мичигана, а там до Детройта рукой подать, – Рите хотелось покататься на метро, где составами управляет не человек, а компьютер. Поезда с пустой кабиной машиниста идут поверху, дорога проложена примерно в двадцати метрах над землей.

Если захотите посмотреть центр города, не нужно тратиться на такси или кататься на автобусе, из которого толком ничего не увидишь. Залезайте в поезд метро – и получите прекрасную обзорную экскурсию – с высоты все видно: штаб-квартира GM и футуристическая темная громадина Ренессанс центра. Поезда будущего отличаются от наших обычных составов только тем, что кабина машиниста пуста, управление происходит из единого компьютерного центра. Метро небольшое, оно существует, скорее, не для перевозки горожан, а как некая ловушка для туристов.

* * *

Рита сделала несколько фотографий, мы сели в машину и оказались на пограничном пункте с американской стороны. Если доведется ехать этим маршрутом, знайте: чтобы пересечь границу не нужно ничего кроме канадской визы. И все будет в порядке.

Говорят, есть немало любителей острых ощущений или нелегалов, которые, покупают резиновую лодку и ночами путешествуют от берега к берегу. Запросто на свой страх и риск переплывают реку Детройт, ведь в этом случае не надо никаких штампов и печатей. Граница Канады и США не охраняется, вероятность попасться пограничникам – минимальная. Но у нас документы в порядке, резиновая лодка ни к чему.

Американцы машин не останавливают и не досматривают, документы проверяют выборочно, изредка. Катишься – и катись. Но когда придет пора возвращаться обратно, будьте готовы пройти процедуру досмотра. Могут проверить не только документы, но и содержимое багажника, сумок и чемоданов.

Канадцы на чеку. Как правило, приезжие, не выходя из машины, показывают паспорт и следуют дальше. Нас попросили пройти в помещение, подозреваю, что офицеру просто захотелось полюбезничать с Ритой. Я положил на стойку паспорт и поздоровался. Другой офицер взглянул в мой документ, перевел взгляд на меня и снова уткнулся в паспорт, уже внимательно.

– Какие-то проблемы, офицер? – спросил я.

– Здесь, на паспорте, у вас усы. Зачем вы их сбрили?

Ну и вопрос, – на засыпку.

– Моей девушке не нравятся усы, – соврал я и кивнул на Риту, беседующую с другим офицером. – Она говорила – очень колючие. Просила сбрить.

Мой собеседник был немного смущен таким интимным откровением. Но в его глазах я увидел не только смущение, там была зависть, плохо скрытая мужская зависть.

– А, вот оно что… Понимаю. Женщины… Счастливого путешествия, сэр.

Я сел в машину и некоторое время дожидался, когда Рита наговорится с молодым статным пограничником, которому очень шла форма. Рита забыла о времени и обо мне.

* * *

Мы приехали в поселок, стоящий у реки Святого Лаврентия, отсюда выходят прогулочные теплоходы, совершавшие пятичасовые экскурсии по реке. Года три назад, оказавшись в Канаде, я заехал сюда. Поэтому мог более или менее вразумительно ответить на вопросы Риты, даже не заглядывая в туристический справочник.

Мне удалось разжиться подробной картой этих мест, – по дороге в аптеке я купил буквально последний экземпляр и в общем и целом представлял себе, где именно поселилась Лиза с молодым бойфрендом, и как туда добраться. Место известное, популярное среди туристов, – рядом, буквально в двух милях, знаменитый Остров Сердца. Он находится по ту сторону границы, в Америке, но доплыть к нему ближе отсюда.

Я долго водил пальцем по карте и решил так: встретиться с теткой проще всего, добравшись прогулочным теплоходом до Острова Сердца, – это займет примерено два с четвертью часа, – а там рукой подать, там можно будет нанять лодку. Сразу скажу: в своих расчетах я ошибся.

Мы оставили машину на стоянке, дошли до пристани и купили билет на теплоход. До отправки оставалось около двух часов, и мы решили прогуляться. Потоптались в сувенирной лавке, заняли столик на летней веранде в кафе с видом на реку. Затем долго бродили по поселку, чистому, населенному дружелюбными людьми, которые всегда найдут время, чтобы ответить на вопросы туристов.

* * *

С момента моего визита здесь почти ничего не изменилось. Все те же дома, небогатые, покрашенные светлой краской, причал, где швартуются туристические кораблики, даже ассортимент сувениров в лавках, – и тот прежний. Открытки с видами островов, парусники в бутылках, брелки с изображением готического замка на Острове Сердца… Провинциальную скуку разгоняли автобусы и машины с туристами, изредка подъезжающие на парковку у берега.

Рита искала глазами какую-нибудь достопримечательность, на фоне которой захочется сфотографироваться. На глаза попалась лишь старинная пушка, установленная на лафете неподалеку от линии воды. Рита встала рядом с пушкой, положив ладонь на ствол, я щелкнул затвором камеры.

Рита не успокоилась, потянула меня дальше: на глаза попалась еще одна лавка с сувенирами, но мне ходить не хотелось. Вчера я засиделся с Колей в баре, немного перестарался с коктейлем "Манхеттен", вообще коктейли на основе виски мне всегда нравились. Но сейчас, поутру, настроение было довольно гнусным. Я воображал, как устроюсь в ресторане на нижней палубе кораблика и всласть попью пива.

– Если хочешь, иди одна, – сказал я.

– Нет, мы пойдем вместе. Только вместе.

– Вместе, но без меня, – я уже завелся. – Кстати, я тут читал некий трактат о тайнах психологии. Автор – мой хороший знакомый, известный ученый. Оказывается, подсознательно женщина связывает пушки с фаллическими символами. Другими словами, женщина несчастная в браке, интимной жизни, никогда не возражает, даже хочет сфотографироваться на фоне пушки. Или в обнимку с орудием. Пушка для женщины – это нечто другое… Это некий эротический символ. Ну, ты понимаешь…

– Просто у автора научного трактата мозги вывернуты наизнанку.

– Это наука, а не частное мнение человека.

Рита взорвалась негодованием:

– Господи, это для автора с его извращенными мозгами любой предмет – это некий эротический символ. Покажи ему десять центов, – он скажет, что символ чего-то там… Непристойного. Пусть сходит к мозгоправу. И тебя возьмет за компанию. Старинная пушка – это просто экзотическое орудие убийства. Не более. А тебе стыдно читать подобные вещи. Оставь это идиотам.

– Ну, не знаю. Мне мысль насчет пушки показалась интересной.

– Знаешь что: сотри эту фотографию, ну, с пушкой.

– Почему же? Именно эту фотографию я оставлю для личной коллекции.

Рита настаивала, я уступил. Мы сели на скамейку возле причала. Рядом с нами, дожидаясь кораблика, отдыхали туристы из Японии, всегда серьезные и сосредоточенные, они редко улыбаются. Рита продолжала сердиться, поэтому я сходил за газированной водой и рассказал пару анекдотов. Шаткий мир был восстановлен.

* * *

Мы заняли места на верхней палубе, на скамейке возле правого борта. Теплоход отчалил, быстро набрал ход, через несколько минут берег потерялся за горизонтом. Налетал легкий ветерок, облака разошлись.

Рита достала из сумочки пару фотографий: женщина неопределенного возраста, похожая на болонку, одетая в цветастые яркие платья и кофточки.

– Вот тетя Лиза. Как думаешь, сколько ей лет?

– Ты мне ее фото уже показывала. И спрашивала о возрасте. По-моему, ей от семнадцати до семидесяти.

– Не смешно. Ей шестьдесят один. А ее возлюбленному, кажется, тридцать пять.

Относительно человеческих отношений я придерживался широких либеральных взглядов, которые точно и лаконично выразил поэт: "Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны".

– Он просто альфонс, который сведет тетку в могилу и получит ее деньги.

– Деньги хочешь получить ты?

– Я не нуждаюсь, – фыркнула Рита. – Но если получу, все, до последнего цента, отдам на благотворительность. Пусть лучше достанутся сиротам или больным старикам, чем какому-то провинциальному жиголо.

Рита смотрела на прекрасные пейзажи, но, погруженная в невеселые мысли, ничего не видела.

– У меня плохое предчувствие, – сказала она. – Я думала об этом всю прошлую ночь. Мне кажется, этот любовник ускорил или скоро ускорит события. Ну, ты лучше меня знаешь, как это бывает… Он приберет к рукам теткины деньги, а ей поможет перебраться в мир иной. Своими руками, своими ручищами сделает нечто страшное. И для этого нет лучше места, чем уединенный остров. Поэтому они здесь.

– Ерунда, – сказал я, хотя в доводах Риты была своя логика. – Ты начиталась детективов.

– Никакая не ерунда. Вот посмотри.

Рита сунула мне фотографию Берта. Приятный, прилично одетый человек, с правильными чертами лица, спортивной фигурой и густыми темными волосами. Но чужая душа – потемки, а дурную привычку судить о человеке по его внешности я уже давно изжил.

Во время работы в газете мне довелось разговаривать в следственном кабинете с одним маньяком, двух других маньяков, "специализировавшихся" на жестоких убийствах женщин, видел на скамье подсудимых. Внешне эти люди производили неплохое, даже приятное впечатление. Кстати, один из них был похож на Берта. Я не стал делиться с Ритой мрачными воспоминаниями.

– Настоящий бандит, – сказала Рита. – Глаза хитрые. А эти здоровенные ручищи мясника. Только посмотри на них.

– Он просто качается. Следит за фигурой.

Рита не слушала:

– Мне приснилось будто Берт… Не хочу рассказывать. Ужасный сон. Я проснулась под утро. И стала думать: вот мы доплывем до этого острова, будь он неладен. И там выяснится, что мы опоздали, тетки уже нет. В смысле, нет в живых. Берт уже успел ее… Закопать. И расчленить. То есть наоборот: сначала расчленил, а затем закопал.

Чтобы отвлечь Риту от страшных мыслей, я перевел разговор на более приятную тему и выложил всю информацию, что помнил со времени своего первого путешествия, и вычитал в буклете, купленном по дороге.

* * *

Река Святого Лаврентия протяженностью почти 1200 километров находится на Восточном побережье и разделяет Америку и Канаду. Соединяет Великие озера с Атлантическим океаном. У своего истока достигает восемнадцати километров в ширину, граница между странами проходит посередине реки. Поэтому, когда плывешь на прогулочном теплоходе или лодке, определить, в какой стране находишься, в Канаде или в Америке, довольно трудно. К тому же граница не охраняется, ни с той, ни с другой стороны.

Здесь, в устье реки, на обширной территории на протяжении 80-и километров по ее длине беспорядочно разбросаны около двух тысяч островов, крупных и мелких. По другим данным, островов значительно больше, но не все нанесены даже на весьма подробные карты. Некоторые острова, это те, что покрупнее, имеют названия, но большинство безымянные, обозначенные на карте номерами. Есть еще и скалы, плоские, как монета, или торчащие из воды нагромождения камней.

Но в чем тогда отличие острова от скалы, может быть, в размере? Как объяснил один местный житель, на скалах не растут старые деревья. Если старого дерева нет, только кусты, молодая поросль – значит, перед вами скала, не остров.

В начале 20-го века владелец сети гостиниц Джордж Болдт начал на Острове Сердца строительство замка в 120 комнат, в нем он хотел поселиться вместе с любимой женой Луизой. Работы шли к завершению, когда молодая женщина скоропостижно скончалась. Замок был достроен и стал местом туристического паломничества лишь в конце 70-х годов прошлого века.

Сам Болдт, юношей приехавший в Америку и начинавший свою карьеру с нуля, рабочим кухни, нажил миллионы, превратившись в одного из богатейших людей своего времени. Настоящую известность принесла ему не сумасшедшая романтическая любовь к красавице Луизе, не строительство фантастических по своей красоте отелей в крупнейших городах Америки и даже не готический замок на Острове Сердца.

Всемирную известность, настоящее бессмертие а заодно и новые миллионы, принес Болдту изобретенный им соус "Тысяча островов" на основе майонеза и сладкого перца, – соус для заправки салата, который и сегодня успешно продается по всему миру. Мне лично он не по вкусу.

Если бы ныне покойный Джордж Болдт восстал из мертвых и открыл запись на курсы "Как стать миллионером", подозреваю, что очередь желающих узнать секреты скорого обогащения, выстроилась бы длинная, запись шла на годы вперед. Что ж, надо родиться очень предприимчивым человеком, чтобы сколотить многомиллионные состояние на майонезном соусе.

Относительно недавно на Острове Сердца планировали размещение летней резиденции президента США. Как известно в его пользовании всего лишь две резиденции – Белый Дом и Кэмп-Дэвид, та и другая – более чем скромные, можно сказать, – аскетические. Но идею зарубила СС – служба безопасности, охраняющая главу государства. По мнению специалистов, уединенный замок на широченной реке, больше напоминающей море, замок, к которому легко подобраться со всех сторон, – может стать целью атаки террористов. К тому же охрана такого объекта влетит в копеечку.

Но это лирическое отступление. Так, к слову пришлось…

* * *

Путь пролегал между бесконечным множеством островов. На небольших островках, – деревянные домики: две-три комнатенки, рядом причал. Некоторые дома – на невысоких сваях. На больших островах и постройки соответствующие, – особняки из кирпича или природного камня, разные по стилю: модерн, кантри, викторианская эпоха с причудливыми башенками, портиками, надстройками…

Обычно – один остров – один собственник. Но есть места, где довольно тесно расположились дома разных владельцев и один общественный причал, рядом на воде болтались пустые лодки.

Погода была безветренная и ясная. На каменистых пляжах или причалах в плетеных летних креслах и шезлонгах нежились на солнце гордые островитяне. Они следили взглядами за кораблем, поправляли темные очки, улыбались. Махали вслед руками и даже посылали воздушные поцелуи. Пароходик, проплывающий мимо, – это какое-никакое событие.

– Что б я так жила, – сказала Рита. – Валялась в шезлонге и помахивала проплывающим кораблям.

– А что мешает? Купи остров. Они же продаются. Цена небольшого островка вместе с домиком примерно 400 тысяч долларов.

– Серьезно? Правда, я бы купила.

