Кирилл Казанцев

Бункер разбитых сердец

© Казанцев К., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Михаил Родин ехал в поезде. Только на этот раз не в грузовом вагоне, как четыре года назад, а в плацкарте. Ехал туда, где жил и работал. Где была его семья. Но все это в прошедшем времени. И семья, и работа, и обыкновенное человеческое счастье. Всего этого он лишился, как говорится, в одночасье. Жена изменила, на службе подставили, из квартиры выписали, определив в коммуналку в городе, где прошли его безмятежные годы детства и юности. А он тогда и не сопротивлялся, поскольку сразу ударился в спасительный, как тогда ему казалось, алкоголизм. Он – человек чести и совести не смог пережить предательства со стороны близких ему людей. Одно дело – враги. А тут – любимая Галочка и уважаемые сослуживцы. Причем офицеры. Это не укладывалось в голове. И Михаил, не проявив силы духа, некогда совсем непьющий, мигом превратился в забулдыгу, не выпускающего стакана из рук.

Прошли эти проспиртованные годы, появилась новая работа. Хоть и не прапорщик, как раньше, а простой охранник на строительном складе «Зоринки», но все же лучше, чем редкие подработки на товарной станции.

Казалось, жизнь уже кончена. Но встреча с Мариной каким-то волшебным образом встряхнула его и заставила посмотреть на себя по-другому. А может быть, просто созрел. Сам. Чувствуя, что совсем деградирует и гибнет, общаясь только с синюшными собутыльниками. Возможно, нужен был лишь толчок.

С Мариной потом не сложилось. Она тоже предала. Но Михаил уже практически безболезненно воспринимал такие повороты судьбы. Он как бы запрограммировал себя на недоверие к женщинам. Ну, нет среди этого отродья порядочных особей. Что поделаешь? Или не попалась такая. А ставить себе цель: «Бороться и искать! Найти и не сдаваться!» – в данном случае он не собирался.

Сейчас Родина волновало два вопроса. Первый – беременность шестнадцатилетней дочери Дашки, которую в последний раз видел, когда ей было двенадцать. Собственно, к ней он и ехал в этом душном плацкартном вагоне. Второй – что скрывается под зацементированным люком, который он обнаружил на охраняемом им складе буквально перед отъездом. «Зоринка» – старая база. Еще довоенной постройки. А вдруг там бункер Сталина? А что? Между прочим, таких бункеров по российским городам немало. Многие любители истории и даже черные копатели ищут их до сих пор. Только вот на этот раз Михаил будет умнее. Он уже не кинется к начальству с докладом, как в случае с титаном, про который все забыли. Несколько тонн ценного металла лежало там более сорока лет. И никому не было до того дела. Кроме одного предприимчивого проныры. Но когда Родин вывел его на чистую воду, думая, что пополнил государственную казну на несколько миллионов рублей, оказалось, сделал услугу генеральному директору базы Хаджакисяну, пополнив именно его карманы. Тот, правда, выдал Михаилу неплохую премию. Но, будучи немеркантильным, не этого он тогда хотел. Так что теперь действовать станет иначе.

За запотевшим окном вагона мелькал такой же влажный и туманный пейзаж, сливаясь своей картиной со стеклом. Ноябрь не особо красивый месяц. Но именно он оказался для Родина самым ярким за многие годы. Обыкновенный охранник стал на «Зоринке» выдающейся личностью, раскрывшей убийство и хищение. За что и получил прозвище Миша Титан взамен невыразительному предыдущему, когда его окрестили еще в армии Футляром. А все из-за его особенности раскладывать все по местам, по коробочкам, полочкам и ящичкам.

Родин любил порядок во всем. И что касается вещей, и что – мыслей.

Но сейчас его мысли никак не могли выстроиться в четкий ряд. Шутка ли, несовершеннолетняя Дарья… Дашуня… Маленькая принцесса… Что делать в таком случае? Он совершенно не знал, как поступить. Можно, конечно, набить морду ее обольстителю. Но решится ли таким образом проблема? Похоже, ни Галина, ни старший сын Алексей, сообщивший ему по телефону об этой чрезвычайной ситуации, тоже не знали, что с этим делать. Но с другой стороны, Лешка все-таки позвонил! А это означает, что мнение отца стало для него важно. Потребовалась помощь с его стороны. А значит, вернулось доверие. Жаль, конечно, что на фоне разыгравшегося скандала.

Михаил встал с места и, протискиваясь между многочисленных коленок пассажиров, вышел в тамбур. Жесткий стук колес буквально оглушал, железная сцепка под ногами ходила ходуном, промозгло сквозило, но Родин ничего этого не замечал, выдувая ноздрями едкий дым своей любимой «Астры». Он пытался анализировать случившееся с дочерью, но мысленно снова уходил к тому злосчатному ржавому люку под треснувшей цементной затиркой.

* * *

Аркадий Валерианович Самохваленко проснулся, как всегда, в шесть утра оттого, что проснулось и никогда не отключаемое им радио, заиграв бодрящий Интернационал. Но Самохваленко не чувствовал себя бодрым. Как, впрочем, вчера и год назад. Здоровье пошатнулось сразу после сорока пяти лет. Отпраздновав вполне скромно свой юбилей в кругу нескольких сослуживцев, наутро почувствовал резкую боль в животе. Да такую, что пришлось вызвать «Скорую помощь». Оказалось – язва двенадцатиперстной кишки. После лечения врач посоветовал строгую диету. Как минимум на двенадцать месяцев. Пошутил, мол, на каждый перст по месяцу. Но время прошло, а периодические боли остались. Вот и сегодня опять ныло и свербило, не давая покоя.

Аркадий Валерианович, скрипнув пружинами старого дивана, опустил босые ноги в стоптанные тапочки, оправил полосатую пижаму, перекинул через плечо полотенце, взял картонную коробочку с зубным порошком, щетку с распластанной свиной щетиной и, отперев ключом свою комнату, двинулся в ванную. В такую рань она никем из соседей не была занята, и он беспрепятственно совершил утренний туалет. Затем критично оглядел свое лицо в грязном надтреснутом зеркале, даже язык сам себе показал и, прерывисто вздохнув, словно старик, вернулся в комнату. Да, годы берут свое. Он уже не тот резвый двадцатитрехлетний попрыгун, когда в февральскую революцию кинулся из родного села в город посмотреть, что же происходит. Да так там и осел, устроившись работать на текстильную фабрику и жить в бараке с такими же многочисленными искателями лучшей жизни. Ему это больше пришлось по душе, чем столярничать с отцом.

А что потом? А потом осенью семнадцатого года свершилась та Великая Октябрьская. Когда все заводы и фабрики стали принадлежать, согласно лозунгам, рабочим. А значит, и ему – молодому подмастерью Самохваленко! А не какому-то там фабриканту-единоличнику. А землю, соответственно, отдали крестьянам. Родители его по-прежнему жили в селе, но совершенно не знали, что делать с отданной им землей. В городах и селах творилась смута. Господа, кто успел, свалили за границу. Кто в Париж, кто в Харбин, а кто и в Америку. Те же, кто не успел или решил остаться, ожидали экспроприации имущества или просто расстрела. Аркадий же сразу для себя определил не оставить молодое Российское государство в беде и помочь ему хоть чем. Он был молод, здоров, коренаст и горел энтузиазмом. Потому и решил вступить в РКП (б), то есть рабоче-крестьянскую партию большевиков, а затем и в организованную в декабре ВЧК, оставив свою фабрику.

В те смутные времена принимали туда практически всех желающих. Но с одним условием. У тебя должно быть соответствующее генеалогическое древо, на ветвях которого не должно быть ни одного порченого листика. А именно: у тебя в роду нет никого «из бывших». Ни графьев, ни князей, ни даже купцов первой гильдии. И тут как раз Самохваленко мог гордиться своим прекрасным происхождением из простого крестьянского рода, живущего в вечной бедноте и голодухе. Короче, кандидатура – что надо.

С превеликим рвением Аркадий принялся изымать у бывших господ их фамильные ценности, уплотнять их родовые имения такой же босоногой беднотой, как и он сам, раскулачивать кулаков и расстреливать на месте по закону революционного времени несогласных с постановлением, подписанным самим Лениным, который заменил многим недавно верующим Бога. Честно сказать, Аркадий еще в детстве не очень-то любил захаживать в местную сельскую церквушку. Скучно там было. Но набожная мать постоянно таскала его с собой на воскресные службы. А уж про всяческие там христианские праздники и говорить нечего. Аркадий же всегда искал удобный случай улизнуть от нее или просто закосить под больного. Потому-то он с большим пониманием отнесся к изречению Великого вождя о том, что религия – это опиум для народа. И впоследствии всегда немного сожалел, что не удалось ему прибить какого-нибудь попа, как повезло его некоторым коллегам. В общем, Самохваленко был честным и порядочным чекистом, абсолютно соответствующим той эпохе. Но случилась с ним непредвиденная история, которая поколебала в нем доверие к самому себе.

Одним скверным днем он попросил у начальства разрешения съездить в родные пенаты повидаться с родителями и двумя младшими сестрами. Начальство позволило, но попутно нагрузило работой.

– Слушай, раз уж туда едешь, проверь-ка заодно своих местных зажиточных. Там у вас, кажись, кто-то из графьев имение держал. Не ошибаюсь?

– Точно. Сутуловы тама. Ну и память у вас, товарищ Тупин!

– Не тама, а там. Учись, Аркашка, правильно говорить. По-городскому. Ты ведь к тому ж представитель власти. А значит – лицо государства. Так вот, тряхни ты их получше, мать их ети. До них, похоже, еще не добрались как следует. Эти Сутуловы там осели, прикинувшись сочувствующими нашей революции. Но я таким не доверяю. Ты – парень хват, зараз вытрясешь с них припрятанное. А уж они-то припрятали, не сумлевайся.

– Думаете, плохо потрошили?

– А чего хорошего? С них к нам поступили сраные иконы, правда оклады были хороши, ну, золотишка немного, как водится. Чего там еще? Ну, бусы всякие. Сейчас уж не вспомню. Да опись искать лень. Вон у меня их сколько по нашей губернии. Гора. Но помню, что мало. Мало, Аркаша, взяли. Неважно хлопчики потрудились. Особняк почистили, а вот в имение так и не наведались. А эти буржуи, скорее всего, как раз там и попрятали свое добро. Так что порой, покопай. Глядишь, еще казну государственную пополним.

И, преисполненный чувством долга и патриотизма, Самохваленко поехал в свое село, накупив недорогих гостинцев для семьи. Матери – платок с длинными кистями, отцу – табачку кисет, а сестре – леденцов пригоршню да четыре кренделя с маком и сахаром – это уж на всех.

Встретили героя, как полагается: слезами радости, четвертью самогонки, гармошкой и заздравными тостами. Вечер отгуляли неплохо. Но утром Аркадий, похмелившись ковшиком бражки, отправился на дело.

Каменный одноэтажный дом с широкой деревянной верандой господ Сутуловых находился неподалеку от церкви. На пригорке красовался. Это был их так называемый летний выезд. Родовое имение. Зимой же они проживали в городе, в небольшом особняке, который ныне большевицкая власть определила под зал своих заседаний. А графьями, как выразился товарищ Тупин, Сутуловы никогда и не были.

Глава многочисленного семейства, состоящего из жены, четырех детей, престарелых родителей с обеих сторон, да еще двоюродной сестры, у которой погиб муж, оставив ее с малолетней дочкой на руках, был всего лишь городским чиновником высокого ранга дворянского сословия. К тому же нельзя было обойтись без кухарки и прачки. И, пытаясь прокормить всю эту ораву, никаких особых ценностей сроду не имел, кроме вышеперечисленных тем же Тупиным. А потому уехать из России с таким багажом из иждивенцев и за неимением средств не счел возможным. По наивности своей решил, что его многолетний опыт на руководящем посту может пригодиться в любых условиях. Но он ошибся. Руководили теперь другие и совершенно по-другому. И теперь, лишенный городского жилья, он проживал на даче, организовав в своем бывшем имении школу для сельских ребятишек. Там Сутулов был за директора, за учителя, за завхоза и даже за дворника. От нового же государства получал мизерное жалованье. Хорошо, позволили еще огород выращивать, на котором теперь трудились все домочадцы, чтобы не протянуть ноги с голоду.

Аркадий, еще издали заметив ровные ряды грядок с аккуратно подвязанными помидорами и огурцами на высоких колышках, мысленно поморщился. Вот как были буржуями, так и остались. Что ты, мать твою, даже сорняков нет! «Чистоплюи херовы! – подумал он, машинально расстегивая кобуру с «наганом». – Ну, ща я вам устрою поминки по шикарной жизни. У меня не забалуешь!»

* * *

Выйдя на перрон, Михаил огляделся в поисках сына, который обещал его встретить. Суетливая толпа из приехавших и встречающих с чемоданами и баулами быстро рассеивалась, но Алексея он так и не видел. И только когда станция практически опустела, заметил одиноко стоящего худощавого парня возле входа в вокзал. Всего четыре года разлуки, но какие перемены во внешности! Теперь он не мальчишка-подросток, а вполне молодой мужчина. Высокий, статный, с серьезным взглядом, которым пристально смотрел прямо на него. Узнал. Но не двинулся с места. Видимо, ожидая, что отец подойдет сам. Наверное, до сих пор таит обиду. И Родин, махнув сыну рукой, еще острее почувствовал свою вину и двинулся к нему.

Алексей, оттолкнувшись спиной от каменной колонны, вальяжной походкой вразвалочку пошел навстречу. Как бы нехотя, из одолжения. Что ж, юношеский максимализм извечен. Тем более в данном случае. При разводе родителей дети, как правило, ни при чем. А Родин сам дал им повод принять сторону матери. Нельзя было так падать духом, нельзя было самоустраняться, а уж тем более так по-черному бухать. Вот и результат. Он – снова виновник, а не жертва обстоятельств. Но Михаилу не было обидно, он все прекрасно понимал. Главное, не упустить шанс и дать понять своим детям, что он достоин их внимания и любви.

– Ну, здорово, батя, – чуть скривился в улыбке Алексей и протянул руку для пожатия.

Михаил слегка дернул его за некрепкую ладонь на себя и, обняв за плечи, похлопал по спине, ощущая, что на глаза наворачиваются слезы, с которыми сложно справиться.

– Здравствуй, сын, – прерывисто выжал он из себя, продолжая все крепче сжимать его в объятиях.

Алексей не сопротивлялся. Просто напрягся, не желая поддаваться этой запоздалой родительской ласке. Родин почувствовал это, отодвинул от себя парня, держа за плечи, и заглянул ему в глаза:

– Ну, ты как, Алешка?

– Да так, нормально, – потупился он.

– Учишься? Или в армию идешь? – спросил Михаил, стыдясь того, что не знает о сыне таких элементарных вещей.

– В политехнический поступил, – вывернулся он из-под рук отца и медленно зашагал к вокзальному выходу.

– М-да, у кого ни тех, ни тех, тот идет в политех, – решил пошутить Михаил и осекся. – Да это в наше время поговорки такие были. А у кого стыда нет, тот – в мед.

– А у кого в руках навоз, тот – в сельхоз, – не обидевшись, усмехнулся Алексей.

– Точно. Значит, и среди современной молодежи это знают. Уроки пращуров, получается, не пропали даром.

Выбрав этот полушутливый тон, Михаил не ошибся. Именно так он и общался с сыном раньше. Никогда всерьез не ругал. Всегда подбадривал. И разговаривал с ним на равных, не показывая своего превосходства, в отличие от строгой Галины.

– Ага, – кивнул Алексей. – А что, у тебя никаких вещей с собой?

– Все, что мне надо, у меня в карманах. Деньги и сигареты. Правда, пытаюсь бросить. Пока плохо получается. А ты куришь?

– Нет. Пробовал. Не понравилось.

– Хвалю. Молодчина!

Они уже шли к автобусной остановке, а Михаил так и не собрался с духом задать Алексею главный вопрос, ограничиваясь стандартными фразами. И тот, словно поняв отцовскую нерешительность, сам начал разговор:

– Короче, тут такая байда с этой Дарьей! Я даже не знаю, что делать, – вдруг резко и горячо начал он, словно вырвалось из него все накипевшее и наболевшее. – Я бы, честно, этому уроду ноги бы вырвал. Да и ей заодно! Мать вообще в какой-то ступор вошла. Толку от нее никакого.

– Леш, ты поаккуратнее про мать-то. Это как-то…

– Да чего тут менжеваться, и вообще, я теперь все про вас с ней знаю. Так что нечего тебе в благородство играть.

– А при чем тут твои знания? Уважение к матери еще никто не отменял, – спокойно подметил Михаил, думая, чего же такого и от кого мог узнать Алексей. Очень хотелось спросить о Самойленко, к которому тогда ушла Галина, обещая этим человеком заменить детям отца. Но он посчитал это ниже своего достоинства. Если надо, Алешка сам расскажет. А нет, значит, и смысла в том нет никакого.

– Да ладно, – отмахнулся Алексей. – Я бы и сам, может быть, справился с этой ситуацией, вот только Дашка молчит как рыба. Мы даже не знаем, кто он такой. Этот педофил чертов!

– Тогда откуда ты знаешь, что он ее намного старше?

– Ну, вот только это она и сказала. Мало того, женатый. На молоденьких девочек, блин, потянуло. Я подумал, что ты лучше во всем разберешься. Вернее… Ну, в общем, мать обмолвилась, что, мол, был бы у вас нормальный отец, разобрался бы.

– Понятно. А самому, стало быть, моя помощь не нужна?

– Не, ну, с тобой мне и на самом деле лучше будет, – поспешил исправить положение Алексей. – Пошли. Вон наш автобус. Уж вдвоем-то мы ему получше наподдадим! Не забыл еще свое самбо? Все-таки ты мастером спорта был, – с уважением в голосе подчеркнул Алексей.

Они сели сзади на свободные места. Оттуда как раз и начала сбор денег пожилая кондукторша. Михаил расплатился за билеты и, хлопнув сына по острой коленке, спросил:

– То есть твоя тактика – банальное избиение?

– А чего церемониться? Ты знаешь другие методы?

– Да, пожалуй, их масса.

– Угу, в суд подать, – саркастически ухмыльнулся парень.

– А чем не метод? Зато сам под суд не попадешь, – резонно подметил Михаил, напоминая себе учителя младших классов. А ведь и впрямь Алексей еще совсем мальчишка. Его учить и учить. Постоянно быть рядом. Сколько упущено. Вроде взрослый, а рассуждает, как ребенок. А чего можно было ожидать, если его воспитанием занимался подонок Самойленко?

– Знаем мы эти суды. Кто больше заплатит, тот и выиграет. Все просто. А потом еще и Дашку обвинят, что она же его и совратила. И кучу свидетелей найдут. Что, разве не так?

– По-моему, сынок, ты слишком много смотришь телевизор. В основном там именно так и рассуждают.

– При чем тут зомбоящик? Вообще-то все нормальные люди всю информацию из Интернета черпают. Ты отстал от жизни, отец, – напустив на себя важности, пояснил Алексей.

Но Михаил пропустил мимо ушей эту критику. Главное, парень назвал его отцом, до сего момента пробрасывая лишь панибратское «ты».

– По-твоему, Интернет не зомбирует? – усмехнулся Родин, запустив пятерню в непослушную челку Алешки и слегка потрепав. – Может быть, я и ошибаюсь, но, по-моему, самые главные знания мы получаем от жизни, а не из электронной техники. Ты можешь искать там ответы, но правильные ли вопросы тебя интересуют? Вот в чем проблема. А жизнь всегда правильно поставит перед тобой задачу и сама же даст нужный выход. Просто необходимо быть терпеливым, внимательным и не горячиться. Хотя я, наверное, не имею особого права тебя учить. Сам дал маху.

Алексей нахмурил брови. Было заметно, он переваривает услышанное. Разговаривал ли кто с ним на такие серьезные темы за эти годы? Галина всегда занята бытом. Обед и стирка у нее на первом месте. Самойленко? Тут и говорить нечего. «Кстати, а куда я сейчас еду? – спохватился про себя Родин. – В свою бывшую квартиру, где живет моя бывшая жена со своим новым мужем? И как это будет выглядеть? Все-таки стоит спросит об этом у сына».

Но тот опередил его, будто почуял напряжение. Все-таки родная кровь есть и единение душ.

– Да нет, пап. Ты не виноват. Я теперь это знаю. Скорее я виноват, что правильно во всем не разобрался, – глядя себе под ноги, заговорил Алексей. – Я ведь что слышал? Ты – алкаш, безответственный человек, не заслуживающий уважения, ты…

– Но ведь так оно и было, – прервал его Родин, тоже разглядывая свои ботинки.

– Так, да не так, – горячо возразил Алексей, защищая его от него самого. – Не наговаривай на себя лишнего. На тебя и так много наговорили. А знаешь, чего именно?

– Сынок, сплетни и пересуды меня никогда не интересовали. Не интересуют и сейчас. Спрошу все-таки об одном: мать хотя бы счастлива с твоим отчимом?

– С отчимом?! – неожиданно громко воскликнул Алексей. Даже несколько пассажиров обернулись в его сторону. – С этим идиотом Самойленко?! Ты о чем говоришь?

– Тише, тише, – попытался охладить его пыл Родин, снова похлопав сына по коленке.

– А чего тише? – все-таки сбавил тон Алексей. – Она уж два года как с ним развелась. Ты ведь ничего не знаешь. Вышибла его поганой метлой. Еле отделались. Он ведь прямо придурок лагерный. Я вообще не понимаю, как мать могла на него запасть?

– А может быть, он на нее? – тихо подметил Михаил, вновь переживая то злосчастное время.

– Да знаю я все, батя. Чего уж там. Знаю, что мать виновата в вашем разводе. И что пить ты начал из-за этого. И из-за того, что тебя этот гад вместе с новым начальником подставил. Я это, правда, узнал совсем недавно. Дочка прапорщика Салова рассказала Дашке все, как было. Я даже с матерью тогда сильно поругался.

– А Салов все так и служит в части? – спросил Михаил, чтобы уйти от неприятной ему темы.

– Да. А куда ему еще-то деваться? В нашем городе, сам знаешь, мужики либо военные, либо алкаши. Ой, прости, это я не о тебе, – спохватился Алексей и, словно оправдываясь, вновь перешел к наболевшему: – Да если бы со мной так поступили, как с тобой, я бы всех пострелял, наверное!

– Ну, а ты? Если не пошел по военной тропе, тоже алкоголиком станешь? – снова попытался перевести разговор в другое русло Родин. – Ты ведь в политехнический институт поступил. Не в Суворовское училище.

– А вот закончу его и уеду отсюда. Я уже так для себя решил.

– И насколько далеко ты навострился?

– А хотя бы к бабке в Москву. А что? Не прогонит, надеюсь. Ты, кстати, когда ее в последний раз видел?

– Давно, Алеша. Даже стыдно признаться, – качнул головой Михаил, прикидывая, что даже по телефону с матерью разговаривал года полтора назад.

– А я в прошлом году к ней летом ездил. Мне столица очень понравилась. Не то что тут у нас – Мухосранск задолбанный.

– Разве можно так о своем родном городе, сынок? Ты ведь тут родился. А где родился, там и сгодился. Нет?

– Ты рассуждаешь, как древний старик, честное слово.

– Не я, народная мудрость. Ну, давай немного поподробнее поговорим о твоей сестре. А то как-то все в общих чертах. Ты даже предположительно не знаешь, что там за мужик такой? Где она с ним познакомилась? Сколько ему лет? Где живет? Чем занимается? Я ведь должен перед разговором с ней быть хоть немного проинформирован, – снова решился заговорить о главном Родин, видя, что сын ему вполне доверяет. Приятно стало на душе, чего уж там, что раскрылась вся правда для Алексея. И теперь он почти реабилитирован в его глазах. Почти. А потому надо закрепить свой авторитет. И он постарается все сделать как надо. И по закону, и по совести.

– Ты думаешь, Дашка все прям так и рассказала? Мы с матерью понятия не имеем, что там за фрукт. Я потому тебя и вызвал. Может быть, она хотя бы тебе все свои секреты откроет. Ну, не частного же детектива нанимать.

– А как тогда вы узнали о ее… ну, положении?

– Сама сказала. Вот так пришла и заявила: «Я беременна. Скоро буду рожать. Готовьтесь стать бабушкой и дядей». Мать в ужасе, конечно. Я тоже охренел. Спрашиваю: кто отец? А она говорит, всему свое время. Потом узнаете. Сказала только, что он старше ее на двадцать лет и пока не хочет на ней жениться, поскольку уже женат. И больше из нее клещами ничего не вытянешь. Мать предлагала поговорить с ним, но Даша ничего и слышать об этом не хочет. Считает, что сама во всем разберется. Она, видите ли, его любит и верит, что он будет с ней. Ну не дура, ты мне скажи?

– Не знаю, что и ответить, Леха. Любовь – дело тонкое, как Восток. Тут надо ко всему отнестись аккуратно и с пониманием. Вот мы сейчас нахрапом пойдем, а она потом себе вены вскроет.

– А что ты предлагаешь? – немного помолчав, спросил Алексей, явно проникшись сказанным.

– Вот я с ней поговорю, и решим. Тем более уже подъехали. Кстати, Даша знает, что я должен приехать? – поинтересовался Михаил, протискиваясь к выходу через плотную шеренгу пассажиров.

– Не-а. Для них с матерью это сюрприз, – довольный собой, ответил ему в затылок Алексей.

– Как? Они не знают о моем приезде?

Родин даже остановился посреди площадки, обернувшись на сына. А может быть, Галина вообще его на порог не пустит. Да и Даша даже видеть не захочет. Вот так сюрприз!

– Мужчина, вы выходите? – резко каркнула сухопарая старуха, бойко оттесняя его с прохода.

* * *

«Наган» приятно холодил руку. Аркадий Самохваленко любил оружие. С ним ничего не страшно. И тебя все боятся, когда тряхнешь им перед мордой вот такого вот Сутулова и ему подобных. «Смотри-ка, развели тут сад-огород, как в парке прямо. Ни травинки, ни соринки. Поди, опять на них кто-то из наших односельчан батрачит. Ненавижу этих гадов!» И, разжигаемый классовой ненавистью, Самохваленко прибавил ходу.

В этот момент из усадебного дома вышла женщина лет тридцати пяти в широкополой соломенной шляпе. На вид барынька, да и только. Похоже, овдовевшая невестка хозяина. Однако, поддернув подол длинной юбки, она направилась к грядкам, еле оторвала от земли тяжелую лейку и стала поливать густые кусты еще несозревших помидоров. Аркадий спрятался за толстый ствол старой березы и стал наблюдать за происходящим. Ему еще ни разу не удавалось видеть, чтобы кто-то из господ занимался земледелием. А уж тем более баба.

Через минуту вышла еще одна. Совсем молоденькая. Лет восемнадцати. В светло-розовом платье и тоже в шляпке, из-под которой выбивалась недлинная русая косичка. Кажется, Аркадий узнал ее. Это одна из дочерей самого Сутулова. Когда-то он заглядывался на нее, будучи подростком. Ей в то время не больше одиннадцати было, когда обратил на нее внимание. Что и говорить, настоящая красотка. И зовут ее Анной. Он тогда и помыслить не мог, чтоб заговорить с ней. А уж тем более подружиться. Он на воскресной церковной службе на нее тайком косился, да только Анна его совершенно игнорировала. А теперь вот гляди, как все поменялось! Запросто можно подойти, да еще и арестовать, если сочтет нужным. А может, и еще чего! Это уж как захочется. Теперь эта семейка в его полной власти.

Между тем девушка взяла тяпку и принялась рыхлить землю, которую полила ее тетка. «Ну не дура ли?! Кто ж так делает? Это называется – грязь месить, – усмехнулся про себя Аркадий. – Пойти, что ли, сказать, как надо». Но тут же опомнился. Не за тем он сюда явился.

– Аннушка, ты тут пока не пуши землю. Надо подождать, пока подсохнет, – словно прочитав его мысли, окликнула ее тетка. – Лучше картошкой займись. Там сейчас сухо.

– Хорошо, тетушка, – кивнула та и послушно двинулась походкой павы к картофельному полю.

Значит, она. Анна. Ишь ты! В крестьянки заделалась. Ладно, господа крестьяне, сейчас мы вас самих попушим. И Самохваленко, выйдя из-за березы, сдвинул пониже на лоб козырек и уверенной походкой направился к справной калитке дома Сутуловых.

* * *

– Ты считаешь это хорошей идеей? – внимательно посмотрел на Алексея Родин, спустившись вслед за ним со ступенек автобуса.

– Да какая идея? Ну, просто не поставил их в известность. А что, я не в праве самостоятельно принимать решения? – с возмущением в голосе спросил Алексей. – Да пойдем же. Чего стоишь?

– Если ты живешь не один, а в семье, то и решать нужно все сообща. По-моему так. Во всяком случае, раньше у нас так и было, если не забыл, – не двигаясь с места, отрезал Михаил.

Он понимал, что еще не время лезть со своим запоздалым воспитанием к сыну, но дело заворачивало на крутые виражи. Если сейчас не приструнить Алексея, он совсем разойдется. Надо все-таки расставлять приоритеты. Как бы там ни сложилось, отец есть отец. Нельзя позволять парню разговаривать с ним в таком тоне, иначе можно совсем потерять авторитет. Либо ты гнешь свою линию, либо в дальнейшем будешь прогибаться сам. И никак иначе!

– А если забыл? – нахально прищурившись, ухмыльнулся Родин-младший.

Похоже, он тоже собрался отстаивать свою территорию, правда, используя при этом не совсем честные методы. Михаил решил сделать вид, что пропустил это мимо ушей, и твердо заявил:

– Так, сынок, сейчас ты берешь телефон и звонишь матери. Предупреди ее о моем приезде. Заодно пусть передаст это и Дарье. Ты меня понял?

Алексей сунул руки в карманы куртки, потупил взгляд и стал раскачиваться на пятках. Видимо, таким образом выражая молчаливый протест. Казалось, еще немного и лопнут, как перетянутая пружина, их вновь едва зародившиеся отношения. Но Михаил не спасовал перед этой угрозой. И не потому, что ему было все равно. Просто, как и всегда, хотелось, чтобы его сын был честным и порядочным человеком. Дай сейчас спуск, и вслед за этим он еще не раз воспользуется в жизни нечистыми приемами. А потому спокойно, но твердо повторил:

– Звони, Алеша, звони.

Тот нехотя достал трубку. Речь его была несколько развязна, но все же:

– Мам, короче, тут отец приехал… Какой, какой – мой родной… Да, это я его вызвал… А потому… Короче, я подумал, он лучше нас решит проблему… Да, рассказал. В общем, мы сейчас с ним идем домой. Ты во сколько будешь?.. Ясно. А эта дома?.. Ну, предупреди ее. Пусть ждет… Минут через десять. Мы уже на остановке.

Разъединив связь, Алексей молча взглянул в глаза Михаилу. Мол, доволен? Тот так же молча кивнул и двинулся в сторону дома, осматриваясь по сторонам. Тут не много что изменилось за эти годы. Разве что некоторые старые деревья в аллее парка, через который они сейчас шли, спилили. А новые так и не посадили. Да лавочки из зеленого цвета перекрасили в ярко-желтый. Первым нарушил молчание Родин-младший, видимо, тяготясь напряженной обстановкой:

– А ты кем сейчас работаешь-то?

– Охранником, – лаконично ответил Михаил, отбросив носком ботинка жестянку из-под пива, валявшуюся посреди дороги. Звякнув, она приземлилась аккурат возле урны.

– Это в смысле сторожем?

– Нет. В смысле охранником.

– А в чем разница?

Парень явно хотел взять реванш, снова пытаясь поставить себя выше отца. Тому это очень не нравилось. И он решил сразу расставить все знаки препинания:

– Разница в названии. Послушай, Алексей, ты меня для чего позвал? Ради помощи или просто захотелось поглумиться надо мной? Если первое, то я для того и приехал. В другом же случае лучше поупражняйся в своем острословии с приятелями. Если, конечно, не боишься, что тебе набьют морду. Давай сразу условимся, мы – родные люди, а не львиный прайд, где тон задает сильнейший. Или мы тут с тобой будем членами мериться? Имеешь на меня какие-то обиды, выскажи все разом. Только не надо вот так щипаться, как девочка-первоклассница. Мужчине это не к лицу. Согласен?

– Да не, я ниче, – выдержав некоторую паузу, смущенно ответил Алексей. – Извини. Ты прав. Не знаю, чего на меня нашло. Понимаешь, не просто было с этим Самойленко. Да и мать какая-то истеричная стала. Раньше такой не была. А ты… нет, ты не виноват. Это все они с тобой сделали.

– Нет, сынок, – прервал его сумбурное объяснение Родин, – я виноват. – Нельзя было вот так бездарно принять удар судьбы. Пусть даже такой мощный. Если бы все вернуть… Да чего уж там говорить. Мы часто так потом думаем: «Вот если, если»… А если бы у бабушки имелись яйца, она была бы дедушкой.

На эту шутку Алексей отреагировал неожиданно бурно. Вдоволь нахохотавшись, похвалил отца:

– Мне всегда нравилось, что ты остро и в точку все подмечаешь. Да еще с таким серьезным видом! Эта прибаутка, конечно, с бородой, но у тебя это очень смешно вышло. А у меня вот нет такого чувства юмора.

Напряжение между ними разрядилось, и теперь они уже разговаривали так, словно не было ничего плохого, не было разлуки, обиды и недоверия.

Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком.

– Хорошо, что мы на четвертом живем, а не на одиннадцатом, – подметил Алексей, слегка запыхавшись.