Свой остров – это вечная жажда человека к уединению. Но люди плохо знают самих себя. Уединение – это как раз то, что человек не выносит, что ему противопоказано, особенно в больших количествах. Пожив на острове в одиночестве некоторое время, наигравшись в Робинзона Крузо, испытываешь острое желание вернуться назад к людям. Скажем, съездить на другой остров пообщаться с соседями. А вот прямо по курсу пример моей смелой мысли, – два острова, а между ними – мост.

– Зачем тебе остров?

– Ну, уединиться, – сказала Рита. – Пожить в свое удовольствие.

– Запрись в квартире на все замки. Отключи телевизор и мобильный телефон. Квартира станет твоим островом.

– Это не интересно.

Я показал на три крохотных островка, на каждом из которых стоял домишко.

– Приглядись, есть в этих домах что-то общее.

– Ничего. Летние хибарки. Похожи на подмосковные дачи.

Я раскрыл общую особенность домов, которую замечают наблюдательные люди. Веранды – в основном застекленные. Летние открытые веранды увидишь гораздо реже. Это не Караибские острова, вода в реке Святого Лаврентия даже летом прохладная. Она попадает сюда из Великих озер, где глубина достигает 230 – 270 метров и, разумеется, плохо прогревается. А зимы бывают суровыми. По равнине дуют холодные ветры с севера Канады, Аляски, случается, хоть и не каждый год, вода покрывается льдом. Тогда путешествовать от острова к острову можно посуху, по снежной целине.

– Ничего, я бы и зимой тут не соскучилась, – ответила Рита. – Надоело столпотворение. Живешь как в муравейнике. И чувствуешь себя муравьем.

Но есть и еще одна интересная деталь, которую не сразу заметишь. Постройки на американской стороне богаче, солиднее, дома выше. То же касается яхт и лодок. На канадской стороне дорогие двух-трех палубные яхты – редкость, с американской встречаются часто.

В газетах пишут, что уровень жизни в Канаде едва ли не выше американского, – и в этом есть доля истины. Канада одна из богатейших стран, одна из ведущих экономик мира. Третья по разведанным запасам нефти после Саудовской Аравии и Венесуэлы (нефти в три раза больше, чем в России). Здесь нет своих автомобильных брендов, но есть крупнейший производитель автомобильных запчастей Magna International. Канада – крупнейший поставщик автомобилей в СЩА (на втором месте Мексика, на третьем Япония), здесь собирают автомобили североамериканских, азиатских и европейский компаний.

Здесь высокий уровень социального обеспечения для малоимущих и очень высокие налоги для богатых, – в разы выше американских. Однако число мультимиллионеров и миллиардеров по ту и эту сторону границы – несопоставим. До американских богатств канадцам далеко, поэтому очередь на эмиграцию в США – растянута на годы.

– Мне это – все равно, – сказала Рита. – Кто богаче, кто беднее… Главное – жить на острове. На своем острове.

* * *

В ресторане я так и не посидел. Вскоре мы причалили к Острову Сердца. Но не пошли с группой туристов осматривать замок. Побродили по причалу, по берегу. Нашли человека, который работал в музейном комплексе и жил тут же.

Он объяснил, что нанять лодку не получится, – весь водный транспорт собственность музея, частными перевозками никто не занимается. И как-то обойти это правило – даже за приличное вознаграждение – невозможно. Никто не захочет потерять постоянную работу из-за сотни-другой. Единственный выход – вернуться туда, откуда мы приплыли, и найти в поселке мужчину с быстрой лодкой или яхтой, чтобы вернуться обратно.

Рита страшно обиделась на меня – и была права, ведь это я придумал неудачный план поездки. Но дулась она недолго, любопытство взяло свое. Мы поднялись в замок и галопом пробежали по его залам (фотографии замка можно найти в Интернете), а затем вернулись на теплоход. Рита села на прежнее место и стала смотреть в даль. Я же, некогда уже испытавший восторги от красот здешний природы, больше ничему не удивлялся. Просто спустился в ресторан на нижнюю палубу, устроился за столиком у окна, пил пиво и смотрел телевизор.

Помнится, шла дискуссия на тему морали и нравственности. Говорили о том, что один из американских политиков во время публичного выступления назвал президента собакой. И теперь гости студии спорили, хорошо это или плохо, этично или не совсем этично, – называть действующего президента – собакой. Мнения по этому вопросу разошлись.

* * *

Через пару часов мы вернулись назад, быстро нашли человека с лодкой. Это был мужчина лет сорока пяти по имени Ричард, – впрочем, он просил называть для краткости Диком, – обветренный загорелый как настоящий мореплаватель, в выгоревшей на солнце штормовке. У него была небольшая яхта с довольно мощным мотором. Дик только что вернулся из небольшого путешествия, – показывал туристам здешние красоты, – немного устал, но не стал отказываться от предложения.

Хотя цена показалась завышенной, я не спорил, все равно не мне платить. И снова мы плыли, смотрели на острова, на лазурную воду, на маяки, разбросанные по водной глади. На их крышах гнездились коршуны. А рядом, на скалах, пища для хищников, – бессчетное множество чаек, от них рябило в глазах.

Добрались до места уже в первых сумерках.

Островок был небольшой, где-то четверть акра или того меньше, с пологими каменистыми берегами. Мы высадились на причал, прошли в глубь. Деревянный одноэтажный дом скрывали от глаз заросли молодых кустов и деревца.

С первого взгляда было понятно, что людей здесь давно не было. Окна плотно закрыты, занавески задернуты, на веранде, на белом пластиковом столе – налет мелкого песка и пыли, на дорожке треснувшая лейка, пустой цветочный горшок. Кусты роз перед домом без хозяйского ухода совсем захирели.

Рита подергала навесной замок, тронутый ржавчиной, задумчиво постояла перед дверью.

– Что будем делать?

– Плыть обратно, – ответил я. – Ничего другого не остается. Не ночевать же здесь.

– Черт, надо обратиться в полицию.

Рита прошлась по берегу, побродила по острову, будто искала что-то очень страшное: свежие захоронения или трупы, замаскированные сломанными ветками. Она вернулась и вздохнула с облегчением – ничего. Если начистоту, – Рита кое в чем-то была права, поводов для оптимизма – не так немного, тетки след простыл. Но в ту минуту мне хотелось немного ободрить спутницу.

– Мы найдем Лизу быстрее, чем полиция, – сказал я. – Обязательно найдем. Человек – ведь не иголка.

Мы снова сели в лодку и возвращались назад уже в густых сумерках, сквозь которые пробивались огни маяков.

Торонто: небоскребы у воды

Почти двести миль до Торонто мы одолели на удивление быстро. Окрестный пейзаж не так сильно отличался от пейзажа американского. Уже убранные пшеничные поля, небольшие поселки, одинокие фермы. Ярко желтое перестоявшее жнивье, пронзительно синее небо. Перелески молодых березок и снова поля. Попадаются таблички: «Продается 60 акров земли» или «Продается дом и 100 акров земли». Честно скажу, тяжело смотреть на эти объявления.

Эта глубокая тема достойна отдельной серьезной книги. Только замечу: земля здесь хорошая, благодарная, но фермерский труд – не самое привлекательное будущее для молодежи. Люди продают землю, уезжают в города. На смену средним и мелким хозяйствам приходят крупные аграрные холдинги.

И это – потеря настоящего хозяина земли, утверждении на ней транснациональных гигантов, корпораций, занятых чистой экономикой, погоней за прибылью, утилитарным расчетом, – без капли романтики и поэзии, без чувства любви к земле, – драматическая черта нашего времени. Я знаком не несколькими американскими фермерами и представляю, насколько это тяжелый труд, не могу осуждать людей, принявших решение расстаться с землей.

Но все-таки жаль, что они уходят.

* * *

В центре Торонто много автомобильный развязок, если проехать по самой высокой, открывается захватывающий вид на скопление небоскребов у прибрежной полосы озера Онтарио. Изумрудная вода, дома, светлые, под цвет озеру, с прожилками блестящих металлических конструкций. Небоскребы Торонто похожи – почти все они, – полированная сталь, стекло светло-изумрудного цвета, – это создает иллюзию легкости и простора.

Город открывается широкой панорамой этих громадин, которые не создают давящего тяжелого ощущения, которое возникает в Манхеттене, где высотные дома, облицованные темным или серым камнем, сидят один на другом, доставая до неба, закрывая его, – а внизу зажатые со всех сторон ущелья узеньких шлиц, забитых машинами и людьми. Здесь все наоборот, – светло, широко, просторно. Но если продолжить сравнение, – нет той старинной благородной и романтической породы, которая складывается десятилетиями, породы, которая зримо проступает в наиболее живописных кварталах Манхэттена, формирует его облик. Здесь только печать новизны, архитектурного модерна.

Венчают картину, разрезая панораму надвое, вертикаль, этакий стальной блестящий шпиль телевышки CN Tower, похожей на никелированный шприц, – самого высокого технического сооружения Северной Америки, – 553 метра. Всего на 13 метров выше Останкинской телебашни, но и моложе на девять лет.

Позже мы с Ритой поднялись на обзорную площадку башни, – 447 метров. Она двухэтажная. На нижнем этаже есть место, где пол стеклянный. Любителям острых ощущений понравится. Походкой паралитика я, бледный и несчастный, с онемевшим застывшим лицом, все-таки прошелся взад-вперед, но смотреть вниз не мог. Голова кружилась, ноги сделались тяжелыми, но под взглядом Риты (она ходить по стеклянному полу не рискнула) я старался казаться мужественным человеком, которому все нипочем.

На другом этаже открытая круглая галерея с видом на окрестности, гуляет ветер, чувствуется высота, дыхание большого города.

* * *

Но мы отвлеклись… Путешествие с Ритой выдалось долгим, не то чтобы я устал, но были некоторые обязательства, их надо выполнять. Лежала недописанной книга. Кроме того, я обещал издательству письменно высказать свое мнение о двух толстых романах, авторы которых – подающие надежды молодые авторы. Затягивалась работа над сценарием для телевидения.

Да и вообще, я не профессиональный путешественник, чтобы неделями блудить ногами по земле в поисках новых ощущений. Иных путешественников я плохо понимаю: чего они ищут, чего хотят вынести из своих экскурсий, что узнать? Где прячется счастье? Кому на земле жить хорошо? Какого цвета море? Словом, мне надо было возвращаться назад, а неуловимая Ритина тетка снова выкинула коленце, точнее дело даже не в тетке…

Позвонив из гостиничного номера в небольшой концертный зал, где намечалось выступление русской певицы (назовем ее Тамарой), и где мы надеялись встретить Лизу, я узнал плохую новость. Голос, записанный на автоответчик, прокаркал, что завтрашнее выступление отменяется, – певица нездорова, просит извинения за причиненные неудобства, деньги за билеты будут возвращены и т. д. Я стал снова звонить по другим телефонам, хотелось узнать подробности, но никто не брал трубку.

Пришлось проявить настойчивость, – все-таки отыскал номер менеджера певицы, некоего Виктора. Позвонил, представился. Виктор оказался каким-то странным парнем, он разговаривал резко, слишком резко, будто был менеджером голливудской мега звезды, а не стареющей исполнительницы русских романсов, знакомой лишь узкому кругу поклонников. Во время разговора мне даже показалось, что нездоров сам Виктор, а вовсе не певица.

Я изложил историю, согласно которой обожаю русский романс в исполнении Тамары, полжизни мечтал попасть на этот концерт, проделал долгий путь с юга Америки сюда, в Канаду, – и все напрасно. Обидно до слез. Виктор выслушал монолог с явным недоверием, его подопечной, видимо, нечасто перепадали комплименты. Он только сопел в трубку и хранил молчание. Но все-таки смягчился и сказал что Тамара действительно неважно себя чувствует.

Нет, она не простудилась, просто перенервничала, у нее какие-то неприятности с сестрой, которая живет в Москве и, между нами говоря, страдает провалами памяти и злоупотребляет спиртным. Концерт Тамары состоится, но не здесь, а в Квебеке, через четыре дня. Если есть желание насладиться русским романсом, милости просим. Билеты на концерт в Торонто будут действительны в Квебеке. Я обещал подумать и положил трубку.

Ехать в Квебек мне не хотелось, все-таки далеко, – это во-первых. Во-вторых, нет гарантии, что тетка Риты приедет на концерт. В итоге, мы потеряем время, которого лично у меня совсем нет, и деньги, которых тоже нет. Я перезвонил Виктору, извинился, что с самого начала слукавил. И объяснил ситуацию более или менее правдиво. Он сказал, что сразу понял: причина моей настойчивости – вовсе не в любви к русскому романсу вообще и таланту Тамары в частности. В чем-то другом.

– Очень надо встретить одну женщину, которая может быть на этом концерте, – признался я. – Просто очень надо…

И попросил Виктора заглянуть в список людей, заказавших билеты, сказать: есть ли там имя миссис Лайзы Брентон (эта фамилия досталась тетке от первого мужа) или Лизы Журавлевой, – ее девичья фамилия. Возможно, попадется Берт Новак, – теткин бойфренд. Виктор сказал, что это против правил, но правила можно и нарушить, – это не проблема. Видимо, список был совсем коротким. Он ответил: да, Берт Новак заказал два билета на концерт в Квебеке. Тяжело вздохнув, я положил трубку, позвонил Рите и пересказал все, что удалось узнать.

– Что ж, мы едем в Квебек, – сказала она.

Моего согласия не спросила, а я не стал торговаться из-за четырех дней, их уж столько потеряно…

* * *

У нас появилось свободное время, поэтому утром я предложил Рите прокатиться на теплоходе. Мы подъехали к пирсу, что в центре города. Вокруг те самые небоскребы из изумрудного стекла и стали, чуть поодаль, на заднем плане, вышка CN Tower. На фоне ярко синего неба, – потрясающий вид. Мы сели на корабль и полтора часа рассматривали Торонто с воды, я не буду описывать эту картинку, она для любителей урбанистических пейзажей, – кому интересно, лучше самому приехать и увидеть, – зрелище того заслуживает.