Родину же слегка резануло по сердцу Лешкино «мы». Он теперь к этому не имел отношения. Раньше было «мы». А теперь «он» и «они». Котлеты отдельно, мухи отдельно. Только вот кто котлеты, а кто мухи, так и осталось непонятным. И он хорош, и Галина дров наломала. А ломать – не строить. Похоже, оба на обломках оказались. Между тем Алексей вставил ключ в замочную скважину, но повернуть не успел. Даша, словно карауля под дверью, сама ее распахнула. Для Михаила было полной неожиданностью, что дочь, даже не дав себя разглядеть, буквально бросилась к нему на шею. Безмолвно, без вскриков. Да так и повисла на нем, поджав ноги, как в детстве. В рост вытянулась, но все такая же худенькая, невесомая. Все тот же ребенок в коротеньком халатике. Какая беременность, к черту?!

Михаил неловко поцеловал ее в макушку. Ураган воспоминаний ворвался в сердце, заставив его биться учащеннее. И будто не кровь оно гоняло, а накопившиеся за эти годы слезы, которые так и норовили хлынуть из него наружу. Еле сдержался, чтобы не напугать дочь:

– Дарья, ты мне так шею сломаешь, детка. Ну, дай я хоть посмотрю на тебя.

Она спрыгнула, слегка толкнула его в грудь, отстраняясь, и серьезно посмотрела в глаза:

– А ты постарел, папка. Ну… так… немножко.

– Ты тоже, – улыбнулся Михаил.

Даша кокетливо хихикнула, поправив прядку своих непослушных соломенных волос, и смешно поморщила носик.

– Ну, может, мы все-таки зайдем? – подал голос Алексей. – Иди хоть чайник поставь.

– Уже, – недовольно буркнула она и ушла на кухню.

– Что ты так грубо с ней? – сделал замечание Михаил, снимая ботинки все на том же полосатом половичке. Здесь вообще ничего не поменялось. Во всяком случае, в коридоре. Та же обувная тумбочка, только теперь с покосившейся дверцей. Те же обои на стенах, но подвыцветшие, та же рогатая вешалка.

– А как с ней еще? Устроила тут нам всем, – как старичок запричитал Алексей. – Мало у людей забот. Всем вот только и надо с ней возиться.

– Ладно, не ворчи, разберемся, – хлопнул его по плечу Михаил, прекрасно понимая, откуда у сына этот тон. Одному среди баб, да еще и не особо толковых, конечно – не сахар.

Они прошли на кухню. Даша, довольная собой, сидела за столом, положив ладошки на колени, как примерная ученица. На столешнице стояли три дымящиеся ароматным кофе чашки из, так сказать, фамильного сервиза, который Галина раньше доставала исключительно для гостей. Шутка ли, кузнецовский фарфор! От бабушки достался. Кроме того, на большой овальной тарелке того же Кузнецова высилась гора бутербродов с колбасой и сыром. Рядом – салатник с крупно нарезанными помидорами и огурцами.

– Ну, просто слов нет! Великая кулинарка! – снова подковырнул сестру Алексей. – И когда только успела такие шедевры настрогать?

– А ты и такого не можешь, – надулась Дарья и отвернулась к окну с грязными стеклами.

– Так, ребята, заканчивайте перепалку. Молодец, дочка. Я горжусь тобой, – шутливо заговорил Михаил, присаживаясь за стол. – Только я не молодец, с пустыми руками заявился. Ну, ничего, к обеду исправим положение.

– Пап, ну что ты говоришь! – горячо возразила она, забыв про обиду. – Ты вот нам денег прислал. Я себе такой телефон классный купила! Вот, смотри, – и она достала его из кармана, протягивая отцу.

– Дашутка, да я в этом ничего не смыслю. Честно. Я тут, как это у вас говорят, полный лоховина. Ну, белый. Красиво. Вот и все, – пожал он плечами и стал с удовольствием пить из хрупкой чашки ароматный напиток.

– Что, до такой степени? Это же смартфон, папа! – искренне удивилась дочь. – У меня с матерью из-за этого целая война вышла. Она говорит, сапоги купи на зиму и новый пуховик, а я лучше в старых похожу еще сезон, зато вот с такой мобилой!

– Что ж, намек понял, – кивнул Родин, беря бутерброд с сыром.

– Нет, ты не так подумал. Я – о другом, – энергично закрутила головой Дарья.

– Вот именно, давай о другом, – подметил Алексей, делая особое ударение на последнем слове, и, наконец, тоже подсаживаясь к столу. – Тебе ведь понятно, почему отец здесь?

Даша снова надула губки и замолчала, опустив длинные ресницы.

– Погоди, сынок, попей кофейку. Успеем еще. И вообще, чего вы тут как-то не по-братски общаетесь? Раньше такого не было. Вы – самые близкие люди, а как в террариуме, ей-богу. И с матерью, как я понимаю, сплошные терки?

Алексей выдержал недолгую паузу и, прерывисто вздохнув, выдал с некоторым вызовом:

– А ты как думал? Раньше все по-другому было. А теперь так, как сейчас. И вообще, они обе, по-моему, не в адеквате.

– Можно подумать, ты у нас самый умный, – нарушила молчание Дарья. – Он, видите ли, в институт поступил. Что ты! А работать не пробовал?

– А ты? Или только ноги раздвигать научилась?

– Так, тихо! – прихлопнул ладонью по столешнице Родин. – Это уже никуда не годится. Ты, Алексей, успокойся. Мы с Дашей обязательно поговорим. Но, если ты не возражаешь, с глазу на глаз и немного позже. Вот только все бутерброды съедим.

Дочь, уловив иронию отца, тут же демонстративно схватила сразу два и стала запихивать их себе в рот. Кусок колбасы свалился на пол. Но она не обратила на то внимания и ожесточенно жевала. Михаил наклонился. Поднял толстый кругляшок докторской, дунул на него и положил рядом с собой.

– М-да, красиво жить не запретишь.

– Значит, мне уйти? – с явной обидой в голосе спросил Алексей.

– Нет, – качнул головой Михаил. – Бутерброды ведь еще не доели.

– Ладно, вы тут доедайте, а мне в институт пора. Это ведь только у нашей красавицы сейчас каникулы, – напуская на себя важность, сказал Алексей, вставая с места, но тут вдруг усмехнулся: – Да, отец, шутки у тебя все те же. Давай, до вечера, – и, уже нисколько не обижаясь, протянул руку для пожатия.

Михаил тоже встал. Тряхнул его ладонь:

– Пошли, сынок. Я провожу.

Вышли в коридор. Алексей надел куртку, влез в кроссовки, стал зашнуровывать.

– Не холодно сейчас в таких? – по-отечески спросил Михаил и, достав из кармана деньги, протянул сыну: – На, купи себе чего-нибудь посезоннее.

– Да не надо, у меня другие есть, – выпрямился он, отстраняя его руку. – Лучше, правда, Дашке дай на сапоги. А то она с этим смартфоном про зиму даже не подумала.

И Михаил облегченно вздохнул. Значит, не все потеряно между братом и сестрой. Вот и отлично. А то уж напугали своими перепалками. Да, отвык он от таких семейных отношений. Так сразу и не разберешься в мелких передрягах.

– И ей дам, не волнуйся. Ну, держи.

* * *

Самохваленко толкнул калитку. Незапертая изнутри, она бесшумно отворилась, и он ступил на землю бывших господ Сутуловых. Никогда раньше тут не был. Слышал только от других, что здесь всегда очень чисто и собаки бегают по территории. Породистые. Борзые, кажется. Или легавые. Хозяин охоту любил. Только сейчас в его поле зрения никаких собак не наблюдалось. Вот и хорошо. Не хватало еще, чтоб тяпнул кто. Но «наган» все-таки держал наготове.

Первой его появление заметила тетка. Чуть сдвинула на затылок широкополую шляпу и стала пристально следить за приближением незваного гостя. Аркадий понимал, что его кожаная фуражка на таких, как она, действует неблагоприятно. А чего хорошего им ждать от чекиста?

Одни неприятности. Оно и понятно. Но Анна, поглощенная своим трудоемким занятием, пока так и не увидела его. А ему хотелось покрасоваться именно перед ней. Перед этой неприступной кралей. И он, ступая по каменной дорожке, нарочито громко кашлянул в кулак. Анна обернулась и внимательно, даже с опаской во взгляде посмотрела на Самохваленко. И что странно, обе женщины совсем не обращали внимания на «наган» в его руке, как если бы мужчина в первую очередь заметил именно это – угрозу, и уж в последнюю очередь стал бы вглядываться в лицо врага. Аркадий почувствовал, что оружие выглядит тут среди глупых баб не совсем уместно, и решил пока убрать его в кобуру. И вообще, куда делась его уверенность, которой он был преисполнен пять минут назад? Смятение, зародившееся так неожиданно, как будто сделало его снова обыкновенным крестьянским мальчишкой, который всегда робел и конфузился при своих господах. Это ему сейчас совершенно не подходило. И Аркадий совсем сбился с мысли. Зачем он тут? Что говорить этим барынькам, которые его так внимательно изучают? А может быть, они все-таки узнали его? Как-никак столько лет в одном селе прожили. В одну церковь ходили. И все, что пришло ему в голову, когда он подошел совсем близко к удивленным и немного напуганным женщинам, сказать стандартное: «Ваши документы!» И тут же понял, что это тоже как-то неуместно и глупо. И вдруг, абсолютно неожиданно для себя услышал от Анны:

– Аркадий, это вы, если не ошибаюсь? Извините, не помню вашего отчества.

И она, вопреки всем его ожиданиям узнавшая его, вдруг улыбнулась. От чего стала еще красивее. Даже на какую-то сказочную фею похожая, о которой в детстве рассказывала на ночь мать. Хрупкая фигурка в светлом платье с кружевами на маленькой груди, растрепавшаяся косичка, что теперь выбивалась из-под шляпки светлыми локонами, и эти необыкновенной синевы глаза.

– Валерьянович, – ответил Аркадий, не узнав собственного голоса. И опять кашлянул. Только теперь не притворно. В горле на самом деле запершило.

– Ах, ну да! Сын Валерьяна Савельевича, – подсказала тетка, слегка хмурясь в отличие от племянницы.

– Да, конечно же, – слегка склонила голову Анна. То ли в знак согласия, а то ли выражая почтение.

Вот так номер! Они знают и его отца, который всего лишь столяр. А может, когда мебель у него заказывали? Или просто дверь или ставень какой в доме подправить? Неожиданно. А вот он – Аркадий, даже не помнит, как самого Сутулова звать, не то чтобы имя этой вот тетки. И почему он сразу не поинтересовался их именами еще там, в кабинете товарища Тупина? Непрофессионально получается. Да и не по-людски как-то выходит. И от того Самохваленко совсем впал в настоящий ступор. Вот что им сейчас предъявлять? «Лицом к стене или мордой в пол»? Но как все же хороша эта чертовка Анька! И она, словно почувствовав его конфуз, улыбнулась еще обворожительнее, теперь уже показав ряд безупречных белых зубов, и проворковала:

– Не желаете ли чаю, Аркадий Валерианович?

Ну, это уж совсем ни в какие ворота не лезет! Какой чай, если он сюда чуть ли не арестовывать их пришел. Но, тем не менее, неожиданно для себя самого, будто заколдованный этой сказочной феей, Аркадий пожал плечами:

– Чаю? Ну, можно и чаю.

– Что же, Лидия Васильевна, пойдемте в дом. Угостим соседа чаем, – обратилась она к тетке. – А картошка пока подождет. Не так ли?

И, прислонив тяпку к корявому стволу старой груши, Анна легкой поступью направилась к крыльцу веранды. Но Лидия Васильевна так и осталась стоять возле своей огромной лейки, с нескрываемым удивлением глядя вслед племяннице. Аркадий же тоже стоял как вкопанный, любуясь Анной со спины. И ощущал, что невероятно хочет ее. Прямо сейчас. Сию минуту! Даже в горле опять пересохло. Он сглотнул слюну и направился за ней, рисуя в своем воображении непристойные картины.

* * *

Проводив до двери сына, Михаил вернулся на кухню. Даша уже справилась со своими двумя бутербродами и теперь пила кофе, манерно отставив в сторону мизинчик.

Он снова опустился на то место, где только что сидел, тоже взял чашку, отхлебнул глоток, поставил и нервно поправил свою непослушную челку. Он совершенно не знал, о чем сейчас говорить с дочерью. Алексей ушел и как будто унес с собой непринужденность обстановки. А Дашка, как назло, молчала и внимательно смотрела на него. Видимо, ждала вопросов. Но Михаил никак не мог собраться с духом заговорить о ее проблеме. Об их проблеме. Как-то совсем неловко себя чувствовал в данной ситуации. Может быть, зря ввязался в это дело? Все-таки это больше к женским проблемам относится. Вот если бы ему сейчас сказали «фас!» – тут все прекрасно. Набил бы морду сволочи или по-другому как разобрался. С ним. Не с ней. А здесь…

– Пап, ты хоть скучал по мне? – наконец нарушила тишину Дарья, продолжая сверлить отца пристальным взглядом.

Только теперь это был взгляд женщины. С хитринкой, пытливый, как рентген. Так только они умеют смотреть. Михаил давно научился это игнорировать. Но тут – дочка. Другой случай. Но, не поддавшись смущению, он открыто ответил:

– Да. Каждый день. Каждый час. Вы оба во мне занозой сидели. И ты, и Алешка. А вы? Ты вспоминала меня?

Теперь ее взгляд резко преобразился, снова став похожим на искренний детский.

– Я – очень! Ты даже не представляешь как! И как я ненавидела этого мерзкого Самойленко! Особенно тогда, когда узнала всю правду. Мне ведь Ленка все рассказала, – горячо и быстро заговорила Дарья, подавшись вперед и жестикулируя руками. – Я сначала вообще ей не поверила. Думала, выдумывает. А потом решила с матерью поговорить. А она не стала. Сказала, что не собирается со мной эту тему обсуждать. Вот тогда я поняла, что Салова не врет. Пап, ты сам мне скажи, как все у вас случилось? Я хочу… Я имею право знать правду из первых рук!

– Уст. Тут правильнее сказать «из первых уст», – поправил Михаил, чувствуя, что, как и Галина, совсем не желает говорить на эту больную тему. – Только давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Например, о тебе. Ты мне ничего не хочешь рассказать? Сама. Без моих наводящих вопросов.

– Нет. Пока. Пока мы не поговорим о тебе и маме, – твердо заявила Дарья. – Так что давай, рассказывай, как у вас все вышло.

– Это твое условие?

– Именно, – отрезала она и снова постучала пальчиком по столу.

Теперь Михаилу предстояло и тут не прогнуться. И если с Алексеем все обстояло проще и не требовалось идти на компромисс, то с дочкой было сложнее. Она, конечно, имеет право знать то, что хочет, от своих родителей, а не из чужих сплетен. Но и беспардонно вторгаться в их личную жизнь не должна. Тут у каждого своя территория. С другой стороны, они – родители, хотят услышать от нее признания. Правильно. Имеют пока безграничные полномочия. Но это как посмотреть. В конце-то концов, она также имеет право на свою территорию. Сейчас, разумеется, не времена Ивана Грозного, когда замуж в тринадцать лет выходили, но Дарья уже не совсем ребенок. И даже, возможно, будущая мать. И только она здесь решает, что ей делать. Роды или аборт. А Галина и он могут лишь выбрать для себя: помогать ей впоследствии или оставить на произвол судьбы. В общем, кошмар!

– Хорошо. Только давай договоримся, что условия я твои не принимаю. Из меня плохой рассказчик. Но если тебе важен такой разговор, я готов ответить на некоторые твои вопросы. Если они, разумеется, будут корректными, – обдумав ситуацию, ответил Родин. – Такое предложение тебя устраивает?

– Ладно. Давай попробуем, – насупив бровки, согласилась дочь. – Тогда вопрос первый: правда, что твой начальник… или как это там у вас называется? Короче, он предложил тебе воровать для него со склада какие-то вещи?

– Правда, – лаконично ответил Михаил, чувствуя, что мучительно захотелось курить. Встал. Подошел к старомодному окну, немного приоткрыл двойные форточки. – Даш, ты бы пересела на мое место, чтоб не продуло. Не возражаешь, я закурю? – но тут же спохватился: – Или… Тебе вредно, наверное. Я в подъезд выйду.

– Нет. Ничего страшного. Кури тут. Может, и мне дашь?

– Ты, надеюсь, шутишь?

– Шучу, – едва слышно шепнула она, опустив глаза.

Михаил достал пачку «Астры», с жадностью затянулся, пуская дым в щелку окна. Но холодный воздух погнал его обратно в кухню.

– А где же твой любимый портсигар? – заметила наблюдательная Дарья, так и не пересев за другой край стола.

– Выбросил, – не соврал Родин, ладонью отмахивая от нее дым. – А пепел куда стряхивать?

– Да в фиалки прямо, – указала она на цветочные горшки, стоящие на запыленном подоконнике. – Говорят, это для них хорошее удобрение.

Услышав, как обыденно она это произнесла, Михаил понял, что дочь не шутила по поводу курения. Только этого еще не хватало.

– И часто ты так удобряешь любимые цветы матери? – как бы между прочим пробросил он.

– Не-а. Редко. Не переживай, – полушутливо отделалась от его вопроса Даша. – А почему портсигар выбросил? Я не поняла. Ты же им так дорожил, насколько я помню.

– Перестал дорожить, – мимолетно вспомнил он образ своей первой любимой женщины, которая спустя многие годы оказалась его сослуживицей на «Зоринке». – Это второй вопрос?

– Нет. Это так – любопытство. А на чем я остановилась? Ах да! А правда, что за это твой начальник придумал про тебя дурацкую историю… Ну, вроде как ты с женой Самойленко роман крутил?

– Да.

– И он эту свою подлую придумку в ютьюбе вашей военной части выложил? Так?

– Так, – кивнул Родин, с удовольствием отмечая про себя, что девочка не лишена чувства юмора.

– И тебя за это замполит выгнал. Да?

– Нет, – отрицательно качнул он головой, выпуская дым ноздрями.

– Как нет?! – всполошилась Дарья, округлив глаза.

– Не выгнал, а не продлил контракт, – пояснил он, явно подшучивая над дочерью.

– А, ну какая разница? В общем, ты был изгнан из рая.

– Тогда мне именно так и казалось.

– А сейчас?

– Все в мире относительно, дочка, как сказал великий Эйнштейн. И был абсолютно прав, между прочим. Сейчас я даже рад, что так случилось. Конечно, не таким тернистым путем надо было все это пройти. Но, лишившись райского угла, наверное, сначала надо посмотреть и на ад.

– Ну, ты прямо Лев Толстой! – искренне похвалила Даша. – А говоришь, из тебя плохой рассказчик.

– Это – смотря о чем рассказывать. А тушить тоже в фиалках?

Даша встала, молча взяла из его руки окурок, подошла к раковине, подставила его под кран, из которого капала вода. Окурок шипнул, она бросила его в мусорное ведро и, не оборачиваясь, спросила:

– А у тебя правда с женой Самойленко ничего не было?

– Было.

Даша резко обернулась и посмотрела на отца так, словно он сейчас признался ей в гомосексуализме. Он понял, что в своих неуместных шутках, спасавших его от неприятных воспоминаний, перегнул палку и поспешил пояснить:

– У нас с ней были обыкновенные рабочие отношения. Я ей отчеты по складу сдавал.

– Фу, ну ты не Толстой. Ты – Михаил Задорнов, – облегченно улыбнулась дочь, возвращаясь на место. – Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо. Вопросы закончились?

– Это только начало, папочка, – ехидным голоском проворковало несносное дитя. – Сейчас мы подойдем к самому главному.

– Думаю, не стоит, – нахмурился Михаил, понимая, что теперь она захочет повести речь о Галине. И не ошибся.

– Еще как стоит. Ты вот мне скажи, о чем думала мать, когда так с тобой поступила? Это ведь она пошла от тебя на сторону. Да еще с кем?! С этим же Самойленко!

– Послушай, дочь, эти вопросы ко мне уже не относятся. Я прав? Лучше поговори об этом с ней самой. А еще лучше… Я тебе настоятельно рекомендую: вообще не трогай больше эту тему. Что было, то прошло, – шумно выдохнул Михаил, присаживаясь на табурет. – Давай поговорим теперь о настоящем и будущем. О’кей?

Казалось, девочка его не слышала. Она погрузилась в какие-то свои думы. Судя по выражению ее лица – горькие.

– До-ча, – тихо окликнул ее Михаил, – ты где?

– Пап, все это нечестно, – грустно произнесла она, глядя в пол.

– Что именно?

– Да все. Я хочу, чтобы вы встретились с мамой и нормально поговорили. Она должна перед тобой извиниться.

– За что? За то, что я ее не устроил в этой жизни? Или за то, что полюбила другого человека?

– При чем тут это?! – с возмущением посмотрела на него дочь. – Да за то, что именно она сделала с тобой!

– А что она со мной сделала? – возмутился, в свою очередь, Родин. – Я сам с собой так поступил. При чем тут мать? Я уже и Лешке это сказал. Не надо во всем винить Галину. Может, я был плохим мужем? Ты не допускаешь такой мысли?

– Зато ты был хорошим отцом! – тут же апеллировала Дарья. – А уж из этого Самойленко муж, как из говна пуля! Прости… вырвалось. Ты во всем был лучше. И есть!

Даше вскочила с места и заходила кругами по небольшой кухне, став похожей на маленького дикого зверька, что в зоопарке мечется по своей клетушке. Михаилу были приятны ее слова, но вызывал беспокойство этот чрезмерный темперамент. И он поспешил успокоить дочь:

– Дашутка, угомонись. Сядь, пожалуйста.

Она повиновалась и обиженно засопела.

– Я тебе вот что скажу, дочка: не надо переживать за нас с матерью. Мы взрослые люди…

– А я не за вас переживаю, а за тебя, – посмотрела она на него с явной жалостью. – Ты ведь даже не представляешь, сколько говн… гадостей мы от нее про тебя наслушались. И ведь верили. Вот что ужасно! Да мне за нас с Лешкой стыдно. В общем, так, папочка, вот придет мать, и я хочу, чтобы она при мне еще раз посмела повторить то, что про тебя несла! – заявила она тоном, не терпящим возражений.

И Михаилу стало совершенно очевидно, что отношения Дарьи с матерью не просто сложные, а критические. Немудрено, что дочь не хочет говорить с ней на свои интимные темы. И стало ему снова стыдно именно за себя. Будь на его месте другой, порадовался бы, вот, мол, она – справедливость! Но Родин не был из этого числа. Он стыдился того, что потерял достаточно времени, упустив возможность воспитывать собственных детей. Ему-то что? Сядет в поезд и уедет. А они? Как пауки в банке останутся? Алексей конфликтует с Дарьей, та – с матерью. А потом все вместе друг с другом. Короче, клубок воспаленных нервов. Это никуда не годится. Надо что-то делать, как-то мирить их, чтоб не травили себе жизнь. И делать придется ему, поскольку именно он является тут камнем преткновения, из-за которого разгораются страсти. К тому же в семье теперь не существует авторитета. Сплошная анархия, где каждый пытается перетянуть одеяло на себя, но ни один не способен удерживать власть, поскольку не авторитетен для другого. Дети желают найти справедливость. Понятно. Подростковый максимализм. Когда нет полутонов, а существует лишь черное и иногда белое. Необходимо учить их разбираться в оттенках жизни. В данном случае на собственном примере. Что ж, если уж обратились в его сторону, значит, настал момент брать на себя ответственность управления этой маленькой страной под названием «Бывшая семья». Хотя нет, не правильно он сейчас думает. Бывшей может быть жена, а дети всегда есть и останутся твоим настоящим. Но они сейчас напрямую зависят и от матери. От его «бывшей». Стало быть, придется и с ней, сцепив зубы, общаться. Конечно, не так, как сейчас предлагает дочь. Незачем выслушивать запоздалые обвинения или извинения. Решать нужно проблемы и задачи, актуальные на данном этапе. Пустой треп могут позволить себе депутаты Государственной думы, решающие проблемы всей империи. А тут вопрос сконцентрированный, не размытый…

– Так ты согласен? – услышал Михаил откуда-то издалека повышенный тон дочери, прервавший его размышления. Задумавшись, он, видно, пропустил ее очередной вопрос.

– На что?

– Ну, на то, чтобы мать извинилась перед тобой в моем присутствии. И в Лешкином.

– А зачем? Ты что, хочешь побаловать мое самолюбие? Так мне не нужно таких подарков. Или свое, унизив мать? Для чего тебе это нужно, Даша? Если ты так печешься о моем авторитете, то, пожалуйста, оставь эту затею. Время и так все расставило по своим местам. Я бы даже сказал – всех, а не все. К чему ты хочешь устроить никому не нужный победоносный марш? Ты не задумывалась о том, что твоя мать сейчас довольно несчастный человек?

– Сама виновата, – буркнула Дарья.

– Пусть так. Каждый может совершать ошибки. Но и расплачивается потом сам. Зачем же человеку увеличивать счет? Делать больнее. Даша, я не думал, что ты у меня такая жестокая девочка.

– Это я-то жестокая?! Да я… Да ты!..

В этот момент раздалась мелодия из кинофильма «Титаник».

– Блин! – ругнулась Дарья и вынула из кармашка свой белый смартфон. – А, ну вот и она, легка на помине, – мельком показала отцу высветившуюся фотографию Галины. – Алло, мама… Да, вот сидим и пьем кофе… Ушел в институт. Ты когда придешь?.. Ясно. Могла бы и пораньше ради такого случая. В принципе, ничего другого я от тебя и не ожидала… Нормально я разговариваю. Все, пока.

Общение с матерью прошло на повышенных тонах. Михаил не ошибся в своих подозрениях.

– Вот, пожалуйста. Я так и знала! Она будет только к пяти вечера. У нее, видите ли, важная работа. Можно подумать, она министр, а не маникюрша, – с возмущением пояснила Даша. – И как тебе это нравится?

– Честно сказать, такой вариант мне очень подходит. Успеем с тобой спокойно пообщаться, и как раз к этому времени у меня обратный билет, – с улыбкой ответил Родин.

Ему на самом деле абсолютно не хотелось видеть Галину. А уж тем более выяснять с ней прошлые отношения, как желала того Даша.

– То есть как обратный билет?! Ты что, сегодня уезжаешь?! – всплеснула руками дочь. – А как же я? Как же мой вопрос, ради которого ты и приехал?

– Доча, я действительно приехал ради твоего вопроса, но пока ты задаешь их только мне. Может быть, на самом деле мы перейдем к твоей теме? Давай ты мне все-таки уже что-нибудь расскажешь о себе.

– Ага, значит, ты хочешь все про меня знать? – посмотрела она на него глазами, полными слез. Ее голосок задрожал.

* * *

Аркадий поднялся по крашеным деревянным ступенькам и очутился на веранде. Анна же скрылась за дверью дома, жестом указав ему на плетеное кресло. И он, как послушная собачонка, присел в него, удивляясь тому, что совершенно не может ее ослушаться. То ли в нем до сих пор сидит это плебейское подобострастие перед бывшими господами, то ли… Да даже страшно подумать, что в противном случае. И все-таки похоже на то… На то, что он по уши влюблен в эту Анну, завладевшую всеми его мыслями, а главное, волей.

Оставшись один, Самохваленко осмотрелся по сторонам. Ничего тут роскошного нет. Круглый деревянный стол, покрытый идеально белой плотной скатертью, на нем – стеклянная тарелка с сухарями, еще одна – с мелкими зелеными яблоками. Видно, со своих ранних яблонь. Да вокруг еще четыре таких же старых плетеных кресла, в каком он сейчас сидел. Но, может быть, там, внутри дома, найдется что получше? Оглянулся на огород. Тетка, казалось, не собиралась присоединиться к чаепитию, начав прополку и без того чистых грядок с огурцами. Не стесняясь, она подкрутила подол своего длинного платья, став похожей на обычную селянку, и высматривала редкие сорняки, каждый раз наклоняясь к ним, не сгибая ног. Солнце стояло в зените и нещадно палило. Засмотревшись на то, как она периодически поправляет свою шляпу, Аркадий спохватился, что негоже ему тут сидеть в своей форменной фуражке. Это ведь не по этикету. Снял. Ею же обтер пот со лба, потеребил пуговку рубахи, и в этот момент дверь распахнулась и в проеме появилась Анна с подносом в руках.

– Аркадий, вы мне не поможете? – лучезарно улыбаясь, попросила она. – Боюсь, одной не справиться.

Самохваленко вскочил с кресла так молниеносно, что чуть не опрокинул его. Анна хихикнула:

– Ой, аккуратнее! Не хватало, чтобы наш гость поранился.

Опустив глаза, он взял из ее рук железный поднос, на котором стояли четыре фарфоровые чашки, заварочный чайник, под стать им, небольшая вазочка с ягодным вареньем, пучок сухой земляники и простенькие розетки. Аркадий перенес поднос на стол и застыл в ожидании следующей просьбы, готовый услужить.

– Погодите еще минутку, я самовар принесу, – не переставая улыбаться, сказала Анна и снова скрылась за дверью, на этот раз не закрыв ее за собой. Возможно, специально? Чтобы дать Аркадию возможность пойти за ней и еще раз помочь. Самовар-то, наверное, тяжелый. И он, недолго думая, заглянул внутрь и крикнул вслед:

– Донести? Самовар-то донести?

Но Анна, не ответив, завернула в какую-то комнату, но тут же появилась вновь, держа перед собой большой, начищенный до золотого блеска самовар. Самохваленко видел, что это, конечно, не золото. У них дома почти такой же, только закопченный весь, да засаленный. Не спрашивая, он перехватил самовар у Анны, слегка коснувшись ее прохладных пальцев. Заметил, что он неполный и едва теплый, и перенес к столу.

– Ну что, будем его кочегарить или так попьем? Это еще с завтрака осталось. А вы умеете разжигать самовар? – спросила она, кокетливо склонив набок голову.

– Умею. Но сойдет и так, – продолжая стоять, ответил Самохваленко, комкая в руке фуражку. – Знойно сейчас для кипятка.

– Да? Ну, тогда присаживайтесь. Вот только земляника, боюсь, в таком чае не заварится. А вы любите чай с земляникой? Я сама ее собирала. А потом вот вязали в пучки и сушили на чердаке, – как ни в чем не бывало, словно они старые приятели, защебетала девушка, наливая ему в чашку заварку.

– Давно не пил с земляникой. У меня мать раньше тоже так делала. Вкусно. От нее дух хороший, – уже меньше смущаясь, ответил Аркадий.

– А сейчас что?

Самохваленко не понял вопроса и часто заморгал.

– Почему сейчас не сушите ягоду? – пояснила Анна, наполняя свою чашку.

– А, да мамаша уже плоха здоровьем. Не может по лесу шастать, как раньше.

– А вы что ж не помогаете?

– Когда ж мне? Я ведь теперь в городе живу. Давненько уж.

– Так вы на службе теперь? Я как-то не догадалась.

– Теперича – да. Вот в ВЧК пошел, – не без гордости произнес Аркадий, показав зачем-то свою кожаную фуражку.

– М-да? А что означает ваше таинственное ВЧК?

– Как чаво? Всероссийская чрезвычайная комиссия, возглавляемая Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Председатель он. Вот, служу тама, – обстоятельно пояснил он, дивясь, что Анна не знает таких элементарных вещей. А с виду образованная.

– Ах, понимаю, понимаю. Это аббревиатура такая.

– Ну да, – энергично кивнул Аркадий, сделав вид, что понял смысл ее «заморского» слова. – А для кого еще чашки-то? Мы тута вроде вдвоем.

Ему хотелось показать Анне, что не просто так просиживает портки на службе. Он теперь ох какой наблюдательный!

– Так для Лидии Васильевны и для Николеньки. Если они захотят к нам присоединиться. Вы не возражаете против их компании, Аркадий Валерианович?

– А кто таков Николенька?

– Брат мой. Он сейчас читает Байрона. Но вскоре, возможно, появится тут. А вам нравится Байрон?

– Не знаю, как насчет вашего Баройна, – исковеркал он неизвестную ему фамилию, – но вот почему ж тогда ваш братец Николай вам по огороду не помогает?

– Но… сие невозможно. Разве вы не знаете?.. Он же не ходит. Болен он. Еще в детстве, когда ему всего пять лет было, упал с качелей и повредил позвоночник. Вы не помните его? – почти обиженно спросила Анна, подставляя чашку Аркадия под краник самовара, но тут же, поставив ее перед ним, окликнула тетку: – Лидия Васильевна, вы чаю не желаете?

Та отрицательно качнула головой, продолжая прополку. Самохваленко не помнил никакого инвалида Николеньку. Да и откуда? Если тот и выйти-то из дома не мог. И решил сменить тему:

– А отец ваш что, в школе сейчас?

– Да. Он там целыми днями пропадает. Столько надо успеть. И откуда только силы у человека берутся? Маменька за него очень переживает. У него ведь тоже здоровье слабое. Сердце шалит, – с явным удовольствием заговорила Анна про своего отца.

– И где ж она сейчас? – поинтересовался Самохваленко.

– Кто? – в свою очередь не поняла девушка.

– Ваша маменька.

– А, так она в город поехала. Чаю купить и сахара. Ой, а вы не хотите меда? Сахару ведь нет. Папу угостила одна женщина. Ее сын у него учится. А они пчеловодством занимаются. Как это я забыла подать? – И Анна встала, собираясь пойти за медом.