Причалили ближе к ленчу, надо бы перекусить. Рита тянула за руку, а я все стоял, любуясь изумрудными красавцами. Эти небоскребы были построены несколько лет назад по проекту чикагских зодчих. Квартиры в них распродали за неделю, – небывалая скорость. Цена самых скромных, впрочем, "скромные" – неподходящее слово, апартаментов – более миллиона долларов. Да, это квартал толстосумов, людей, которые могут позволить себе многое.

Жарко, около тридцати двух по Цельсию, солнце припекает. Мы с Ритой вошли в однин из домов, что ближе к причалу, – здесь пахнет ранней весной и дышится легко. Но ничего съестного не видно. На первом этаже магазин разных хозяйственных мелочей и сувениров. Внутри эти шикарные дома тоже хороши, отделка из специально стекла с бирюзовым оттенком, черного и белого мрамора. Здесь же маленькая закусочная, где торгуют канадским супом, – обычный суп, половником его разливают в пластиковые стаканчики, сверху крышечка, – и бери навынос. Торговля начинается в полдень, – время ленча.

Мы с Ритой сидим в холле, пьем лимонад. Лифты все время заняты, вниз спускаются обитатели апартаментов. За полчаса до начала торговли супом уже выстраивается очередь, она растет, удлиняется, пересекает вдоль все мраморное фойе. Люди стоят молча, не переговариваются, лица сосредоточенные, не слишком приветливые, – ясно, натощак какие разговоры и улыбки.

– Это еще что? – Рита показывает на скопление людей.

– Ну, за супом стоят. Можем и мы занять очередь. Он вполне съедобный.

– Нет уж, спасибо, – Рита гордо вскидывает подбородок. – В очередях за супом я в жизни не стояла. И авось не придется.

Это явление – очередь, – настолько необычно в Северной Америке, что когда видишь ее, – удивляешься. Чаще всего встречал очереди, небольшие три-четыре человека, – в бесплатных публичных библиотеках, которые содержат на деньги местных муниципалитетов. Люди берут книги, DVD с классикой мирового кинематографа, впрочем есть и относительно свежие диски, – в других местах за это надо платить.

В библиотеке можно пользоваться интернетом. Если много желающих, вам выделят полчаса, если компьютеры свободны, – сиди, сколько хочешь. В библиотеках действуют разные кружки, секции по увлечениям, – нечто вроде Дворцов пионеров в бывшем СССР.

Но здесь другая картина – хвост миллионеров за дешевой похлебкой, – зрелище забавное. Но вот открыли дверь, люди организованно, не толкаясь, зашли в закусочную, большая часть хвоста все равно в холле осталась. Всеобщее оживление, уже улыбки и разговоры. Вот из закусочной выходит первый счастливый покупатель, – мужчина лет сорока, он, рассеяно улыбаясь, несет два стаканчика через фойе, к лифтам, заходит в кабину, облизывается и улетает под небеса.

* * *

Мы вышли на улицу, я хотел взять такси и проехать до цента. Но Рита, в отличие от меня хорошо переносившая жару, сказала, что тут рядом, она смотрела в справочнике, – и мы отправились пешком. Я едва плелся следом, в голове что-то булькало, словно в пустом желудке, – может быть, мозги закипали от жары. Наконец мы нашли ресторан с прохладным залом, – здесь не экономили на электричестве, – и перекусили.

Только вышли, – увидел здание с указателем, что внутри – вход под землю. Это не метро, под центральной частью Торонто – большой, площадью в 370 тысяч квадратных метров, – подземный город. Несколько уровней, есть вход в метро, а переходы и галереи – протяженностью около тридцати километров (приходится довериться справочнику, самому не измерить). Большую часть времени пешей прогулки по подземному городу отнимает хождение по галереям и переходам.

Богатая отделка, – мрамор, в основном светлый, гранит. Мозаика, фонтаны. Главное, – прохлада, а зимой тепло. Здесь тоже же самое, что и наверху: закусочные рестораны, есть даже музей. И, конечно же, магазины. В справочнике написано, что их полторы тысячи. Мне показалось, – больше. Кажется, идешь по роскошным подземным улицам, – справа и слева бесконечная череда магазинов, которым нет ни конца ни края. Правда, покупателей немного. Может быть, так не всегда, может быть, нам с Ритой просто повезло. Ну, не буду тратить время на описание – его можно найти в путеводителе.

Вокруг в основном туристы, для них здесь – выбор сувениров огромный, хотя цены задирают. Рита, как я и ожидал, затащила меня в магазин, и начала беспорядочно набирать что попало. Едва остановил ее, я знал место получше. Ведь для туриста важно не просто купить брелок, – а в центре эти безделушки дорогие, – важно купить дешево. Тогда рядовая покупка превращается в боевой трофей.

Мы поднялись на поверхность, взяли такси и через несколько минут оказались в Чайна тауне. Китайский квартал в Торонто – самый большой в Канаде. Те брелки или магнитики на холодильник, что стоят в центре города по семь-восемь долларов, здесь найдешь по доллару. И еще важно, – можно и нужно торговаться. В лавках душно и жарко, – кондиционеры далеко не везде, – китайцы люди бережливые, – зато есть на что посмотреть.

Ко всякой безделице вроде брелков и чашек Рита уже остыла: ее внимание привлекла китайская бронза. Статуэтки богов, животных, – очень неплохие. В свое время, напуганные экспансией континентального Китая, в Канаду хлынул поток жителей Гонконга, среди которых было немало очень богатых людей. Спасаясь от коммунистов, они везли с собой не только деньги, – много ценного антиквариата. Тогда в лавках Торонто, особенно в Китайском квартале, можно было дешево купить музейные раритеты. Те годы прошли, теперь раритетов не найдешь, но есть достойные современные вещи.

– Смотри какой красавец, – Рита взяла с полки фигурку бегемота. – Наверное, дорогой…

Рядом, будто случайно, вертелся продавец китаец, он говорил со смешным акцентом. Впрочем, мой акцент для ушей китайца наверное – еще смешней.

– Всего двести сто сорок, мэм. Мы поставили его на продажу только сегодня. Очень редкая вещь. Вам повезло.

– Не слушай его, – говорю я по-русски. – Здесь дорого. Пошли отсюда.

Мы прошагали пару кварталов, завернули в другую лавку, нашли точно такого же бегемота за девяносто долларов. Настала пора торговаться. У продавца всегда наготове сказка, что приглянувшаяся вам бронза – это начало 19-го века, династия Цын, завезена к Торонто контрабандой. Но, вспомните, Остап Бендер говорил: "Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице".

Не верьте продавцам, особенно китайским. Бронза, разумеется, современная. Но искусно состарена, в благородных зеленых пятнышках, патине, у иных полых фигурок – внутри паутина. И торгуйтесь. За три отличные фигурки Рита заплатила почти вдвое меньше того, что спрашивали. Думаю, можно было еще поторговаться, выжать долларов двадцать, но язык устал.

* * *

Вечером наши дороги разошлись, Рита отправилась в театр, – ей хотелось получить представление о канадской драматургии. После нашего чикагского театрального похода, не слишком удачного, она не захотела брать меня с собой. Ну, так мне показалось. Заявила, что нуждается в одиночестве, надо посмотреть пьесу, вдуматься… Обычная отговорка. А мне поручила встретить ее после представления.

Чтобы убить время, поужинал в закусочной, побродил по вечерним улицам, завернул в стриптиз клуб "Занзибар", – не часто попадались стриптизы в самом центре города, на главной улице, в Америке такие злачные заведения прописывают где-нибудь на пустырях или дальних окраинах. Небольшой трехэтажный домишко сдавлен другими зданиями. На вывеске написано, что девушки трудятся без остановки, – кто бы сомневался.

В зале народу немного. На эстраде у шеста крутилась смуглая худенькая девушка, не слишком эротичная. Я сидел за столиком, сосал через соломинку какую-то сладковатую водичку, где кроме сока, льда и воды содержалась пара капель рома и виски. И ждал, когда придет сменщица этой смуглянки у шеста. Снова выходить в этот жаркий вечер на улицы, наполненные людьми и машинами, не хотелось. Но просидеть долго – тоже не получится. Каждые двадцать минут надо что-то заказывать, иначе вас вежливо попросят освободить место.

За соседним столиком в одиночестве сидел мужчина лет тридцати с наколками на запястьях. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся, подошел и спросил, можно ли приземлиться на пустой стул. Парень думал: может быть, я местный, хотел задать пару вопросов. Например, где лучше познакомиться с девчонкой. Ему не повезло, – вокруг одни туристы, и я тоже приезжий.

Мы разговорились, парня звали Брюсом. Он с севера, из небольшого города во Французской Канаде, приехал поразвлечься. Брюс отвечал на мои вопросы, а сам голодными глазами смотрел на девушку у шеста и сглатывал слюну. Так смотрят на женщин моряки, ходившие в долгое плавание или… Точно, оказалось, буквально на днях Брюс вышел из тюрьмы после четырех лет отсидки за разбой, – с пистолетом в руке зашел в ломбард, унес немного денег и приглянувшиеся вещи. А через несколько дней попался на их сбыте. Преступление было не первым, – до этого Брюс грабил водителей автобусов, – суд влепил реальный срок.

Мне, можно сказать, повезло: встретить уголовника в Канаде, – где количество убийств (в реальных цифрах) в двадцать раз меньше, чем соседней Америке, – не так-то просто. Правда, Брюс не убийца, – всего лишь грабитель, – но все равно приятно столкнуться с редким человеком. С радости я заказал ему двойное виски, а Брюс немного поболтал о жизни за решеткой.

– В наших тюрьмах – не то, что в Америке, – сказал он. – У них черных гораздо больше половины. Плюс латины. Эти ребята – не сахар. Притесняют белых. И порядки у нас не такие строгие. Зато у нас много индейцев. Чтобы зимой не мерзнуть на улице, индеец что-нибудь украдет или подерется. И не станет убегать с места преступления. Перезимует в тюрьме, на казенном обеспечении. Когда наступит тепло, выйдет. Чего жаловаться… Жить можно и за решеткой. Только с девчонками там – никак. И с выпивкой тоже…

Он смотрит на танцовщицу и говорит:

– Пожалуй, я сегодня напьюсь. А затем подцеплю девочку. Или лучше наоборот? Сначала девочка, потом все остальное?

– В жизни есть несовместимые вещи, – отвечаю я. – Ты выбери что-то одно: или девочка или бутылка. То и другое сразу – не получится. Или – или.

За окном смеркалось, я оставил Брюса в одиночестве, ему предстояло сделать нелегкий выбор. Взял такси и встретил Риту у театра. Пьеса ей не очень понравилась, много пустого юмора и мало смысла, – развлекаловка, легкая и приятная, как безалкогольный коктейль.

– Мой "Сломанный забор" – лучше, – веско заявила Рита, усаживаясь на заднее сидение такси. – Есть социальная тема. И серьезные герои. И любовь. Эти ребята еще будут записываться в очередь, чтобы поставить "Забор" в своем театре.

Промолчал, оставив свое мнение при себе. Со дня на день должен позвонить знаток литературы Ричард Колберт, высказать свое мнение о пьесе и расставить все точки над i. Пусть спустит Риту с небес на землю. Вспомнил, что поспорил с Ритой на двадцать ящиков "Хеннесси", – деньгами, не бутылками, – и сразу стало легче на душе: совсем скоро мое материальное положение поправится.

Оттава: в тени железного паука

С первого взгляда Оттава никак не тянет на столичный город, особенно если держать в памяти американские мегаполисы и сравнивать с ними. Но позже, спустя время, понимаешь, что этот город не сразу раскрывает свою скрытую прелесть, – надо пожить здесь несколько ней, почувствовать ритм, медленный, неторопливый, посидеть в уличных ресторанах и кафе, вглядеться в лица людей, – и только тогда его своеобразная северная англо-французская пограничная красота становится понятна без объяснений и переводов.

Мы оказались в Оттаве ближе к вечеру, пока обосновались в гостинице, распаковали вещи, спустились вниз и перекусили, – стемнело. Вернувшись в номер, я сидел на подоконнике, глядел на редкую скучную россыпь огоньков за окном.

После длинного переезда из Торонто не мог сосредоточиться на работе, вытащил ноутбук, посидел за ним, – в голову не пришло ни одной мысли, которую стоило бы записать. Ждал, что Рита позвонит из своего номера, он на последнем этаже, – но ошибся, не позвонила. Она была занята телефонными разговорами с московскими друзьями. Предвкушал длинный пустой вечер, – и на этот раз угадал. Включил телевизор: шел фильм "Чем заняться мертвецу в Денвере". Тот же вопрос стоял передо мной.

Ложиться было рано, вышел прогуляться, побродил по пустым темноватым улицам, лишенным столичного блеска. Изредка на встречу попадались туристы, как и я, не знавшие, чем заняться. В этом городе нет бурной ночной жизни, – а может, мне не посчастливилось ее узнать, – здесь все чинно, ровно и спокойно.

Город находится на границе провинций Квебек и Онтарио, – Французской и Английской Канады, собственно, в столицу он превратился из-за своего "пограничного" географического положения. В свое время, когда встал вопрос, – где быть столице Канады, – мнения разделились. Жители французской Канады настаивали, что столицей должен стать их крупнейший город – Монреаль. Обитатели английской Канады, – только красавец Торонто. После долгих споров нашли компромисс, – провинциальная Оттава.

Постоял перед модерновой Национальной галереей, перед металлической скульптурой паука. У меня не было путеводителя, чтобы узнать, что это за чудо такое. Но нашелся американец, вооруженный книжечкой с описанием города. Он объяснил, что название скульптуры – "Мамаша", – автор известная личность – американка Луиза Буржуа, художник, график и скульптор, на так давно скончавшаяся в Нью-Йорке в возрасте 89-и лет.

Якобы она посвятила эту работу любимой мамочке, – отсюда и название. В чем сходство мамы Луизы и этого пугающего паука, – загадка. Если верить справочникам, архитектор считала, что люди как же умны, как пауки. Или наоборот: пауки умны как люди.

Мне показалось, что причудливое творение больше похоже на инопланетянина, чем на земную тварь (хотя инопланетянин в обывательском представлении – глазастый гуманоид ростом чуть выше метра). Доказательство внеземного происхождения – исполинские размеры паука, с трехэтажный дом. Он стоит на тонких ножнах, отвратительный, пугающий, и одновременно притягательный какой-то своей внутренней загадкой. Подсвеченный прожекторами паук эффектно смотрится на фоне авангардного здания музея и островерхого католического собора на другой стороне улицы. Можно сделать несколько интересных фотографий.

* * *

В Оттаве все близко, не требуется такси, чтобы добраться от одной достопримечательности к другой, просто двигайтесь по улице – и она выведет к чему-то интересному, новому. Я вышел к освещенному прожекторами зданию Парламента, когда стрелки часов подобрались к полуночи, – и замер, взглянув на открывшуюся картину. Это большое здание в готическом стиле, – два крыла под медными островерхими крышами, посередине высокая башня со шпилем, уходящим в темное небо, над ним национальный флаг. Парламент похож на древний собор, огромный, величественный, хранящий множество неразгаданных тайн и загадок.

Позже я вычитал, что на самом деле старое здание парламента было уничтожено пожаром в 1916 году, остался лишь флигель, парламентская библиотека с уникальным собранием книг. Бог сберег самое ценное. Парламент воссоздали, новое здание искусственно состарили: рассадили на каменном фасаде колонии бактерий, питающихся воздухом, – есть, оказывается, и такие. Продукт жизнедеятельности бактерий – темный налет, который остается на светлом природном камне, словно отпечатывает на нем благородный след былых веков, – след Времени.

Впрочем, туристам всю эта чепуху про бактерии знать необязательно. Зачем подменять романтику и красоту утилитарной прозой бытия, тем более какими-то там сомнительными продуктами жизнедеятельности бактерий. Так что, просто смотрите и наслаждайтесь зрелищем, не вдаваясь в бытовые подробности.

Я вернулся в гостиницу, лег в постель и взял книгу, чтобы почитать перед сном полчаса. Тут зазвонил телефон. Услышав голос сценариста Павла, я вздрогнул. Никогда не ждал от этого человека ничего хорошего, – только неприятностей.

– Как Москва? – осторожно спросил я. – Шумит?

– Чего с ней сделается, – ответил Павел. – Шумит. Чего с ней сделается…

Иногда он повторял одно и то же по несколько раз, будто пластинка заедала.

– Ну, давай, – сказал я. – Не тяни. Чего на этот раз?

– Режиссер говорит, что сцена ожидания в квартире – очень затянутая, нудная, – сказал Павел. – Женщина просто бродит по комнате и ждет важного звонка. А в это время в соседней комнате моляр красит потолок.

– И что не устраивает режиссера? – я сел на кровати. – Женщина ждет звонка, который изменит всю ее дальнейшую жизнь. Она в страшном беспокойстве, тревоге. В соседней комнате ремонт. Ее нервируют звуки, запах краски. Время идет, а телефон молчит. Она готова заплакать… Мастерство режиссера состоит в том, чтобы передать это настроение тревоги, напряженное ожидание. Когда каждая лишняя минута – это мука, натуральная пытка. А тут еще этот ремонт…

– Ну, понятно… Только режиссер говорит, что это слишком нудно. Ожидание не поймешь чего и ремонт. Ну, это слишком тоскливо для зрителя. Режиссер говорит: а что если маляр женщину изнасилует? Набросится и… Как тебе такое изменение? Это придаст действию остроты.

– Пусть лучше маляр режиссера изнасилует. Я не одобрю эту ерунду. Нет и нет.

– Ну, тогда… Пусть маляр хотя бы попробует ее…

– Я уже сказал: пусть маляр сделает это самое с режиссером. Мне иногда кажется, что мы работаем не над криминальной драмой, а над комедией абсурда.

Дал отбой и стал ждать, что Павел перезвонит и скажет что-нибудь умное. Хотя бы один раз в жизни. Но он не перезвонил, наверное не мог вспомнить умные слова, – тогда я лег и заснул.

Приснился отвратительный кошмар, где главным действующим лицом оказался маляр, толстый и усатый, с отвратительной лоснящейся мордой, похожий на морского котика. Бросив кисти и ведра с красками, позабыв о работе, он гонялся по ночному городу за режиссером. Во второй части сновидения за маляром гнался железный паук.

Я проснулся под утро от собственного крика.

* * *

Утром мы с Ритой нашли занятие, купили билеты, пристроились к какой-то экскурсии и попали в здание Парламента. Депутатов не видно, вообще служащих в широких коридорах совсем немного. Те, что ходят с бумагами из кабинета в кабинет, отступают в сторону, давая дорогу туристам. Интересно, как они работают, когда экскурсия следует за экскурсией, и наверняка в этих шикарных интерьерах, залах, увешенных старинными гравюрами, картинами монарших особ, гобеленами ручной работы, под взглядами приезжих туристов сам чувствуешь себя музейным экспонатом. Но ведь работают как-то…

Не стану описывать внутренние интерьеры Парламента, – это ни к чему, – если кому посчастливится побывать в этом городе, – обязательно посмотрите. Жители канадской столицы, твердо уверены, что резиденция королевы находится не в Лондоне, не в Букингемском дворце, а именно здесь в Оттаве, а сама королева тоже постоянно живет и работает именно здесь, но в данный конкретный момент – в отъезде, но скоро обязательно вернется. Пока Ее Величество уехала по делам, функции Королевы выполняет генерал-губернатор.

Канада, как известно, конституционная монархия, Королева – глава государства. Правда, Ее Величеству отданы скорее представительские функции, – реальная власть все же у парламента и президента. В частности, по закону Королева имеет право задержать, да и то всего на две недели, – реализацию парламентских законодательных актов. Насколько я помню из учебника истории, своим правом она воспользовалась один единственный раз, во время Второй мировой войны.

Все-таки главное зрелище Квебека, – это развод караула, – звучит скучно, но на самом деле – это зрелище богатое, яркое, громкое, по-настоящему праздничное, – каждый день проходит возле Парламента и продолжается более часа.

Строй гвардейцев, чеканящих шаг, в тех же точно бордовых мундирах с белыми поясами и начищенными золотыми пуговицами, в высоких черных шапках из меха медведей гризли, какие надеты на гвардейцах в Лондоне. Большой духовой оркестр, карабины с примкнутыми штыками, стечение туристов, палящее солнце, повисшее в зените. Строй гвардейцев с оркестром марширует по городской улице, входит через ворота на территорию Парламента…

Действо заполняет собой все окрестности: подъездные дороги, улицы и огромную поляну перед готическим зданием. Гвардейцы – отличные мишени для любителей фотографии. Можно нащелкать много прекрасных карточек. Правда, в тот день, когда мы с Ритой наблюдали на парнями в красных мундирах, температура уже поднялась до 27-и по Цельсию и поползла еще выше.

На мне были шорты, тонкая майка и сандали на босу ногу, – но от жары и духоты меня слегка покачивало, а асфальт казался мягким, как пластилин. Что испытывали гвардейцы в своих медвежьих шапках, плотных кителях, с карабинами и штыками, – не знаю. А ведь я стоял на месте, а они маршировали. Изо всех сил эти парни старались держаться бодро, – и ни один не свалился от теплового удара во время такой перегрузки. Что ж, солдатский труд – не из легких.

Мы погуляли в окрестностях Парламента, здесь много интересных памятников, вышли к высокому берегу над рекой, откуда открывался вид на другой берег. Если грохнуться с такого обрыва – летальный исход гарантирован. Но здесь от неосторожности или умысла страхует довольно высокий забор с каменным цоколем и металлическими прутьями сверху. Он заслоняет прекрасный вид, мешает фотографировать. Этот забор от самоубийц, ну, видно много их развелось, – раз такие меры предосторожности.

На большинстве североамериканских небоскребов, мостах, технических сооружениях нет сеток или высоких заборчиков, защищающих людей, впавших в безнадежное отчаяние или больных, от рокового шага. Только в Нью-Йорке на "Эмпаэр Стейтс Билдинге" – безопасность полная, даже со специальным снаряжением такую загородку, острыми прутьями, заостренными, изогнутыми назад, – чертовски трудно перелезть. Вот и здесь забор поставили.

Однажды я стоял на крыше высотного дома в Нью-Йорке, там жил мой знакомый, занимающийся строительным бизнесом. На последнем этаже что-то вроде площадки для отдыха. Кресла, жаровни для барбекю. По периметру крыши загородка, едва достающая до колена. Я подошел к краю, глянул вниз. "А если кто-нибудь захочет… Ну, дураков много, один шаг – и все. Почему же нет защитной сетки?" "У нас свободная страна, – заметил мой приятель без тени юмора. – Хочешь прыгать – путь открыт".

Даже на Ниагарском водопаде с американской стороны подступы к воде свободны. Достаточно перемахнуть турникет, за которым никто не присматривает, он чуть выше пояса. И все, – остается шагнуть вперед, – и поток смоет человека вниз. При этом гарантия, который выписал сам Создатель, гарантия для тех, кто решил свести счеты с жизнью, – стопроцентная.

Из тех несчастных, кто прыгал в поток с американской стороны водопада, – не выжил никто. Внизу острые скалы, поэтому шансов нет. С канадской стороны водопад выглядит страшнее и выше, над ним клубится облако из мельчайших водяных брызг. Но именно с той стороны есть некоторые шансы спастись при падении.

Свои познания по этому вопросу я изложил Рите, пока мы гуляли вдоль забора. И она сделала свой вывод.

– Да, самоубийцам здесь хорошо, – сказала Рита. – Им здесь раздолье… Впрочем, и остальным гражданам живется не хуже.

* * *

Остаток дня мы посвятили походу по магазинам. Канадские цены, по моим прикидкам, выше американских где на 30 %, а где и на все 50. Ассортимент победнее, но в общем и целом, особой разницы нет. Для туристов, уже побывавших в США и теперь путешествующих по территории северного соседа, не вижу смысла тратить время на посещение магазинов.

Есть плюсы для тех, кто путешествует на машине – не надо тратиться на всякие буклеты и туристические справочники. На подъезде к любому городу (тоже самое и в Америке) есть пункты отдыха для туристов. Там можно перекусить, запастись в дорогу водой или бутербродами, но, самое главное, – все эти справочники и буклеты о том или ином населенном пункте свободно лежат на прилавках. Бери, что хочешь, задаром и пользуйся.

Еще одно удобство для путешественника – не надо менять американские доллары на канадские. В любом магазине, лавочке или ресторанчике можно расплачиваться американской валютой, наличными или банковской картой, – без разницы. Курс канадского доллара на несколько центов выше американского, с вас возьмут по курсу, без всяких банковских жульнических фокусов – доплаты за обмен, установления своего "плавающего" курса, который почему-то всегда "заплывает" за официальный курс, и прочего. Так что, не выбрасывайте попусту деньги в обменниках, если есть американские доллары.

На вино и водку в Канаде – государственная монополия. Их не встретить в больших супермаркетах, – для них отдельные магазины. Цены гораздо выше американских. Поэтому выпивкой лучше не увлекаться. В Америке к спиртному – отношение самое либеральное. Водку, вино, пиво можно купить не только в специализированных магазинах, – где угодно и когда угодно, в любое время дня и ночи. В аптеках, открытых круглосуточно, на заправках, крохотных магазинчиках и в больших супермаркетах, работающих 24 часа.

Если ехать в обратном направлении, из Канады в Америку, на границе попадется большой магазин беспошлинной торговли, который я посетил только из любопытства. Здесь все, начиная от сувениров, заканчивая французскими духами и русской водкой. Посмотрел и сделал вывод, – магазин – ловушка для доверчивого туриста. Беспошлинные канадские товары почему-то не дешевле товаров в американских магазинах, товаров, уже обложенных пошлиной.

В здешних больших супермаркетах всегда найдешь продукты из Украины: фруктовые и овощные консервы, конфеты, торт "Киевский" или "Птичье молоко". Есть прибалтийские продукты, есть ширпотреб, произведенный в Белоруссии. Много продуктов из стан Восточной Европы. Русского – ничего, кроме водки, весьма сомнительной, и к тому же дорогой. Ни одной мелочи.

В Америке исключение – это Брайтон с русским населением. Там можно увидеть разные диковинки, например, фруктовый сок, произведенный из концентрата в России. Вот казус: завозить в Россию иностранный концентрат, разбавлять водой, а полученный продукт, этот самый "сок", тащить через Атлантику, сбывать в Америке. Но даже на Брайтоне большинство продуктов, в том числе колбаса "Докторская" или "Любительская", сыр "Российский" – сделаны на месте, а не доставлены из-за океана. Булочки "Московские" маковый рулет "Вечерний звон" испекли поляки, в пекарне за углом.

Иногда попадается пиво с русским названием, – но то транснациональная компания производитель, русского в этом пиве – только название кириллицей. Кроме того, крепкое пиво здесь не жалуют, поэтому и продажи – мизерные. Долгие годы Россия имела возможность привозить сюда товары без пошлины, выйти на здешний необъятный емкий рынок с любым продуктом, торговать и получать прибыль, – но ничего не предложили кроме водки, которой здесь и так – залейся. Какой только нет, и цены гораздо ниже русских.

Можно составить огромный перечень товаров, которые нашли бы здесь потребителя, – но нет этих товаров. А разговоры о том, что якобы русских сюда не пускают – пустое кокетство. Пускают, – приходи и работай, – но сами не идем.

Олимпиада: что почем

Над Олимпийской деревней в Монреале красный флаг СССР, – страны участницы и победителя Летних олимпийских игр 1976 года – 49 комплектов золотых медалей. Олимпийская деревня большая, ее центральный объект, башня, склонившаяся под углом 45 градусов, – самая высокая из наклонных башен. Внизу серая бетонная лепешка Олимпийского стадиона. Сюда, на башню, поднимаются туристы, чтобы со смотровой площадки наверху взглянуть на окрестности, – вход бесплатный.

На башне царит некоторое оживление, отсюда красивый панорамный вид на окрестности. Внизу есть магазинчик, где продают сувениры. Но в общем и целом – пустота, людей почти не видно. Огромные, просто циклопические сооружения из мрачного серого бетона смотрятся внушительно, но в отсутствии людей как-то сиротливо. В олимпийском бассейне – барахтается несколько ребятишек, – это секция по плаванию. В легкоатлетическом манеже разминается группа пожилых людей, – секция оздоровительной гимнастикой. Все это бесплатно, все за счет города.