Самохваленко не стал ее удерживать. Он нуждался во времени побыть одному. Поскольку в присутствии этой очаровательной девушки он напрочь забывал о цели своего визита. Анна вышла с террасы, и он, машинально отглотнув остывшего чаю, стал лихорадочно соображать, что сейчас должен предпринять. Что вообще получилось? Он сидит тут, можно сказать, в гостях. То есть позволил сделать из себя гостя, а не уполномоченного вершить важные государственные дела. Как это могло случиться? Ведь даже «наган» достал! Вот как был решительно настроен. И что теперь? Как выпутываться из сложившейся ситуации? Каков же он идиот, что дал так себя охмурить. Нет, определенно надо с этим кончать. Вот сейчас она придет, и он расскажет… нет! Объявит о цели своего визита. И в самой строгой форме. Послышались шаги Анны. Или… Или подождать, когда спросит сама, зачем он тут? Пожалуй, что так…

– Вот, посмотрите, Аркадий, – выставила она вперед изящную тонкую ручку, в которой держала небольшую баночку с медом, повязанную сверху льняной тряпицей, – как он прозрачен! Как янтарь. Еще не успел засахариться.

Продолжая стоять напротив так близко, что Самохваленко уловил исходящий от нее аромат девичьей свежести, Анна сняла тряпицу и поднесла баночку прямо к его носу.

– Вдохните, Аркадий. Какой чудный запах! Кажется, тут собраны все цветы наших полей. Чувствуете?

Самохваленко, как завороженный, втянул воздух носом. Но по-прежнему его продолжал будоражить отнюдь не мед.

– Ну? Оценили? – словно издеваясь, не отставала Анна.

– Да. Вкусно пахнет, – шепнул Аркадий, отворачиваясь в сторону, поскольку уже еле сдерживал свои тайные желания. Хорош же он будет, если из представителя власти сейчас превратится в насильника.

– Так угощайтесь.

Анна поставила перед ним баночку, пододвинула розетку, наверное, подсказывая тем самым, что мед надо есть из нее, и снова села напротив, теперь уже молча глядя на него и слегка улыбаясь. Вот! Вот и настал момент отодвинуть от себя эту дурацкую банку и заявить о своем намерении заставить их сдать в пользу государства припрятанные ценности.

* * *

Казалось, Даша сейчас расплачется. Но что ее так огорчило? То, что Родин должен уже сегодня уехать? Или то, что он не желает видеться с Галиной? Возможно, дочь лелеяла надежды, что они смогут помириться.

Другой вариант – переживает именно о своем положении. Нет, вот как тут разобраться в этих сумбурных девичьих мыслях? А напрямую она говорить не желает. Постоянно увиливает.

– Послушай, Дарья, – решил сменить тактику Михаил, заговорив строгим тоном, – я прекрасно вижу, что ты пытаешься со мной хитрить. Вот только не пойму зачем? Я, честно сказать, ваших женских примочек никогда не понимал. Да и вникать в них даже не хочу. Ты давай просто выложи мне конкретные вещи, которые тебя волнуют, и мы попробуем в них разобраться. Если я в состоянии решить хоть какие-то из твоих проблем, то можешь на меня рассчитывать. Я все сказал. Теперь внимательно тебя слушаю.

Дарья явно была удивлена такой резкой переменой в его настроении. Она поняла, что и впрямь переборщила, пытаясь манипулировать отцом. Не из тех он людей, что пойдут у кого-то на поводу, если сами не захотят. И это очень похоже на нее саму. И неудивительно. Все-таки родная кровь. Но все же у нее была своя цель. И как-никак к ней надо добраться. Возможно, следует и ей сменить тактику?

– Ну, хорошо, – шмыгнула она носом, давая понять отцу, что с намечавшимся плачем покончено. – Мы оба знаем, что ты тут для разборок по поводу моей беременности. А если бы не это, ты бы приехал? Вот скажи честно.

– Ты опять? Даша, давай не будем ходить вокруг да около. Я просил о конкретике. И конкретно тебя спрашиваю: кто он и что ты намерена делать? – продолжая напирать, спросил Михаил и взялся за очередную сигарету.

– Это человек мужского пола. Насчет родов я еще не решила, – следуя поставленной отцом задаче, четко сформулировала она, явно гордясь своей смекалкой. – Что еще тебя интересует? Имя виновника? Так я его не назову.

– Почему?

– А зачем? Что это исправит? Ты посадишь его в тюрьму? Заставишь на мне жениться? Может быть, у тебя это и получится. А ты заставишь его меня любить? – вполне спокойно, словно заученный текст, произнесла Даша, рассматривая свои ногти. – Что ты вообще тут можешь сделать?

Михаил на некоторое время оказался в тупике, не зная, чем парировать. Дочь рассуждала абсолютно правильно. Он сделал несколько глубоких затяжек, обдумывая ответ. Чертовски напрягало то, что никогда его не касалось. Но, может быть, настал момент вникать и в такие дела? Не зря говорят: век живи, век учись. И Родин, полагаясь лишь на свое мировоззрение, а не на учения философов и психологов, совсем просто ответил дочери:

– Я могу принять любое твое решение. И исходя из этого помочь.

Услышав эти слова, Даша снова всхлипнула и, уже не сдерживая слез, бросилась к нему в объятия. Он едва успел бросить сигарету прямо в чашку с остатками кофе. И, как много лет назад, будучи совсем ребенком, она устроилась у отца на коленях, поливая его небритую щеку слезами:

– Я так люблю тебя, папочка! С-спасибо, что ты у меня есть, – всхлипывая, шептала она. – Прос-сти меня, пож-жалста.

– Ну что ты? Что ты? – гладил он ее шелковистые волосы – Успокойся. Никто ведь не умер. Наоборот, возможно, родится. Так ты решила меня сделать дедушкой? Обещаю, буду примерным дедушкой. Если, конечно, не утону в фонтане твоих слез. Ну, моя девочка не хочет утопить будущего деда?

Даша засмеялась сквозь слезы, вскочила с его колен:

– Тебе бы все шутить! – попыталась обидеться она, но улыбка предательски расплывалась на ее еще мокром от слез личике.

– Ну а чего же тут горевать? Все в твоих руках. А знаешь, откуда пошла такая поговорка? – продолжал он, как мог, утешать дочь, чувствуя, что вот если бы дали ему сейчас возможность, разорвал бы зубами того подонка.

– И откуда? – вполне заинтересованно спросила она, присаживаясь на свое место.

– Жил на свете один мудрец, – начал он рассказывать, словно сказку, – и были у него ученики. И как-то раз один из них захотел подшутить над своим учителем, решив, что умнее его. Он поймал бабочку, зажал в своих ладонях и, подойдя к учителю, спросил: «Как вы думаете, учитель, я держу мертвое или живое?» А сам, стервец, знал, если тот скажет «живое», он раздавит бабочку. Если скажет «мертвое», выпустит ее на волю. Вот тут мудрец и ответил ему: «Все в твоих руках».

– Здорово! – по-детски восхитилась Даша, округлив глаза. – И откуда ты все это знаешь?

– Бабушку в детстве слушал. И читал иногда. А ты читаешь хоть что-нибудь, кроме учебников и переписок в Интернете?

В этот момент они оба услышали, как звякнул замок входной двери.

– Ну, вот и мать пожаловала. Не выдержала. Просто картина Репина «Не ждали», – сразу преобразилась Даша, сменив только что мягкое выражение лица на ехидную маску.

* * *

И только Самохваленко хотел раскрыть рот, как Анна, будто почувствовав неладное, поднялась со скрипучего плетеного кресла и, подойдя почти вплотную, стала накладывать в розетку мед, черпая его маленькой ложечкой. Невольно или специально девушка коснулась своим плечом его головы. Аркадий отпрянул, как от ожога, дернувшись всем телом.

– Ой, простите, – шепнула Анна, почувствовав его движение. Слегка отодвинулась, но все-таки продолжила свое занятие.

Наполнив до краев розетку, как ни в чем не бывало вернулась на место и снова защебетала о какой-то ерунде. О погоде, о варенье, о каких-то фламинго. И Самохваленко никак не мог ее прервать. Было опять как-то неудобно. Незаметно для себя самого он даже начал есть мед, постоянно обмакивая и облизывая маленькую ложечку, которую с трудом удерживал в своих толстых пальцах.

Через некоторое время возникла пауза, и Аркадий наконец решился взять инициативу в свои руки. Но приступил к делу издалека. Как ему казалось – по-хитрому. Ведь он – сотрудник ЧК, а потому должен быть в курсе, кто тут еще проживает. Кто чем занимается. В общем, состав семьи и род их деятельности. Так учил товарищ Тупин.

– Скажите, Анна… – и тут же осекся, не зная отчества.

– Владимировна, – подсказала она, подливая из самовара в свою чашку уже совсем остывшей воды. – Давайте и вам подолью.

– Нет, не надо. Лучше скажите, Анна Владимировна, а кто еще тута с вами живет, кроме отца, тетушки и вашего брата Николая? – спросил он, моментально пожалев, что произнес это совсем неуместное «лучше». Так ведь разговор сразу превратился в официальный. Да, все-таки ему еще учиться и учиться премудрой государственной службе.

– Здесь? – переспросила Анна, делая вид, что ничего особенного не усмотрела в его вопросе. – Ну, еще один мой брат Сергей и Лизонька – это дочка Лидии Васильевны.

– И где ж они сейчас? Ну, Сергей и Елизавета?

– Так они в лес пошли. Грибы собирать. Им это занятие безумно нравится. Целыми днями там. А что? И дело очень полезное. Правда, мы с тетушкой уже замучились эти грибы обрабатывать. Но зато на всю зиму запас. Там вам и соленые, и жареные, и сушеные. А вы любите собирать грибы?

– Мне как-то некогда этим заниматься. Теперь-то уж. Но в детстве с мамашей похаживал. Я в них тоже толк знаю, – вовлекаясь опять в другую сторону, стал вспоминать Аркадий. – Мне особенно боровики нравились. Идешь вот, а он такой здоровяк и крепыш на тебя смотрит. Аж дух захватит! И много их в нашем-то лесу. Бывало, взапреешь весь, пока до хаты эти тяжелые корзинки допрешь. М-да… Бывало. А… А у вас, кажись, еще родственники имеются?

– У нас много родственников. Вы о ком именно изволите спрашивать? – сделала вопросительный взгляд Анна.

– Ну, там… бабушки, дедушки. Помнится, вас тут раньше в достатке было. Они-то где? И еще у вас один братец был, помню. Немного вас младше. Имя, правда, подзабыл, – суетно стал вспоминать Самохваленко картинки из своего детства, когда посещал церковь. Все это семейство туда толпой ходило. Даже с маленькими детишками. Тогда и Николай еще здоров был.

– Бабушки и дедушки наши поехали к нашим же родственникам в Крым. Они сами так решили. Им там потеплее и посытнее будет. Но мне кажется, не захотели папу сильно обременять. А он уж так их отговаривал. Только без проку. Я по ним ужасно скучаю, – грустно вздохнула Анна, затеребив длинную бахрому скатерти. – А вот Егорушка наш остался в городе. Пошел работать подмастерьем на фабрику. Папенька сам так определил, поскольку считает его уже взрослым человеком, который обязан заботиться если уж не о семье, то хоть о себе самом. Ему ведь уже шестнадцать. А вы, Аркадий Валерианович, полагаете, что в шестнадцать можно быть взрослым?

– Да я, между прочим, тоже в почти таком возрасте вкалывал, а после и на фабрику поступил! – горячо заговорил Самохваленко. – Это уж мужик, извините, а не сопляк какой. А где ж он там живет? Дом-то ваш, я знаю, советская власть экспроприировала.

– А он у друга своего обосновался. С детства с ним водился. Они напротив нас жили. В многоквартирном доме. Его отец сапожником был. Да почему был? Он и сейчас. Очень хороший мастер.

– Это что ж, ваш брат с сыном сапожника дружбу водил? – искренне удивился Аркадий.

– А что в том такого? Да. Василий часто у нас бывал. Мы его всегда хорошо принимали. И угощали разными вкусными штучками, и одежду хорошую дарили, и во все праздники поздравляли. И родителей его. Вот и ответили они добром на добро. В общежитии ведь, сами, наверное, знаете – не сахар. У них, конечно, тесно. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

– Да чего уж там, – махнул рукой Самохваленко. – Я это общежитие знаю. Это вот теперь мне комнату выделили. Как чекисту. А он, стало быть, на текстильную пошел?

– Ну да. Другой ведь фабрики в нашем городе нет, – повела плечиком Анна, категорически не желая замечать то, что Аркадию очень хочется перейти к теме о его службе.

Между тем Аркадий был крайне обескуражен такой новостью. Он никак не ожидал, что господа могут водиться с сапожниками. Какие-то уж хорошие господа получаются. Может, сочиняет чего барышня? Надо будет проверить по возвращении. И Анна до сих пор так и не спросила, зачем он пожаловал. Странно все как-то. То ли хитрит с ним, то ли и взаправду такая наивная. Но хороша. Ох, хороша! Вот сейчас бы облапать ее, да и поцеловать крепко-крепко. Тем более что они тут почти одни. Чего считать эту тшедушную тетку и инвалида? Это не помеха. С каким бы удовольствием он бы сейчас отжарил эту девицу!

И с новой силой его охватили радужные мечты. Молодое тело едва сопротивлялось разыгравшимся в нем гормонам, и он нервно заерзал в шатком кресле. Между тем, словно уловив на расстоянии его мысли, на веранду поднялась Лидия Васильевна, тяжело дыша от утомившей ее работы.

– Налей мне водицы, Аннушка, – попросила она, даже не глядя в сторону Аркадия. – Все это так утомительно.

– Давно было пора, тетушка, к нам присоединиться. Садитесь вот в тенек. Я уговариваю Аркадия Валериановича самовар разжечь, а он вот ссылается на жару и свою занятость. Говорит, некогда ему. Но, может быть, все же подогреем? Или спешите? – улыбнулась ему Анна.

– Нет уж. Мне пора, – встал он со своего места. – Спасибо за чай. Пойду я.

И только повернувшись лицом к ступеням, сообразил, как ловко повернула сейчас Анна! Он даже опомниться не успел. «Мне пора. Спасибо». Как это вышло?! А ведь он ничего не сделал из порученного товарищем Тупиным. Нешто вернуться? Да только как это будет смешно этой Анне.

– А вам спасибо за компанию, – пропела она ему вслед. – Вы заходите еще. Как время выберете. Мы будем вам весьма рады.

– Хорошо. Зайду, – кинул он через плечо, спускаясь вниз. И добавил: – Я еще завтра зайду.

Покинув территорию имения, Самохваленко буквально перевел дух. Как же?! Ну, как так получилось? Что с ним произошло? В присутствии этой крали он сделался совершенной размазней. Тряпкой. Что он скажет товарищу Тупину? Хозяев не было дома? Идиотство. Ведь это просто позор! Нет, завтра он действительно придет еще раз. Только теперь уже не поддастся своим низменным желаниям. Нужно идти подготовленным. Морально. Да и физически… А что? Переспать сегодняшнюю ночь с какой-нибудь сельской девкой на сеновале. Почитай, уж пару месяцев у него ничего такого не было. Глядишь, поубавится дурных мыслей. Да с ним любая тут пойдет. То не проблема. Проблема в другом. Как бы опять соплей не распустить перед Анной? Как не начать жалеть ее? А ведь и впрямь жаль. Вон рассказывает, брат на фабрику подался, дружбу с простым людом водит. Отец в школе тут учительствует. Видать, не плох, коли медом угощают. Сами вон на огороде пашут, да и инвалид малолетний с ними. Это все ж не те господа, что в Париже. Чего у них брать-то? Поди, уж ничего и не осталось. Иначе бы сбежали давно. Но как быть? Товарищ Тупин приказал искать. А ему виднее. Зря брехать не станет.

Рассуждая таким образом, Аркадий дошел до своего дома. Там же продолжалось веселое похмелье. Снова играла гармонь, звучали песни горластых баб-соседок. В общем, праздник полным ходом.

Эх, напиться, что ль, впрямь?! Вот уж нелегко. Нелегко быть представителем власти. И, залихватски сдвинув на затылок фуражку, Аркадий ввалился во двор. Присвистнул и пошел к столу плясом, поднимая сапогами пыль под всеобщее одобрение. А вон и Катька – дочь пастуха Иваныча. Сиськастая, дородная. А главное, податливая. Вот с ней-то и можно закрутить на сегодня. И, ловко перемахнув ногу через лавку, Аркадий уселся рядом с ней:

– Что, Катюха, выпьем?

– А чаво же не выпить?! – засмеялась она и подвинула к нему четверть мутного самогона. – Наливай. И про меня не забудь!

Самохваленко взял чей-то засаленный стакан. Налил до краев себе, плеснул и Катерине:

– Не забуду. И не обижу, родная.

* * *

Заслышав шаги Галины, Михаил напрягся. Хоть и знал, что их встреча неизбежна, но как будто так и не был к ней готов. Вот о чем сейчас говорить? О Даше? Но, судя по настрою дочери, ситуация только ухудшится. Казалось, вот уже сейчас он все узнает, они нашли общий язык, отогрелись друг возле друга, а тут – нате вам. Но нельзя показывать девочке свое недовольство. Наоборот, придется встать на сторону Галины. Ребенок должен одинаково уважать своих родителей. Иначе так и станет метаться от одного к другому, каждый раз ища для себя личную выгоду.

– Ну, здравствуй, Миша, – первой поприветствовала она его, едва появившись в проеме кухонной двери.

И Родин отметил про себя: если бы встретил ее на улице, не узнал бы. Нет, не то чтобы она постарела. Какой там! Наоборот. Похудела, постройнела, переделалась в блондинку. Все бы ничего, но вот эта жуткая боевая раскраска на лице! Так, пожалуй, и для сцены не гримируются, изображая женщин далеко не тяжелого поведения. Какие-то ярко-синие тени до бровей, на ресницах куски туши, щеки размалеваны чем-то неестественно розовым, а венец всему – алая жирная помада на скривившихся в иронической улыбке губах. Похоже, баба в серьезном поиске. Или именно для него так приукрасилась?

– Здравствуй, – коротко кивнул Михаил, слегка привстав с места.

– Ничего себе макияжик! Надеюсь, это ты так для папы? – вслух подтвердила догадку Михаила Даша.

– Ну, чем она тут тебя кормит? – задала она вопрос, игнорируя некорректность дочери, даже не взглянув в ее сторону. И водрузила на стол целлофановый пакет. – А я вот тут пирожные купила. Заварные. Как ты любишь, или чего посерьезнее? Может, котлет пожарить?

Галина говорила так, словно они и не были в разводе, а продолжали жить семейной жизнью. Во всяком случае, пыталась вести себя естественно. Лишь некоторая нервозность в движениях выдавала ее волнение.

– Нет, спасибо. Даша вполне достойно меня угостила.

Дочь с благодарностью взглянула на него, а затем обратилась к матери, состроив недовольную рожицу:

– Да нам и пирожных твоих не надо. Мы сыты. Правда, папа?

Михаил не ответил, замечая, что назревает предпосылка для дамских шпилек. Так и есть. Галина не осталась в долгу:

– А ты бы вообще помолчала. Лучше бы со стола убрала, – и стала сама складывать грязную посуду в раковину.

– Может, пойдем прогуляемся? – обратился он к дочери, вставая из-за стола и не оставляя ей тем самым шанса на отказ. – Погода вроде ничего. Только оденься потеплее, – и двинулся в коридор.

– Хорошая мысль, – изображая радость, пропела Даша и пошла вслед за отцом.

Галина вышла за ними и, скрестив на груди руки крендельком, молча наблюдала за тем, как они одеваются. Дарья ускорила темп. Оттого замок на ее светло-розовой куртке никак не хотел застегиваться. Мать подошла к ней с целью помочь. Но она оттолкнула ее руку:

– Отстань. Я – сама.

– Ну, вот посмотри на нее, – обратилась Галина к Михаилу. – И так постоянно. Совсем совесть потеряла.

– Кто бы говорил, – едва слышно буркнула девочка, справившись наконец с неподатливой молнией. – Пошли, папа.

– Вы когда вернетесь? – обратилась она к Родину, рассматривающему потолок. – Миша, я тебя спрашиваю.

Он не знал, что ответить, поскольку вообще сюда не собирался возвращаться. Вид размалеванной Галины его раздражал. Да и не в этом даже дело. Просто не хотелось никакого с ней общения. Даже насчет дочери. Сам как-нибудь разберется. На выручку пришла Даша:

– Нагуляемся и придем.

– Зачем тогда просила меня прийти пораньше? – прозвучали нескрываемые ноты возмущения в голосе Галины.

– Но ведь ты сначала отказалась. Не так ли? Поэтому наши планы изменились, – парировала дочь, подталкивая отца к двери.

На улице заминусило. Оттого прежде сырой асфальт покрылся наледью. Дарья поскользнулась сразу возле подъезда, но Михаил ловко подхватил ее под локоть, не дав упасть. Она ойкнула и засмеялась:

– Спасибо. Ты еще раз подарил мне жизнь.

– Пожалуйста. Только пользуйся ею теперь с умом.

– А чего же такого неумного я делала раньше? – спросила она, беря его под руку, как жениха. Так они еще ни разу не прогуливались. Михаилу было это забавно. Совсем девчонка выросла.

– Ну, судя по последним событиям твоего бытия, я делаю выводы, что в твоей головенке поселилось если не безумие, то уж точно дурь. Ты уж извини, если обижаю.

– Вот. Ты хотя бы извиняешься. А мать…

– Давай не будем ее критиковать. Но если тебе интересно мое мнение, скажу: ты разговариваешь с ней совершенно непозволительно. Так нельзя, – нахмурил брови Родин, напоминая себе самому нравоучительного старика-брюзгу. – Это первое.

– А второе? – довольно весело поинтересовалась Даша.

– Второе то, что ты куришь. Это тоже дурь с твоей стороны.

– Я же сказала, что пошутила, – пряча взгляд, сказала она и отпустила его руку, машинально засовывая свою в глубокий карман куртки.

– Ты это кому-нибудь другому вчехляй. Наверняка и сигареты у тебя с собой. Вот в этом кармане.

– А как ты догадался?! – изумленно посмотрела она на отца, встав напротив. – Ты что, экстрасенс?

– Угу, телепат. Вот и объясни мне теперь, как ты собираешься рожать, если куришь? Тебе что, совсем ребенка не жалко? – осторожно перешел к самой волнующей теме Михаил.

– Да нет никакого ребенка, папа. Успокойся уже.

– То есть? – Его брови поползли вверх.

– То есть я все это придумала, – пожала она плечиками и улыбнулась так, будто только что вспомнила смешной анекдот. – Ну, пойдем. Чего стоим? Холодно.

– Ты серьезно сейчас? – не двинулся с места Родин.

– Это несерьезно. Это был розыгрыш, – ничуть не смущаясь, пояснила Дарья.

– Ни хре… Ничего себе, розыгрыш?! А ты вообще-то в своем уме, доча? Я… Да ты… – чуть не потерял дар речи Михаил. Но одновременно ощутил неописуемое облегчение. Розыгрыш дочери несомненно удался. – Но зачем?! Зачем ты… – так и не договорил он и достал сигареты, нервно закуривая. Что же там творится? В голове-то подростков.

– Я хотела, чтобы ты приехал, – начала пояснять Дарья, снова беря его под руку и увлекая за собой вдоль парковой аллеи. – Я подумала: вот ты приедешь и я заставлю мать перед тобой извиниться. Ну, за все, что она сделала тебе. И чтобы она больше ничего не могла сказать о тебе плохого. Ты ведь когда прислал нам с Лешкой такую сумму, я поняла, что ты совсем не алкоголик. У алкашей ведь нет таких денег. Вот и решила…

– Значит, таким образом ты решила сделать папе приятное? То есть буквально осчастливить меня? – прервал он дочь, не скрывая возмущения. – Что ж, очень тронут твоим вниманием. И еще вопрос: а если бы никаких денег не было? Так бы никто из вас обо мне и не вспомнил? Хотя чего это я завелся? – произнес он последнюю фразу вслух, которую не собирался афишировать.

– Между прочим, папочка, я все время о тебе вспоминала. И никогда не хотела верить, что ты уж такой никчемный, – стала оправдываться Даша, ускоряя шаг. Опять отпустила его руку и встала с ним лицом к лицу. – А вот ты почему даже не позвонил ни разу? Почему?! Хотя… чего это я так завелась?

И они хором рассмеялись, глядя друг на друга такими одинаковыми глазами, ясно понимая, что оба хороши.

– Пошли в магазин, – предложил Михаил, беря дочь за ладошку, как в детстве.

– Зачем?

– Сапоги тебе купим теплые и модные. Ничего тут не поделаешь, все вы – женщины на подарки падки.

– Что есть, то есть, – энергично закивала девочка. – Что ж, я не против, пойдем.

В отделе обуви Михаил умиленно смотрел, как Даша топала ножкой в пол, изящно вертелась перед зеркалом и ходила по залу взад-вперед, примеривая то одну пару сапог, то другую. В итоге остановила свой выбор на той, что имела самый высокий каблук.

– Как тебе эти? – с серьезно-озабоченным лицом спросила она, подойдя ближе к пуфику, на котором он терпеливо сидел уже минут сорок. – Только вот стоят они…

– Ерунда. Нравится? Бери.

– Ой, папулечка! – завизжала она от радости и бросилась обниматься. – Какой ты у меня классный! А сапоги!

– Еще класснее. Ну, на кассу уже?

Когда они вышли из магазина, счастливая Даша вдруг резко посерьезнела:

– Ой, погоди. Я сейчас, – сунула она ему коробку с сапогами и снова кинулась к сенсорной стеклянной двери. Михаил даже опомниться не успел, как дочь исчезла за ней.

Посмотрев на наручные часы, подсчитал, что до отъезда осталось всего полтора часа. Позвонил Алексею. Тот не сразу ответил. Михаил уж было отчаялся дозвониться, но услышал, наконец, его шепот:

– Пап, ты чего? Я на лекции.

– Извини, сынок, – почему-то тоже понизив голос, как будто и сам сидел в аудитории, отозвался Родин, – просто мне скоро уезжать. Мы еще увидимся?

– Во сколько?

– В семнадцать часов.

– Я на вокзал успею. Там жди. – И сын разъединил связь.

Даша вышла минут через десять и с сияющим лицом подошла к отцу:

– Ну что, идем?

– А ты чего там забыла? – кивнул Михаил в сторону универсама.

– Да это… перчатки. Еле нашла.

– Разве они у тебя были? – засомневался он, хитро прищуриваясь.

– Ага. В кармане.

– Опять темнишь?

– Ой, папа, тебе бы следователем работать. Цены бы там тебе не было, – отмахнулась Даша, уходя вперед.

– Мне, между прочим, предлагали в угрозыске поработать, – усмехнулся он, припомнив майора Филатова, которому помог раскрыть дело об убийстве своего предшественника на базе «Заря», и двинулся вслед за дочерью.

– А ты чего? – обернулась она. – По-моему, это – прикольно быть следаком.

– Это кому как. Тем более что следователем меня бы вряд ли взяли. Для того нужно высшее образование. Кстати, а ты уже решила для себя, кем быть?

– Да. Я хочу стать дизайнером по интерьеру.

– Прикольно. Да, у тебя с детства к этому талант. Помню, какие ты квартиры для своих Барби устраивала. Молодец, дерзай. Вполне одобряю. Это как раз твое. В кафе заглянем? По пироженке не против?

– А пошли, – в очередной раз взяла его дочь под руку, и они ускорили темп.

Когда закончилось их чаепитие, Михаил внимательно посмотрел на Дашу и неожиданно для себя все-таки спросил о том, что его мучило последние три дня:

– Скажи мне, доча, а почему для придумки своего розыгрыша ты нарисовала портрет соблазнителя, как человека старше себя вдвое, да еще и женатого?

– А это чтобы страшнее было, – не моргнув глазом ответила она.

– Ага. Прекрасно. Тебе удалось нас напугать до бессонниц. Но это не значит, что тебе и впрямь нравится такой человек? – И Родин еще пристальнее посмотрел ей в глаза.

– Нет. Конечно, нет! Но…

– Что «но»?

– Ну… Ну, в общем, мне нравится один парень. Из параллельного класса, – нерешительно замямлила она, ковыряя ложечкой недоеденный кусочек шоколадного торта. – Только вот я ему… По-моему, он на меня никогда не западет.

– Да? А почему ты так решила? Он влюблен в другую? – окончательно успокоившись, задал вопрос Михаил, думая, что хоть советом сможет помочь дочери в ее «горе».

– Ну, не то чтобы влюблен. Кажется, он сейчас выбирает между мной и Светкой.

– А она симпатичная?

– Если быть объективным, то ничего, – по-взрослому рассудила Дарья, хмурясь. – А так я ее просто терпеть не могу.

– Ну, это понятно, – поднял он кверху глаза, разведя руками.

– Нет. Не из-за Вовы. Просто она очень вредная и хитрая. А вот ты мне скажи, – вдруг оживилась девочка, – как мужчина. Какие вам женщины нравятся? Неужели такие, как Светка?

– Не переживай, доча, такие нам не нравятся. Рано или поздно их хитрости мы начинаем понимать. Лучше, конечно, если рано. А вообще мужчинам нравятся неприставучие женщины. Именно в таких мы и влюбляемся. В нас ведь сидит инстинкт охотника. А кого ловить, если добыча сама в руки идет? Так, поиграть на время, как кошка с полудохлой мышью.

– М-да? – после осмысления сказанного промычала Даша, отодвигая от себя блюдце с окончательно размазанным по нему коричневым кремом. – А ты знаешь… Ты мне очень помог. Я теперь вообще на него внимания обращать не буду! Вот совсем! – почти выкрикнула она последние фразы, обратив на себя внимание немногочисленных посетителей кафе.

– Вот и правильно. Только не забывай хоть иногда поглядывать в сторону Вовы, кидая томные взгляды. Особенно в новых сапогах.

– Ага! Именно в них и не буду на него обращать внимания и иногда кидать томные взгляды, – как урок повторила она и звонко рассмеялась.

На перроне они были уже втроем. Алексей успел приехать на вокзал, как и обещал.

– Ну что, разобрались? – первым делом спросил он, подойдя к ним почти вплотную и понизив голос.

– Да, сынок. Все в поряде. Просто Дашенька… А что Дашенька? – с напускной строгостью посмотрел Михаил на дочь в ожидании ее собственного комментария.

– Дашенька вас всех разыграла, – наигранно вздохнула она и опустила глазки, шмыгнув носом для убедительности в том, что искренне об этом сожалеет.

– Нормально. Правда, для ненормальных. Ты че, с дубу рухнула, сестрица? – не скрывая возмущения, постучал себе ладонью по лбу Алексей. – Это что за приколы?

– Не кипятись, Лешка. Это она тебе потом объяснит. Если захочет. Главное, с головой у нее лучше, чем мы ожидали. Да, доча? Ты мой смышленыш! – И он, притянув Дашу к себе, откинул капюшон ее розовой курточки и чмокнул в макушку. Затем снова надел и легонько шлепнул подзатыльник.

– Пап, а у меня к тебе вопрос, – нисколько не обидевшись, заявила Даша.

– Как? Еще?

– Ну, ты мне только ответь, получается, что все это я затеяла зря? Неужели тебе не было бы приятно, если бы мать перед тобой извинилась?

– Мне было приятно, что вы обо мне вспомнили. Это самое главное, – серьезно ответил Родин. – Честно сказать, я даже боялся и мечтать об этом. А мать ни в чем винить не надо. Что случилось, то…

В этот момент раздался звонок на его телефоне. Как раз позвонила Галина, как будто почувствовала, что заговорили о ней.

– Слушаю, – ответил Михаил и поднял кверху палец, призывая детей не галдеть.

– Миша, это Галина. А вы где сейчас? – спросила она каким-то вкрадчивым голосом.

– На вокзале. Дети со мной. Оба, – лаконично пояснил он.

– А что вы там делаете? – все так же тихо и пытливо звучал ее тон.

– Я уезжаю. Они – провожают.

– Как?! Ты уже уезжаешь?! – буквально воскликнула она. – А как же… А вопрос с дочерью ты что, решил?! – теперь зазвучало категорично, даже со злостью.

– Да. Решил.

– И что?! – практически истерила Галина. – А почему со мной не поговорил?!

– Я поговорил с ней. Этого достаточно, – абсолютно не теряя самообладания, спокойно пояснил Михаил. Похоже, его интонация еще больше взорвала Галину.

– Ты что, издеваешься?! Да какое ты имел право без моего ведома… ты… ты был должен! обязан! посоветоваться сначала со мной! Что за самодеятельность ты развел?!

Родину захотелось немедленно захлопнуть крышку своего простенького мобильника, но нельзя было делать это при дочери, которой он наказал уважительно относиться к матери. Пришлось терпеть, отойдя немного в сторону, поскольку крики Галины резали ухо не только ему. Во всяком случае, Даша ехидно улыбалась, слегка кивая головой. Как бы давая понять отцу, что: «Я же тебе говорила!»

– Успокойся, Галочка, – назвал он ее как когда-то раньше, решив сменить тактику боя, – просто меня время поджимало. На работу надо. А с нашей дочерью все нормально. Она просто придумала такую историю.

Его почти извиняющийся тон повлиял на смену настроения бывшей жены:

– Да? Ну, слава богу. Но зачем ей это было нужно? – уже совершенно спокойно заговорила она. – Привлечь таким образом внимание к собственной персоне?

– Возможно, – коротко ответил Михаил, подумав о том, что цель Галины мало чем отличается от дочкиной. Привлечь внимание к собственной персоне. Разве что методы иные.

– Ясно, – задумчиво произнесла она. – Ну а ты-то как сам? Как погляжу, поднялся. Зарабатываешь неплохо.

– Галочка, ты извини, мне пора. Как-нибудь в другой раз поговорим, – весьма тактично ушел он от предлагаемой ею темы. – Пока. Береги здоровье. – И с удовольствием захлопнул телефон, вернувшись к детям.