Но если брать деньги, – велик ли будет прибыток? Строительство олимпийских объектов легло тяжелым бременем на страну, их содержание – на город. Все они убыточны, за исключением олимпийской деревни. Квартиры в олимпийских домах, где во время соревнований поживали атлеты из разных стран, разлетелись быстро, даже принесли небольшую прибыль. При продажах было указано, в какой квартире какой спортсмен жил во время Олимпиады. Апартаменты звезд спорта стоили дороже, но продавались быстрее.

Это не упрек Канаде, – вот, смотрите, потратили кучу денег, понастроили… Такова судьба многих олимпийских объектов во многих странах, где проводили игры. Ответа на вопрос, – что делать с олимпийскими объектами, когда соревнования подошли к концу, – так и не найдено. Они остаются тяжким камнем на шее городов.

Похожую картину я видел в олимпийской Атланте, – огромные современные стадионы на десятки тысяч зрителей, запертые на замок. Атланта город большой, сложный, но небогатый, много безработных, малоимущих, – как и везде на юге. Между тем город несет большие расходы, от которых нет и никогда не будет отдачи.

Стадионам не дают разрушаться, поддерживают в рабочем состоянии, но, если разобраться, – кому это нужно и для чего? Вопрос риторический. Продать стадионы частным лицам – невозможно, кто их купит, где тот безумный богач, кто возьмет на себя добровольно такое обременение. Что остается: снести объекты стоимостью в десятки и сотни миллионов долларов? Вроде как жалко… Столько труда. Но снос – это тоже огромные траты, непосильные местным бюджетам.

* * *

Свои заметки я старался не нагружать статистикой. Но есть вопросы, разобраться в которых, даже поверхностно, невозможно без цифр.

– Олимпийские игры давно превратились в ярмарку тщеславия, в пустой вопрос престижа, – говорит бывший местный экскурсовод Генри. – Превратились в соревнование между странами: у кого карман шире и денег больше. И кто дальше швырнет эти деньги по ветру. Главное потратить астрономические суммы, не поймешь на что, пустить пыль в глаза всему миру. Смотрите, какая у нас широкая натура. Рядом миллион насущных проблем, ждущих решения: болезни, безработица, нищета… И вот памятник человеческому тщеславию и глупости – пустые стадионы. Они съедают большие деньги и не дают в ответ ничего. Я бы объявил соревнование на звание олимпийского дурака. Тот самый больший дурак, кто больше потратил на всю эту никчемную музыку.

– Во что обошлись Олимпийские игры в Монреале? – в руках Риты блокнот и ручка.

– Полтора миллиарда долларов, – отвечает Генри. – В русских энциклопедиях и справочниках, это я сам видел, приведена ошибочная цифра – 5 миллиардов долларов. Большая часть из тех полутора миллиардов позаимствовали у частных спонсоров. Чтобы вернуть долг потребовалось 30 лет. 990 миллионов потраченных 1,5 миллиардов, – чистые убытки.

– Но значительная часть этих средств – частная, – возразила Рита. – Бизнесмены вложились в проект. Отдали свои деньги…

– Вложились… А затем потребовали от государства вернуть долг. Бизнесмены не станут давать деньги за спасибо. Но на этом траты не кончаются, город до сих пор платит за содержание стадионов, – время идет, стареют не только люди. И чем дальше, тем больше надо платить. Даже если бы частники давали деньги безвозмездно, дарили их… Неужели деньгам нет лучшего применения? За те средства, что тратят на Олимпиады по всему миру, можно было сделать много добрых дел. Покончить с голодом на земле, победить рак и другие болезни, основать поселения землян на других планетах, в том числе Марсе… У человечества столько проблем.

– Кстати, право на проведение летней Олимпиады у Монреаля оспаривала Москва, – добавила Рита, поразив меня своим кругозором. – И еще Лос-Анджелес. Но выиграл Монреаль, на самом финише. Москва приняла Олимпиаду четыре года спустя, в 1980-м. Коммунисты были экономнее капиталистов?

– Для них Олимпиада не спорт, – большая политика. И большая пропаганда. Они тоже денег не жалели. Олимпиада обошлась почти столько, сколько и наша – 1,35 миллиарда долларов. Получили коммунисты доход или нет – неизвестно, история об этом умалчивает.

– Выходит, – Олимпийские игры это убытки для всех стран, где они проходят?

– Далеко не всегда. Вопрос – как провести, как все организовать. Ну, американцы умеют считать деньги, умеют их тратить. И умеют получать прибыль от капиталовложений. Они десять раз все продумают перед тем, как взяться. Поэтому большинство игр, прошедших в США, принесли прибыль в том же году, когда были проведены. Игры в Лос-Анджелесе в 1986 году обошлись в 2 миллиарда, – прибыль 250 миллионов. Игры в Атланте дали скромные 10 миллионов. Но все-таки это прибыль, а не убыток. Зимние Олимпийские игры в Солт Лей Сити в 2002 году, на которые было затрачено 2 миллиарда долларов, принесли 101 миллион дохода. Только Зимняя Олимпиада в Лейк-Плэсиде 1980 года, – на них потратили 169 миллионов долларов (очень скромная цифра по нынешним временам) – дали убыток в 8,5 миллионов.

– А Канада, значит, пролетела…

– Ну, позже в 1988 году, когда Зимние Олимпийские игры проходили в Калгари, мы исправились, не допустив финансового провала, прибыль – 32 миллиона. Но это слабое утешение. В любом случае деньги не нужно выбрасывать на ветер.

– Насколько я помню, один из рекордов установили китайцы во время Олимпиады 2008?

– Вбухать 44 миллиарда в игры, да еще в стране, где в восточных районах люди до сих пор до сыта не едят, – это невиданный аттракцион расточительности. Правда, в том же году китайцы свою Олимпиаду окупили. По одним данным она принесла один миллиард прибыли, по другим данным, более надежным, – 146 миллионов долларов.

– А как вам русская Зимняя Олимпиада в Сочи? – Рита смотрит на собеседника ясными глазами. – Она вам понравилась?

Долгая пауза. Генри волнуется, подыскивая нужные слова, так волнуется, что на виске начинает пульсировать голубая жилка. Видимо, он хочет сказать какую-то резкость или даже выругаться. Но нужные слова так и не подобрались или остались несказанными.

– Без комментариев, – говорит Генри.

Во время монреальской Олимпиады он работал переводчиком, затем некоторое время водил здесь экскурсии иностранцев. Теперь он яростный противник, нет не олимпийского движения, – пустой траты денег. Может быть потому, что работает в одном из частных фондов, собирающих пожертвования, еду и вещи, для малоимущих.

Просто Генри каждый день видит изнанку жизни, смотрит в глаза людей, нуждающихся в помощи, человеческом участии, дорожащих каждым центом. Он знает, сколько вокруг несправедливости, – поэтому говорит с жаром человека, глубоко убежденного в правоте своих слов. И, надо сказать, имеет на это право, – спорить с ним трудно, почти невозможно.

– Простите, Генри, но вы рассуждаете, как бухгалтер, как процентщик из ломбарда, – говорит Рита. – Так нельзя… Бюджет, доходы, расходы… Поймите: Олимпиада – это прежде всего зрелище, это праздник спорта. Так и Олимпиада в Монреале. Она не принесла прибыли, но стала праздником для зрителей и спортсменов.

– Представьте человека небогатого, живущего от получки до получки. Ему бы купить, квартиру, машину. Вместо этого он вдруг решил закатить такой банкет, чтобы вся округа долго помнила. Берет кредит, устраивает грандиозный праздник, а потом тридцать лет экономит каждый цент и выплачивает долг. Сначала люди помнят то событие, мол, хорошо погуляли. Но идет время. Народ давно забыл, с кем и по какому случаю когда-то сидел за столом. А тот бедолага по-прежнему живет в старом доме, ходит пешком и выплачивает долг. Так и с Олимпиадой. Такую ситуацию трудно представить, когда речь идет об отдельном человеке. Наверное, он душевно нездоров. А тут государство… Я ответил на ваш вопрос?

– А что бы вы сделали с олимпийскими стадионами, имей вы власть?

– Снес бы их. Властям надо понять: олимпийские объекты – это разовые вещи. И строить их надо из современных разборных конструкций. В Сент-Луисе в 1904 году проходила Всемирная выставка (длилась полгода), к ней была приурочена летняя Олимпиада. Тогда построили 1500 разных павильонов, – настоящих дворцов, – после окончания мероприятий почти все были снесены. Правда, в большинстве случаев при строительстве использовали не камень, а гипс. Город решил, что сохранить эти объекты, платить деньги за их содержание, – непосильная обуза бюджету.

Довелось побывать в тех местах, видел старинный парк, каналы, фонтаны, мосты, оставшиеся с тех времен, – производят впечатление. А фотографии Олимпиады и Всемирной выставки – совершенно фантастические. Настоящий город, состоящий из дворцов, скверов на холмистом пространстве, разрезанном прямыми линиями каналов. Чтобы обойти эти дворцы потребовалась бы неделя.

От былого великолепия остались два здания, где теперь размещены музеи, – исторический и художественный, наполненный ценнейшими картинами всемирно известных мастеров, – от Гойи до Ван Гона, – в основном из частных коллекций. Но о художниках рассказ впереди.

* * *

В Монреале скучать не придется, там есть, что посмотреть. От религиозных памятников – старинный католический собор Нотр-Дам или по-другому собор Монреальской Богоматери, – до увеселительных заведений, – здесь крупнейшее в Канаде казино, где можно спокойно оставить все лишние деньги без остатка (если куплен обратный билет). Но эти экскурсии, обязательные для туристических посещений, мы перенесли на следующий день.

Я скрыл от Риты одну причину, по которой мне все же хотелось приехать в Монреаль: сегодня день рождение прекрасной женщины, переводчицы Кристины, не просто день рождение – юбилей. Я долго собирался навестить ее, встретиться, поговорить, но вот так совпало, что оказался здесь именно тогда, не подгадывал, просто так случилось. В тот же день Кристина получила из Европы экземпляры книги: в ее переводе вышел роман довольно популярного русского автора. Так что, праздник двойной.

Рита продолжала собирать материал для будущей книги и была рада новым знакомствам. Мы заехали на ужин. Кристина с мужем снимает квартиру на первом этаже большого старинного дома почти в центре. Аренда дорогая по здешним меркам, – 700 долларов, – а квартира совсем небольшая. Одна спальня, она же кабинет, где работает Кристина, еще гостиная, – она же мастерская художника, ее мужа.

Мы сели на кухне, – другого места для дружеского застолья просто нет, – и разговариваем о том о сем. На столе – овощной салат и свинина на ребрышках, из спиртных напитков, – это здесь по-русски, – пиво и водка.

– Как здоровье Матильды? – спрашиваю я.

– Что-то не очень сегодня. Лежит у себя в комнате, – с грустью отвечает Кристина.

Матильда – старшая кошка, полноправный член семьи. Обе кошки своих хозяев к гостям ревнуют, и вообще чужаков не любят, забиваются под кровать, и выманить их невозможно.

– Что-то она долго хворает, – качает головой Нури и отхлебывает пиво, он опечален этим событием, – болезнью старой кошки, – и, кажется, других печалей просто нет на свете. – Да, тяжело ей… Очень.

Нури, муж Кристины, – художник, пишет авангардные картины. Большая комната полна его старых и новых работ. Картин столько, что в просторной гостиной почти нет свободного пространства. Натюрморты, пейзажи Испании, с солнцем, морем, черепичными крышами белых домиков. В свое время Кристина и Нури много путешествовали, долго жили и работали в Европе. (Нури прекрасно играет на испанкой гитаре, поет). Но вернулись в холодный Монреаль, – родина.

Запах скипидара, краски, кисти… Тут же две кошки. Позднее в квартире появилась еще и собака, – умерла одинокая соседка, а за псом надо ухаживать, а взять было некому. Как и большинство образованных интеллигентных людей по ту и эту сторону границы супруги живут скромно, заработки небольшие, приходится брать много переводов, в том числе технических, не имеющих отношения к художественному слову, – тяжелый труд переводчика не Бог весть как оплачивается. А ведь переводчик – это полноценный соавтор писателя, профессия эта, творческая работа со словом, – прямое продолжение литературного авторского труда.

Художникам еще труднее. Они избавлены от ежедневной поденщины на службе, избавлены от заказов на переводы, – но избавлены и от постоянного дохода, хотя бы небольшого. Город ежегодно проводит конкурс, лучшие живописцы, – их два-три десятка, – получают право выставлять и продавать свои работы на улицах, – да, это право еще нужно заслужить, оно не дается от рождения.

Нельзя просто придти со своими картинами на пешеходную улицу, вроде московского Арбата, где полно туристов, расставить свои работы на подставки, – подходи и покупай. И здесь конкурс, и весьма серьезный. И везет не всегда и далеко не всем. Впрочем, европейским художникам, насколько я знаю, – не лучше. И в Америке – тоже высокая конкуренция и довольно низкие цены.

Там ежегодно летом в разных городах проводят недельные ярмарки художественных произведений, когда живописцы, разумеется за свой счет, могут приехать и выставить на продажу работы. Под эти выставки-продажи отдают целые улицы и скверы, даже главные городские парки – целиком. Художникам, которых надо сотнями считать, – на случай дождя, непогоды, – ставят большие палатки, эдакие разноцветные шатры, – а в них размещают экспозицию. Палатки – за счет города.

Много талантливых необычных работ, выполненных в разной технике, разных стилях. Народа много, торговля идет. Но на переезды, гостиницы нужны деньги, и немалые. Так что трудно сказать, – сколько остается в кармане после таких распродаж. Сама жизнь располагает художника к уединению, а не переездам с места на место, трудно совмещать творчество и торговлю, жизнь в дороге и работу дома, – но приходится.

* * *

Мы перемещаемся из кухни в гостиную, смотрим работы Нури, говорим о живописи, слушаем «Битлз», – музыку молодости. Нури листает альбом с фотографиями своих картин. Это удалось продать, и это… Но достатка разовые продажи не приносят.

– Художник должен оставаться голодным, только тогда он – художник? – спрашивает Рита. – Другими словами: сытый художник – это художник?

– История знает много сытых художников, – говорит Нури. – Вспомните вашего Брюлова. Он был успешен с самого начала. За его картины платили огромные деньги. А Ренуар, полотна которого продавались при жизни, словно жареные пирожки (простите за сравнение). Очередь за ними стояла. Сезан трудно начинал, но потом пришла слава и деньги.

– Но рядом целая плеяда художников голодных, где первый и самый драматичный – Ван Гог.

– Ему досталась посмертная слава, – разве этого мало? Или русский Саврасов, Константин Коровин, Филонов, множество других великих мастеров, ничего не получивших при жизни. Но после смерти их картины стоят целые состояния. У подавляющего большинства наших современников и этого нет, и никогда не будет. Им нечем утешиться, оправдать жизненные лишения. С бедностью, забвением, нелегкой жизнью надо смириться, если уж ступил на эту дорогу. Впрочем, признание и деньги после смерти… Кому это нужно.

– Да, лучше что-то получить сегодня и сейчас, – соглашается Рита. – Художников, в широком смысле слова, надо подкармливать. Иначе их просто не станет. Вымрут.

– С другой стороны, плохо, когда единственным показателем успеха остается толстый бумажник или банковский счет. Много зарабатываешь, значит, – хороший художник. И наоборот. Одним словом, ответа на ваши вопросы у меня нет.

Кристина слушает наш разговор, откидывает за спину пряди темных волос, тронутых сединой, и вздыхает украдкой. Есть на что пожаловаться, но она не жалуется. То, что принято, считается нормой жизни в России, – жалобы на безденежье, плохую погоду, общественный транспорт, медицину, слабое здоровье, высокую инфляцию, шумных соседей, – здесь не в ходу. Жалобы – это дурной тон.

Двум творческим личностям непросто ужиться под одной крышей. Кто-то сказал, что союз двух творческих людей – это уже трагедия. Еще труднее вместе, всего в двух комнатах, работать, – но и выхода никакого нет. Художник – это человек, лишенный всех привилегий кроме творчества. Иногда он лишен даже приличных условий для работы, – это проза жизни, ее будни. В Канаде института придворных живописцев, который всегда существовал в России, – нет. Как нет художников, получающих выгодные заказы только потому, что они из своего круга, они близко держатся к власть имущим, близко стоят у трона.

А если бы и была такая практика, – все равно художник не получил бы материальной поддержки, разве что моральную, – добрым словом. И то – не мало. Художнику здесь не выделят бесплатной студии за счет города, не устроят бесплатной выставки, не дадут денег на жизнь. Им не достанется заказ писать портрет сановника за государственный счет, репортаж о выставке не покажут по телевизору – это событие рядовое, малозначительно по телевизионным меркам, не выпустят каталог или буклет, – крутись сам, рассчитывай на себя.

Но последняя и единственная привилегия, – занятие творчеством, когда ты можешь создать замысел полотна и воплотить его, ты можешь отправиться в путь, пройти его, подняться наверх, покорить вершину, – стоит всех привилегий и жизненных благ.

Новые трудности перевода

С холма на Квебек смотрел наш Пушкин. Здесь в самом высоком месте, откуда открывается чудесный вид на город, на медные шпили церквей и черепичные крыши старинных домов, – установлены несколько бюстов всемирно известных писателей и поэтов, живших в разное время в разных странах, но творивших на французском языке.

Наш Александр Сергеевич, как мне показалось, смотрел на город задумчиво и печально. Я постоял рядом, любуясь памятником. Здесь одно из тех мест в Северной Америке, где испытываешь гордость, что ты русский человек. И думаешь: пока был и есть Пушкин, а он жив всегда, ему принадлежит вечность, – жива и русская литература, и не умрет никогда.

В самый разгар моих размышлений, – словно специально подгадал, – позвонил литературовед и переводчик Ричард Колберт. Он прочитал "Сломанный забор" и повесть Риты "Не уходи, родной". Ричард был полон впечатлений, готов к серьезному разговору, как только у нас появится свободное время. Приезжать к нему в Вашингтон нет надобности, но телефонной беседой с Ритой он ограничиваться не хочет. Лучше, если из гостиницы мы свяжемся по скайпу, посмотрим друг на друга и побеседуем.

Вспомнилось о двадцати ящиках французского коньяка, точнее деньгах, что получу, если отзыв Колберта о "Сломанном заборе" будет отрицательным. Да, деньги хорошие, даже очень, отказываться от них, играть в благородство и великодушие, я не стану, потому что потратил на Риту пропасть времени, которое – те же деньги, да и, признаться, поиздержался в дороге.

Первоначально, в горячке спора с Ритой, даже подумал: выиграю спор, но деньги не возьму, но спустя время передумал. Какого черта, в конце концов… Я не Ротшильд и не Рокфеллер, чтобы бросаться такими деньгами, а Рита, точнее ее отец, оплачивающий поездки дочери по миру, гостиницы, наряды, – человек более чем обеспеченный, для него двадцать ящиков коньяка такая мелочь, что и разговора не стоит.

Мало того, он будет рад как-то отблагодарить меня за труды, – пусть даже таким способом. И вообще, спор есть спор. Отдай и не греши. Эти мысли пронеслись сумбурным потоком, но почему-то радости не принесли. Напротив, услышав интонации Колберта, его веселый голос я почувствовал, как сердце кольнула тревога.

– Ричард, но в двух словах скажи свое мнение. Мне одному, по секрету. Пьеса не понравилась? Да или нет?

Но собеседник оказался непреклонен:

– Андрей, впереди разговор. Зачем торопить события.

Моя тревога стала расти. Может быть, все плохо, пьеса ему по душе? Нет, такого не может быть. Ричард человек с высоким художественными запросами, нужно написать по-настоящему качественную вещь, чтобы заслужить его доброе слово. "Забор" полон недостатков, которые трудно даже перечислить… Эти сомнительные герои, этот водитель грузовика… Недоделанный, душевно неразвитый расист, человеконенавистник. Сюжет с банальной ожидаемой концовкой, слог вялый, а диалоги скучные.

– Хорошо, мы тебе позвоним, как только…

Рита, стоявшая рядом, напряглась, спросила, кто это. Пришлось ответить правду. Сказал, что с Ричардом свяжемся позже, вечером. А пока погуляем по городу, зайдем в старинные лавки, в ресторан. Хотелось потянуть время, подготовиться к разговору, возможным плохим известиям. Нет, о поражении я еще всерьез не думал, оно казалось невозможным и все же…

– Не торопись.

– Нет уж, сейчас я тороплюсь, – отрезала Рита.

С реки дул ветер, трепавший ее волосы, щеки разрумянились, в глазах загорелись огоньки, или это солнце затеяло игру в свет и тени. В эту минуту она была так хороша.

Что ж, зачем бегать от денег, – надо бежать к ним. Чем скорее, тем лучше. Мы шли к гостинице, по старинным улицам Квебека был разлит непривычный для этих северных мест зной. Может от этой жары и духоты, но недобрые предчувствия не отпускали всю дорогу.

* * *

В Ритином номере, едва удалось установить связь с Колбертом, я был сражен наповал. Сразу, в первую же минуту.

– Должен вас поздравить, – с компьютерного экрана Ричард смотрел на Риту ясными глазами, на лице расплылась добродушная улыбка человека, сообщавшего нечто приятное. – Эта прекрасная пьеса. Прошлый раз, когда вы принесли повесть из московской жизни, я был немного разочарован. Но теперь…

Ричард сыпал комплиментами, я сидел на жестком кресле, вцепившись в деревянные подлокотники, будто боялся, что кресло из-под меня выбьют. И ощущал несправедливость оценок Ричарда, "Забор" не мог понравиться моему приятелю. Но это случилось…

Ричард говорил, что пьеса про американцев создана для того, чтобы быть поставленной здесь, причем в очень приличном театре. Мало того, Колберт готов отправить свой экземпляр одному театральному режиссеру, человеку известному и с обширными связями. Если он не возьмется за постановку, то отдаст кому надо. Ричард напишет синопсис, сопроводительное письмо, почтет эту за честь. Оговорился, что есть недостатки, но мелкие, их легко устранить.

Ричарда привык объясняться без реверансов, даже в сторону красивой женщины. Все лестные слова идут от сердца, – нет сомнений. Но почему? Его литературный вкус не мог испортиться с момента нашей последней встречи, когда он высказался о творчестве Рите далеко не лестно. Значит, это я ошибся в оценке "Забора".

– Там сосед главного героя – гей, – сказал я. – Слушай, эта гомосексуальная тема мне не нравится. То есть… Эта дань моде, конъюнктура книжного рынка. Сейчас за нее все хватаются, думают, что оригинальны, а на самом деле…

Рита недобро сверкнула глазами, я сник в своем кресле, понимая, что занимаюсь мелкими недостойными укусами, своими замечаниями мнение Ричарда все равно не изменю. Но совесть моя была чиста: свои замечания я высказал Рите заранее, и сейчас не сказал ничего нового.

– Как раз наоборот, – Ричард принял мою реплику за приглашение к дискуссии. – Между главным героем, человеком традиционных взглядов, и геем, живущими по соседству, рождается непонимание. Затем неприятие, переходящее в конфликт. Это хорошо. Так возникает сюжет, интрига. Чем кончится дело? Это же интересно.

– А соседка через улицу? – я не мог остановиться. – Она просто нимфоманка. Таскает к себе мужиков. Живет жалкими мещанскими интересами: телевизор, борьба с собственным весом. И вот объектом ее домогательств становится новый сосед. Все кончается свадьбой. Пошлятина. И эта женщина, она не тянет на героиню.

– Это простая земная женщина. Разве на досуге она должна читать Шекспира или рыцарские романы? Любить платонической любовью и сочинять стихи типа "Соловей – любовник розы"?

– Ну, зачем такие крайности…

Я понимал, что проиграл, поэтому пошипел еще какое-то время и выдохся. Рита бросала обжигающие взгляды, даже стучала кулаком по моему костяному колену, а Колберт находил остроумные ответы на все замечания. Рита, приняв поздравления, лучилась от счастья. Мне оставалось присоединиться.

* * *

Мы прервали долгий разговор с Колбертом. Спустились в ресторан и пообедали.

– Не умеешь ты проигрывать, – сказала Рита.

– Не в этом дело. Просто не первый год знаком с американским литературным рынком, но не могу понять: что по их понятиям хорошо, а что плохо. Русские издательства оптом скупают и публикуют западных авторов. Мы все берем, без разбора. Самые унылые, слабые, поверхностные вещи. Кажется, на Западе не осталось ни одного писателя, второстепенного, давно забытого, невостребованного, которого бы не издали у нас. Вытащим из небытия какого-нибудь заплесневелого графомана, скажем, что он моден у них – и будут покупать в России. А мы и рады: носимся с иностранными графоманами… Как с писаной торбой. Будто своих мало. И еще какому-нибудь бездарю литературную премию дадим, – даже посмертно. Есть и такой пример. Из жизни, не из области абстрактного юмора.

– Просто в Америке мало читают. До русской литературы у людей руки не доходят.

Я ответил, что Рита заблуждается. Мнение, что в Америке количество книг в доме равно количеству комнат, – хоть и расхожее, но ошибочное, очень далекое от правды. Читают не меньше, чем у нас. Тем не менее книжный рынок не на подъеме.

Во время финансового кризиса обанкротилась крупнейшая сеть книжных магазинов "Borders". Это были неповторимые магазины с широчайшим ассортиментом. Люди приходили туда на целый день семьями, с детьми, с женами. Сидели в просторных холлах, в креслах, на диванах, читали, пили кофе. Это была даже не сеть магазинов, – читательский клуб по интересам. Государство должно было оказать финансовую помощь "Borders", ведь вопрос жить или умереть крупнейшей книжной сети, – не коммерческий. Это государственная политика в области просвещения и образования. Но государство устранилось. Очень жаль…

Осталась другая сеть "Barnes and Noble". И в магазинах полно покупателей. Хотя объемы продаж бумажных книг снизились, растут продажи электронных книг. Кстати, цена их не ниже цены книги бумажной. Люди охотно выкладывают деньги, – здесь нельзя зайти в интернет и скачать книгу задаром, – это незаконно. Права авторов и издателей государство все-таки защищает. И литераторы не в обиде, гонорары за бумажные книги это 10 – 15 %, а за электронную все 50 %. Так что, книгу хоронить пока рано.

– И наших авторов покупают на Западе…

– Кого? Толстого, Пушкина, Тургенева, Достоевского. А современники задаром не нужны. Ну, есть пять-шесть имен, изданных на периферии западного мира, – и все. И вот вопрос: почему так? Даже в советское время был большой перечень русских авторов, издававшихся здесь. А сейчас – пустота. Игра идет в одни ворота, – и мы проигрываем с разгромным счетом.

– Пока Александр Сергеевич за нас отдувается. Один за всех.

– Вот именно… Или наша литература настолько деградировала, что уже не может вынести никакой конкуренции? Чего ждут на Западе от нас, или уж ничего хорошего не ждут? Может быть, дело не в качестве литературы. Может быть, пропасть русского и западного сознания так велика, что не судьба понять друг друга, поэтому нет к нам интереса. Для меня сие – тайна.

Но Рита слушала мои жалобы в пол-уха, она наслаждалась своим триумфом. И я не стал развивать грустную тему.

* * *

Мы вернулись в номер и завели с Колбертом разговор о Ритиной повести. И снова я спорил, – но на этот раз взял роль адвокаты Риты, но не из духа противоречия. Повесть «Не уходи, родной» искренне понравилась.

Это рассказ о том, как некая Вера, молодая образованная женщина из обеспеченной семьи, полюбила человека рабочей профессии, странного и противоречивого парня. Эта любовь, самозабвенная и одновременно какая-то болезненная, для нее – словно наказание без вины. С одной стороны, Вера не видит перспектив в жизни с Ильей, часто его не понимает, даже тяготится этой связью. С другой стороны, душевно к нему привязана, не может его оставить.