До отправления поезда оставалось еще десять минут. Они еще поболтали о всякой ерунде, подшучивая и подкалывая друг друга. Было весело и легко. Но с болью в душе и нескрываемой грустью Родин вошел в вагон по прошествии этого короткого времени, расцеловав на прощание обоих своих отпрысков. Но тут вдруг Даша подскочила к вагону, не дав ему скрыться в тамбуре:

– Ой! Папа! Чуть не забыла! На, – и она протянула ему какую-то плоскую картонную коробочку.

– Что это? Надеюсь, не бомба замедленного действия?

– Потом посмотришь.

Поезд зашипел, дернулся, лязгнув своими сочленениями, проводница убрала лесенку, а Даша и Алексей все не хотели отходить на безопасное расстояние.

– Молодые люди, пять шагов назад! – скомандовала худенькая девушка в униформе.

– Как доедешь, обязательно позвони! – как заботливая мать крикнула на прощание Даша.

– Идите, идите, – махнул им рукой Родин, вторя проводнице и чувствуя, что горло сдавливает комок нервов, и скрылся в тамбуре.

* * *

Только когда непрошеный гость превратился в маленькую точку на пыльной дороге, Анна, всматриваясь ему вслед, осмелилась заговорить с до сих пор не сказавшей ни слова Лидией Васильевной:

– Ну, и как вам этот визит, тетушка?

– А что, собственно, этому простолюдину было угодно? – искренне не понимая, пожала она плечами. – Честно сказать, я в полном недоумении от такого беспардонного вторжения.

– Вся ваша беда, Лидия Васильевна, что вы совершенно не хотите интересоваться нынешней политикой, – укоризненно покачала головой Анна и, сняв шляпку, небрежно кинула ее на стол.

– Я и прошлой политикой не особо интересовалась. А уж что говорить про теперешние сумбурные времена? – вздохнула та, брезгливо отодвигая от себя чашку, из которой пил Самохваленко.

– Весьма напрасно вы так. А я вот очень внимательно слушаю папеньку. И, уж поверьте, знаю, какую опасность представляют люди из ВЧК. А наш гость как раз из этого ведомства. Я это сразу поняла.

– Каким же образом, позволь полюбопытствовать?

– Да хотя бы по кожаному головному убору. Да и по «нагану», который он прятал за ремнем под полой своего сюртука.

– Он был с оружием?! – воскликнула Лидия Васильевна, округлив глаза и прижимая ладонь к груди. – Но что ему нужно от нас? От совершенно нищих теперь людей? Они ведь уже все отобрали, что могли унести. И даже дом. И занимаются теперь там бог весть чем.

– Возможно, товарищу Аркадию так не кажется.

– Товарищу! – хмыкнула тетка.

– Да, Лидия Васильевна. И советую вам впредь именно так его и называть.

– Ты что, полагаешь, он снова придет? – испуганно посмотрела она на племянницу, удивляясь ее смекалке и дальновидности.

– Уверена. Не просто же так он к нам пожаловал. Только сегодня мне удалось сбить его с толку. Но завтра он непременно явится. Зато я выиграла время, чтобы обсудить его непрошеный визит с папенькой, – пояснила Анна, глядя перед собой, а потом, вдруг подавшись вперед и заглядывая тетке в глаза, спросила, понизив голос: – А вы знаете, что такое красный террор?

– Что? – также наклоняясь к Анне, шепотом спросила она.

– Вы желаете, чтобы я провела с вами серьезную беседу на политическую тему? – и Анна неожиданно рассмеялась, откинувшись на спинку плетеного кресла. Только смех этот не был радостным. В глазах девушки отражались страх и боль.

– Извольте, объясните, в чем дело, – немного обиженно попросила Лидия Васильевна, ощущая, что резко изменившееся настроение племянницы пугает ее.

– Хорошо. Только смею вас предупредить, что при этом вы забудете про хороший сон. Даже после прополки грядок.

Лидия Васильевна нервно дернула плечом, скривив губы, дескать, и не такое слыхивали. Это лишь раззадорило Анну, которая недолюбливала родственницу за ее недалекость ума и праздное отношение к жизни. Даже когда погиб на Русско-германской войне ее муж – брат папеньки, – та не особо сильно переживала, зная, что не останется без средств. И саму Лидию, и, разумеется, ее дочь Лизоньку взяли на полный пансион, несмотря на многочисленность собственной семьи. Это сейчас, когда папенька приставил ее к огороду, она хоть чем-то занялась. А всего-то менее года назад только и расхаживала по приемам. Даже книги ни одной не прочитала, в отличие от Анны, которой до всего было дело.

– Воля ваша, тетушка, – и Анна сделала строгое выражение лица, став похожей на учительницу младших классов. – ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия была основана в прошлом году в декабре. Ее председателем является некий Феликс Дзержинский. Человек без жалости и совести. В свою организацию он набрал не только вот таких, еще вполне нормальных людей, как наш сегодняшний гость, но и сущее отребье. Это и бывшие уголовники-убийцы, и насильники, и воры. Те, кому чужды все человеческие ценности. И такой выбор не случаен. Именно они и призваны бороться с такими, как мы. Но не просто бороться, а также грабить, резать и насиловать. И чтоб сердце не екнуло. Сам Ленин… Надеюсь, это имя вам известно? – спохватилась Анна, взирая на родственницу.

– Ну, разумеется, – кивнула та. – Это как раз главарь всей этой банды.

Анна усмехнулась над остроумием Лидии Васильевны и, кивнув в ответ, продолжила:

– Так вот, сам Владимир Ильич одобрил это, дав им неограниченные полномочия. Он даже запретил всяческую критику в адрес ВЧК, мотивируя это тем, что их работа протекает в особо тяжелых условиях. Вы представляете?

– Это у них-то тяжелые условия? – скривилась Лидия Васильевна. – А что в таком случае говорить про нас?

– Вот как раз к этому мы сейчас и подходим. Про нас, – сделала жест рукой Анна в сторону тетки, чтобы та не перебивала. – Мы – дворяне – есть классовый враг пролетариата. И совсем неважно, отдали мы им все или не все, неважно, что в наших семьях голодают дети и инвалиды, главное, мы – буржуи недорезанные.

– То есть ты хочешь сказать, что этот Аркашка приходил нас дорезать?! – всплеснула руками Лидия Васильевна, смехотворно удивляя Анну своей догадливостью. Но и то хорошо, что вообще заинтересовалась повествованием племянницы.

– Не думаю, что уж прямо так и резать. Хотя… в июне сего восемнадцатого года отменен запрет на расстрелы. Да, всего-то пару месяцев назад. И теперь чекисты могут расстрелять нас прямо на месте, тетушка.

– Как это? Без суда? Без следствия? Просто так расстрелять?! Вот тут, в собственном нашем доме? – изумилась она.

– Именно так, дорогая моя. А пятого июля, вот совсем уж недавно, имел место быть Всероссийский съезд Советов. Там-то вполне официально и одобрили предложение некоего товарища Свердлова о начале массового… заметьте, тетя, массового красного террора по отношению к врагам советской власти. А мы с вами кто? Как раз и есть эти враги. Вот наш земляк Аркадий и активизировался. Понимаете? Хорошо, если по собственному разумению. А если по указанию руководства из города?

– А есть ли разница? – все более вникая в слова Анны, со страхом в голосе спросила Лидия Васильевна.

– Ну, разумеется. Вы сами подумайте. Что, если он получил определенный приказ?

– Какой же?

– Да какой угодно. Расстрелять, сослать в Сибирь, еще раз раскулачить. Мало ли против нас найдется мер. Вот как говорит все тот же главарь банды, как вы метко изволили выразиться: «Главные враги социализма – богатые и жулики. И с ними надо расправляться без колебания и сентиментальничанья».

– А мы кто? Богатые или жулики? – без тени улыбки подметила Лидия Васильевна.

– Это уж не нам решать, поверьте.

– Но откуда? Откуда ты так хорошо обо всем осведомлена, Аннушка? Я, право, диву даюсь.

– А вы побольше Владимира Спиридоновича слушайте. А то вы вдруг совсем не вовремя стали интересоваться бульварными романчиками о любви. Вот вы там в своей светелке зачитываетесь до утра. Зря только керосин жжете. А мы тут на веранде разговариваем, спорим, решаем многое и насущное, – нравоучительно заговорила она, наливая себе в опустевшую чашку холодную заварку.

– А папенька ваш, Владимир Спиридонович, откуда все так знает?

– Вы сейчас со мной разговариваете, как тайный агент, тетя. Словно пытаетесь выведать ценные сведения для той же ВЧК, – усмехнулась Анна. – Просто он образованный и политически грамотный человек. И уж интересуется он всем этим не ради праздного любопытства. А дабы быть начеку и спастись вовремя, если, конечно, представится возможность. Вы думали, если у нас дом забрали и немного побрякушек, то мы для большевиков – честные труженики? Картошку вот тут сажаем, воду из колодца носим и сахар теперь у нас лишь по праздникам. Как бы не так, сударыня.

– Кстати, о сахаре, скоро ведь Наталья Алексеевна приедет. Надо бы сготовить что-нибудь, – подняла кверху пальчик Лидия Васильевна, и Анне стало понятно, что политическая тема ей надоела. – Так что съестного мы сегодня подадим твоим родителям?

– Что хотите, – безучастно произнесла Анна, так и не отпив налитого себе чаю, – Хоть бы и суп грибной.

– В который раз-то уж?

– Ах, оставьте тогда на свое усмотрение, – отмахнулась она и, сбежав со ступенек веранды, вернулась к картофельному полю. Пусть тетка сама попробует управиться с обедом.

Тем временем Аркадий Самохваленко уже довольно угостился мутным самогоном. Августовское солнце хоть и клонилось к закату, но было еще довольно жарким. И потому молодого чекиста здорово разморило. Обнимая за широкую спину Катерину, он периодически называл ее Анной. Та перестала его бесполезно поправлять и уже не обижалась. Только гоготала весело и подпевала с бабами частушки.

Через некоторое время совершенно пьяный Аркадий, грубо подвинув Катерину, перекинул ногу через длинную лавку и вылез из-за стола. Шатаясь, направился в хату. В сенях черпнул ковшом из ведра холодной колодезной воды. Жадно наглотался. Немного полегчало. Ввалился в горницу. Там мать доставала из печи только что запаренную репу. Он с детства ее терпеть не мог. Особенно запах. Додумалась же именно к его приезду это наварганить!

– Мамаш! Ты чаво?.. Зачем ты ее?.. – пробубнил Аркадий и рухнул на топчан, застеленный лоскутным одеялом.

– Вот и правильно. Ты бы поспал, сынок. Умаялся совсем. Все работаешь да работаешь. Совсем иссох уж, – закудахтала мать.

– Не-а… Ты вот чаво… Это, Катьку сюда позови, – промычал Аркадий в подушку, засыпая.

– Ишь ты, чаво удумал, охальник. Тебе тута, чай, не дом свиданок, – тихо возмутилась женщина, прислонив к печи ухват. – Вот я ща тя этим-то оглажу, взавместо Катерины. Ох, женился бы уж. Пора уж. А на што те ента потаскуха-то? Э-эх, – с надрывом вздохнула она и понесла во двор чугунок с репой, обернув его вокруг холщовым полотенцем.

Аркадий проснулся уже за полночь. Во рту пересохло так, что собственный язык напоминал наждачную бумагу. В темноте стал шарить по углам. Опрокинул ухват. Загрохотало. На печи проснулись оба родителя. Мать, кряхтя, слезла вниз, опираясь ногами на лавку.

– Аркашка, погодь. Я сейчас свечку зажгу. Не ходи ходуном. Вот покинул отчий дом, позабыл, что где.

– Да штой-то ты с им, как с младенцем? – подал голос и отец. – Чай, вырос ужо. Одно слово – большевик.

– Большевик, большевик. Только маненький. И всегда для меня маненьким останется, – заспорила мать.

– Мне б попить чаво, – хрипло выговорил он. – А бражка-то есть еще?

– Есть, сынок. Есть. Для тебя нарочно приберегла. Так бы все выдули, оглоеды. Только и гляди.

И, наконец, немного осветив свечой хату, она снова стала собирать на стол, шаркая по дощатому полу босыми ногами с потрескавшимися серо-желтыми пятками. Впервые в жизни Аркадий обратил на них внимание, думая о том, что и у всех сельских девок такие вот пятки. Не то что у Анны. Когда она болтала ножкой, щебеча о всякой ерунде, с нее слетела белая тряпочная туфелька. И он заметил, что и пятка у нее под стать этой туфельке. Светлая, ухоженная, не растоптанная. И снова ощутил немыслимый прилив желания. Захотелось прямо сейчас бежать к ней сломя голову.

Он потер виски. И впрямь голову сломал из-за этой барыньки. Отпил прямо из бидона бражки. Перед глазами снова все поплыло.

– Ты енто куда? – окликнула мать, видя, что он выходит за дверь. – Далече собрался?

– До ветру. Сейчас вернусь, – недовольно отозвался он, с трудом переступая через высокий порог.

* * *

Михаил расположился на своем месте, даже не оглядев попутчиков, и первым делом раскрыл коробочку, которую впопыхах вручила ему Даша. Там он обнаружил новый портсигар, обтянутый натуральной черной кожей. Ну и ну, дает дочь! Этот он уже не выбросит. И как теперь прикажете бросить курить? Похоже, все старания избавиться от вредной привычки – коту под хвост.

За окном опять, только теперь уже в обратном направлении, поплыл заунывный пейзаж. Последние дни осени так и не принесли снега. Поглазев немного на скудную природу, Михаил достал из кармана пачку «Астры», посыпая коленки табаком, переложил остатки в новый портсигар и вышел в тамбур. Закурив, стал вспоминать о встрече с детьми. Но вскоре мысли его сбились, и он снова стал думать о том таинственном люке на складе «Зоринки». Что же все-таки под этой так тщательно когда-то зацементированной ржавой крышкой? И чутье, которое его редко обманывало, подсказывало под ритмичный стук колес, что там не просто канализация. Что-то там скрыли от людских глаз. Иначе бы не стали замазывать.

Машинально опустил руку в карман джинсов, выудив оттуда изрядно потрепанное портмоне. Пересчитал деньги. После подарков детям осталось совсем немного. Пожалуй, до следующей зарплаты не дотянуть. Что ж, придется походить на товарную станцию. Могут понадобиться кое-какие инструменты или даже противогаз. Если, конечно, под люком окажется яма. Возможно, и лестница.

Сейчас Родин, можно сказать, мечтал. Мечтал, как человек любопытный, деятельный, с духом авантюризма и даже мальчишества. Не в его характере просто сидеть всю ночь на стуле перед кроссвордами. На рабочем месте, даже на таком, его всегда обуревала жажда деятельности. И если раньше, когда заведовал в военной части складом, он постоянно что-то пересчитывал, перекладывал и передвигал, то сейчас был рад тому, что судьба ему во второй раз подкинула нечто любопытное. И это нечто требует срочной разгадки! И тут даже интереснее, чем на той службе, где он давно все знал как свои пять пальцев. Да и командиров над ним практически нет. Разве что Чиков, что является директором ЧОПа. Но он далеко от Родина. В своем замечательном офисе занят своими важными делами. Так что поле для собственной инициативы у Михаила предостаточно. И по рукам никто не бьет. «А Дашка, похоже, стесняется того, что я простой охранник. Ну, ничего. Папка ей докажет, что кой на что еще способен».

Докурив сигарету, Михаил вернулся в плацкартный вагон и обнаружил, что на его откидном кресле сидит женщина лет тридцати и читает какой-то глянцевый журнал. Вполне симпатична. Рыжие вьющиеся волосы до плеч, чуть вздернутый носик, вполне стройна. Но это не давало ей права занимать чужое сиденье. Сгонять с места женщин, конечно, не в его правилах, но как быть, если места тут согласно купленным билетам, а путь длительностью в десяток томительных часов? Не найдя лучшего способа отвлечь рыжую от прочтения сомнительного рода литературы, Михаил встал напротив нее, насколько позволяло место в узком проходе, почти касаясь ее коленями. Тем не менее женщина отреагировала не сразу, и ему пришлось кашлянуть. Подействовало. Она подняла на него свои васильковые глаза с застывшим в них немым вопросом. Что вам, мол, сударь, угодно?

– Вам тут удобнее? – ответил он на ее вопросительный взгляд вопросом вслух.

– В смысле? – хлопнула она длинными ресницами.

– В смысле, на моем месте вам удобнее, чем на своем, – терпеливо пояснил он, продолжая касаться ее своими коленями, – В принципе, я не против, но тогда скажите, где ваше? Я и там могу расположиться.

– Почему это я… – не договорила она фразу и стала копаться в своей лакированной сумочке. – Так. Вот мой билет.

– Замечательно. И что в нем написано?

– Как это что? Вагон номер одиннадцать. Место тридцать второе, – протянула рыжеволосая ему билет, как контролеру.

– Охотно верю, – не стал он вглядываться в предлагаемое. – Но вы сидите на тридцать седьмом. На него же я могу вам предъявить свой билет.

– Ой, простите. Да. Значит, я перепутала, – улыбнулась женщина, поднимаясь. Родин посторонился, а та стала доставать из-под сиденья большую сумку. Он кинул короткий взгляд на ее округлый зад, обтянутый плотным красным трикотажем спортивных штанов, и, отвернувшись, буркнул:

– Да я вас не гоню. Я и правда могу пойти на ваше тридцать второе. К чему этот переезд с вещами?

– Нет уж. Сейчас контролер явится, будет проверять, потом, как обычно, скандал и буря в стакане воды. И на фига нам это надо?

– В общем-то вы правы. Но давайте я вам хоть сумку помогу донести.

– А ну это – пожалуйста. Тем более что тащить ее придется долго. Метра три-четыре.

– Потому и предлагаю помощь, – сказал он, беря из ее руки нетяжелую ношу и замечая, что дамочка уронила свой билет.

– Ну да. А если три-четыре километра, вы бы…

– Нет, конечно. Разве я похож на идиота, – не дал он ей договорить, поднимая с ковровой дорожки билет и протягивая своей рассеянной попутчице.

– Ой, спасибо, – благодарно улыбнулась та и последовала за ним.

– Ну, вот ваше гнездо под номером тридцать два, – все с тем же серьезным видом указал ей Михаил, откидывая сиденье и определяя под него сумку. – Желаю счастливого пути.

– Вам также, – с улыбкой кивнула она.

Вернувшись к себе, Михаил обнаружил забытый ею глянцевый журнал, который она, суетясь, бросила на столик. Без тени смущения он принялся его листать. Там было что-то из жизни звезд кино и эстрады. Сущая ерунда. Даже реклама косметических средств его заинтересовала больше. С другой стороны, заняться вообще нечем. И он стал вчитываться в химический состав крема для рук. Но через некоторое время перед ним снова возникла рыжеволосая женщина в красном спортивном трико:

– Ага. Ясно. Ну и как? Интересно?

– А что делать? – продолжая смотреть в журнал, спросил Родин.

– Ну… ладно, – смутилась она от такой наглости и ушла.

Ему стало немного неловко. Поймал себя на мысли, что, кажется, в какой-то степени заинтересовался этой женщиной, потому и ведет себя как ребенок. Давно дал себе слово никем всерьез не увлекаться. Ни к чему хорошему это ни разу не привело. Во всяком случае, в его собственной практике. Потому и не обращал внимания на женский пол. Сам. Это они на него обращали внимание. А он выбирал: надо, не надо. А тут вдруг зацепило. Даже захотелось самому проявить инициативу. И это ему не очень понравилось.

Еще немного покрутив журнал, Михаил достал свой новый портсигар и снова отправился курить в тамбур. Там теперь стало достаточно холодно. Гуляющий в щелях ветер вымел оттуда все тепло, скопившееся до начала пути, и Родин, жалея, что не прихватил с собой куртку, стал делать частые затяжки, чтобы поскорее вернуться назад. Кинув окурок в жестяную банку, служившую тут пепельницей, двинулся к двери. Но в этот момент она с грохотом распахнулась и в тамбур вошла она – рыжеволосая женщина. Ступив на шатающийся железный пол, она чуть не упала, если бы Михаил не успел ее подхватить. Пачка сигарет, которую та держала в руке, отлетела в сторону, а зажигалка провалилась между сцепкой на шпалы, что мелькали под их ногами, сливаясь в бурое пятно. Ее извинительное «ой» потонуло в железном грохоте.

Убедившись, что женщина уже держится за металлический поручень, Родин поднял ее сигареты и протянул ей.

– Тут холодно. Вам принести куртку? – почти крикнул он, удивляясь тому, что сейчас предложил.

– Спасибо. Не надо, – крикнула она в ответ, для убедительности отрицательно покачав головой. – Лучше дайте вашу зажигалку.

Михаил дал ей прикурить и решил, что ему стоит взяться за вторую сигарету, составив тем самым рыжеволосой даме компанию. Достал из кармана свой черный портсигар. Та сразу отреагировала заинтересованным взглядом на этот предмет, как Эллочка из «12 стульев» на чайное ситечко, заблестевшее в руках Бендера.

– Надо же, первый раз живьем вижу мужчину с портсигаром! – повысив голос, снова покачала она кудрявой головой. – Да еще и с сигаретами без фильтра. Оригинально.

– Просто удобно. Они не мнутся, как в пачке, – немного смущаясь, словно его обвинили в пристрастии к гламуру, пояснил Родин и снова закурил.

– Ясно. А вы куда едете? – скорее не из любопытства, а чтобы поддержать завязавшуюся беседу, спросила она.

– До конца.

– Да? Я тоже. А вы там живете или по делам?

– Живу. А вы? – тоже пока ради праздного разговора задал вопрос Родин, стараясь не дымить едкой «Астрой» в сторону своей попутчицы.

– И я. На Дзержинской.

– Мм, самый центр города. А я на Степана Разина. Глушь по сравнению с вашим домом.

– Зато получается, что мы оба живем на улицах, которые названы в честь настоящих головорезов. Разин – просто бандит. А про Дзержинского и говорить нечего, – подметила она и засмеялась. – Меня просто поражает, что мы до сих пор живем под несуществующей властью.

Но Михаила поразило другое: эта особа разговаривает не так, как все женщины, которых он знал до нее. К тому же не кокетничает, не жеманничает, не строит глазки. Интересно, кто она? Чем занимается? Он почувствовал, что все более увлекается ее личностью. А та между тем продолжала:

– Конечно, появилась тенденция переименовывать улицы, площади и даже города. Только вот в нашем захолустье это идет как-то туговато. Единственный проспект Ленина переименовали в Московскую. Вот только при этом потерялся статус проспекта и стала просто улица. Хоть и в честь столицы.

– Вы болеете душой за наш город, Светлана. Это похвально. А кто вы по профессии, если не секрет?

– А… А вы сотрудник ФСБ? – вздернула она от удивления брови. – Откуда вы знаете мое имя? Я, кажется, вам не представлялась.

– Но вы, кажется, роняли не только сигареты, но и свой билет, который я поднял с пола.

Она смотрела на него молча несколько секунд, соображая, в чем дело, но довольно быстро до нее дошло:

– Ах, так в нем вы и прочитали! Честно сказать, ни за что не догадалась бы без подсказки. Да, впредь надо быть внимательнее. Ой, знаете, у меня вообще с этим всю жизнь проблема. Вечно все роняю, теряю, забываю. Но это свойственно творческим натурам. Вы спросили о моей профессии. Так вот, я – журналист. Хотя совсем не к такой карьере стремилась. Но так уж сложилось. А вы-то кто – такой внимательный?

– Охранник, – нисколько не стыдясь, ответил Михаил. – Но тоже, как вы, не о таком мечтал. Зато теперь вполне этим доволен.

– Охранник, – повторила Светлана, оглядывая его так, словно впервые увидала. – А вам это подходит. Честное слово. Вы какой-то надежный. И все подмечаете. И на помощь вот успели. Не поддержи вы меня вовремя, я бы точно тут нос расквасила.

В ее словах не было ни лести, ни притворного восхищения, ни лишних заискивающих улыбочек. Она просто констатировала факты, тем самым все сильнее западая в душу Михаила. Очень своеобразная женская особь. Без изюминки, но с харизмой.

– И о чем вы пишете? О жизни местных знаменитостей? – спросил наугад он, вспомнив о журнале, который так нагло у нее позаимствовал. Стало быть, не из женского любопытства она его читала. Скорее из-за профессиональной необходимости.

– И о них, и просто об интересных событиях, которых у нас крайне мало. Вернее, событий-то достаточно, только они все больше негативные. Я не пишу о пожарах, кражах, убийствах и ДТП. Принципиально. Я люблю нести людям радость. А куда тут сигарету выбросить?

– Давайте, – принял Михаил из ее тонких пальцев окурок и бросил в жестянку, что была за его спиной. Туда же и свой.

Оставаться в холодном тамбуре не было смысла, тем более разговаривать тут тоже неудобно. Грохот и лязг мешают. Но продолжить общение, кажется, охота обоим. И как быть дальше? Они ведь не в одном купе, а на разных плацкартных местах. Но тут на помощь пришла Светлана:

– А вы хотите чаю? У меня есть пирожки, – запросто предложила она. – Только вот проблема в том, что я не донесу до столика стаканы с кипятком. Возьмете на себя это жуткое дело?

– Пойдемте, – уклонился от ответа Михаил, открывая перед ней дверь.

В вагоне было по-домашнему тепло, даже жарко. Они проследовали до места Родина. Там, напротив уже сидел какой-то молодой длинноволосый парень с серьгой в ухе и, что совсем не странно, читал все тот же глянцевый журнал, оставленный на откидном столике. Светлана же уверенно продвигалась вперед, не обратив на то никакого внимания. Михаил же на минуту тормознул возле своего попутчика:

– Слушай, мужик, давай так: ты дочитываешь журнальчик на тридцать втором месте, а мы тут пока с девушкой чай попьем. По-моему, обмен равноценный. Идет?

Не ответив, парнишка стал подниматься с сиденья, выразив тем самым согласие.

– Не-не, ты погоди пока. Может, у меня еще не срастется. Но за понимание спасибо, – осадил он его ладонью по худенькому плечу. – Я сейчас. – И он пошел за Светланой, продолжая удивляться самому себе. Зачем он это делает? Просто ребячество какое-то.

Но через пару минут они со Светланой уже пили горячий чай с предложенными ею сладкими пирожками, что напекла ей в дорогу заботливая бабушка, которую она навестила, и болтали обо всем и ни о чем. О тех же своих бабушках, о природе, о работе. Пару раз выходили курить. Перешли на «ты». И к девяти вечера, расходясь по своим местам, им обоим казалось, что они знают друг друга чуть ли не полжизни. Михаил заснул не сразу. Он думал о Светлане. О женщине, которая за долгое до этого время его вполне зацепила. И все никак не мог решить, стоит ли продолжить с ней знакомство? И если да, то каким образом? Он уже отвык предлагать что-то сам, поскольку другие делали это за него, не заставляя утруждаться. Банально спросить номер телефона? Дать свой? Проводить до дома? А может быть, она вообще замужем? Он ведь постеснялся поинтересоваться на этот счет.

Около пяти утра он услышал движение и открыл глаза. То пассажиры уже готовились к высадке. Близилась конечная станция. Длинноволосый парень уже двинулся к выходу, закинув за спину свой небольшой рюкзачок. Родин подивился тому, что сон его был таким нечутким. Наверное, заснул поздно, слишком много думая о Светлане. Кстати, надо глянуть, она-то не спит? Через десять минут на выход.

Оказалось, что она уже вполне собрана. Даже умыться успела, судя по полотенцу, свисающему с ее плеча.

– Доброе утро, – поприветствовал ее Михаил и тут же пожалел, что заглянул к ней, как дурак. Зачем?

– Привет, – слегка улыбнулась она и стала зашнуровывать свои ботиночки, подбитые мехом.

– Это я так, проверить, – буркнул Родин, почувствовав свою полную тут ненужность, и вернулся к себе.

Времени на утренний туалет уже не было. Тем более его наверняка закрыли. За окном мелькали кирпичные высотки города. «Ну вот, – подумал он про себя, – появилась женщина, появились и мелкие проблемы. А что дальше будет? Все вполне известно. Да ну это все к дьяволу!» Но рассуждая таким образом, он сейчас напоминал себе лису из басни Крылова «Лисица и виноград». Не могу достать, значит, он плохой и мне не нужен. А достать-то очень охота. Или не очень? Снова в голову полезли ночные мысли. И, разозлившись на себя самого, он, надев куртку, вышел в тамбур курить.

Состав подходил к станции, замедляя ход. А он все решал, стоит ли проститься со Светланой или лучше и без этого просто сойти и поехать домой, не заморачиваясь. В тамбур вышла проводница, готовая открыть дверь, ведущую на перрон.

– Фу, как накурили вы тут. Надо бы и в поездах это запретить.

Возможно, ее ворчание и подстегнуло Михаила вернуться в вагон. Ступая по ковровой дорожке к тридцать второму месту, он уже наталкивался на тех, кто потянулся к выходу. Светланы среди них пока не было. Он заглянул в ее отсек. Она внимательно изучала содержимое своей дорожной сумки, выкладывая его на столик. Вид ее был озабоченным.

– Ты что-то потеряла? – спросил Михаил, чтобы привлечь ее внимание.

– Да… Кажется… – не отрывая взгляда от своих шмоток, задумчиво протянула она. – По-моему, у меня украли фотоаппарат. Или… или я забыла его у бабушки?

– Так украли или забыла? – слегка напрягся Родин. – Ну, вспоминай быстрее!

В этот момент, дернувшись, поезд остановился. Светлана наконец обратила свой взор на Михаила:

– Украли, – шепнула она. – Блин, он стоит, как чугунный мост.

Не сказав ни слова, Родин бросился к выходу, расталкивая очередь. Вслед ему прозвучал ропот недовольства. Выскочил на перрон, крутя головой в разные стороны. Вот он – патлатый парень. Добрый его попутчик, любезно уступивший на время их чаепития свое место. Кроме него – некому. Пока сидел на месте Светланы, имел прекрасную возможность покопаться в ее сумке. И ведь не побоялся, гаденыш, что пропажа может обнаружиться еще до высадки из вагона. Буквально в три прыжка он догнал быстро удаляющуюся худосочную фигурку с вихлявой походкой и схватил за рюкзачок, резко развернув на себя. От неожиданности парень охнул и, часто моргая, уставился на Михаила.

– Вот что, голубок, ты сейчас быстренько отдашь чужое, и я не стану сдавать тебя в полицию, учитывая твои прошлые заслуги передо мной. О’кей? – сказал он тихо, тоном, не терпящим возражений.

– Да я… – пролепетал парень, но Родин не дал ему договорить:

– Ты, ты. Быстрее. А то передумаю.

Патлатый потупил взгляд, скинул с себя рюкзачок и, расстегнув молнию, достал оттуда черный кофр.

Михаил молча принял его, открыл, убедился, что аппарат на месте, и, не сказав ни слова, отвесил парню хороший подзатыльник. Тот снова охнул, схватившись за голову. А Родин вальяжным шагом направился обратно к вагону. Светлана уже спешила навстречу.

– Это что, он?! – немного задыхаясь, спросила она, видимо, пронаблюдав за разыгравшейся сценой. – Вот подонок! А почему ты его отпустил? Надо было полицию вызвать.

– И что? Мы бы потеряли полдня, – отмахнулся Михаил, чувствуя, если сейчас же не посетит туалет, случится конфуз. – Ладно, забери свою аппаратуру, я пошел.

– Спасибо, Миша. Огромное человеческое спасибо. Я без нее как без рук. Это мой хлеб. Я теперь твоя должница. Сейчас, – и она открыла свою лакированную сумочку. – Вот моя визитка. Там телефон. Ты позвони, если захочешь. Я проставлюсь.

– Я не пью, – лаконично ответил Родин, но визитку взял.

– Тогда приходи на чай.

– Если только с такими же пирожками.

– Заметано. Спрошу у бабушки рецепт. Сама-то я не особый кулинар, – жалобно улыбнулась Светлана.

– Договорились, – поднял вверх ладонь Михаил и, сунув ее визитку в карман, поспешил в здание вокзала. Чертовы физиологические потребности!

* * *

К четырем утра, когда стало выплывать из-за горизонта солнце, запели петухи. Самохваленко заворочался на лавке, откинул с себя лоскутное одеяло и пощупал голову. Не болит. Ночная бражка хорошо подлечила. Бодро соскочив на дощатый пол, пошел к умывальнику. Надо бы побриться, решил он, разглядывая свое лицо в осколке зеркала. И его мысли вновь вернулись к Анне. Теперь она не давала ему покоя. И снова он не знал, как поступить с этим семейством. Есть приказ товарища Тупина, и есть она – Анька. И одно другому мешает, думал он, шкрябая двухдневную щетину опасной, но туповатой отцовской бритвой.

– Ты бы подточил ее, – крякнул тот, слезая с печи. – Вона ремень висит. Знаешь, поди.

Аркадий не стал возражать. И правда, чего торопиться? Барыньки наверняка еще спят. Не в их правилах с петухами да курами вставать. И, ловко натачивая бритву, стал представлять себе, как Анна потягивается в своей мягкой постельке, путаясь в кружевах белой сорочки. Вот так кружева с ним приключились. Не ждал, не гадал. И ведь не расскажешь никому. Даже родным. А чужие и подавно сочтут предателем и контрреволюционером. Тем более товарищ Тупин. И что же такого придумать, чтоб всем угодить? И Аньку не обидеть, и для начальства добросовестным остаться. Трудная задача.