У Ричарда было противоположное мнение. Он сразу вынес приговор, – плохо, но начал разговор не с главного, а с второстепенных мелочей. Но именно эти мелочи, громоздившиеся одна на другую, их избыток, в конце концов набрали большой вес и решили судьбу повести.

– Вот вы пишете: "От Ильи пахло так, будто в кармане он носил дохлую мышь, все время хотелось отойти в сторону или отвернуться". А почему от него плохо пахло?

– Как ты помнишь, Илья монтажник. Собирает небольшие котельные. Которые работают на мазуте или угле. Грязь, солярка, угольная пыль… Этот запах просто въедается в человека.

– Наверное, Илье надо чаще мыться. Не понимаю, почему он такой грязнуля.

– Это легко переделать.

– Илья не вызывает положительных эмоций. Высокий, с узкими неразвитыми плечами, астеник. Глаза, как вы пишете, "глаза навыкате, тусклые, будто сделаны из бутылочного стекла".

– Он работает допоздна, нет времени думать о своей внешности…

– Он обязан посещать тренажерный зал. И курить ему надо немедленно бросить. Зубы он уже испортил. Теперь хочет умереть от рака легких?

– Он бросит, – пообещал я за Илью. – К концу книги.

– А почему он совсем не заботится о здоровье? У Ильи варикозное расширение вен на ногах. Вот тут место, я прочитаю: "Проклятые вены, – сказал Илья, снимая штаны. – Когда-нибудь они меня доконают". И дальше на другой странице: "Чертовы вены, – Илья стянул штаны и стал смотреть на ноги. – И что с ними делать? Скоро, скоро они меня угробят". Вот дальше место: "Илья, приспустив штаны, сидел на стуле и разглядывал хитросплетения набухших вен. "Только посмотри на это, – сказал он. – Они меня убивают, эти проклятые вены. Да, скоро понесете меня на погост". И так далее. Он все время жалуется, но к врачу почему-то не идет.

– Господи… Да в России ходи к врачам или не ходи, – разницы мало. Больных непрерывный поток, – на каждого десять минут приема. Врачу и жалобы выслушать некогда, не то что вылечить человека.

– Тогда надо так и написать: Илья не идет к врачу, потому что русские врачи не лечат. И объяснить почему они не хотят исполнять профессиональные обязанности. А если так: почему этих врачей с работы не увольняют? Зачем они нужны?

– Если их уволить, даже жалобы будет некому выслушать.

– Да, Россия загадочная страна, – Колберт вздохнул. – Но теперь, прочитав повесть, я понимаю, почему век мужчины у вас так короток. Ну ладно… Илья каждый вечер пьет пиво. От этого, вы сами пишете: "Лицо у него бледное, одутловатое". Ему немедленно, пока алкоголизм не взял за горло, пока страшная болезнь не сожрала тело и душу, – надо вступить в общество анонимных алкоголиков. И каждый день ходить на собрания. Другого выхода нет.

– В России Общество анонимных алкоголиков не слишком популярно.

– Что вместо него? – удивился Колберт.

– Есть какие-то общества, но… Но народу в них – по пальцам считать. Но можно вызвать на дом врача нарколога. Он выведет из запоя.

– Этого американский читатель не поймет. Здесь алкоголизм и наркоманию лечат в клиниках. Вместо общества Анонимных алкоголиков Илья почему-то записывается в Коммунистическую партию. Он ходит на собрания, платит взносы и называет себя патриотом. Это юмор?

– Ирония. А Илья может записаться в какую-нибудь другую партию. В экологическую, например. Он будет бороться с загрязнением окружающей среды, с незаконными вырубками леса…

– Человек, посвятивший себя строительству котельных, коптящих небо, работающих на грязном угольном топливе, вдруг берется защищать окружающую среду… Это странно. Выходит, он борется против самого себя?

– Это можно объяснить загадочной и противоречивой русской душой. Илья как бы блуждает в потемках. Это почти по Достоевскому, которого на Западе так любят. В рабочее время Илья – среду загрязняет. А в свободное время – за экологию.

– Что, ж… Пожалуй, это интересно. Мотивы Достоевского… Но почему он в рабочее время говорит о женщинах? А на свиданиях только о работе и о политике? Понимаешь ли, в Америке с женщинами не говорят о политике и о работе. Политика и работа никому задаром не нужны. А тут только политика… Такое впечатление, что Илья душевно нездоров.

– Это тоже часть загадочной русской души: где надо и не надо говорить о работе. И о политике. А на рабочем месте, в мужской компании – о женщинах.

– Хорошо, пусть так. Но лексика, слова, которые употребляет Илья в разговоре – низменные: сволочи, кабак, пивняк, потаскухи, озверели… И так далее. Но вдруг, ни с того ни с сего, он переходит на высокий штиль. Вот, например: "Если родина позовет, я возьму ружье и пойду ее защищать". Или вот: "Если я услышу зов родины, – заряжу ружье и встану на ее защиту". Вот тут: "Если надо будет, почищу ружье от ржавчины и грудью встану за родину".

– Это тоже тема Достоевского. С одной, Илья – циник и сквернослов, с другой стороны, – патриот.

– Нет, этого я постичь ни в силах… Но вот главное: как случилось, что молодая и красивая женщина полюбила такого…

– Женщины чаще любят плохих людей, чем хороших. Женская любовь – вечная загадка мироздания. И почему герои должны быть положительными, похожими на ангелов: приделать крылышки, они и воспарят?

– У меня когда-то был похожий парень, – призналась Рита, долго хранившая молчание. – Я его с натуры срисовала. Это было увлечение, не любовь. Я себе говорила, что он такой запущенный, ну, как уличная дворняжка, потому что живет работой. Он – человек дела. Некогда о себе позаботиться. Все это – чистая правда.

– Нет, американцы не поймут странный выбор женщины. Американская женщина не захочет связать жизнь с пьющим коммунистом. Человеком, который занимается саморазрушением.

– Ну, это же книга, – сказал я. – Не жизнь.

– Литература – это и есть жизнь, – отрезал Ричард.

– А если мы сделаем Илью красавцем с орлиным профилем, горящими глазами. Курить он бросит, выпивать будет по праздникам.

– Нет, так не пойдет, – помрачнел Колберт. – Переделать эту книгу нельзя. А если все-таки попробовать, что останется? Почти ничего. Получится совсем другая книга. О другом мужчине, другой женщине, других отношениях. Эта повесть в ее теперешнем виде безнадежна для понимания американцев.

– Подожди, не руби с плеча, – я возмутился и назвал имена трех-четырех русских литераторов. – Ведь вы на Западе публикуете много сомнительных вещей. Один автор пишет о пожирании дерьма, другой пытается реабилитировать большевиков… Написано плохо, небрежно. Скукотища. Но ведь печатают. А повесть, которая глубже и лучше, нельзя?

– Этих авторов печатают не в Америке, а в Европе. Здесь не станут эту галиматью публиковать.

Мы попрощались с Ричардом. Неудача повести омрачила настроение Риты, и но ненадолго.

– Наверное, Ричард прав, – сказала она. – Нам друг друга понять трудно. Но все равно, надо пытаться…

Бедная, бедная Лиза…

Концерт русской певицы, исполнительницы романсов Тамары проходил в помещении частного загородного клуба. Ничем непримечательное кирпичное ранчо с двускатной низкой крышей и небольшими продолговатыми окнами, закрытыми жалюзи, перед ним лужайка. Ни объявлений, ни табличек, но забитая автомобилями стоянка, показывала, что гостей собралось немало.

Помещение оказалось гораздо вместительнее, чем представлялось снаружи. Широкий коридор вел к холлу, оттуда дойная дверь в зал. Внизу небольшая сцена, а ряды кресел поднимаются вверх, отовсюду хороший обзор. Свет в зале неяркий, людей довольно много, поэтому заметить тетку Риты с ее молодым спутником мы не смогли. Наши места были на предпоследнем ряду, мы поднялась, сели, стали рассматривать людей внизу и рядом с ними.

И хоть я видел Лизу только на фотографиях, понял, что здесь ее нет, нам снова не повезло. Может, еще придет? Прошли десять минут, людей прибывало, уже и свободных мест почти не осталось, но Лизы нет. Концерт задержали всего на четверть часа, – в Америке и дольше задерживают, – свет стал меркнуть.

Вспыхнули софиты, на подмостки вышел мужчина с усталым лицом и объявил в микрофон, что долгожданная встреча с соотечественниками, ценителями русского романса, наконец, состоялась, и он очень рад приветствовать… Ну, и так далее. По голосу, тонкому, с металлической ноткой, я узнал продюсера или менеджера, с которым разговаривал по телефону в Торонто. Вышили два аккомпаниатора, скрипачи и пианист, следом – дама неопределенных лет в длинном бархатном платье с глубоким декольте и бантом на шее.

Музыканты заиграли, дама запела "Здесь, под небом чужим". Я слушал невнимательно, сидел и гадал, что будет дальше: захочет Рита продолжить поиски тетки или сделает остановку и вернется в Москву. Скорее, первое. Но где Лизу искать? Опять в Америку возвращаться?

И тут в зал вошли двое, даже в тусклом свете не ошибешься, – впереди друг Лизы Берт, а за ним средних лет незнакомая женщина в коротком черном платье, парочка заняла два свободных места во втором ряду.

Рита вздрогнула.

– Я так и знала, – прошептала мне в ухо. – Он уже избавился от Лизы… Уже все. Случилось нечто страшное.

* * *

Едва дождавшись окончания первого отделения, Рита бросилась вниз. Мы настигли Берта, когда он оставил свою спутницу и уже вышел в открытый внутренний дворик, чтобы покурить. Но тут Рита вцепилась в его рукав, что-то зашептала в лицо. Берт побледнел и отступил назад, выронив сигарету. Тут подоспел я, оттеснил Риту плечом. Последние ее слова, что удалось разобрать:

– Сейчас вызову полицию…

Рита сжимала мобильный телефон и глядела на мужчину страшными глазами. Я извинился, представился и коротко изложил Берту историю наших поисков. Рита стояла за моей спиной, готовая снова броситься в атаку. Берт немного разволновался, но быстро взял себя в руки, поняв в чем дело. Он внимательно выслушал мой рассказ о наших с Ритой странствиях по Америке и Канаде в поисках Лизы.

– Черт побери, ну, вы меня напугали, – это были первые его слова. – Сразу видно, что она, – он кивнул на Риту, – родственница Лизы. Та тоже любила… Пошуметь.

– Любила? – Рита выскочила из-за моей спины.

– Любит, – поправился Берт. – Она жива и здорова. Что с ней сделается?

На тех фотографиях, где я видел Берта, он казался куда моложе и представительнее, но вблизи не производил впечатления почти юного альфонса, отдающего свою любовь щедрым стареющим женщинам. Его можно было принять за молодого человека только издали. Это был мужчина лет сорока с гаком, среднего роста и довольно хрупкого сложения с мелкими чертами лица и большими выразительными глазами, похожий на постаревшего мальчика. Если он и младше Лизы, то всего лет на десять с небольшим. На Берте был темно коричневый вельветовый пиджак, бежевые брюки и туфли на высоком каблуке, прибавлявшие три дюйма роста.

– А вы русский? – спросил я, запоздало заметив акцент.

– Я так давно здесь живу, что сам не понимаю русский я или американец, – ответил он по-русски, достал пачку сигарет и наконец прикурил. – Господи… У меня чуть инфаркт не случился. Набрасываетесь на честного человека, будто бандита поймали.

Пришлось еще раз принести извинения и попросить рассказать, что случилось с Лизой и где ее теперь искать. Немного смягчившись, Берт, видимо, любивший поговорить, рассказал свою историю. С Лизой он познакомился года полтора назад в Майами, на пляже, завязались какие-то отношения, нечто похожее на любовь, – так он выразился.

Берт переехал в Талсу, но быстро понял, что в этой дыре он долго не выдержит, провинциальные южные города не для него, человека образованного (в молодые годы, еще в России, он окончил строительный техникум по специальности "малая механизации") привыкшего к жизни в культурных столицах. Правда, они с Лизой много путешествовали, эти поездки вносили разнообразие в скуку провинциальной жизни. Четырежды побывали в Европе, Америку исколесили.

Договорились, что дом в Талсе продадут, переедут в Сан-Франциско и там поженятся. По мнению Берта, – это самый европейский город, а Берт всегда ощущал себя именно европейцем. И все бы шло гладко, даже большая разница в возрасте не помеха. Но Лиза патологически ревнива. Она все время закатывала истерики по самым ничтожным поводам, а если поводов не подворачивалось, сама их выдумывала.

Да, Берт, видный мужчина, он пользуется вниманием, благосклонностью женщин, но ведь не злоупотребляет. Не лезет в постель к каждой знакомой и незнакомой. В конце концов, он не в монастыре живет, а в мире людей… Иногда не удается совладать с желаниями, отказать очень настойчивой женщине, особенно женщине привлекательной. Короче говоря, жизнь сделалась невыносимой.

Во время поездки по островам на реке Святого Лаврентия Лиза приревновала к своей подруге, гостеприимно приютившей путешественников. А что произошло? Почти ничего. Томные взгляды, пара безобидных почти дружеских поцелуев… Всего-то. Господи, ведь взрослые люди, а она ведет себя как девчонка. Должна понимать, что Берт положил на алтарь любви свою молодость и красоту. Он все отдал ей, свою молодость, любовь и красоту, не получив взамен почти ничего.

Если Лиза иногда оплачивала какие-то его счета, так то было ее желание, он сам ни о чем не просил, не настаивал. Тогда, на острове, – это была последняя сцена, которую вытерпел Берт. У него есть немного денег, пока он поживет один, а дальше как-то определится.

– Смотрю, вы уже не один, – сказала Рита. – С новой подругой?

– Хоть бы и так. Это вас не касается.

Я снова потеснил Риту, задал несколько вопросов. Берт рассказал, что ссора случилась пару недель назад, сейчас Лиза наверняка где-то в Америке. Наверное, у знакомых или друзей. Кстати, у нее подозрительно много друзей, в том числе мужчин. И все как на подбор сомнительные. Малообразованные, чуждые высокой духовной жизни. Но Берту никогда не приходило в голову закатывать истерики по этому поводу. И что в ответ? Только черная неблагодарность. Он вытащил блокнот, накарябал на нем несколько цифр и протянул мне.