Мать принесла из курятника свежих яиц, разжарила на топленом масле яичницу с салом и густо приправила ее зеленью. В городе такого не поешь. Там все больше столовка с макаронами да сомнительного происхождения котлеты. Хлеба в них больше, чем в самих макаронах. А что поделаешь? Голодуха прет. Все по карточкам. Это ему – Аркадию еще неплохо живется. Феликс Эдмундович заботится о своих чекистах.

Вскоре проснулась и Глафира. Потирая глаза, опустила босые ноги со своей кровати. Только сестре в доме такая привилегия – на перине спать. Откинула назад растрепавшуюся косу:

– Чаво за грохот такой с утра пораньше?

– Поглянь, прынцесса наша пробудилась, – недовольно покосился в ее сторону Аркадий, отхлебывая чай из душицы. – Ты когда работать станешь, корова? Все бока себе отлежала.

Журил он ее, конечно, по-братски. Знал, что много чего на ней тут в хозяйстве. И огород, и курятник, и запасы на зиму. Но деньги семье тоже нужны. Давно он хотел ее на ту же текстильную фабрику пристроить. А была бы поученее, так и в секретариат Губчека можно было бы податься.

– Ладно уж, сынок, ты енто… Глашка и тут нам сгодится, – осторожно пробормотала мать, выкладывая на стол чудом уцелевший крендель с маком и сахаром, что он привез из города.

Посидели. Поспорили по-семейному. Аркадий даже спросил у отца, откуда, мол, Сутуловы могут знать его имя?

– Так я ж им стол на заказ справил. А в следующий год еще и лавки с резными спинками. Они у них в саду, поди, так и стоять. Енто надо ж, запомнили! – довольно крякнул тот.

– А хозяина самого как зовут? Владимир… Отечество-то как? – как бы невзначай поинтересовался Самохваленко.

– А, так енто… Спиридонович они. Ага, Владимир Спиридонович. Недурной мужик. Заплатил хорошо. Хорошо, – закивал отец, готовя самокрутку.

– Ну-кась, стой! – вдруг вскрикнул Аркадий и, чуть не рассыпав на пол табак, вырвал из рук отца клочок газеты. – Ты чаво ж делашь, батя?! Тут же фотография самого Ленина! Вождя нашего! Да ты…

– А шо мине с ей делать-то? Нешто на стенку вешать? – возмутился тот.

– Ты знаешь, батя, тебя за такие дела самого к стенке могут приставить, – понизив голос, произнес сын, сворачивая вчетверо газетный обрывок и пряча себе в карман. – Так что гляди!

Мать учащенно перекрестилась.

– Еще один несознательный элемент! – кивнул в ее сторону Аркадий. – Да вы хоть знаете, кто ваш сын?! Эх, мамаша, подведете вы меня под монастырь с вашими антиреволюционными взглядами. Бога нет, запомни. Как выразился Владимир Ильич? «Религия – опиум для народа»! Во.

– Как скажешь, сынок. Как скажешь, – забормотала мать и снова перекрестилась.

Глафира хихикнула в кулачок и принялась мыть посуду в жестяном тазу. А Самохваленко, обреченно резанув воздух ладонью, натянул на себя кепку, сунул за ремень «наган» и снова отправился к Сутуловым.

Когда подходил к их усадьбе, заметил, что из калитки выходит Анна с каким-то долговязым парнем под руку, рядом девчонка лет двенадцати. У всех плетеные корзинки. Похоже, опять за грибами навострились. Долговязый, никак, братец ее Сергей, что любитель по лесу шастать, а малая – дочь Лидии Васильевны – Лизавета, – рассудил Самохваленко, приближаясь.

Заметив его, процессия остановилась. Анна что-то шепнула на ухо брату. Тот пристально посмотрел в сторону Аркадия, подхватил под руку теперь уже Елизавету, и они, отделившись от Анны, пошли вперед, не оглядываясь. Анна же так и осталась стоять у калитки. Даже приветственно помахала Аркадию. Он чуть было не махнул в ответ, но сдержался, прибавив шаг.

– Доброе утро, Анна Владимировна, – сдержанно поздоровался он, подойдя ближе.

– Здравствуйте, Аркадий Валерианович, – улыбнулась она, теребя ручку большой корзины.

– А вы, никак, опять по грибы? Нешто вы их так любите? – едва сдерживая ответную улыбку, спросил Самохваленко.

– Я? Нисколько. Только что же поделаешь? Впереди зима. Голодно станет. А у нас ведь, сами знаете, шесть ртов здесь. Да еще и Егор в городе. Его тоже подкармливать надо. Не хотите ли присоединиться к нашей компании? – предложила она так, словно они были давними приятелями.

– Что ж, можно, – удивляясь самому себе, согласился Аркадий и, сдвинув на лоб слегка изломанный козырек кожаной кепки, заложил руки за спину и двинулся вперед.

Некоторое время они шли молча по извилистой тропинке, ведущей к лесу. Впереди маячили фигурки долговязого с малолеткой.

– А это ваш братец Сергей? – первым нарушил тишину Самохваленко. – А девчонка – двоюродная ваша сестрица?

– Вы абсолютно правы. Ну, просто настоящий чекист, – похвалила его Анна. – Может, пойдем помедленнее? Что-то я запыхалась.

Аркадий укоротил шаг, но про себя подумал, что Анна лукавит. Дыхание ее было тихим и ровным. Кажется, она просто хочет, чтобы дистанция между ними и ее родственниками увеличилась. Но зачем? Боится за них? Или хочет остаться с ним наедине? Хитрая барынька. С ней надо ушко востро держать.

Когда Сергей и Лиза скрылись за деревьями, Аркадию показалось, что Анна облегченно вздохнула. Даже повеселела, начав щебетать о сегодняшней погоде.

– А я, честно говоря, думал, что вы еще спите все, – поддерживая беседу, включился Аркадий. – Это мы – крестьяне – рано привыкли вставать. Хозяйством заниматься. У кого куры, у кого покрупнее кто, огороды опять же. На это много времени надо. И чтоб все засветло.

– Так и мы теперь землепашцы! – воскликнула девушка. – Между прочим, тоже хотим кое-какой скотиной обзавестись. Для начала хотя бы вот курочками. А ваши родители держат курятник?

Теперь пошла болтовня про живность, о том, как ее содержать, чем кормить. Между тем они уже все дальше углублялись в лес, и Аркадий постоянно думал о том, как же ему сменить тему разговора и приступить к главному.

Анна присела возле березы, заметив пару светлых крупных грибов.

– Ой, поглядите, какая прелесть! Просто братики-крепыши! – буквально взвизгнула она. – Это ведь подберезовики? Да?

И тут терпение Самохваленко лопнуло. Только не разговор он свой начал, а, присев возле Анны, схватил ее за плечи и потянул на себя. Потеряв равновесие, они оба упали в траву. Анна охнула. Глаза ее наполнились ужасом. Но Аркадий, уже не в силах совладать с собой, впился в ее раскрытый рот жадным поцелуем. Потом отпрянул, осознав постыдность своих действий, нашел в траве слетевшую кепку и тут же напялил на голову. Так и остался сидеть, обхватив ее руками. Анна поднялась и молча стала отряхивать платье от приставших к нему тонких сухих веточек. Затем подобрала пустую корзину и, так и не тронув найденные грибы, молча пошла вперед. Аркадий тоскливо посмотрел ей вслед. Уж лучше бы накричала на него. Или по харе залепила. А так… Так еще хуже. Встал. Тоже слегка отряхнулся и понурив голову пошел за ней, ругая про себя свое нетерпение. Не должен чекист так себя вести! Надо было либо закончить начатое, либо делать то, что приказано. Кисель он! Как есть кисель. И ничего лучше не придумал, как, поравнявшись с ней, извиниться за свое поведение.

Анна все так же молча выслушала его, а потом, словно ничего и не случилось, беззаботно спросила:

– А вы надолго сюда приехали, Аркадий?

– Завтра уж уеду, – ответил он, опустив взгляд и продолжая идти за ней, словно телок на веревке. Но отметил, что она уже не назвала его по отчеству. А просто – Аркадий. Что это? Показывает, что больше не имеет к нему уважения? А было ли оно до того? Или они после случившегося стали друг другу ближе? Но возможно ль такое? Опять она лукавит?

– А с какой целью были? Родных навестить? – задала она вопрос по существу. Вот теперь наконец Аркадию и следует рассказать ей о своей миссии. Самое время.

* * *

Оказавшись наконец дома, Михаил первым делом, как и обещал, позвонил Даше, не подумав о том, что всего лишь шесть утра.

– Алло, – прозвучал ее сонный голосок. – Кто это?

– Это папа. Извини, ребенок, как-то не въехал, что ты должна еще спать. Я на месте, так что досматривай сон дальше. Пока.

– Ага, – прогнусавила она, – звони, не пропадай.

Принимая душ, Михаил уже в который раз недовольно оглядывал это отвратительное помещение с отвалившейся кафельной плиткой, протечным потолком и ржавой сантехникой. Вот если Даша и Алексей все-таки приедут к нему в гости, как посмотрят на все это? Просто стыдоба. На хороший ремонт, конечно, денег надо много. Но со следующей зарплаты непременно нужно потратиться хоть на новую сантехнику.

После смерти его соседа по этой коммуналке прошло достаточно времени. Но пока никто из родственников, заявивших бы права на это захудалое жилище, не объявился. Хозяин опустевшей комнаты был законченный алкаш, впрочем, как и в недавнем времени сам Родин. Но все-таки имел дочь. Где она, одному богу известно. Поначалу Михаил хотел кинуться на ее поиски, но потом решил, что если той что-то надо, объявится сама. Но жить в такой помойке, которая тут царила, он не хотел. Даже несмотря на то, что квартирный вопрос так и оставался в подвешенном состоянии, он все же собирался навести тут порядок. Особенно после того, как вчера наладил отношения с детьми. Так что на повестке ближайших дней теперь висели добавочные вопросы, остающиеся открытыми. В их число вошел и тот, где он сам себя спрашивал: стоит ли продолжить знакомство с местной журналисткой Светланой? Что тоже требовало некоторых материальных затрат. Завтра она угостит его пирожками, а в следующий раз будет уже его очередь. И пирожками тут не ограничишься.

Наскоро позавтракав, он решил, что нечего просто так отлеживаться у телевизора. Гораздо полезнее снова отправиться на товарную станцию и подзаработать там лишнюю тысчонку-другую. Хотя какие же они лишние?

Вечером, вернувшись после разгрузки турецких томатов, он снова принял душ, созерцая стены, поеденные грибком, поужинал покупными пельменями со сметаной и уже заслуженно рухнул перед телевизором, что был в комнате покойного соседа. Да так и уснул под мелькающие кадры и монотонное вещание диктора о последних происшествиях в стране и мире, ничем, как всегда, не радующих.

На следующее утро Родин снова отправился на товарку. И, изрядно попотев при перегрузке мешков сахара с вагона в грузовик, вернулся домой, чтобы помыться, поесть, переодеться в другую рабочую спецовку и отправиться на «Зоринку» – на свою основную ночную работу.

Родин трясся на заднем сиденье маршрутного автобуса, думая лишь об одном. Люк! Только он сейчас будоражил его воображение. Михаил уже представлял, как его вскроет, но не совсем представлял, чего же под ним увидит. Но тем и интереснее ожидание.

Пройдя по огромной территории базы, напоминающей если не городок, то поселок, до вверенного ему склада, Михаил столкнулся с грузчиком Степаном. Тот уже спешил домой. Они обменялись коротким рукопожатием.

– Как съездил? – спросил Степан, разумеется, не зная о цели его визита. Спросил просто так. Не из любопытства. А так положено между знакомыми или сослуживцами.

– Нормально, – как и положено, кинул через плечо Михаил, переступая порог открытой калитки ворот, ведущих на склад.

Кладовщица Елена Алексеевна – полная и всегда оптимистично настроенная женщина – тоже собиралась на выход, запирая на ключ свою бендешку.

– Добрый вечер, Елена Алексеевна.

– А, привет Миша-Титан! – хохотнула она. – Как съездил?

– Нормально.

– Вот и хорошо. Ладно, кто на работу, а кто и с нее. Я пошла. Спокойной тебе ночи.

– А вам спокойной дороги.

Заперев за кладовщицей калитку изнутри на прочный засов, Родин, действуя по инструкции, отключил дополнительный свет, что требовался в этом помещении для рабочего дня. Под высоким потолком по всей трехсотметровой длине склада осталось гореть только несколько шестидесятивольтных лампочек, висевших на длинных шнурах. Отчего склад всегда становился похожим на бесконечный тоннель, заставленный по краям всевозможными коробками и ящиками и ведущий в неизвестность полумрака. Затем подошел к своему столу, на который с верхней балки неизменно была направлена видеокамера, зажег лампу с зеленым абажурчиком, кинул на стол портсигар, повесил на спинку стула пакет с термосом и бутербродами и тут же направился в глубь зала. Туда, где в последний раз и обнаружил ту таинственную железную крышку в полу, не дававшую ему покоя уже три дня.

После того случая с титаном, хозяин провел тут полную ревизию. Ненужное просто сдал в металлолом, кое-что из сохранившегося сдал куда-то оптом и тем самым здорово расчистил склад. Михаил порадовался тому, что партия ломов осталась нетронутой. Один из них ему сейчас пригодится. Подхватив его, двинулся дальше. Ну, вот и заветное местечко. Подойдя ближе, прислонил лом к ящикам с гвоздями-сотками, включил карманный фонарик. Добавляя освещения, направил луч на нужный участок. Все осталось по-прежнему. Никто без него тут не ковырялся. Вот он – край проржавленного листа, который кто-то когда-то зацементировал, пытаясь скрыть от чужого глаза. Приладив фонарик на один из тех же ящиков так, чтобы свет был направлен куда надо, Родин взялся за лом и, не боясь кого-то потревожить, стал усердно, словно дворник, что колет лед, откалывать цемент. Нельзя сказать, что давалось это легко. И лом тяжелый, и слой цемента оказался толще, чем он ожидал. Да и прочнее, в отличие от современной «замазки», состоящей в основном из песка. К тому же довольно было потрачено сил на товарке. И тем не менее он упорно продолжал свое дело. Выдохся тогда, когда очистил приличную площадь. Около квадратного метра. Вот только посетила мысль: а какого вообще размера может быть эта железная крышка? Может, и в пять квадратов? Или того больше? Причем пока не видно ни ее начала, ни конца. А не станется ли так, что это просто на бетонном полу лежит металлический лист и не является никаким прикрытием никакого лаза или люка? Вдруг когда-то он служил какой-нибудь площадкой для чего-либо? А позже его зачем-то зацементировали. Например, чтобы не препятствовал возить по полу те же ящики с гвоздями, зацепив их крюком, каким и по сей день пользуются грузчики. Да тот же Степан.

Так рассуждал Родин, сидя за своим столом и попивая чай из термоса. Он был несколько огорчен тем, что пришло сейчас в голову. Попытался начать думать в другом направлении – более оптимистичном – и, незаметно для себя самого, задремал, откинувшись на высокую спинку древнего деревянного стула, поскрипывающего при каждом движении своего седока.

Проснулся в том же положении оттого, что заныла область копчика. Отсидел. Потянулся, подался вперед, взглянул на часы. Было без четверти семь.

– Черт, – выругался он вслух.

Теперь уже не поработаешь ломом. Через час заявятся грузцы и Елена Алексеевна. Надо бы прибрать там все, чтоб ничего не заметили. Только на это времени и хватит. Взяв пару оцинкованных ведер, что также являлись ценностью склада, и пару брезентовых руковиц, Михаил отправился на уборку засоренной им территории. Сложив в ведра куски колотого цемента, он спрятал их за ящиками с гвоздями. Выносить что-либо со склада бесконтрольно он, разумеется, не имел права. Но не просить же Елену Алексеевну выдать ему накладную на этот мусор. Кроме того, пространство оголившегося металла задвинул все теми же полезными ящиками, что стояли в непосредственной близости. Получилось вполне нормально. Если, конечно, сегодня не приедет кто-то из желающих прикупить центнер гвоздей, который так замечательно здесь разместил Родин.

Он как раз успел к приходу дневной смены. Даже руки отмыл и подкрепился остатками остывшего в дешевом китайском термосе чая и бутербродом с плавленым сыром.

Поздоровавшись и сразу распрощавшись с прибывшими работниками склада, он отправился домой, злясь на себя за то, что проспал столько времени. Прежде такого за собой не наблюдал. Сил хватало на двадцать пять часов в сутки. «Старею», – подумал он, садясь в автобусе, как всегда, сзади.

Поскольку с заднего сиденья просматривается весь салон. И не надо башкой вертеть, если вдруг что-то привлечет внимание. Мало ли всяких придурков здесь крутится. Да и теракты – не редкость теперь в таких вот маршрутках. Потому Родин по возможности всегда располагался именно там. Эта привычка была еще с юности. Правда, ни разу ему так и не пригодилась. Но вот сегодня, ближе к середине пути, когда салон автобуса изрядно пополнился людьми, он обратил внимание на вполне приличного гражданина в кожаной куртке, стоявшего на средней площадке возле выхода. Слишком уж тот нервничал, постоянно оборачиваясь вокруг себя, словно кого-то высматривал. Но взгляд его не был сосредоточен на лицах пассажиров. Скорее он оглядывал их торсы. Довольно странное поведение. Может, карманник? Или обшалтуренный какой? Вскоре Михаил заметил, как тот опустил руку в карман своей же куртки и стал медленно что-то доставать. Увидеть, что именно, мешала женщина, стоявшая слева от него. Михаил приподнялся со своего места и двинулся вперед. Может, и напрасно? Но какое-то звериное чутье подсказывало ему: «Нет. Ты прав. Это – враг».

Все произошло настолько быстро, что никто ничего не понял. Родин успел перехватить руку, в которой был зажат нож. Нож финской национальности, как он называл такие. Финка упала на пол, почти не издав звука на резиновом покрытии, а мужик взвыл от боли и свалился на колени с выкрученной назад рукой.

– Вы что делаете?! – взвизгнула как раз та женщина, которая до того загораживала Родину обзор. – Отпустите его!

– Псих какой-то! – возмутился пожилой мужчина, оглядываясь назад со своего сиденья. – Надо милицию вызвать.

– Лучше полицию, – поправил его Михаил, все ниже прижимая к полу владельца финки.

Шофер, услышав крики, остановил автобус и, расталкивая толпу любопытных, подошел к нарушителям спокойствия.

Михаил, слегка ослабив хватку, чтобы мужик перестал голосить, молча кивнул водителю на валявшийся в стороне нож. Тот быстро оценил ситуацию и велел всем немедленно покинуть салон, плюнув на сбор денег. С недоумением на лицах и недовольным ропотом они повиновались, пугливо оглядываясь на происходящее.

«Успокоив» обладателя ножа коротким ударом в челюсть, Родин усадил безвольное тело на кресло. Пока ждали приезда полицейских, успели узнать, что тот затевал.

– Я… Я – игрок, – потирая разом опухшую щеку рукой, синей от татуировок, бормотал он. – Играли всю ночь. Хотел отыграться. Но не перло… не перло мне! Ху… тучу денег опять просрал, отдавать нечем. Ну, предложили жертвой отдать. Ну, должен прирезать кого-нибудь. Все равно кого. Если повезет, смоюсь.

– Не повезло тебе, мразь, – констатировал факт шофер, с уважением поглядывая в сторону Михаила.

– А кто смотрящим за тобой был? – спросил Родин, встряхивая того за воротник. – Он тут был?!

– Был да сплыл, – буркнул он, прикрываясь на всякий случай руками.

Подъехала полиция, воя сиреной. И полдня Михаилу пришлось потратить на дачу показаний, объяснений и составление акта задержания. То же пережил и автобусник.

– «Кто людям помогает, тот тратит время зря», – пропел он кусочек из песни Шапокляк, когда они наконец покинули здание районного отделения полиции и с жадностью закурили.

– Да уж, волокиты у них хватает, – качнул головой Михаил. – Но с другой стороны, не останови мы его…

– Чего это «мы»? Ты у нас герой. Не я. И тебе за то спасибо. Как представлю, что в моей машине убийство бы произошло! Ох, не приведи господи. На сутки бы тут торчал. А то еще и виноватым бы сделали, если бы этот бандит скрылся.

– Не о том ты думаешь, Слава, – подметил Родин и, отшвырнув щелчком пальцев окурок, пошел восвояси.

«Нет, еще не старею, – думал он, вдыхая морозный воздух, – кое на что еще годен».

Свободного времени у него теперь было на целые сутки. На следующую смену только завтра вечером, подсчитывал Михаил, садясь в другой автобус, как всегда, сзади. Может, позвонить сегодня Светлане? Он пошарил в кармане, но тут же вспомнил, что ее визитка в другой куртке. Не в спецовке. «Нет, все-таки старею. И нужен ли я ей? А она мне?» Но тем не менее всю оставшуюся дорогу к дому он думал о ней. Чем-то зацепила его скрюченное сердце эта журналюшка.

Вернувшись в свою холостяцкую квартиру, Михаил первым делом нашел ее визитку. Простенькая, не вычурная. Черным по белу значится: Серебрякова Светлана Николаевна. Далее номер личного телефона и телефон местного издательства «Родной город». Она там, оказывается, внештатный сотрудник. Это, разумеется, Родину все равно. Вот только не все равно, напрашиваться ли к ней на пирожки? Вообще-то деньги у него сейчас кое-какие появились. На букет, во всяком случае, хватит. И тут поймал себя на мысли, что не дарил бабам цветы с самой зари своей молодости. Даже забыл, что для них этот «ритуал» важен. Может, потому и Галина изменила? Вспомнив о ней, немного помрачнел. Но, быстро отогнав неприятные воспоминания, взялся за телефон.

* * *

– Так зачем же приехали, Аркадий Валерианович? – повторила свой вопрос Анна, обернувшись на Самохваленко и серьезно глядя ему прямо в глаза.

– Да это… Тут, в общем, такое дело… – замялся он, хоть, казалось, и был уже готов ответить.

– Ну так-с? – словно требуя от него отчета, вздернула она свои брови пшеничного цвета.

– Понимаете, Анна Владимировна, – почти официально начал он, – у меня задание есть. От руководства ВЧК, – но снова осекся. На лице Анны при этом не дрогнул ни один мускул. Как будто была предупреждена об этом. Или недопонимает чего? Немного удивившись такой реакции, Аркадий продолжил: – Оно состоит в том, чтобы я продолжил экспроприацию имущества в вашей семье. Вы… ваша семья попадает под категорию неблагонадежных, так сказать. Лично у меня относительно вас, Анна Владимировна, нет особых подозрений, но вот товарищ… – Он снова осекся, ловя себя на мысли, что говорит сейчас, как профессиональный чекист, но совсем непрофессионально подходит к делу.

– Но ваши товарищи так не считают, – воспользовавшись возникшей паузой, закончила за него фразу Анна. – Что ж, Аркадий, я вам весьма признательна за то, что относитесь к нам вполне дружественно. Как сосед. Даже как хороший приятель. Вы буквально покоряете меня вашей благосклонностью к нам…

– К вам, Анна, – прервал он ее речь, – Только к вам. Но вашей семье придется проявить сознательность и выдать советской власти хоть что-то ценное. Вы меня понимаете? Я должен отчитаться перед руководством о проделанной работе. Если Владимир Спиридонович что-то скрыл, вам всем придется очень туго. Вместо меня пришлют другого, и тогда Сибирь вам обеспечена. И это еще бы ничего, – не узнавая самого себя, горячо заговорил Самохваленко. Ему казалось, что не он сейчас говорит или делает это под гипнозом, но продолжал и не мог остановиться: – Если вы не знаете, то тринадцатого июня сего года отменен закон о неприменении расстрела, что действовал с ноября прошлого – семнадцатого. Видите, немного времени прошло, но стало ясно, что расстрел необходим. Слишком активизировались контрреволюционные элементы. Могут еще и в концентрационный лагерь сослать. И уж не знаю, что лучше, этот лагерь или сразу смерть. Поэтому, Анна, пусть ваш отец проявит сознательность и выдаст советской власти то, что припрятал на черный день. Поймите, я совсем не желаю вам плохой участи. Сдайте добровольно, – и он замолчал, тяжело дыша от своей пламенной речи и волнения, которое сейчас испытывал, ощущая себя предателем идеалов своей родной партии большевиков.

– Помилуйте, Аркадий Валерианович, но у нас ничего не осталось. Клянусь вам! – прижав к груди ладонь, вспыхнула Анна. – Мы отдали все! Весь дом с мебелью и скарбом, золотые монеты, все наши нехитрые женские украшения, даже некоторые платья и шубки. Буквально все, что могло представлять ценность для нового государства. И, поверьте, папенька не враг своей семье и тем более государству. Все, что у нас теперь есть, – это домик в селе, в котором мы вас вчера принимали, и огород, на котором усердно трудимся, осваивая новое для нас занятие.

– Я верю, – опустив глаза, проговорил Самохваленко. Он практически не сомневался в правдивости слов Анны, но… – Но я должен, понимаете, обязан предоставить в отдел хоть что-то, чтобы поверили и мне. Они.

Наступила продолжительная пауза, которую первой нарушила Анна, что-то сообразив.

– Послушайте, у нас осталась одна более или менее ценная вещь. Это шкатулка известного в Петербурге мастера. Шкатулка Карла Фаберже. Ее успел перед отъездом на войну подарить мне мой дядя. И еще вот это. – Она отбросила в траву корзину, сорвала с головы шляпку, отшвырнув следом за ней, и торопливо сняла через голову какой-то медальон, подвешенный на тонкой атласной ленточке розового цвета. – Вот, это тоже работа Фаберже. Он хоть и из серебра, а не из золота, но имеет свою ценность, – пояснила она, протягивая его на ладошке Аркадию. – Это мне папенька дарил на шестнадцать лет. Ну же, берите!

Аркадий наклонился за шляпкой и отдал ее Анне.

– Хороший обмен! – вдруг рассмеялась она. – Да возьмите вы, наконец этот несчастный медальон. Если он как-то поможет спасти нашу семью, то, поверьте, мне его вовсе не жалко.

Ее лучистый взгляд сейчас выражал веселость и искренность. Невозможно было оторваться от такого взгляда. Самохваленко стоял как истукан, не соображая, что делать. И снова инстинкты захлестнули его. Он осторожно прикоснулся к руке Анны, в которой та держала украшение. Оно ему сейчас было без надобности. Важнее было дотронуться до прохладных тонких пальцев, прильнуть к ним губами, чувствовать запах нежной девичьей кожи и наслаждаться хотя бы этим, чтобы вновь не напугать ее. И Анна не отпрянула, не оттолкнула. Она стояла неподвижно, а он, склоненный к ее руке, не видя выражения ее лица, не мог понять, что она испытывает. То ли снова страх, а то ли страсть. И, надеясь на последнее, все никак не хотел оторваться от ее узкой, слегка дрожащей ладони, сжимающей серебряный медальон. А затем его губы стали подниматься выше по обнаженной руке, дошли до сгиба локтя, до плеча. Запутались в мелких кружевах коротенького рукава. Перешли к шее. И он услышал учащенное дыхание Анны…

* * *

Михаил услышал в трубке запыхавшийся голос Светланы.

– Я слушаю вас, – выдохнула она, как будто только что преодолела спринтерский забег.

– Привет акулам пера. Ты теперь перешла на обозрение спортивных достижений?

– А кто это? – не узнала та, продолжая часто дышать.

– Тоже любитель бега на короткие дистанции.

– А-а-а! Миша! Мой спаситель. Поняла. Очень хорошо, что ты мне позвонил. А я тут в тренажерном зале. Пытаюсь поддерживать форму бесформенного тела, – пошутила она над собой. И это ему понравилось. У этой женщины присутствовало чувство юмора, которое Михаил очень ценил в людях. И он снова подумал, что она тот человек, с кем он может разговаривать на одном языке.

– Ты излишне самокритична, – подметил он вслух, внутренне улыбаясь. – Так можно подорвать нервную систему.

– Фух! Она уже подорвана, дальше некуда, поэтому я себе ни в чем не отказываю. Так как насчет чая? Мое предложение в силе.

– А бабушкины пирожки?

– Кончились. Но могу предложить покупные.

– Такие я и сам могу предложить. Вот все вы женщины одинаковы. Сначала обещаете золотые горы, а как дойдет до дела, пятками назад, – подражая капризам слабого пола, прогнусавил Михаил.

– Что поделаешь? Это у нас в крови. А вы – мужчины, вечно недовольны тем, что мы для вас делаем. И норковый пиджак вам не того цвета, и сережки жмут. Не угодишь.

– М-да, мы все не без изъяна. С этим надо мириться.

– А надо ли? «Достойно ли сгибаться под ударами судьбы иль стоит оказать сопротивленье?»

– Ну, так «Быть или не быть? Вот в чем вопрос», – не остался в долгу Родин, показав, что тоже немного знает Шекспира. Кажется, на Светлану это произвело впечатление.

– Конечно, быть, Миша. Об чем речь? – засмеялась она. – Короче, будем друг друга перевоспитывать в восемь вечера. Идет?

– Даже бежит. Говори адрес.

И ровно к двадцати ноль-ноль он стоял возле ее двери с коробкой бельгийских конфет, сделанных в виде морских ракушек, и с цветком, названия которого по причине заковыристости он так и не запомнил, произрастающим из симпатичного белого горшка.

Увидев его, Светлана весело расхохоталась:

– В обнимку с этим горшком с листьями ты напоминаешь мне киллера Леона из одноименного фильма. Просто прелесть! Спасибо. Проходи.

Михаила нисколько не обидел ее подкол. Наоборот, он стал раскованнее себя чувствовать.

– Извини, не знал, что ты ярый противник флоры, – ответил он, освободившись от принесенных подарков, и наклонился, чтобы развязать шнурки.

– Ну-ну-ну! Мне тут мужской стриптиз не нужен, – остановила его Светлана. – Так проходи. Не разувайся.

– То есть как в высших домах Лондона?

– Нет. Просто у меня полы давно не мыты. Не хватало мне потом тебе носки стирать. Мы еще не так близко знакомы.

Михаил прошел из узкого коридора на кухню, куда жестом пригласила Светлана. Сама она сегодня выглядела безупречно. Но вот кухня… А он еще комплексует по поводу своего жилища. У него хотя бы через окно можно что-то видеть, да и грязной посуды в таком количестве не скапливается. Тут же все было навалено горами. Не только в раковине и на старомодном буфете, но и на столе сомнительной чистоты. Да, хозяйка из нее никакая, думал Михаил, оглядывая захламленное пространство, но тут же попытался оправдать: что ж, натура творческая, да и времени, возможно, нет. Почему-то сразу возникло желание помочь в уборке. Оставаться при таком хаосе было не совсем комфортно. То есть совсем не комфортно.

– Извини, ничего не успеваю, – словно прочитав его мысли, сказала Светлана, ставя на и без того загроможденный подоконник цветок, который разом там затерялся. – У меня тут лирический беспорядок.

– Я бы не назвал его лирическим, – не стесняясь, заметил Михаил.

– Ты уже начинаешь меня перевоспитывать, как и договорились? – просияла она. – Или все-таки приступим к чаепитию? Ой, кстати, я обожаю эти конфеты. Как ты догадался?

– По их цене.

Светлана снова расхохоталась своим заразительным смехом и предложила, наконец, присесть за стол. Подожгла газ под заляпанным жиром эмалированным чайником, поставила перед Михаилом две фарфоровые чашки, одна из которых была слегка надтреснута, вынула из холодильника несколько разных пирожных, запечатанных в пластиковой коробке, и, подперев ладонью щеку, уселась напротив.

– Ну, повествуй. Как сам? Как жена? На работе как?

При этом на ее милом лице не было и тени улыбки. Но Михаил понял ее и принял игру.

– Ну, как-как? Сам вот только с пахоты. Под озимые готовились. Жена даже и не догадывается, что я у тебя. Капусту квасит. Самогоном промышляет опять же. На жизнь хватает. А ты как, кума?

– Ой, – наигранно вздохнула Светлана, – и не спрашивай. «Песни, резвость всякий час. Так, что голову вскружило».

– Я заметил, – все с тем же серьезным видом буркнул Михаил, и они уже оба засмеялись.

Попивая чай, они так и продолжали играть словами, подтрунивать друг над другом, и Михаилу уже был до фонаря этот бардак и то, что пирожные оказались невкусными, над чем они тоже посмеялись. Главное, оба сейчас понимали, что уже очень близки и без предстоящей постели.

Наутро, проснувшись по привычке довольно рано, Родин тихо оделся и тихо ушел, чтобы не будить Светлану, предварительно оставив на столике возле компьютера записку: «Увидимся позже. Не забудь полить цветок. Леон».

Снова физически напрягаясь, он работал на товарке. Правда, сегодня, чтобы оставить сил для работы с ломом, вернулся домой пораньше. Помылся, перекусил, повалялся перед телевизором и, почувствовав себя бодрым, отправился на склад. Трясясь на заднем сиденье автобуса, он думал о Светлане. Она понравилась ему и как человеческое существо, и как женщина, которую познал сегодня в постели. Если сказать: «Фейерверк» – это вообще ничего не сказать. А грязь в доме, где даже не стоит разуваться, – сущая ерунда по сравнению с теми ощущениями, которые она ему дарила, не скупясь и не стыдясь. Даже мысли о таинственной железной крышке, которую собирался вскрывать нынешней ночью, ушли на задний план. Во как зацепило! И Михаил был рад этому давно забытому чувству, вспоминая и смакуя каждое ее слово, каждый поворот головы, заразительный смех и сладкий цветочный запах рыжих кудрей, рассыпанных по плечам. А как она целуется! А как она… Нет, так, пожалуй, из автобуса будет проблематично выйти. А уже его конечная остановка.

Проведя обычный ритуал приветствия и прощания с дневными работниками склада, Михаил, немного помелькав перед видеокамерой над его столом, отправился к центру зала. Там его ждал припрятанный накануне лом, ожидая дальнейших действий.

– Ну что, приятель, повкалываем? – вслух обратился к нему Родин, словно тот был одушевленным предметом, и принялся убирать ящики с гвоздями, которыми в прошлый раз прикрыл поле своей деятельности.

Расчистив достаточно места, взялся за лом. Закаменевший раствор откалывался мелкими частями, и это здорово выматывало. Впрочем, как и в прошлый раз. Но Михаил вошел в азарт, не замечая усталости. Он рассчитывал сегодня закончить эту нудную работу, но через два с половиной часа, считая недолгие перекуры, обнаружил, что железный лист уходит под штабеля ящиков с гвоздями. Нельзя сказать, что данный факт его разозлил, но и настроения не прибавил. Он уже довольно поизмотался, а тут еще нужно разгружать эту тяжеленную тару килограммов по тридцать, перетаскивая на другое место. А потом ведь снова придется возвращать на место, чтобы никто другой не заметил его бурной деятельности и не начал задавать лишних вопросов. Короче, перспектива безрадостная. Тем более если сегодня он определил ширину листа, которая равнялась полутора метрам, то длина пока оставалась под большим знаком вопроса. Оптимизма прибавляло лишь то, что эта крышка явно что-то скрывала под собой, а не являлась подставкой под что-либо, как он в отчаянии подумал в ту ночь. Подковырнув один из ее краев ломом, Родин получил в полу некую щель. Тонкая щепка, оторванная от деревянного ящика, легко провалилась под крышку.

Михаил попытался увеличить зазор. Это давалось ему с большим трудом. Сплав металла, из которого изготовили эту злополучную крышку, был довольно твердым и неохотно поддавался лому. Пропыхтев над этими манипуляциями с полчаса, он посветил фонариком в проделанное отверстие. Но оно было настолько мало, что не было возможности что-то видеть. Зато без проблем рассмотрел, что толщина металла примерно с палец. И это явно сталь, а не кровельное железо.

Родин взглянул на часы. Шел первый час ночи. Ничего, времени до восьми утра еще навалом. Надо пойти немного отдохнуть и выпить чаю. Даже перекусить не мешало бы, подумал он и отправился на свое рабочее место. К тому же его долгое там отсутствие может озадачить начальство, если оно решит просмотреть записи с видеокамеры. Охранник, конечно, имеет право и даже должен обходить дозором складское помещение. Но три часа – это может навести на некоторые подозрения. Хотя бы в том, что он специально уходит от обзора, чтобы где-то поспать. А это на данной службе не приветствуется.

Выпил из крышки термоса две порции чая, съел бутерброд с копченой колбасой, догнался кексом с изюмом и закурил, отвалившись на спинку стула и вытянув длинные ноги под стол. Через несколько минут стал ощущать, что потянуло в сон. Но на этот раз такой оплошности допустить нельзя. Тут же встал, немного размялся и снова отправился в глубь зала.

Переставляя с места на место тридцатикилограммовые ящики, Михаил с неохотой думал о том, что обычным ломом, возможно, и не сумеет открыть крышку, когда ее наконец отчистит от цемента. О том, чтобы поработать тут автогеном, разумеется, не может быть и речи. Даже если он его и раздобудет, то никак не сможет сюда занести. Что ж, придется на время стать Шварценеггером. Ничего, какая-никакая физическая подготовка имеется.

Вскоре Михаил снова взялся за лом. Поскольку силы поубавилось, дело пошло медленнее. И тем не менее еще через пару часов работа по расчистке люка была закончена. Стальная крышка в длину оказалась двухметровой. Итак, полтора на два. Не много и не мало. Смотря для чего, думал Родин, отставив лом и покуривая «Астру». Пальцы слегка подрагивали. То ли от физического напряжения, то ли от нервного возбуждения. В принципе, дело остается за малым: открыть. А если яма глубокая? Черт, противогаз все-таки нужен. Придется купить. Сколько несчастных случаев было, спустился человек в погреб, да так там и остался, пока не достали. Труп. Нет, все-таки стоит подстраховаться. Но для начала открыть бы. А тут ни замка, ни петель, ни ручек. Ничего, за что можно зацепиться. Просто приваренный к полу стальной, поеденный ржавчиной лист. Вернее, к каркасу, который просматривался в проделанную щель. Снова взглянул на часы. До конца смены оставалось четыре часа пятнадцать минут. Время есть. Но вот силы, похоже, иссякли. Да и за столом пора появиться.

Родин нехотя покинул место своих раскопок и медленно двинулся обратно. На полпути внезапно дорогу перебежала большая крыса. Возможно, стук лома о бетонный пол потревожил ее, выгнав из укромного места. Только что она тут делает среди лопат, гвоздей и прочего инструмента? Это ж не овощная база. Вернувшись на место, Михаил увидел, что недоеденный им и оставленный на куске бумаги кекс исчез. Осталось лишь маленькое пятно от сахарной пудры. Теперь понятно. Плевать ей было на шум. Он ей даже на руку был.

Вернее, на лапку. Пока хозяин лакомства занимается бог весть чем, вполне реально нормально пожрать. Он усмехнулся, брезгливо свернул бумагу и, держа двумя пальцами, отнес в мусорное ведро. Затем вернулся, допил остатки чая, прикрыл глаза и, чтобы не уснуть, снова стал думать о Светлане.

И чем больше углублялся в эту тему, тем больше находил в рыжеволосой женщине положительных качеств. Это ему нравилось. Давно он так не рассуждал об этих странных существах, которые до этого несли ему одни неприятности. Неужели еще существуют на свете такие Светы? – каламбурил он про себя, не замечая, что губы его расплываются в улыбке.

Около пяти утра решил вернуться на «место преступления» и зачистить следы. Предстояло не только убрать цемент, но и поставить на место ящики с гвоздями-сотками. А тело ныло, умоляя о покое, и даже каждый шаг давался не без труда. Но как только он очутился возле своего бесценного люка, как будто открылось второе дыхание. Быстро убрал осколки в ведра. Сегодня их понадобилось четыре. Припрятал туда же, где так и стояли два предыдущих. И, нисколько не колеблясь, схватился за лом. Размахнувшись, четко попал им в проделанную дыру. Еще раз. Еще. И так, постепенно разрушая сварочный шов, до изнеможения. В ушах уже шел сплошной гул, а не стук, но Родин, будто бы свихнувшись, продолжал колотить. И, словно испугавшись этого чокнутого, сталь начала просто крошиться под его натиском. Дело пошло быстрее, придав тем самым ему уверенности и задора. И вот уже пляшет и грохочет сама крышка в унисон с ломом. А это значит, что можно открывать.

Родин откинул лом в сторону. Тот жалобно взвыл, прощаясь со своей любимой работой. Кто и когда еще воспользуется им? Станется, и в переплавку сдадут.

– Спасибо, дружище, – вслух выдохнул Родин, сам себе напоминая сейчас одержимого, и застыл над металлическим искореженным листом. Сейчас, когда предстояло всего лишь сдвинуть его с места, он так и не мог на это решиться. То ли боялся разочароваться, увидев не то, что ожидал, то ли хотел продлить свой азарт и интерес, а то ли окончательно выбился из сил. Как бы там ни было, он уже не отдавал отчета своим действиям. Вернее сказать, бездействию. Было семь часов утра.

* * *

Аркадий Самохваленко окончательно пришел в себя, когда услышал частые всхлипывания Анны. Она лежала рядом с ним в траве лицом к небу. Она не плакала. Нет. Во всяком случае, никаких слез не было. Просто всхлипы и взгляд широко раскрытых глаз в никуда. Это было похоже на тихую истерику. Аркадий перевалился на бок и дотронулся до ее пылающей щеки.

– Аня, ты чего?

Она не ответила, но всхлипы стали реже. Только тело продолжало также подергиваться, как будто ее ударяло током. Аркадию стало страшно. Что? Зачем она так? Ведь сначала вроде сама была согласная. И волосы его гладила, и дышала так манко, и даже пальцами крепко вонзалась в его плечи, словно притягивая к себе. И уж тем более не вырывалась из его объятий, не кричала. Только постанывала сквозь плотно сжатые губы. Думал, от удовольствия. Как и остальные бабы. Но, может, сейчас так, потому что не девица теперь? Кто тут разберет? У него еще ни разу девственницы не было. Отродясь он не задумывался, как с ними надо обращаться. Думал, что лишь напереть посильнее да поднапрячься. А тут вона как вышло, хоть за доктором беги.

– Аннушка, да не мучь ты меня. Скажи хоть словечко. Тебе плохо? – склонился он над ней, заглядывая в ее пустые глаза.

Она покачала головой. Скорее поваляла в траве, все больше запутывая свои разметавшиеся волосы. Ну, хоть что-то. Жива. Реагирует. И Самохваленко стал осторожно вынимать из ее кудрей соломинки. Анна посмотрела на него и сделала подобие улыбки:

– А ты заботливый, Аркаша. Хороший.

Но ее глаза по-прежнему ничего не выражали. Почему-то после ее фразы Самохваленко вспомнил один из своих рейдов по богатым домам города. В одном из них его поразил большой зеленый попугай с синими крыльями. Он был обучен своими хозяевами человеческой речи. Когда Аркадий подошел к его клетке, попугай посмотрел на него, чуть склонив голову набок, и очень внятно произнес: «Кеша хороший». Аркадий даже вздрогнул от неожиданности. Даже на ярмарках, хоть и видел попугаев, что тянули из корзинок своими клювами бумажки с гаданиями, говорящих не встречал. А тут на тебе! «Кеша хороший»! А взгляд ничего не выражает. Просто трещит заученную фразу. Так и Анна сейчас «Аркаша хороший», а сама где-то далеко, будто и не к нему обращается.

Он поднялся с земли, застегнул пуговицы на ширинке, затянул ремень, сунул за него «наган», отряхнулся, все боясь глянуть в сторону Анны, которая продолжала лежать в траве и смотреть в небо.

– Может, пойдем уже, – буркнул он, обращаясь скорее не к Анне, а к кусту лещины, под которой сейчас все произошло.

Анна молча стала подниматься, опираясь рукой о пенек, поросший изумрудным мхом. Рука ее соскользнула, и она снова откинулась на спину.

Аркадий поспешил помочь. Приподнял ее, словно былинку, и стал отряхивать ей платье.

– Да. Пойдем, пожалуй. Домой пойдем. Мне ведь еще шкатулку тебе отдать надо.

В этот момент ему стало ужасно неловко. Ну, какая шкатулка?! Будь оно неладно – это задание. А что делать? Всю обратную дорогу шли молча. Поравнявшись с калиткой, Анна вдруг сделала останавливающий жест:

– Ты, Аркаша, тут подожди. Не надо, чтобы тебя сейчас моя маменька увидала. Я сама вынесу. Потихоньку.

Самохваленко хотел было остановить ее. Сказать, мол, не надо. Придумает чего сам. Но она уже бежала к дому, оставив его за забором. Он испытывал жуткую неловкость. Опять все в голове попуталось. Анна, Тупин, ВЧК, революция, любовь, враги трудового народа… И почему эта Анька не из простых крестьян? Как бы все тогда было просто… Но полюбил бы он ее другую?.. Такую, как, к примеру, Катерина или ей подобных.

Через несколько минут она вышла к нему, держа в руке маленький тряпичный узелок. На ней уже было другое платье. Видать, впопыхах переодевалась, бант на груди небрежно повязан. Того гляди развяжется.

– На. Да только спрячь, чтоб из моих кто не увидал. Им пока не надо…

Он протянул руку, чтобы поправить ленточку, но Анна отшатнулась, как ужаленная, и сунула в его протянутую ладонь узелок:

– Бери и уходи поскорее.

– Я завтра уеду, Анюта. Но еще отпрошусь. Ты ждать-то будешь? – спросил он, сжимая в ладони отданную ему драгоценность.

– Буду. Буду, Аркадий, – шепнула она, оглядываясь по сторонам. – Иди уже, – и, даже не посмотрев на него на прощание, снова скрылась за калиткой. А он так и стоял, тупо глядя на небольшой сверток, полученный от Анны. И зачем он его взял? Вот дурак! Стыдно-то как.

Только пройдя с полпути, развернул тряпицу, посмотрел, но не оценивающе, а из любопытства. Симпатичная шкатулочка. Черная полировка, инкрустированная золотыми ангелочками, по краю мелкие жемчужинки, посередке – сердечко из красных, переливающихся на солнце камушков. Может, рубиновые. А может, и гранат. Да какая разница? Приоткрыл крышечку. Осторожно. Словно боялся, что сейчас рванет заложенная там бомба. Только никакая там, конечно, не бомба. Какой-то конвертик. Достал. Нет, просто бумажка, сложенная в виде конверта. Развернул. А там фотография Анны. Она в светлом овале с букетиком каких-то цветов. На ромашки похожи, да только не ромашки, а… как их? Хризантемы, кажись. Но неважно. Анна уж больно хорошо тут получилась. Улыбается беззаботно, а в глазах счастье. Сейчас у нее другие глаза. А тут, на карточке – лучше. Будут ли они когда такими еще?

Аркадий долго рассматривал снимок, вглядываясь в лицо своей возлюбленной. Время для него остановилось. А в голове поплыли мечты о семейной жизни с ней. Вот так бы жить вместе в таком имении, огурцы да картошку растить, куча ребятишек их бегает по саду, и нет никакой революции и товарища Тупина. И вообще никого, кроме них, нет. Никто не нужен. Одни помехи от чужих.

В небе резко засвистели стрижи, засновав из стороны в сторону, будто зачеркивая небо. Самохваленко опомнился. Посмотрел наверх. Собирались тучи. Сейчас гроза будет. Положил в шкатулку фотографию, туда же определил и медальон, что отдала Анна, сняв со своей лебединой шеи, обернул тряпицей, сунул в карман и, направляясь в сторону своей хаты, понял, что никогда и никому не отдаст эти вещи. Даже самой хозяйке не вернет. Слишком они для него дороги. Не по цене. По сути. А с товарищем Тупиным как-нибудь разберется. Придумает что-нибудь. Время терпит.

* * *

Простояв так несколько минут, Михаил все же решился отодвинуть крышку. Слегка. Образовался зияющий чернотой угол. Включил фонарик и, присев на корточки, посветил в глубину. Острый луч выхватил из кромешной темноты горизонтальную стенку, оштукатуренную серым цементом. Посветил по кругу: еще три стены. А вот и железная лестница, похожая на те, что делают на лоджиях в целях спасения граждан от пожара. Вертикальная, без уклона. Ползет вниз колодца. Какова же его глубина?

Родин еще немного отодвинул стальной лист и, посветив вниз, присвистнул. Да тут метров десять. Не меньше. А пол, кажется, все такой же цементный. И ничего там нет. Просто колодец. Но, может быть, там есть какое ответвление? Но ни труб каких или иных коммуникаций не наблюдается. Да и видно неважно. Фонарь не такой мощный, как хотелось бы. Наклонившись ниже, Михаил втянул ноздрями воздух. Никаких посторонних запахов. Ни газа, ни гниения. Разве что спуститься? Но некоторые газы не имеют запаха, однако являются смертельными. Нет, все-таки не стоит так рисковать. Тем более, похоже, и не из-за чего.

Он поднялся на ноги, выключил фонарик, сунул в карман форменных брюк и, задвинув ногой крышку, принялся заставлять ее тяжелыми ящиками. Управился как раз вовремя. Только и успел, что покурить да открыть калитку Елене Алексеевне.

– Миша! Ты видал, что там?! – воскликнула она, забыв поздороваться. – Зима пришла. Снегу за ночь навалило – жуть. Тебе, похоже, тут перед входом придется лопатой поработать. Ты посмотри. Я тут по колено увязла, как намело. Еле прошла.

Немудрено, подумал про себя Родин, оценивая длину, а вернее, короткость ее ног. Выглянул наружу. Морозный воздух похолодил ноздри. Действительно, все стало белым и светлым от выпавшего снега. Но представить сейчас себя с лопатой было выше его изобретательного ума. Он переступил через высокий порог. Действительно, намело. Но ему чуть выше щиколотки.

– Ну, не так все стихийно, Елена Алексеевна. Сейчас грузчики придут, все утопчут. Мне просто некогда сейчас. Бежать пора.

– Ишь ты, деловая колбаса! – засмеялась кладовщица. – Некогда ему. На свидание, что ли, спешишь? Я других уважительных причин не знаю.

– Именно, Елена Алексеевна. В точку попали.

– А баба-то хоть хорошая?

– Была бы плохой, я бы сейчас снег стал чистить.

– Ну-ну, тогда беги. Отпускаю, – продолжая посмеиваться, сделала она тон начальницы.

– Слушаюсь, – отдал честь Михаил, прищелкнув пятками ботинок.

В автобусе он практически спал, прислонившись головой к стеклу. Любоваться на первый снег желания не возникло. Какие ему сейчас свидания? До дивана бы добраться. Вот с ним большое желание свидеться. Ни про Светлану, ни про загадочный колодец он сейчас не думал. Как изнуренное физической работой тело, так и нагруженный последними событиями мозг требовали хотя бы короткой передышки. Часов этак на шесть-семь. А еще лучше на все сутки. До следующей смены. И ничего не делать, ни о чем не переживать.

Чуть не проворонил свою остановку. Хорошо, водитель живенько так гаркнул: «Следующая – Степана Разина». Когда выходил, качаясь от усталости, вспомнил, что Светлана назвала этого сомнительного теперь героя головорезом и бандитом. Ну, вот опять Светлана! Нет, мыться и спать. И как можно скорее. Даже на пожрать энтузиазма нет.

Разбудил его телефонный звонок. Правда, теперь не звонок, а рингтон, как сказала Даша, заменив его известными только ей манипуляциями на мелодию из кинофильма «Профессионал». Отказать дочери было невозможно, и он уступил, сделав вид, что весьма всем этим доволен. И вот теперь Эннио Морриконе напоминал о своем щедевральном произведении в очередной раз. Едва разлепив веки, Михаил потянулся к тумбочке, взял трубку и прислонил к уху, снова отваливаясь на подушку и мысленно чертыхаясь.

– Да! Кто это? – резко и с недовольством отозвался он.

– Привет, папочка, – пропела Даша. – Как ты? Чего не звонишь?

– А, привет, солнышко. – Голос его сразу потеплел. Он даже сел на диване, шаря босыми ногами в поисках потрепанных сланцев. – Все о’кей. Ты как? Какие-то проблемы?

– Нет. А что, звонить надо, только когда проблемы? – немного обиженно произнесла дочь.

– Ой, что-то я не то сболтнул. Извини. Просто спал.

– Сейчас?! – искренне удивилась она. – В двенадцать? А ты не…

– Все нормально, – поспешил ее успокоить Михаил, поняв, что она подумала о плохом, вспомнив его алкоголизм. – Я с ночной смены.

– А-а-а, – облегченно выдохнула она, – ну, тогда извини за беспокойство. Я пока еще не знаю твой график. Ты говорил, у тебя дежурства через ночь?

– Так точно.

– Ммм, ну, ладно. Буду знать. Пока.

– Погоди. У тебя все в порядке?

– Вполне.

– А у Алешки?

– Тоже.

– Не ругаетесь?

– А разве это возможно?

– Даша.

– Да нет, все в рабочем режиме, не переживай. А вот мать, похоже, загрустила. Огорчена, что не удалось с тобой нормально поговорить. Мне кажется, она чувствует свою вину и хочет помириться.

Михаил потянулся к портсигару, встал, скрипнув пружинами дивана, и направился в кухню.

– А ты?

– Что я?

– А ты не хочешь с ней помириться? – вкрадчивым голоском спросила Дарья. – Только не торопись говорить «нет». Скажи хотя бы, что подумаешь.

– Хорошо. Я подумаю, – нехотя отозвался он, закуривая. – Но…

– Нет! – вскрикнула дочь, оборвав его на полуслове. – Давай без «но». Я все прекрасно понимаю. Не маленькая. Но ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы ты был всегда рядом со мной. Ну и, получается, с мамой. Папочка, не лишай меня надежды, о’кей?

Все произнесенное ею резало по больному. Сердце буквально разрывалось из-за своего ребенка, но вот это «но» не давало возможности сделать так, как она просит. И Родин поспешил сменить тему:

– Слушай, доча, давай я тебе перезвоню. Чего деньги тратишь?

– Да я, в принципе, все сказала. Необязательно. Пока.

В трубке послышались короткие гудки. Михаил затушил окурок, решая, перезванивать ли дочери. «Пожалуй, сейчас не стоит. Пусть успокоится. Позвоню завтра».

Выспаться, как мечтал, не удалось.

Долго смотрел в окно, уставившись на ствол березы, что росла прямо перед глазами. Ее белый ствол сливался с белым покровом первого снега. А потом почувствовал дикий голод и стал чистить картошку под струей холодной воды, даже не включив газовую колонку. Каждое лишнее действие отдавалось болью в натруженных мышцах рук и спины.

После обеда, не переставая чувствовать усталость, Михаил вернулся на диван с книгой в руках. Взял ее в комнате ныне покойного соседа. Тот, хоть и был к старости законченным алкашом, в юные годы, похоже, увлекался классикой. На его книжной полке стояли рядком несколько разрозненных томов с потрепанными переплетами и пожелтевшими страницами. Михаил взял, что первым попалось под руку. Джонатан Свифт «Гулливер». Разумеется, он читал это. Тоже в ранней юности, и хорошо помнил все приключения несчастного героя. Но сейчас, вчитываясь в как будто и знакомый текст, стал открывать для себя нечто иное, чем представлял прежде. Его стала захватывать философия человеческих отношений, прекрасно раскрытая в этом произведении, а не сами действия. Даже не заметил, что за окном сгустились сумерки.

Из этого романтического покоя его снова выдернул «Профессионал». Михаил нехотя отложил книгу.

– Да.

– Привет. Отоспался? – в отличие от Даши Светлана сразу запомнила его график.

– Мм, привет. Покой нам только снится, – без особого энтузиазма отозвался Родин, потирая пальцами прикрытые веки.

– Это я помеха? – осторожно поинтересовалась она.

– Нет-нет, – поспешил он успокоить Светлану. – Как дела?

– Так себе. А у тебя?

– А почему «так себе»? Где оптимизм и горящий глаз?

– Да что-то с материалом не клеится. Попыталась сегодня сдать в редакцию, так они забраковали.

– Что, тема не понравилась? Уверен, что со стилем у тебя все в порядке, – словно сам был редактором, поинтересовался Михаил.

– В точку. Им, видите ли, неинтересно, что к нам в город приехал вполне интересный писатель. Ну, известный в определенных кругах. Его произведения не изданы. Но зато пользуются большим успехом в Интернете.

Михаил сразу представил себе личный сайт Свифта и улыбнулся про себя:

– Ну, что ты хочешь от некулюторных неандерталов?

– Ой, и не говори! – усмехнулась журналистка, уловив его иронию. – Нет, я конечно, понимаю, Рузиков не Достоевский…

Михаилу здорово резанула ухо произнесенная ею фамилия грандиозного классика. Снова всплыли воспоминания, где фигурантом всех его последующих бед был его однофамилец. Майор Достоевский. И он на некоторое время упустил нить разговора.

– Алло, ты здесь? – окликнула его Светлана, выдергивая из прошлого.

– Да, я внимательно слушаю.

– И что ты думаешь на этот счет?

– А о чем пишет этот талантливый Рузиков?

– Преимущественно о любви. И еще как! Очень глубоко. Ярко. Насыщенно, – стала воодушевленно расхваливать писателя Светлана.

– Думаешь, он хорошо в ней разбирается?

– Ну-у… во всяком случае… – немного притормозила она. – А ты? Как ты считаешь, что такое любовь?

– Это вопрос для твоего следующего журналистского расследования?

– Просто интересно твое мнение. Итак, что по твоему мнению любовь? – продолжала настаивать Светлана, таинственным образом все больше вовлекая Михаила в возникшую тему.

– По-моему, это прежде всего уважение к выбранному тобой объекту, – не задумываясь ответил он.

– Всего-то? А секс?

– Это страсть. Это желание угодить своим физиологическим потребностям. Это просто гормоны. Если ставить его во главу угла, то к старости ни один бы не справил золотую свадьбу.

– Интересно. А что значит уважение? За что? Как тогда объяснить, если женщина, к примеру, Ева Браун любит Гитлера? За что его можно уважать? Он же исчадие ада!

– Кому как. Каждый выбирает в силу своих фантазий. Возможно, Ева не видела в нем это исчадие, не замечала, не вникала в суть, а выделила в нем ум и властность, или в душе сама была такой. Это вопрос тонкий. И почему сразу Ева Браун? Сколько незнакомых нам девушек любят убийц и насильников, ждут их из зоны, защищают, как могут, а порой и просто не верят в их преступления. И вот сидит такая особь за решеткой, барышня не имеет с ним никакого секса, но продолжает любить.

– Слушай, Миш, ты просто потрясаешь мой маленький мозг такими открытиями! – воскликнула Светлана. – Очень хотелось бы продолжить этот спор, только вот не по телефону. Просто у меня сейчас деньги на нем кончатся. Может, встретимся?

В ее предложении Родин не усмотрел никакой обычной бабской хитрости. Она говорила вполне искренне, явно заинтересованная разговором. Да ему и самому понравилось с ней говорить. Еще тогда, в холодном прокуренном тамбуре. И хоть не был он сейчас настроен к приему гостей, не колеблясь, ответил:

– Давай. Заходи. Теперь с меня чайная церемония.

– Диктуй адрес.

Светлана появилась в его квартире через полтора часа. За это время Михаил успел сбегать в ближайший гастроном и купить соответствующие вечеру продукты. Кроме того, заранее разобрал свой диван, чтобы на нем не было тесно двоим, и застелил чистым бельем. В конце концов, до золотой свадьбы со Светланой еще очень далеко. Чего ханжить? Предстоящие беседы на высокие темы не помешают пока еще высокой резвости гормонов, а будут лишь приятным дополнением.

Света скинула ему в руки свою короткую белую курточку из искусственного меха и, как принято у нее самой, процокала высокими шпильками сапожек прямиком на кухню. Движения ее были стремительными и воздушными.

– Ба! Да ты как ждал! – воскликнула она, указывая на стол, сервированный по всем правилам. – Ммм, просто барское угощенье! Миша, ты каждый раз удивляешь меня все больше и сильнее.

Михаилу было приятно. Но не ее похвала, а то, что она совершенно не обращала внимания на скудный и совсем устаревший интерьер его жилища. Ей явно было фиолетово, что тут десятилетиями не производился ремонт, и уж тем более наплевать, насколько тут чисто или грязно. И если перед ее посещением он немного переживал на этот счет, то сейчас полностью расслабился. Нет, Светлана из тех редких женщин, кого больше волнует душевное состояние, а не состояние твоей квартиры и счета в банке. Одним словом – богема.

Она уселась на табурет возле окна и, не дожидаясь, пока Михаил предложит ей зажигалку, сразу прикурила от своей. Ему оставалось лишь поставить перед ней стеклянную пепельницу, до хрустального блеска отмытую накануне. Затем зажег газ под чайником и сел напротив, внимательно рассматривая ее лицо, словно видел впервые. Сразу пришли на ум незабываемые строки: «…и сердцу милые черты».

– Итак, на чем мы остановились? – сразу с места в карьер начала она, затушив недокуренную сигарету и подцепляя вилкой кусочек брауншвейгской колбасы, мастерски нарезанной Михаилом. – Извини, я ужасно голодна. Ну?

– Кажется, на писателе Рузикове, что удостоил своим посещением наше захолустье.

– А. Так он сам отсюда. У него тут родители живут, – отмахнулась она, жуя жесткий ломтик, и потянулась за следующим, игнорируя хлеб. – Нет, мы говорили о любви и уважении. Меня очень заинтересовало твое размышление на эту тему. Значит, ты полагаешь, что взаимоуважение и есть любовь?

Родину показалось, что сейчас она берет у него интервью. Слишком уж напористо задает свои вопросы с довольно сосредоточенным видом.

– Я не говорил о взаимности, – качнул он головой. – Тут уж как кому повезет.

– А-а-а, вот так вот. Это ты про безответную любовь, которая теперь превращается в безответное уважение? – улыбнулась она.

Закипел чайник, возвестив о том резким свистком.

– Тебе чай или кофе? – спросил Михаил, уклонившись от ответа. Ему становилось скучно.

– Кофе, – кивнула Светлана, отправляя в рот кубик сыра с виноградиной, нанизанные на зубочистку, и, словно угадав его настроение, вдруг спросила: – А ты играешь в шахматы?

– Играл. Когда-то.

– Может, сгоняем партейку?

Для Родина это было полной неожиданностью. Он вновь оживился и, залив растворимый кофе кипятком, подал этой странной женщине чашку и отправился в комнату соседа на поиски шахмат.

Светлана выиграла. И не просто так, а с исполнением ее желания. Михаилу было весьма интересно, что она предложит. А она все тянула время, глядя в потолок и шевеля губами. Видимо, перебирала варианты.

– Может, я пока всхрапну, гроссмейстер? – поторопил он ее, теряя терпение.

– Сейчас. Погоди.

Прошла еще пара минут, и она выдала:

– Я хочуууу… я очень хочу…

– Ну?

– Тебя.

Михаил не выдержал и расхохотался. Она тоже засмеялась:

– Прости, но когда тебя вижу, на большее не хватает фантазии.

Они угомонились далеко за полночь. Лежа на диване, оба смотрели в темный потолок и снова разговаривали ни о чем и обо всем. Светлана даже предлагала посмотреть на творчество Рузикова и была просто потрясена известием о том, что у Михаила нет компьютера.

– Как?! А откуда же ты берешь информацию?!

– Какую и о чем? Что мне нужно, я и так знаю, а новостей хватает и из телевизора и газет.

– Ты что, читаешь газеты?! – не меньше удивилась Светлана, приподнявшись на локте и заглядывая ему в лицо, освещенное лишь лунным светом.

– Это преступление?

– Нет, это просто невероятно! И ты их покупаешь в киосках?

– Ворую из соседских почтовых ящиков.

– Нет, я серьезно!

– Да, покупаю. И что?

– Ну, ты даешь! – залилась она хохотом, откидываясь на подушку. – Ты на самом деле уникален. Господи, как мне повезло с тобой познакомиться. Я узнала столько нового, – продолжала она подсмеиваться. Но Родину это не казалось обидным. Ему было легко и весело. И очень захотелось рассказать ей о своей находке на складе. Раньше он всегда делился с соседом своими сокровенными мыслями. После его смерти возник некоторый дефицит общения. Светлана же, неглупая, жаждущая новизны и приключений, вполне подходила не только на роль самки, но и на роль собеседника, если не друга. Во всяком случае, Родину сейчас так и казалось. Вот только рассказывать пока особо не о чем. Завтра он спустится вниз, все обследует и уж тогда непременно поделится своими открытиями и впечатлениями.

Они расстались ближе к обеду следующего дня. И Михаил, проводив ее до автобусной остановки, снова зашел в магазин, чтобы пополнить разом опустевший холодильник. Затем, преодолев пешком пару кварталов, зашел в «Дачник». Купил недорогой противогаз, что в мирное время больше пользовался спросом для работы с вредоносными химикатами от вредоносных насекомых, вернулся домой, проверил приобретение на качество, перемыл посуду и, еще немного почитав «Гулливера», отправился на смену в предвкушении чего-то необыкновенного. Ему никак не хотелось верить в то, что он обнаружил простой колодец. Ведь для чего-то его выкопали. Аккуратно оштукатурили. Провели вниз лестницу. Зачем? Чтобы просто был? Нелогично. Наверняка на дне будет какая-то тайна.

То ли талантливый Свифт сподвиг его почувствовать себя неким открывателем вселенских тайн, то ли хотелось по-настоящему удивить Светлану, не столь важно. Важно, что сегодня Родин на работу шел, как на праздник, на котором ожидались подарки, сюрпризы и приятные неожиданности. Он давно не чувствовал себя таким счастливым и безоговорочно верил в удачу. И это подсказывало ему не только великолепное настроение, но и чутье. Чутье охранника. Он привык дотошно вникать в каждый укромный уголок подведомственного ему хозяйства. И как тогда, в военной части, так и теперь на простом складе почти никому не нужных старых инструментов. И это чутье его никогда не обманывало.

* * *

Поздним вечером, когда все домочадцы готовились ко сну, Анна позвала отца на веранду для серьезного разговора. Немного удивившись, он согласился и покорно пошел за ней, накинув поверх пижамы старенький клетчатый плед. Сад освещала полная луна. Даже свечи не понадобилось, чтобы хорошо видеть друг друга. Нервно постукивая непригодившимся спичечным коробком по столешнице, Анна ждала, когда отец поудобнее устроится в скрипучем плетеном кресле. Она хотела поведать ему все, что произошло с ней за эти два дня. Тем более что Лидия Васильевна уже рассказала ему о странном визите молодого чекиста. Уж лучше она сделает это сама, чем ждать, пока тетка навыдумывает бог весть что, все больше озадачивая главу семейства своими глупыми историями. Анна не боялась раскрыть всю правду. Она ощущала себя не падшей девкой, переспавшей с солдатом, а спасительницей их рода. У нее не было раскаяния. Но было желание быть услышанной и понятой. А еще хотелось человеческого тепла и участия. Мать таких вещей не поймет и не примет. Да у нее просто удар случится. Другое дело – папа. Умный, благородный человек. Он и сам многим жертвовал ради семьи. Ему вполне можно довериться и спросить совета.