– Вот новый номер этой особы, – сказал он. – Старый телефон она держит при себе, – где-то в чемодане валяется, – но им не пользуется. Поэтому вы не можете дозвониться. Короче, Бог помощь. Но привет от меня не передавайте. И вообще: ни слова о том, что меня видели. Все, хватит. Натерпелся.

Берт с чувством растоптал окурок, вернулся в фойе и, подхватив свою спутницу под локоть, потащил ее дослушивать концерт. Пара курильщиков ушли вслед за Бертом, мы с Ритой остались одни, сели на скамейку под деревцем.

– Вот тебе и Берт, – сказал я. – Готовый персонаж для твоей будущей книги.

– Да уж, – кивнула Рита. – Персонаж – одно слово. Но если он соврал, я вернусь в зал. И зрители увидят не концерт, а сцену жестокого убийства.

Рита перевела дух, вынула из сумочки мобильный телефон и набрала номер с бумажки. Я сидел рядом и слышал бодрый голос тетки.

– Рита, где тебя носит? Звоню твоему отцу. Никто трубку не берет. Впрочем, он никогда не подходит… Звоню всем знакомым: никто ничего не знает. Господи, я дала себе словно: еще день и пойду в полицию с заявлением.

Я вздохнул с облегчением: наше путешествие подходило к концу.

* * *

Следующее утро мы побродили по Квебеку. Это город крепость с богатой интересной историей, город, основанный 1608 году французами и переживший несколько кровопролитных сражений: французов с англичанами, англичан с американцами… Главная доминанта – это крепость и старый город, расположенный на вершине скалы над рекой.

Горбатые и кривые улицы, мощеные стертым булыжником, без машин, дома с узенькими окнами, – так везде в северных городах, – с толстыми стенами, сложенными из светлого природного камня. Иным домам двести и более лет. Над антикварными лавками и ресторанами вывески на французском языке, – только каждый восьмой горожанин знает английский, повсюду французская речь, флаги Франции.

Квебек не похож на другие канадские города, где в центре – тесная группа небоскребов. Весь центр города – только старые дома, над которыми, как гигантский исполин возвышается готический замок Фронтенак, построенный в конце 19-го века, настолько величественный и красивый, что, при взгляде на него захватывает дух.

В замке помещается отель, где можно остановиться без проблем. Правда, мы выбрали другой отель: в замке шел ремонт, а Рита не любила, когда ее беспокоят посторонние запахи или звуки. Но туда можно свободно войти, подняться наверх и полюбоваться городом, рекой и панорамой горной гряды на горизонте. По статистике Фронтенак – самый фотографируемый отель в мире.

В старом городе бесчисленное множество летних кафе, где подают французские блюда, можно посидеть и насладиться расслабленной жизнью французской Канады: здесь никто никуда не спешит, кроме туристов, и близко нет американской деловитости, скорости. Жизнь неспешна как неспешна река Святого Лаврентия, протекающая у подножья скалы.

Из верхнего города вниз можно спуститься по крутым ступеням каменных лестниц, можно на фуникулере. Внизу тоже полно лавок с сувенирами, кафе и небольших магазинов. Сморишь вверх на скалу и понимаешь, что со стороны реки крепость – неприступна. Зрелище завораживающее. Мы снова заняли место на летней веранде кафе под тентом и заказали кофе. Здесь его пьют как в Европе, маленькими чашечками, а не пол-литровыми бумажными стаканами, как в Америке.

* * *

Туристов хватает, отдельных столиков почти нет, рядом оказался мужчина лет сорока по имени Эрик, он живет в старом городе и работает инженером в порту. Мы разговорились, я спросил, в чем причина в значительных различиях в характере между американцами и канадцами. Американцы деловиты и собраны, канадцы, особенно на севере, расслаблены. Вопрос можно сформулировать по-другому: почему Канада не Америка.

– Во-первых другая кровь, здесь в основном французы, которые не американцы по своей сути. Это другая культура, другие мозги. Они не лучше и не хуже американцев, они просто другие. Если в Америке человека выгонят с работы, он будет судорожно искать новое место. А здесь многие мои знакомые сидят на пособии и тянут с устройством на работу до самого конца, – когда все сроки выйдут, и пособие закончат платить. Медлительность, неспешность… Но и привычка подумать перед тем, как что-то начать. Другой характер.

– И это все?

– Еще здесь слишком много социализма. Разные государственные программы помощи бедным, бездомным, больным… Льготы, пособия, разные бонусы. Бесплатная медицина для всех. Может быть, она не высшего уровня, но ведь бесплатная. Все, что бесплатно, не может быть высокого уровня. За это удовольствие кто-то должен платить, особенно если государство не богато. Поэтому – огромные налоги на обеспеченных людей и даже на средний класс. В Америке человек заработает миллион, отдаст на налоги половину. А здесь заберут девяносто процентов. Да… И спасибо не скажут. Поэтому люди уезжают в Америку, чтобы открыть там свой бизнес.

– Ну, с первого взгляда кажется, что народ живет хорошо.

– Да, уровень жизни довольно высокий. За счет перераспределения доходов от богатых к бедным. Но приглядитесь, – не увидите роскошных особняков, яхт или автомобилей, их полно в Америке, но не здесь. Обеспеченных людей немало, но нет богатства, бьющего через край.

– Каково жить в старом городе? – спросила Рита. – Наверное, здорово?

– Я просто привык, но на самом деле жить трудно, – ответил Эрик. – Все равно что в антикварной лавке. Вокруг много красивых вещей, но они не твои, даже пользоваться ими нельзя – только смотреть. В своем доме невозможно устанавливать внешние кондиционеры, даже оконные – и те нельзя. Нельзя перестроить квартиру, даже отремонтировать по своему вкусу. Потому что это не дом, а памятник истории. Здесь, как видите, почти нет продуктовых магазинов, только маленькие лавочки, где ничего не купишь. Нет подземных гаражей. И под окном машину не оставишь, – улица пешеходная.

– Зимой здесь по-другому?

– Туристов нет. Но те же узкие улочки, занесенные снегом, отсутствие магазинов и стоянок для машины… Короче, тоже самое. Плюс холод и снег, минус – туристы. Правда, есть, где провести время. Много ресторанов и очень много театров, совсем небольших, камерных. Меня просит, просто умоляет, режиссер одного из таких театров продать ему свою квартиру. Пожалуй, я соглашусь.

– Но вы ведь до сих пор не уехали.

– Люди привыкают даже к сумасшедшему дому.

– Что вы имеете в виду?

– Оглянитесь вокруг и поймете.

Я оглянулся. На тротуаре на раскладном стульчике устроился человек, похожий на древнего грека, прямой крупный нос, высокий лоб, разрезанный морщинами, выразительные глаза, тяжелый подбородок, вьющиеся седые волосы, – одет в светлую тунику, подпоясанную шнурком. Древний грек играл на позолоченный арфе. Доводилось видеть разных уличных музыкантов, очень живописных, – но древнего грека с золотой арфой – первый раз. Наверное, если его о чем-то спросить во время музыкальной паузы, он ответит на древнегреческом.

На цветочной клумбе лежал человек в лохмотьях. На пьяного не похож, но и на трезвого – тоже. Он раскинул руки по сторонам, надолго закрывал глаза, а когда открывал их, бессмысленный взгляд был устремлен к небу. Другой человек, в костюме и галстуке, с ног до головы обмазанный блестящей краской, пытался стоять неподвижно, изображая бронзовый памятник. В целом – неплохо, но колени почему-то дрожали. На доме был укреплен дорожный знак: на желтом ромбе три темных фигурки длинноухих кроликов, один меньше другого. Так надо понимать: осторожно, дорогу перебегают кролики.

Шум, музыка, праздник. Но, наверное, не для тех, кто живет здесь постоянно. Да, Эрика можно понять, – к этой обстановке придется долго привыкать, да и можно ли привыкнуть – еще вопрос.

Интересно, этот грек, он и зимой, при снеге и ветре, на своей арфе играет? Весьма возможно. С отсутствующим видом сидит в своей прозрачной тунике среди сугробов и задумчиво перебирает струны.

* * *

Мы вернулись в гостиницу, но я не стал подниматься наверх, остался в холле. Я сидел в кресле и ждал Риту. Сегодня утром уговаривал ее не торопиться в Москву. Перелет больше семнадцати часов, с двумя пересадками.

Можно сесть на самолет в Монреале или в том же Торонто. А заодно, уж поскольку в тех краях оказались, прокатиться на канадское сафари. Это когда вы не вылезая из машины, едите по заповеднику, по узкой асфальтовой дороге, а на воле вокруг вас гуляют зебры, жирафы, бизоны, львы и леопарды. Впрочем, для каждого зверя свой участок, отгороженный от других высоченным забором. А то сожрут друг друга, они же дикие. Больше всех веселья доставляют туристам обезьяны, липнущие к машинам, загораживающие лобовое стекло и стремящиеся отломать зеркальце.

Но Рита сказала, что перелет из Монреаля и Квебека до Москвы занимает одинаковое время, те же две пересадки, и цена билетов – та же. А на зверей в неволе, – а сафари – это тот же большой зоопарк под открытым небом, значит, одна из разновидностей неволи, – она смотреть не любит. Даже отказалась от предложения подбросить ее до аэропорта, мол, не может терпеть, когда ее встречают или провожают, – и заказала такси.

Я и сам сначала думал оставить здесь машину в пункте проката и вернуться в Америку самолетом, но вдруг я забыл о своей спешке, о сценарии и недописанной книге. Проедусь, еще раз посмотрю на Канаду. На ее поля, на ломаную линию горного горизонта, на леса… Кстати, здесь они совсем не такие, как в России. И популярная песня А. Городницкого, про березки, которые похожи на Россию, "только все же не Россия", – это неправда. Никакой схожести нет.

Леса здесь низкорослые, совсем жиденькие, березки – жалкая копия русских. Но красота этой страны не в ее похожести на другую страну, а именно в непохожести, своя красота, канадская, неповторимая. Широта, размах, горы, огромные озера, сравнимые с морями, широкие реки, бескрайние поля, многой дикой природы, до которой еще не дотянулся человек…

* * *

Утром по интернету я узнал, сколько денег на счете. Хватит, чтобы отдать долг и еще останется, но совсем немного. Я вытащил чековую книжку и выписал чек, – проспорил, так проспорил. Надо отдавать (не стану называть общую сумму, чтобы лишний раз не расстраиваться). Появилась Рита в сопровождении коридорного. Я вздохнул с облегчением, все чемоданы при ней, значит, серебряный чайник и прочие бесполезные безделушки она забирает с собой, а не оставляет мне. И то ладно.

Коридорный помог вынести чемоданы и загрузить их в такси.

Я протянул чек и сказал:

– Только не рви. Не надо широких жестов.

– Как скажешь. Я рвать не хотела. Деньги нужны.

– Папа отказал в кредите?

Рита не ответила, сложила чек вдвое и засунула в бумажник.

– А почему ты не хочешь увидеться с теткой? – спросил я, еще не оставляла надежда, что она передумает и останется. – Мы столько за ней охотились… И вдруг ты оставляешь добычу. Даже встретиться отказалась. Бедная Лиза… Она завянет без тебя, как цветочек без солнца.

– Зачем встречаться? Лиза нашлась. Мы обо всем поговорили. Она меня помнит и любит. И вообще все прежние обиды, что между нами были, давно забыты. Их больше нет. Она очень рада, что развязалась с Бертом. И теперь обещает начать новую жизнь, без него. Никаких плотских утех. Только интеллектуальные удовольствия: театр, музыка, поэзия… Не знаю, надолго ли ее хватит. Снова съездит в Майами, встретит нового Берта. И опять начнутся приключения, почище прежних. Но пока этого не случилось, я могу спать спокойно.

Скороговоркой Рита поблагодарила меня за поездку. Она узнала много нового, собрала материалы для книги. Впечатлений столько, что несколько дней уйдет только на то, чтобы их записать, пока не забылись. Своим записям она и посвятит все ближайшее время. И позвонит, когда освободиться, но не раньше. Она чмокнула меня в щеку, села в такси и укатила. Я постоял, глядя вслед, и не зная, чем теперь себя занять, куда направить стопы.

Освободилась Рита через два месяца. Позвонила и попросила прислать ей какие-то мелочи, которая выбрала на интернете. В Москве их купить трудно. И снова надолго пропала. Времени уж прошло порядочно, я иногда следил за состоянием банковского счета, деньги Рита так и не сняла. Я даже подумал, что в Москве трудно обналичить чек. Но ведь она часто бывает в Европе, наверное, можно там.

Недавно она снова позвонила, сказала, что новая повесть на американском материале близка к завершению. Как только будет поставлена последняя точка, Рита соберется в Америку, чтобы найти издателя.

– Попробуй угадать название.

– Твоя повесть века будет называться… "Сломанный забор – 2"?

– Мимо.

– "Кривой забор"?

– Не юродствуй.

– Тогда не знаю.

– "Мое открытие Америки". Как тебе?

– Самоуверенно, но оригинально. Однако мне почему-то раньше казалось, что Америку открыли до тебя.

– Не смешно. Глупо.

Запикали короткие гудки отбоя, – это она разозлилась и бросила трубку. Я стал ждать нового звонка Риты, был уверен: ждать не долго, но ошибся. Она не позвонила до сих пор, но деньги с моего счета сняла мгновенно. Черт, мне давно пора запомнить: с женщинами шутить не надо, а литература дело серьезное…

Content

Андрей Троицкий
По Америке и Канаде с русской красоткой

Вместо предисловия

Как убить время и остаться в живых

Большая распродажа

Самое главное

Ужин с президентом

Таинственная река

Сила торнадо

Америка на сцене

Самоубийца на мосту

От Марка Твена к Хемингуэю

Весь этот джаз

Балерина в валенках

Получаем права

Пятница 13-е или жертвы телевидения

Покупаем Bentley

Аль Капоне и русская мафия

Продается остров

Торонто: небоскребы у воды

Оттава: в тени железного паука

Олимпиада: что почем

Новые трудности перевода

Бедная, бедная Лиза…