И она рассказала. Все. Ничего не скрыв и не утаив. Пока говорила, отец не проронил ни слова. Только тени прыгали на его стареющем лице, когда он стискивал зубы, играя желваками. Когда Анна замолчала и пытливо посмотрела отцу в глаза, ожидая с его стороны оценки ее «героизма», он достал из нагрудного кармашка пижамы таблетку от сердца и положил под язык, так и не проронив ни слова.

– Почему вы молчите, папенька? – уже робко спросила Анна после своей пламенной речи.

– Я не знаю, о чем говорить с безумными людьми, – устало проговорил Сутулов, поднимаясь с кресла и собираясь уйти.

– Вы считаете меня безумной?! – воскликнула она, ожидая от отца совсем другой реакции. – Но ведь я… я сделала это лишь ради того, чтобы спасти нашу семью!

– Ты полагаешь, что ты – героиня? – спросил он, стоя к ней спиной. – А по-моему, ты превратилась в обыкновенную шлю…

Последнее слово он проглотил, и спина его стала в мгновение согбенной и старческой. Руки безвольно повисли вдоль тела, и он сделал шаг к двери, который, похоже, дался ему нелегко.

– Папенька! – вскочила со своего места Анна, подбегая к нему. – Вам плохо?!

– А разве мне может сейчас быть хорошо, когда моя дочь…

– Не надо! – вскрикнула Анна, прикрывая лицо ладонями. – Я хотела лишь помочь…

– А ты не задумывалась о том, что, кроме Николеньки, в нашей семье каждый может позаботиться о себе сам? – прервал он ее, повышая голос. – И не думала о том, что лучше умереть, чем совершить такое?! Для Сутуловых всегда честь была превыше жизни!

– Но ведь я не ради себя! – снова попыталась возразить Анна.

– Ах, вот как, тогда представь, что сюда пришел твой чекист, а я, ради тебя, по его прихоти стал бы жрать его дерьмо. Ради тебя, дочь. И как бы тебе такое понравилось? Тебе бы стало легче после такого позора твоего отца? Не захотелось бы тебе остановить меня, даже ценой своей жизни?

– Боже, что вы говорите, папенька?! – воскликнула Анна и зарыдала, обливаясь слезами. Но поняла притом, что отец несомненно прав. И глубоко осознала его теперешнее состояние души.

Владимира Спиридоновича Сутулова эти слезы не тронули, и он ушел в дом, с силой захлопнув за собой дверь.

Анна рухнула в кресло, продолжая сотрясаться от рыданий. Она осталась не то что непонятой, но еще и оскорбленной до самой глубины души. И ладно бы оскорбившим ее был кто-то чужой. Но это родной отец! Мало ее сегодня оскорбили?! Унизили, втоптали в грязь! Так еще и он ругается, как портовый грузчик! Она никогда не слышала от отца таких выражений. Сейчас – впервые, да еще и в свой адрес! Это было невыносимо.

В первый момент вообще возникло желание покончить с собой. Но, немного успокоившись, поняла, что тогда ее жертва будет уж совсем напрасной. Если уж взяла на себя такую миссию, то нужно нести крест до конца и доказывать свою правоту не слезами и резанием вен, а делами, которые принесут несомненную пользу семье. Но! Если Аркадия она до этого просто презирала, то сейчас, спроецировав на него всю свою обиду, люто возненавидела. И не могла представить себе, если он снова объявится, как сможет утерпеть и не плюнуть ему в лицо.

Самохваленко же, совершенно о том не ведая, наоборот, находился в приподнятом настроении и, уже ложась спать в своей городской коммуналке, только и грезил об Анне. Заветную шкатулку с ее фотокарточкой и медальоном он положил под подушку, и ему казалось, что сама Анна сейчас находится с ним в одной постели. И уже не представлял, как сможет расстаться с этими вещами. Как можно своими руками отдать такую реликвию, которая так драгоценна может быть лишь для него? Сон никак не шел, и Аркадий стал размышлять на эту тему. Если отдать это товарищу Тупину, это совсем не будет значить, что семья Сутуловых будет защищена. Как раз наоборот, создастся впечатление, что у них много чего есть. Только отдают нехотя. Частями. Уж лучше расписать так, что они в полном нищенстве, даже карточек продовольственных не имеют. Что соответствует действительности. И что он самолично все три дня только и знал, что обыскивал каждый угол их дома и даже подсобные помещения, но так ничего и не нашел. Для яркости картины можно придумать, что еще и «наганом» грозил и к стенке ставил самого Сутулова… Или даже инвалида Колю. Но так ничего и не добился. А стало быть, семья эта чиста и придраться не к чему.

Вот к таким мыслям Аркадий Самохваленко и пришел. Поначалу успокоился, но вскоре снова впал в сомнения. А кто же он сам теперь после этого? Предатель? Враг революции? Изменник партии? Как его-то назвать после такого? Теперь он и сам заслуживает расстрела, как сомнительный элемент. Тут ведь получается, нашим и вашим спляшем. А ведь это либеральничество. Как раз то, что жестко критикует сам товарищ Ленин и его соратники. Да и Дзержинский самолично расстрелял бы такого своего сотрудника.

Проворочавшись на провисшей железной кровати почти до рассвета, Аркадий не выдержал и, вынув из-под подушки шкатулку, стал искать для нее место поукромнее. Обойдя комнату по периметру при тусклом свете свечного пламени, он простучал зачем-то стены, заглянул в чугунную печку, что шла в потолок, даже в золе покопался, но, вспомнив вдруг, как однажды, изымая буржуйское добро в одном из богатых домов, вынимали сокровища из-под пола, сразу определился. Благо топор и гвозди имелись. Подковырнув одну из половых досок, что шла поперечником от порога, сунул под нее руку. Место есть. Аккурат для тайника хватит. Еще раз полюбовался фотоснимком Анны, даже прильнул к нему губами, и снова обернув тряпицей свои реликвии, спрятал. Доску решил приколотить обратно в более подходящее время. Негоже сейчас обухом греметь да соседей будить ни свет ни заря. Не надо привлекать к себе лишнее внимание.

Только после всех нехитрых манипуляций он наконец забылся тревожным сном. Сном чекиста, полюбившего классового врага. И вот с этого дня в нем и поселился страх. Страх, который уже не отпустит его до конца дней.

Поспать удалось всего-то три с половиной часа. Но перед товарищем Тупиным Самохваленко предстал во вполне сносном виде, не считая красноватых прожилок в глазах. Он уже мысленно подготовил свой устный доклад, который начальство непременно потребует изложить впоследствии и письменно.

* * *

Еще вчера смена Елены Алексеевны закончилась, и склад пришлось принимать у Наденьки. Той, что когда-то была его первой любовью и первой же предавшей его женщиной. Вместе они тут оказались по чистой случайности, которая совсем не обрадовала Родина. Теперь Наденька ужасно сожалела о своем поступке, что еще больше его напрягало. Она пыталась лезть с объяснениями, с никому не нужной дружбой и даже откровенно пыталась его соблазнить, доставляя тем самым нервотрепку и себе и Михаилу. Но даже это сейчас не могло испортить ему настроение.

– Привет, Миша, – проворковала Наденька, когда он переступил порог. – Как дела?

– Очень хорошо, просто замечательно, – кивнул он и поспешил к своему столу, зная, что она непременно подойдет, чтобы продолжить разговор.

Так и есть. Она заперла свою «каморку» на ключ и направилась к Михаилу, нарочито вихляя полными бедрами, обтянутыми не по размеру ей узкими джинсами. Он быстро достал из ящика стола газету о спорте, которую уже давно прочитал, и сделал вид, что ничего теперь вокруг не замечает.

– Чего новенького? – спросила она, приблизившись, но Родин хранил молчание. Некрасиво, конечно, а что делать?

– А я вот тебе пирога кусочек принесла, – положила она на его стол прозрачный пакет с волнующим содержимым, приукрашенным вишней.

– Мм, спасибо, Надя, но не стоит обо мне так заботиться, – не отрывая взгляда от газеты, закивал он.

Вот, казалось бы, хорошая хозяюшка, пироги печет, в доме стерильность, жаждет опекать его. Но не нужна. Не нужна ни разу! И поскорее бы отправилась домой. А ведь он когда-то чуть разума из-за нее не лишился. Только уж очень давно. И не потому она не нужна сейчас, что стала толстой и не совсем молодой, и похожа на коренную жительницу совхоза «Имени Вымени», а потому, что изменила, предала. Так же, как и ее лучшая подруга Галина, ставшая ему женой. А потом и Ольга, и Марина. Нет, лучше не вспоминать. Да все они одним миром мазаны. А что еще ожидать от Светланы? Даже думать об этом не хочется. Просто никогда не надо влюбляться. Интересоваться этим прекрасным полом – да, а вот любить не стоит.

– Как это не стоит? – кокетливо возмутилась Наденька, и он, обуреваемый своими мыслями, подумал, что она их прочитала.

– Что? – посмотрел он на нее.

– Очень даже стоит. Ты вон какой худой. Надо хорошо питаться. Ешь побольше мучного, – улыбнулась она, подталкивая к нему пакетик с пирогом.

– Хорошо, хорошо, спасибо. Я учту твои советы, – закивал Михаил и вновь углубился в статью о хоккейном матче, прошедшем несколько месяцев назад.

Наденька еще немного постояла и, горестно вздохнув, застучала каблучками в обратном направлении. Родин тоже вздохнул. Облегченно. Выждав некоторое время, после того как она покинула территорию склада, пошел закрывать дверь. А затем, больше уже не теряя времени зря, взял пакет с противогазом, стараясь скрыть его от видеокамеры, и направился в глубь зала.

Сначала пришлось отодвигать восемь ящиков. А это почти два с половиной центнера. Но перенос тяжестей для хорошо на этом тренированного Родина не был проблемой. Времени занял немного. И вот он уже стоит над зияющим колодцем, ведущим в неизвестность. Интересно то, что оттуда не веяло холодом, что было бы вполне естественно. Посторонних запахов тоже не чувствовалось, как и в прошлый раз. Но тем не менее он все-таки натянул противогаз и, приладив за ремень фонарик так, чтобы он светил вниз, ступил на первую перекладину железной лестницы. Попробовал на прочность, слегка попрыгав на ней и при этом опираясь руками о край бетонного пола. Ничего. Крепкая. Не гнется, не сыпется. Опустил ногу еще на одну ниже. Тоже испытал. Нормально. И уже спокойно стал спускаться, периодически поглядывая вниз. Пока вокруг него так и были четыре оштукатуренных стены. Никаких тебе изъянов или похабных надписей, какие всегда просятся на такую притягательную поверхность, которая легко крошится от проведенного по ней гвоздика. Холода тоже пока не ощущалось. Михаил в очередной раз посмотрел вверх, где тускло высвечивался прямоугольный проем, и вниз. Кажется, он прошел половину пути. Нет, тут побольше, чем десять метров. Где-то двенадцать-пятнадцать будет. Что же это за сооружение? Кожа под резиной противогаза покрылась испариной, от которой стали запотевать стекла. «Вот суки! – выругался про себя Михаил, в адрес изготовителя. – Понаделают говна! А если военное время?! Даже не увидишь цель, куда стрелять. Зашибись! Ладно, пока смотреть не на что», – решил он и продолжил спуск почти вслепую, проговаривая про себя, как считалочку: мэйд ин чайна, маде ин чина…

И вот он почувствовал, что его правая нога коснулась дна. Даже дрожь возбуждения прошла по телу. Опустил вторую. Попрыгал для уверенности. Все тот же бетон. Чистый, не скользкий. Посветил под ноги фонариком, но из-за запотевших стекол был виден только луч света. Набрав в легкие побольше воздуха, он, и без того запыхавшийся, стянул с себя противогаз, не дыша обтер рукавом лицо, затем стекла, снова натянул на голову и глубоко вздохнул. Теперь он мог оглядеться вокруг себя, осветив пространство. Да, чутье его не обмануло. Внизу прямо напротив лестницы оказался проем. Высотой в человеческий рост. Похожий на небольшую арку. Родин направил свет туда. Луч фрагментарно выхватил нечто похожее на стол, покрытый светлой скатертью. Михаил прошел через арку и стал шарить фонариком по стенам. Справа от себя на уровне плеча обнаружил выключатель. Черный, выпуклый, с торчащими из него двумя кнопками. Черной же и красной. Такие использовались в начале прошлого века. Немного поколебался, но все-таки нажал на красную. Свет, хлынувший сверху из обычной лампочки без плафона, просто болтавшейся на длинном шнуре, заставил на минуту зажмуриться, поскольку глаза за время спуска привыкли к темноте. А когда их открыл и увидел то, что увидел, ахнул про себя, хоть и ожидал нечто подобное.

Это была обыкновенная комната с незатейливой обстановкой тридцатых годов. Возле одной стены, что справа от входа, стоял темно-коричневый кожаный диван с высокой плоской спинкой. На нем пара подушек в простых белых наволочках, похожих на те, которыми и по сей день пользуется, к примеру, армия. Рядом стопка из сложенных простыней и скрученный рулоном клетчатый плед. Явно не китайского производства.

Напротив, возле стены слева – кровать с железными спинками, какую тоже можно встретить в быту деревенских стариков или дачников. Застелена таким же пледом. А сразу перед аркой у противоположной стены как раз стол, который первым попался Родину на глаза. Действительно, покрыт немного пожелтевшей некогда белой скатертью явно из какого-то натурального материала, в которых он не очень разбирался. Возле – два деревянных стула. Но, самое интересное, на столе стоял телефонный аппарат. Естественно, старого образца. Черный, угловатый, с тяжелой трубкой. Провод, шедший от него, терялся за длинной скатертью. Мало того, над ним, подвешенное к стене, находилось радио в виде тарелки. Такие уж Михаил видел только по телевизору. Из них вещал своим знаменитым голосом Левитан: «От Советского информбюро…» Неужели это все работает?! Михаил пока так и не решился до чего-то дотронуться, пока просто осматриваясь вокруг. А вот еще немаловажная деталь! Над диваном почти у потолка высотой в пару метров находится нечто, весьма похожее на вентиляцию. Средних размеров окошко, заделанное частой металлической решеткой. М-да, было бы неплохо, если она функционирует. Михаил достал небольшой перочинный нож, ковырнул им подол своей куртки и выдернул недлинную нитку. Подошел к дивану и, опасаясь, чтоб не лопнула под его ботинками кожа, раскатал плед. Встал на него и поднес нитку к зарешеченному окошку. Нитка слегка заколыхалась. Родин спрыгнул на пол и тут же снял затрудняющий дыхание и видение противогаз. Потянул носом воздух. Никаких острых запахов. Воздух немного тяжелый, но не сырой. Стал всматриваться в детали, которые сразу не заметил. Ага, вот тут в углу какая-то узкая дверь. Заглянул. Оказался санузел с унитазом, похожим на те, что в поезде. Закрыл обратно. А вот тут какой-то шкафчик из натурального дерева с ручками-висюльками из бронзы. Подошел. Открыл одну из створок. Внутри обнаружилось несколько полок. На них так называемый сухой паек. Коробка с комковым сахаром, печенье, чай в бумажной пачке, сгущенка, несколько железных банок тушенки с простенькими этикетками с изображением коровы на розоватом фоне. Он взял одну из них и посмотрел на дату. Темным штампом на бумаге значилось 21 нояб. 1940 год. Ну, вот теперь понятно, в какое время он попал. Даже дух перехватило. До Великой Отечественной войны тогда оставалось практически ровно полгода. Значит, кто-то, предполагая такое событие, постарался себя обезопасить от бомбежки или просто спрятаться на некоторое время от оккупанта. Интересно кто? Вряд ли это можно назвать бункером Сталина, но вот для какого-то местного партийного бонзы или высокого военного чина вполне приемлемо. В другом отделении шкафа обнаружились стеклянные емкости с прозрачной жидкостью, закатанные жестяными крышками, как соленья. На дне был рыжеватый осадок. Похоже, это запасы воды. Ниже – полка с керогазом. На таком можно вскипятить чай или разогреть ту же тушенку. А вот и склянка с керосином. Тут же спички, соль. Какая-то посуда. Разглядывать все более детально не давало стремление ознакомиться с более важными моментами, и следующим действием Родина была проверка весьма заинтересовавшей его телефонной связи. Он снял трубку и прислушался. Тишина. Покрутил диск с отверстиями, в которых были не только цифры, но и буквы под ними. Черным по белому фону. Никакого эффекта. Только жужжащий звук диска в гробовой тишине. Положил трубку обратно на торчащие рычаги и, перегнувшись через стол, потянулся к кнопке радио. Крутанул и вздрогнул. В уши, привыкшие лишь к стуку собственных шагов, с шипением ворвался глухой звук. На минуту показалось, что вот сейчас он услышит голос того самого Левитана. Но, прислушавшись, понял: нехитрое приспособление улавливает какую-то современную радиостанцию, поскольку звучала песня в исполнении известного рэпера. Михаил выключил радио, не желая выходить из той атмосферы, в какую сейчас погрузился. У него создавалось впечатление, что он только что воспользовался машиной времени, попав в прошлое семидесятилетней давности. Даже немного дальше проскочил и, откинув край плотной скатерти, стал изучать, куда же идут провода телефонного аппарата и радиотарелки. В стене примерно на уровне его колена обнаружились два отверстия, в которые были вставлены железные трубы небольшого диаметра. В них-то и уходили электропровода. Скорее всего, перед тем как вывести тут стены, проложили длинные трубы, ведущие наверх, с пропущенными в них шнурами. Просто полет инженерной мысли! Но совсем непонятно, почему в данном помещении не так холодно? Навскидку градусов пятнадцать плюсом. Обычно в таких глубоких колодцах температура будет не выше четырех-шести. Может, тут и отопление имеется?

Родин обошел всю комнату, но ничего такого не заметил. Только вот бросился в глаза небольшой портрет Ленина. Какая-то дешевая мазня. Даже не особо похож. Он висел над железной кроватью и как будто наблюдал за действиями Михаила своим прищуренным взглядом.

«Господи, они даже тут не могли расстаться со своим кумиром!» – усмехнулся про себя Родин, представив, как бережно завернутого в какую-нибудь бумагу или тряпицу сюда спускали первого вождя российского пролетариата. И не лень же было!

Все тут вызывало ужасный интерес, будоража воображение, и требовало детального и неспешного изучения, потому Родин и не сразу заметил, что стал чувствовать некоторую дурноту. Дышать становилось все тяжелее. Скорее всего, некогда на «отлично» функционирующая вентиляция со временем могла засориться. Вероятно, забилась почти вековой пылью или, может быть, элементарно крысиными или голубиными трупами, нередко попадающими в такие коммуникации. Как ни прискорбно, но надо отсюда двигать. Иначе не останется сил на подъем. А подъем – не спуск. Попробуй-ка взобраться по простой пожарной лестнице на пятиэтажный дом. То-то.

Выключив свет в бункере и освещая теперь себе дорогу лишь карманным фонариком, Михаил начал подниматься. Примерно на середине пути он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Сердце бешено колотилось о ребра, просясь наружу, в глазах мелькали светящиеся точки, напоминающие звездопад, по спине и лицу сползал липкий пот, в ушах тонко звенело, и стало казаться, что находишься не под землей, а в пучине глубокого темного водоема в водолазном костюме с закончившимся в его баллонах кислородом. Хотелось вырваться отсюда как можно скорее, одним рывком, но тело стало безвольным и не слушалось. Едва передвигая ватными руками и ногами, Михаил смотрел вверх на светлеющий там прямоугольник, заставляя себя не остановиться и выжить. Через некоторое время у него, похоже, начались галлюцинации. Ему мерещилось, что повсюду вокруг него вьются мелкие темные птицы, стараясь сбросить его с лестницы. Он даже стал отмахиваться рукой, еще больше рискуя сорваться. Так и есть! Нога соскользнула с перекладины, и он, потеряв упор, едва успел вцепиться в боковую стойку. Но рука была потной, и ладонь предательски заскользила по ней…

* * *

Похоже, товарищ Тупин поверил докладу Самохваленко о проверке неблагонадежной семьи Сутуловых, тут же нагрузив его другой привычной работой. Пошли обычные чекистские будни. Выявления германских шпионов и контрреволюционеров, аресты, проверки доносов и даже такая мелочь, как уплотнение квартир и оформление бывших хозяев на этап в Сибирь.

Аркадий Самохваленко четко выполнял приказы руководства изо дня в день, зарабатывая себе авторитет. Он из кожи лез вон, чтобы проявить себя с положительной стороны и не вызвать на свой счет никаких подозрений. Недаром говорят: на воре шапка горит, и он, каждый день переступая через порог своей комнаты, под которым хранил вещи, отданные ему наивной Анной, мысленно съеживался от страха, что его уличат в обмане, и порой даже жалел, что их взял. И что это тогда на него нашло? То ли хотел показать ей всю серьезность ситуации, которая, как оказалось, яйца выеденного не стоила, то ли блеснуть своей силой и грозностью, чтоб испугалась и зауважала? Но как бы там ни было, он перестал уважать самого себя. И стал ждать того момента, когда сможет по-настоящему пригодиться Анне или даже спасти ее от неминуемой погибели. Тогда он сможет реабилитировать себя в собственных глазах, помогая ей и рискуя своей шкурой. И, похоже, этот день настал. День, ужаснувший всех честных советских граждан.

Тридцатого августа был убит Урицкий – председатель петроградской Чрезвычайной комиссии. В тот же день было произведено покушение на жизнь самого Владимира Ильича Ленина. И немедленное сообщение из столицы облетело все уголки молодой республики. Буквально все чекисты были поставлены на уши. Вышло срочное постановление Феликса Дзержинского хватать всех без разбора их сословий и регалий, кто мог вызвать хоть какое-то подозрение в диверсиях и подготовках террористических актов, направленных против советской власти. И даже тех, кто не вызывает подозрений. Он обвинял своих подведомственных в том, что они расстреливают и арестовывают слишком вяло и мало, грозясь нерадивых подвергнуть жесткой чистке. Красный террор должен был принять невероятный размах! На месте расстреливать всех, кто хранит любое огнестрельное оружие, кроме, конечно, тех, кто его обязан при себе иметь. Сослать в концентрационные лагеря недобитых буржуев в двадцать четыре часа. Делать поквартирные обходы и днем и ночью, в поисках мало-мальски подозрительных личностей, проверяя прописку и командировочные листы. В общем, никого не впускать, никого не выпускать.

Под этот шум и тарарам Самохваленко улучил момент и решил одним днем туда и обратно немедленно посетить свое село. Это займет не более четырех часов, но вполне на это время можно создать вид своей бурной деятельности в городе. Сейчас его никто до точности минут проверять не станет, и он рискнет. Необходимо предупредить Анну, чтобы она… А что она? Ушла бы жить в глухой лес? Уехала бы за границу? Отсиделась бы в погребе? Он не знал, что ей предложить разумного. Ну… ну, хотя бы то, что ее отец должен немедленно избавиться от своего охотничьего ружья. Из-за него могут поставить к стенке всех домочадцев, не разбираясь.

Времени навестить собственную семью у него не было, да за них он и не беспокоился, и прямиком направился к дому Сутуловых, постоянно оглядываясь по сторонам, готовый немедленно ретироваться. Его и самого, пока сюда ехал в переполненном вагоне, дважды проверял патруль на наличие документов, даже не доверяя форме чекиста. Да, он действительно сейчас сильно рисковал. Но желание видеть Анну было выше этого. «Небось, обойдется, – взволнованно думал Аркадий, ускоряя шаг. – Только бы она опять не шастала где-нибудь под березами в поисках своих дурацких грибов». С другими же членами ее семьи он разговаривать не собирался. До них ему нет никакого дела.

По-хозяйски открыв калитку, Самохваленко решительно зашагал по тропинке к дому Сутуловых, но тут же увидел Анну. Она стояла возле беседки и поправляла лозы дикого винограда, которыми та была густо оплетена. Анна тоже его заметила. Но на этот раз на ее лице не появилось и намека на улыбку. Наоборот, ее взгляд помрачнел, черты лица сделались жесткими и колючими. Она молча наблюдала за его приближением.

– Здравствуй, Аня, – почти робко поприветствовал ее Аркадий, не ожидавший такого неласкового приема. Анна лишь сдержанно кивнула головой и, словно больше не замечая его присутствия, вновь погрузилась в свое занятие. – А чего это ты такая невеселая? Случилось чего?

Анна лишь слегка качнула головой, дернула плечиком и наклонилась за очередной лозой, что стелилась по земле, чтобы вплести ее в общую картину. Что означал этот жест, Самохваленко не понял. Все это его начинало раздражать. Он, как дурак, рискуя шкурой, примчался к ней, чтобы предупредить об опасности, а она даже в сторону его не смотрит. С момента их последней встречи прошло не больше трех недель, а такая перемена. То прыгала возле него, угощая чаем, страстно отдавалась в лесу, смотрела влюбленным взглядом, а теперь вдруг такая неприступная, даже злая. Что могло произойти за это время? Но разгадывать какие-то там ребусы у него не было времени, и он, бесцеремонно схватив Анну за запястье, рывком затащил в тенистую беседку. Она лишь тихо ахнула от неожиданности и плюхнулась на деревянную лавку, слегка ударившись локтем о край стола.

– Слушай, Анюта! – приглушенно, но горячо заговорил Самохваленко, нависая над ней. – Ты мне тут загадки не задавай своим поведением! Я вообще-то по делу пришел. Предупредить. Знаешь, что в Петрограде случилось на прошлой неделе?!

Анна захлопала глазами, глядя на него снизу вверх и потирая ушибленный локоть, но продолжала хранить молчание.

– Ага, стало быть, не знаешь. Так вот, было совершено покушение на самого Ленина! К тому же убили Урицкого. И теперь таким, как ты и твоя семья, нужно быть готовыми к тому, что к вам вот-вот нагрянут здешние власти. Будут трясти так, что только и мечтай живым остаться. Я вот сейчас голову свою подставляю под топор, а ты мне тут настроеньице свое показываешь. Лучше бы спасибо сказала!

Теперь настроение Анны резко поменялось. В ее глазах уже не было презрения. Только страх. Страх и ожидание помощи.

– А что… Аркаша, скажи, что делать? – прошептала она, прижимая ладонь к груди. – Господи, что с нами будет?

Ему понравилось, что он снова стал хозяином положения, и решил еще больше постращать эту своенравную барыньку, прибавляя себе, как ему казалось, весу.

– У нас теперича ничем не ограниченные полномочия, – пламенно продолжил Самохваленко. – Феликс Эдмундович даже ругает нас за то, что мало мы вас расстреливаем и выселяем на принудительные работы! Вот придет сюда какой-нибудь простой красноармеец, не понравится ему что-нибудь, а он возьми да постреляй вас тут всех. И ничего ему за то не будет, окромя благодарности. Чуешь? Теперича даже в рабочих массах не подавляют инициативу резать всех буржуев и контрреволюционеров. Вы – вне закона. Чего хотят, то с вами и сделают. И никто не глянет на то, что твой папаша учительствует тут на селе за ради нищих ребятишек. Наоборот, уверен, ему запретят это делать, как элементу неблагонадежному. В городе уже много таких поснимали да отправили по этапу, – продолжал пугать Анну Самохваленко, но, заметив, что ее глаза наполнились слезами, вдруг сразу почувствовал к ней жалость и замолчал. Даже отвернулся. Стыдно стало.

– Но что же нам делать, Аркаша? – всхлипнула она, потянув его за рукав черной кожанки. – Ты только скажи.

– Ну, для начала пусть твой отец хотя бы ружье свое охотничье припрячет получше. Он же у тебя заядлый охотник, как я знаю, – понизив голос посоветовал Самохваленко, так и не глядя в ее сторону. – Или вовсе от него избавится. В речке утопит. За хранение любого оружия сейчас немедленный расстрел на месте.

– Хорошо. Я поняла.

– Только пусть это ночью сделает. Не дай кто заприметит его с такой ношей, враз донесут. Сейчас доносы в чести. Поняла?

– Да, все поняла, – шепнула Анна.

– И если что из ценного осталось, даже иконы в серебряных окладах, поснимайте и избавьтесь от них. В общем, чтоб поменьше к чему придраться было. Ясно?

– Ясно, Аркаша, – обреченно выдохнула Анна, и Аркадий, уже не выдерживая, рванул ее вверх, сжимая в страстных объятиях.

– Что ты делаешь со мною, Анька?! Что я делаю?! – зашептал он ей в ухо и стал осыпать ее нежную шею страстными несдержанными поцелуями. – Ты меня с ума свела!

Тело ее напряглось, она выгнула назад спину, пытаясь отстраниться. Но он еще крепче прижал ее к себе, неистово шепча о своей любви. И был готов расстаться с самой жизнью сейчас, только бы еще раз овладеть этим телом, что сейчас сопротивлялось его ласкам.

– Пусти, – чувствуя, что сейчас задохнется, вскрикнула Анна. – Я беременна!

Самохваленко вмиг разжал руки и в ужасе отшатнулся от Анны, словно она в него выстрелила.

– Что?!

– У нас ребенок будет, – сказала она и зарыдала, без сил опустившись на лавку и закрыв ладонями лицо.

Самохваленко не мог поверить своим ушам. Как? Почему? С первого-то раза? Что же теперь с ним будет? Он не думал сейчас об Анне. Об их будущем отпрыске. Он думал о себе. Если только об этом кто прознает… о том, что он обрюхатил дочь классового врага… Да его если самого в расход не пустят, то уж из рядов ВЧК точно вычистят да сошлют куда подальше. И конец всей его карьере. И на всю оставшуюся жизнь клеймо на нем! Инстинктивно он попятился назад к выходу из беседки. Споткнулся о порог. Едва сохранил равновесие, чтобы не упасть. Да так и застыл на месте, глядя на рыдающую Анну, не в силах сообразить, что ему делать дальше. Что говорить? Как поступить? И как-то разом улетучилась вся его любовь к ней. И только одно желание, сначала расплывчатое, а потом приобретающее все более четкие контуры, овладело им – бежать! Просто бежать отсюда и сделать вид, что ничего не слышал такого, ничего не знает. И вообще ничего никогда не было. И, сделав еще шаг назад, Аркадий уже почувствовал под ногами шелест травы, а не дощатый пол, и солнечный свет коснулся его лица, и воздух показался свежее, и дышать как будто стало легче. И он, как загнанный зверь, почуявший путь к спасению, сначала медленно, все так же пятясь задом, стал отступать. А затем и вовсе развернулся и опрометью кинулся к оставленной им распахнутой калитке.

* * *

Михаил замер, пытаясь сосредоточиться. Сейчас нельзя делать лишние неразумные телодвижения. Только крепче вцепился рукой в боковую стойку металлической лестницы. Переведя дух, постарался нащупать повисшей ногой поперечную перекладину. Казалось бы – пустяк, такое и ребенок может, но не сейчас, когда у тебя какое-то полуобморочное состояние, это превратилось в проблему. Кое-как все-таки укрепился на месте и, задрав голову кверху, стал часто дышать ртом, чтобы как следует наполнить легкие кислородом. Через некоторое время почувствовал себя лучше и продолжил восхождение. Только теперь уже медленно, не подчиняясь инстинкту совершать безумный рывок.

Когда наконец долез до края колодца, просто отвалился спиной на бетонный пол и лежал так несколько минут, тупо глядя на тускло горевшую лампочку под высоким потолком. Сейчас он не думал ни о найденном им бункере, ни о детях, ни о Светлане. Только о жизни. О том, что едва сейчас с нею не распрощался. И ощущение полного блаженства стало заполнять тяжело вздымающуюся грудь. И Михаил поймал себя на мысли, что еще ни разу не был так счастлив. Даже удивился, что когда-то хотел застрелиться. Но ведь в те моменты он не осознавал, что такое реальная смерть. Она тогда не казалась такой яркой и близкой, что буквально можно до нее дотронуться. Было лишь желание расстаться с проблемами, а не с жизнью. Просто другого выхода не находилось, как только все это совместить. А вот сейчас, когда у тебя нет особых проблем, только и можно как раз понять, насколько страшно умереть безвременно и по глупости. И все, что происходило с ним прежде, вдруг показалось таким мелким и суетным. Совсем не важным и не достойным того, чтобы из этого делать трагедию и не желать жить. И его мозг стали одолевать совсем другие мысли, никогда его не волновавшие. «А для чего я тут? Зачем появился на этом свете? Кто и что от меня ждут? А может быть, я сам по себе? Я просто должен жить, наслаждаясь лишь этой данностью. И если что-то случилось не так, как хотелось бы, то виноват в этом лишь ты, а не кто-то другой. Но всегда есть время исправиться, переменить отношение к ситуации, взглянуть на сущность бытия иначе».

Родин даже удивился тому, что сейчас для себя открыл, оказавшись в экстремальной ситуации. Но вскоре физическое ощущение холода и жажды стало перебарывать его высокодуховные изыскания, и он, поднявшись на ноги, побрел к своему столу. Ожидание стакана горячего чая уже увело на задний план все то, о чем сейчас размышлял, выпав из пространства и времени.

Вернувшись домой, Родин, как обычно, принял душ, плотно позавтракал и завалился спать. И душа и тело требовали немедленного покоя. Не было сил о чем-то думать, и уж тем более что-то делать. Заранее отключив телефон, он сразу отрубился, не мучимый никакими заморочками и сновидениями. Проснулся к шести вечера. Снова поел. И только после этого решил мысленно вернуться к тому злосчастному бункеру. Он уже смотрел на то, что с ним произошло, как на нечто далекое и нереальное и был обуреваем обычными человеческими страстями. В данном случае – любопытством.

Конечно, то, что он обнаружил при беглом осмотре, требовало более тщательного изучения. И прежде чем обнародовать свою находку, необходимо самому в ней разобраться. Иначе тебя туда уже больше не подпустят, заявив, что это национальное достояние и историческая ценность. Хотя ничего там ценного в денежном эквиваленте нет. Только вот что делать с недостатком воздуха в этом подземелье? Может быть, взять напрокат обыкновенный акваланг? Тяжеловато, конечно, спускаться и подниматься с баллонами за плечами, но что делать? Сглупил, конечно, что не потрудился поискать второго окошка вентиляции. По правилам оно непременно должно там быть. В одно – верхнее, идет отток воздуха, а в нижнее – приток. Вот нижнего он так и не обнаружил, увлекшись рассматриванием предметов быта. По идее, оно может находиться под кроватью. Как раз, как и положено, напротив того, что располагалось над диваном. Вот оно-то и могло быть засорено. Потому циркуляция воздуха нарушена. Если его удастся прочистить, то дышать будет легче. Короче, нужно попробовать.

О том, чтобы прекратить эту самодеятельность, не может идти и речи. Михаил был настроен решительным образом. Жаль, сосед помер. Вот с кем всегда можно было поделиться своими тайнами и даже посоветоваться. Неглупый был старик. И Михаил вдруг почувствовал тоску и одиночество. Накатило как-то вдруг, без разрешения. Захотелось позвонить детям. Просто спросить, как дела? Взял телефон, включил и увидел у себя четыре пропущенных звонка от Светланы. А что, если ей рассказать? Она баба неглупая. Да и вообще, одна голова хорошо, а две – лучше. Правда, сразу на ум пришла другая поговорка: «Где знают двое, там знает свинья». Но тем не менее он ей позвонил.

– Алло?

– Привет.

– Привет. Куда пропал? Я уже обзвонилась.

Она опять не помнила, что он после вахты.

Михаил не столько горел особым желанием поделиться со Светланой своей находкой, сколько понимал, что не доверься он ей, и у него возникнут некоторые проблемы. Очень небольшие, конечно, в глобальном масштабе, но достаточно важные для него лично. Просто в следующий раз, спустившись вниз, он может и не вылезти наружу. Элементарно задохнется от неисправности кислородного баллона или сорвется с лестницы. И вовсе не факт, что его или его труп вскорости обнаружат. Так что все-таки стоит подстраховаться и рассказать ей о своих планах на завтрашнюю ночь. И он позвал ее на чай.

Ожидая гостью, Михаил сделал в квартире небольшую уборку, нарезал бутербродов с колбасой и сыром, заварил в маленьком керамическом чайничке крупнолистовой чай и закурил, встав у окна. В этот момент к подъезду подкатило такси, и из него вышла Светлана, одетая в белую шубку из искусственного меха и с объемным пластиковым пакетом в руке. Он затушил недокуренную сигарету и пошел открывать дверь.

– Привет! – просияла она с порога, передавая ему свою ношу. – Это нам к чаю.

– Ты испекла пирог с начинкой из свинца? – спросил он, ощущая достаточную тяжесть и заглядывая в пакет. Там находилась какая-то коробка.

– Почти угадал, – кивнула Светлана, скидывая полушубок на обувную полку. – Ну, пройти-то можно?

– Попробуй. – И Родин прижался к стене узкого коридора, пропуская ее вперед.

Проходя мимо него, она чмокнула его в щеку и направилась в кухню. Пристроив ее полушубок на вешалку, он последовал за ней. Поставил возле стола пакет, Светлана же потянулась за бутербродом:

– Так, рассказывай, как ты тут без меня жил?

– Не жил. Существовал, – тоже пошутил Родин, присаживаясь напротив. – А ты как?

– Да ну, ничего хорошего. Я в поисках интересного материала, но ничего интересного в нашей провинции пока нет.

– Не скажи. Просто неактивно ищешь, – возразил он, подумав о том, что, возможно, впоследствии Светлана вполне может воспользоваться тем материалом, которым он сейчас занят. И, не найдя более удобного случая, решил немедленно все рассказать.

Вот только не знал, с чего начать, опасаясь показаться ей не совсем психически здоровым. Он и сам бы не сразу кому поверил, услышав такое.

– Может, поможешь? – без энтузиазма спросила она, жуя бутерброд всухомятку.

– Вполне вероятно, если тебе это будет интересно.

– Да? И что же? – немного оживилась Светлана.

Михаил ответил не сразу, сперва налил обоим чай, затем закурил и внимательно посмотрел ей в глаза, как бы примериваясь, можно ли доверять. Она продолжала хранить молчание. В ее взгляде читалось любопытство и терпение. Именно это и подкупило Михаила. Не останавливаться же теперь на полуслове. Она ждет.

– Есть тут такое дело, – не вполне решительно начал он. – В это трудно поверить, но я… Короче, у нас на складе я обнаружил бункер. Бункер довоенной постройки, который находится на глубине метров в двенадцать. Да-да. И не надо на меня смотреть, как на умалишенного, – немного возмутился Родин, видя ее реакцию, хоть и ожидал нечто подобное. – Я нормален и серьезен как никогда.

– Извини, просто… Ну?

– И не перебивай, пожалуйста.

– Хорошо-хорошо, я тебя внимательно слушаю, – заерзала она на табуретке и замерла, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

– Так вот, я сегодня ночью туда спускался.

– И?

– Там настоящий неплохо оборудованный бункер. Судя по этикетке, которая наклеена на банку тушенки, его сдали в эксплуатацию в 1940 году. Перед самой войной. Кто-то весьма позаботился о сохранности собственной шкуры. И этот кто-то, скорее всего, либо высокий партийный работник, либо некислый военный чин. Возможно, сотрудник НКВД. Точно не знаю, когда началось строительство на зоринской станции, но допускаю, что примерно в это же время. Заодно и бункер сделали. Допускаю также, что не один.

– А мы можем прямо сейчас это узнать, – нарушила обещанное молчание Светлана, – когда построили твою «Зоринку». Вот в этом пакете ноутбук с флешкой. Можно подключиться к Интернету, и все будет сразу известно!

– А ты откуда узнала, что сегодня это может пригодиться? – в свою очередь удивился Родин.

– Ну, просто когда ты мне сказал, что это тебе без надобности, я решила тебя немного приобщить к тому, чем сейчас пользуется весь мир. Вот и принесла. А что еще делать вечером?

– Ясно. Разумеется, другого занятия мы бы не нашли.

– А вдруг? – хихикнула Светлана, понимая, что он сейчас имеет в виду.

– Тебе вообще интересно, о чем я сейчас рассказываю? – напустил он на себя важность. – Или ты начнешь делать из меня интернет-пользователя? Так я продолжу?

– Да-да. Извини, Миша.

– Так вот… Погоди, на чем я остановился?

– На том, что таких бункеров там может быть несколько, – подсказала она и закурила.

– М-да. Но не в этом сейчас дело. Мне надо досконально все там изучить, прежде чем придать дело огласке. Согласна?

Светлана молча кивнула, боясь снова сбить его с темы.

– Но там практически нечем дышать. Для начала я найду кислородный баллон, а уж потом спущусь вниз. Ты даже не представляешь, насколько там интересно. Как будто в другое измерение попадаешь. Эти старые вещи, предметы быта и вообще.

– А что ты там видел? Ну, расскажи. Пожалуйста.

Родин с удовольствием обрисовал ей полную картину. Он будто вновь там очутился и, оглядываясь вокруг себя, неистово жестикулировал, едва не сбив на пол пепельницу. Светлана же слушала его открыв рот, даже забыв о своей тлеющей сигарете.

– Обалдеть! – только и произнесла она, когда он закончил.

– Я тоже так думаю. Вот тебе и сенсация. А ты говоришь, нет ничего интересного. Просто не надо сидеть на попе ровно. Даже на такой замечательной, как у тебя.

Она немного помолчала, а потом вдруг выдала нечто неожиданное. До чего он сам до сих пор не додумался:

– А ты не заметил там какого-нибудь сейфа? Обычно в таких местах это предусмотрено. Ну, деньги хранить или оружие. Вот, говоришь, там портрет Ленина висит. А ты за ним смотрел?

– Слушай, да ты просто молодец! – не скрывая своего восхищения, воскликнул Михаил. – Это надо обязательно проверить. Я, к примеру, и под кровать не заглядывал, и диван не отодвигал. Вполне вероятно, что там что-то подобное будет. Я бы даже стены простучал, если такового сразу и не найдется. Точно! Хвалю за сообразительность.

Светлана довольно потянулась.

– Спасибо. Обращайся, если что.

– Ну, вы не очень-то задавайтесь, девушка.

– И за «девушку» спасибо. А вот насчет баллона я смогу помочь. У меня есть знакомый аквалангист. Занимается подводной рыбалкой.

Сейчас не сезон. Поэтому он, я думаю, не откажется расстаться на некоторое время со своим сокровищем.

– Вообще, это прекрасно, когда женщина думает. Особенно если есть чем, – довольно улыбнулся Михаил. – Конфетку хочешь? Забыл предложить.

– Нет. Пусть там и лежит, где ты ее от меня спрятал, – засмеялась она, откидывая голову назад, и Родин почувствовал огромное желание немедленно затащить ее в постель.

Совершенно измотанные и опустошенные после бурного секса, они оба смотрели сейчас в потолок, тяжело дыша, но уже думая о бункере. Только мысли и цели у них были разные.

– А вдруг там какие-нибудь драгоценности спрятаны? – спросила Светлана, лежа у Михаила на плече. – Ты бы хотел разбогатеть?

– Я об этом вообще не думал. Мне интересно это открытие само по себе.

– А если ты найдешь все-таки сейф, откроешь его, а там бриллиантовое колье Марии Медичи. Что ты будешь с ним делать?

– Сдам в музей. А ты напишешь об этом статью. Вот тебе и материал о культурном наследии.

– Ты серьезно?

– Конечно. Лучше написать статью, чем под нее попасть.

– Погоди, ты правда сдашь сокровища в пользу государства?! – приподнялась на локте Светлана, заглядывая ему в лицо.

– Да. Я законопослушный гражданин. А ты, значит, предатель родины? Или предатель Родина? – скаламбурил он, запуская пальцы в ее растрепавшиеся кудри.

– Я не предатель никого. Но чтобы собственными руками отдать…

– Погоди, детка, я еще даже сейфа не нашел. А это называется делить пуговицы от шкуры неубитого медведя. Не огорчай меня своей глупостью. Ты ведь умная девочка, – все еще пытался Михаил перевести начатый разговор на шутку. Но его это уже начинало напрягать. А не зря ли он так опрометчиво поведал ей самое сокровенное? Не поторопился ли, одержимый своей идеей. Да и какая у него идея? Да, найти, но не присвоить. Он совершенно не рассматривал это дело с точки зрения собственного обогащения. Даже в голову такое не приходило.

– Я ничего не делю, – обиженно засопела Светлана, – будем считать, что ты в очередной раз меня удивил своими принципами. Поступай как знаешь. А мне никак нельзя попасть туда вместе с тобой? Было бы неплохо проверить тот кожаный диванчик на прочность, – и она захохотала, откинувшись на подушку.

– Боюсь, сударыня, сие невозможно. А что, этот диван тебя по своей прочности не устраивает? – наклонился он над ней и впился в ее полуоткрытый рот жадным поцелуем.

Утром Светлана не спешила уходить. Она достала из коробки ноутбук и стала искать в нем сведения о строительной базе «Заря».

– Миша! Смотри. Да брось ты эти чашки намывать. Вот. Твоя любимая база была основана в 1939 году. Там предполагалось построить более десятка различных складов. В них должны были…

– Все это я и без твоего Интернета знаю. Не утруждайся, – бросил через плечо Михаил, продолжая мыть посуду после вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака. – Лучше посмотри, сколько стоит на данный момент бриллиантовое колье Марии Медичи.

– Да ну тебя, – отмахнулась она и снова углубилась в монитор.

– Ты мне вот что скажи, ты будешь просить своего аквалангиста об одолжении? Или я сам сейчас отправлюсь на поиски баллона.

– Ах да. Сейчас.

Светлана пошарила в своей дамской сумочке, извлекла из нее телефон, включила связь, которую вчера, видимо, отключала на время их свидания, и нашла нужный номер.

– Саша, привет! Как дела?.. Ага. И у меня также. Ты в ближайшие дни на свою подводную ловлю не собираешься?.. Я так и подумала… Нет, тоже не хочу. У меня другой вопрос. Ты бы не одолжил мне один кислородный баллон. До сезона обязуюсь вернуть… Полечу в космос. Хочу открыть пару новых галактик… Ага. Хорошо. Когда можно подъехать?.. Отлично. Жди, никуда не уходи.

Михаилу нравилось, как она общалась со своим другом-подводником. Было забавно.

– Ну вот, можем ехать, – обратилась она уже к нему. – Ты готов? Или хочешь, чтобы я одна тащила эту штуковину на себе?

– А уже сейчас?

– Нет, блин, послезавтра, Миша.

Через несколько минут они уже ехали к Саше, обсуждая на заднем сиденье автобуса дальнейшие действия Михаила.

– Ты только сразу позвони, как оттуда вылезешь, – беспокоилась Светлана. – Хоть в три часа ночи. Один хрен, я не засну в ожидании известий.

– Каких? О том, что я жив или нашел сокровища капитана Флинта?

– Не надо ерничать. Естественно, я волнуюсь о тебе. Ты порой просто подвзбешиваешь меня своими подколами!

– Хорошо, не буду. Главное, не переживай. А то получишь нервный срыв, а я не получу баллон.

– Вот то-то же, – хмыкнула Светлана и, отодвинув занавеску в сторону, стала смотреть в окно.

Оставшуюся дорогу они ехали молча, и снова каждый думал о своем. Но когда вышли на нужной остановке, Светлана снова защебетала о том, как она волнуется за него, и еще раз убедительно попросила о немедленном звонке, как только он покинет опасный бункер. Она была похожа на заботливую наседку. Михаил даже подумал, что из нее получилась бы хорошая мать, имей она детей.

– Не беспокойтесь, мамаша. Все будет в поряде, – пообещал он, придерживая ее под руку на скользком заснеженном тротуаре.

– Нет, ты неисправим. Так, вот его дом, – кивнула Светлана на девятиэтажку. – Ты подожди здесь. Я скоро.

– Хорошо, подожду здесь, если ты боишься напугать мной своего аквалангиста.

– А ты хочешь с ним познакомиться? – сделала она удивленное лицо. – Или ревнуешь?

– Да иди уже, – слегка шлепнул ее по ягодице Родин, подумав, что в какой-то степени она права, заговорив о ревности.

Светлана скрылась в арке, а он, достав портсигар, закурил и позвонил Даше. Они немного поболтали о погоде и настроении. К концу беседы она предложила встретиться на Новый год.

– Как ты на это смотришь? Или у тебя другие планы?

– Ну, доча, ты бы меня еще про первое мая спросила. Но вообще-то я не против. Только на этот раз сама ко мне приезжай. И брата бери с собой. Буду очень рад вас видеть.

– Договорились. Пока. Еще созвонимся.

Через некоторое время появилась Светлана. На плече болтается ее сумка, под мышкой серый баллон, в левой руке пакет, видимо, с дополнительными к нему принадлежностями. Михаил поспешил на помощь.

– Дай-ка сюда. Надорвешься.

– Кстати, не такой уж и тяжелый. Я думала, будет хуже. Ты легко с ним и спустишься и поднимешься, – деловито проговорила она, немного запыхавшись. – Я взяла только один. Второй заправлять надо. Но этого хватает почти на полтора часа. Думаю, достаточно.

– Вполне.

– Только вернуть придется полным. Заправить можно в какой-нибудь пожарной части.

– Отлично. Умница. Ты сейчас домой или ко мне?

– Хорошего понемногу. Домой поеду. Надо кое-какую статейку добить.

– Но твой компьютер остался у меня. Тебя это не смущает?

– Тфу, черт! – выругалась она. – Ну а чего ты мне сразу не напомнил? Вот блин! Какая я все-таки…

– Ты замечательная. Я бы даже сказал, замечтательная. Ну что, едем?

– А шо делать? – горестно вздохнула Светлана.

По дороге они зашли в магазин подкупить провианта, поскольку оба успели проголодаться. У прилавка с полуфабрикатами пришли к общему мнению, что пачка пельменей вполне их устроит. И Михаил еще раз убедился, что деловые качества в этой женщине ему подходят больше, чем если она была бы скучной домохозяйкой. С ней есть о чем поговорить, можно рассчитывать на ее поддержку, у нее нет барских замашек и королевских желаний, а сварить покупные пельмени и помыть полы он и сам в состоянии.

После обеда они снова очутились в постели. Конечно, с переполненными желудками это было не очень комфортно, но все же оба остались вполне довольны друг другом. Уходя, Светлана снова чуть не забыла свой ноутбук, который так и не пригодился. Когда переступила за порог, Михаил удержал ее за рукав белого полушубка.

– Ты чего? – удивилась она. – Еще?!

– От «еще» я бы не отказался, но мне кажется, ты кое-что тут оставила, – хитро прищурился он.

– Ааа… А! Ну да, – хлопнула она себя по лбу и засмеялась. – Это уже полный кретинизм с моей стороны. Наверное, это ты на меня так действуешь.

– Своим кретинизмом?

– Ну что ты, к счастью, ты совершенно нормален. Не хватало бы еще союза из двух ненормальных.

Михаил пошел за ноутбуком, несколько обескураженный ее последней фразой. Она сказала о союзе. А может, и впрямь попробовать с ней соединиться? Ладно, время покажет. Не стоит торопить события. Но вообще, баба – класс!

Вечером, отправляясь на работу, он проверил кислородный баллон на работоспособность, прикрутив к нему гофрированную трубку и засунув в рот загубник. Дышалось вполне свободно и, упаковав его в спортивную сумку вместе со своим неизменным термосом и бутербродами, отправился на работу. Только бы не заинтересовались на главной проходной его ношей. Кажется, сегодня там дежурит Селезнев. Если так, то проблем не возникнет. Он не особо любопытный, как, к примеру, Петрович. Вот тот обо всем расспросит, все оглядит, да еще и о себе расскажет. Да, с пожилыми людьми в этом плане сложнее. Им до всего есть дело. А все потому, что чаще всего и поговорить-то им не с кем.

Родин не ошибся. Сегодня на проходной сидел Селезнев. Молодой улыбчивый парень беспрестанно что-то жующий.

– А, Миша-Титан пожаловал. Привет, – кивнул он ему из стеклянного окошка и ловко закинул в рот фисташку, – спокойной тебе ночи.

– Взаимно. – И Родин спокойно прошел на территорию базы. Благо и с утра будет все тот же Селезнев, который вряд ли заинтересуется содержимым сумки. Оставалось только одно не совсем приятное действо. Перекинуться парой слов с Наденькой. И благо если все этим ограничится. А то снова начнет угощать своими кулинарными шедеврами и домогаться с разговорами об их прошлом романе, выясняя сегодняшние отношения, что уж совсем невыносимо. И как накаркал. Не успел войти, как она уже несла ему пакетик с блинами. Ну что за женщина. Просто шеф-повар, не иначе. Пришлось взять, чтобы не обидеть. Даже сделать подобие улыбки. А это нелегко, если не обладаешь артистическими данными и к тому же только и думаешь о том, чтобы поскорее остаться одному и приступить к делу.

В отличие от Селезнева Наденька как раз таки поинтересовалась, что это у него в такой большой сумке?

– Это еда, Надя. Еда. Ты же сказала, что я чрезмерно худой. Вот я и решил перейти на усиленное питание.

– Еда? – Ее круглое лицо даже немного вытянулось, и Родин невольно сравнил ее со Светланой, у которой с чувством юмора, не чета Наденьке, было все в порядке.

– Так что зря ты мне добавку принесла. Как бы тут не лопнуть, не удержавшись еще и от твоих деликатесов.

– А кто же тебе это наготовил столько? – не унималась она.

– Все сам, дорогая, сам. Целыми днями у плиты простаиваю.

– Шутишь, что ль? – слабо улыбнулась она, боясь попасть впросак.

– Ну, какие тут могут быть шутки, Надежда. Так что иди. Сейчас буду начинать есть. А то мне при тебе неудобно это делать.

Улыбка сползла с ее лица, и она покосилась на него с некоторой опаской. Михаил еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Неужели она это воспринимает всерьез? Или тоже прикалывается? Причем довольно мастерски.

– Ну, ладно. Так я пошла?

– Да, ступай. Счастливого пути.

– Ага. Пока, – часто закивала Наденька, но, идя к выходу, пару раз боязливо оглянулась.

Глядя ей вслед, Родин был уверен, что она и впрямь приняла его шутку за чистую монету и завтра вся база будет знать о том, что Миша-Титан занедужил булимией.

Закрывшись изнутри, Родин вернулся к столу. Ему уже было все равно, что подумает о нем начальство, если захочет просмотреть видеоматериал о его ночной деятельности, а потому, смело засветившись перед камерой со своей спортивной сумкой, сразу направился к бункеру. По дороге прихватил из нужных ящиков несколько разных отверток, долото, молоток и даже небольшой топорик. Нужно быть готовым к тому, чтобы потом лишний раз не подниматься наверх. Эти инструменты вполне могут пригодиться. Подойдя к нужному месту, он снова убрал с него маскировку из тары с гвоздями, которую из последних сил соорудил вчерашним утром, и, расстегнув молнию спортивной сумки, достал из нее полиэтиленовый пакет.

Сложил туда инструменты и сбросил в люк. Они приглушенно звякнули, долетев до низа, туда же следом отправился и лом. Затем стал прилаживать к ремню фонарик и уж потом, перекинув через плечо сумку, начал спускаться по лестнице.

В бункере все осталось по-прежнему. Только на столе так и остался лежать забытый им противогаз китайского производства, который не вписывался в интерьер прошлого века.

Первым делом Михаил откинул на кровать длинное покрывало, которым та была застелена и, встав на колени, заглянул под нее. Так и есть! Там второе окно вентиляции. Отодвинуть ее от стены не представилось сложным, поскольку на ножках имелись колесики.

Сначала Михаил посветил фонариком в решетку окна и сразу увидел за ней трупы голубей. Теперь все понятно. Он так и думал. Если их там не очень много, то, скорее всего, ему удастся наладить нормальную работу вентиляционной системы.

Вооружившись нужной отверткой, он стал выкручивать ржавые винтики, коими крепилась металлическая решетка внизу стены. Боялся, что в силу своего почти семидесятипятилетнего возраста они могут рассыпаться под нажимом. Но нет, шли как по маслу. Вот что значит советское качество. Всего их было четырнадцать штук. Можно, конечно, зацепить решетку ломом и выдрать, не теряя времени, но Родину не хотелось портить первозданный вид этого помещения. Пусть все останется так, как было. И он, не боясь потерять время, продолжил эту кропотливую работу.

Отставив наконец решетку в сторону, освободил от инструментов пакет и, жалея, что не догадался прихватить с собой перчатки, начал складывать в него мумифицированные тушки птиц, поочередно доставая их из вентиляционной шахты. Оказалось, что их там достаточно много. Приходилось уже залазить туда по локоть, даже подковыривать все той же отверткой, а они все сыпались и сыпались, пачкая рукава перьями, пухом и сухим пометом. Сначала Михаил их считал, затем, сбившись и периодически утирая нос левой рукой, просто утрамбовывал их в пакет. «Чертовы тупые твари», – ругался он про себя, чувствуя, что становится трудно дышать. И уж было подумал о том, что пора воспользоваться кислородным баллоном, как вдруг уловил приток свежего воздуха. Еще раз пошурудил отверткой, на пол шмякнулась еще одна порция серых трупиков, и вот уже даже засквозило.

Поднявшись на ноги, Михаил перевел дух. Что ж, одно дело сделано, можно приступать к следующему. Искать нечто, похожее на сейф. Но прежде, как человек, привыкший к порядку, он собрал весь мусор, туго завязал пакет, утоптав его содержимое ногой, подставил решетку к очищенному отверстию, правда, уже не привинчивая, и задвинул кровать на прежнее место. Когда сюда прибудут исследователи, ему не будет стыдно за тот хаос, который он тут сейчас устроил.

Немного размяв спину нехитрыми упражнениями, Родин направился к шкафчику, в котором хранились запасы еды и посуда. Но его не особо интересовало содержимое, а больше то, что могло скрываться за ним. Приложив достаточно усилий, он слегка отодвинул его от стены и, подсвечивая фонариком, стал ее тщательно оглядывать. Ничего. Стена как стена. Без изъянов. Придвинув шкаф обратно, подошел к дивану. Сразу вспомнились предположения Светланы о том, что за портретом Ильича вполне реальное место для сейфа. Такими банальными тайниками некоторые пользуются и по сей день. Ну что, сразу заглянуть за него или начать двигать диван? За этой высокой спинкой тоже вполне реально что-то скрыть. И, решив пойти по пути наименьшего сопротивления, Родин, предварительно сняв ботинки, чтобы не порвать старую кожаную обивку грубой подошвой, встал на диван и отодвинул портрет вождя мирового пролетариата. Хотел было сразу отпустить, потеряв интерес, но что-то интуитивное подсказало: «Не торопись». И Михаил решил не торопиться. Сам ведь себе говорил, что и стены бы простучать не мешает. Придерживая рамку левой рукой, постучал костяшками правой по самому центру. Затем рядом. Определенно звук разный! Почувствовал, как сердце забилось чаще. Внимательнее оглядел штукатурку. Нет. Все гладко. Снова постучал там и тут. Надо ломать! Там что-то есть.

Спустившись с дивана, Михаил решительно направился к выходу, где так и остался лежать брошенный им в люк лом.

* * *

Чувство паники покинуло Аркадия Самохваленко лишь тогда, когда он очутился в своей коммуналке. Запершись на ключ, он, как есть, в сапогах и кожаной куртке, бросился на кровать, упав лицом в подушку. И, зарывшись в нее, издал продолжительный вопль. Получив таким образом некоторую разрядку, тяжело поднялся и сел, свесив ноги на пол. Долго смотрел в одну точку. Туда, где под полом были припрятаны шкатулка и медальон Анны. И попытался начать мыслить здраво. Что же она наделала?! Нет, что ОН наделал?!! Он ведь никогда не сможет стать отцом их будущего ребенка. Не сможет признать его. Об этом не может быть и речи. А если… А если Анна вдруг вздумает призвать его к ответственности?! Да нет, не должна… А почему? Вполне может быть. Ведь он совершенно не знает ее как человека, руководствуясь до этого момента лишь животной страстью к ней. А может, стоит еще раз с ней встретиться и поговорить? Пообещать, что будет тайно помогать ей. Она ведь не законченная дура, должна же понимать, если утопит его, тем более никакой выгоды не получит. А на кровожадную она вроде не похожа.

Успокоив себя такими логическими размышлениями, Аркадий пришел в себя. Даже перекусил немного, погрев на примусе свиное сало, что дала в прошлый раз заботливая матушка. И, обмакивая в сковородку кусок почерствевшего хлеба, пожевал, правда, без особого аппетита, и отправился на службу. Негоже раскисать сотруднику ВЧК, молодая республика рабочих и крестьян ждет от него защиты и подвигов!

С тех пор прошло более двадцати лет. И Самохваленко давно уже из чекиста превратился в майора НКВД, работая в должности начальника управления по строительству специальных и секретных объектов. У него имелись награды за безупречную службу, он был на хорошем счету, ни разу не вызвав у товарищей и начальства никаких подозрений на свой счет. Легко пережил страшный тридцать седьмой с повальными арестами и расстрелами, когда шла тотальная чистка в самих рядах НКВД. Массой истреблялись уже соратники Дзержинского – бывшие руководящие сотрудники. Под репрессию попал и товарищ Тупин. Был расстрелян как английский шпион. Хотя не только английского, но и русского языка не знал в совершенстве. А вот ему – Аркадию, даже отдельную квартиру предложили. Каким-то чудом судьба его берегла. Но он тут же от нее отказался, пожертвовав ее более в том нуждающемуся многодетному сослуживцу более низкого звания, тем самым еще раз подтвердив безупречность своего образа. Но только он один знал, что поступил так не из-за человеколюбия и гражданского патриотизма. А потому, что под досками возле порога его комнатушки так и хранились отданные ему Анной ценности. Он не хотел их видеть, но и не хотел с ними расставаться. Это было для него некоей тайной реликвией, которую нельзя тревожить. Она навсегда осталась его совестью. Вернее, ее отсутствием. Все, что он тогда сумел сделать для Анны, так это в середине ноября восемнадцатого года предупредить о том, что ей нужно немедленно вывезти из Крыма своих бабушек и дедушек. Поскольку Крымревком установил там чрезвычайное положение, по которому требовалась незамедлительная чистка, касающаяся не только контрреволюционеров, шпионов и агентов, но и бывшего дворянства. Предполагалось производить расстрелы данных элементов совершенно без разбора. Впоследствии этой масштабной операции людей не только расстреливали на месте, но и вешали, и забивали насмерть штыками прямо на улице, а то и просто массово топили в море, действуя по приказу Дзержинского и проявляя собственную инициативу, которая только приветствовалась у высшего руководства.

Тогда у Анны уже появился живот. Самохваленко отводил взгляд в сторону, боясь привыкнуть к своему будущему, не появившемуся еще на свет ребенку. И она, умная баба, даже не заговорила на эту тему, ни о чем не попросила, ни на что не пожаловалась. Лишь поблагодарила за это страшное предупреждение и, кутаясь в пуховый платок, ушла в дом. Вот тогда он и подумал впервые о том, что, наверное, только люди голубых кровей, которые так от него далеки, способны на такую корректность и понимание. Может, и зря их столько уничтожили? Зря сослали в лагеря на верную погибель, зря не дали им нормально устроиться в этой новой стране. А сколько еще жертв впереди. Все только начинается. Им никогда не будет здесь покоя. Вот возьми, к примеру, какую пролетарку или селянку, так она тебе глаза выдерет, на всю губернию ославит и добьется-таки, стерва, чтоб ты на ней либо женился, либо ответил перед законом. А вот Анна совсем не из их числа. И чем больше он рассуждал на эту тему, тем больше чувствовал себя последним дерьмом.

А вчера на совещании Самохваленко получил новый приказ от начальства: немедленно приступить к возведению строительной базы на пустыре, прилежащем к железнодорожной станции «Зоринка» площадью в два гектара. Предлагается построить несколько крупных кирпичных строений для хранения в них строительных материалов, которые будут туда свозиться из городов, производящих необходимое для новостроек в близлежащих субъектах. Но начать следует с определенного хранилища, в котором предполагается содержание всевозможного вида вооружения и боеприпасов. Кроме того, в нем должен быть предусмотрен секретный бункер. Последнее не подразумевало под собой письменного приказа, накладных и смет. Устное распоряжение, никакой огласки и все на его собственное усмотрение. Сдача первого объекта особой прочности должна быть произведена через два месяца.

Самохваленко знал, что уже начавшаяся в тридцать девятом Вторая мировая война может обрушиться и на Советский Союз, хотя пока это были лишь слухи. Теперь же, получив такой приказ, он еще больше уверился в том, что эти слухи имеют под собой реальную почву. Ему не стало от этого страшно. Наоборот, случись война, и он в числе первых пойдет на фронт, даже если и не будет призван. Пойдет сам, добровольцем. И пусть он там будет убит. Страшнее было другое. Он никогда не покается перед богом за свои грехи, потому, что не верит в него, никогда никому не посмеет рассказать о своей двойной жизни и тех душевных переживаниях, которые преследуют его до сих пор. И одно дело жить с этой ношей, но другое – умереть вместе с ней. Умереть с этим тяжелым камнем за пазухой.

Еще тогда, год назад, когда врачи нашли у него язву, он подумал именно об этом. Аркадий не знал, как ему поступить, но сегодня, когда вернулся из ванной, совершив утренний туалет, его вдруг осенило. Даже радио выключил, которое никогда не молчало, и суетно заходил по комнате. Да-да, именно так. Именно так он и сделает!

Аркадий Валерианович Самохваленко подошел к своему письменному столу, выдвинул верхний ящик и достал из него небольшой блокнот в сером картонном переплете. Раскрыл, немного прищурившись, вгляделся в первую его страницу. Там была записана какая-то чушь. Расходы на продовольствие, несколько номеров телефонов, которые давно знал наизусть, и пара дат дней рождений его сослуживцев. Он немедленно вырвал этот листок и, скомкав, бросил на столешницу. Затем достал перьевую ручку, долил в стеклянную чернильницу чернила и сел за стол перед раскрытым блокнотом. Немного подумал над первыми строками и, обмакнув острое железное перо, написал мелким почерком: «Я, некий…» Но тут же остановился и посмотрел на часы. Нет. Однако, не сейчас. Вечером. А сейчас пора собираться на службу.

* * *

Подобрав с цементного пола лом, ничуть не пострадавший от падения с высоты, Михаил вернулся к дивану. Надо бы сначала его отодвинуть, прежде чем долбить стену. Иначе обивка запачкается или, чего хуже, прорвется от какого-нибудь крупного куска штукатурки. Диван оказался довольно тяжелым. Толстый каркас из натурального дерева, внутри множество металлических пружин, спинка опять же. И как они его сюда спустили? Наверное, в разборном виде. Сначала сдвинул один край, затем второй. Потом еще раз так же. Образовалось достаточное расстояние от стены, чтобы поставить там стул. Портрет Ленина снял и положил на стол, прикрыв свисающим углом скатерти, чтобы не запылился, если что.

И вот первый точный удар ломом в то место, которое было подозрительным при простукивании. И сразу же образовалось маленькое отверстие при выпадении куска штукатурки. Михаил еще раз ударил точно туда же. Отверстие увеличилось. И вскоре, после нескольких подобных манипуляций его взору предстала интригующая картина: ровный прямоугольный тоннель в темноту. Небольшой. Где-то двести на триста миллиметров. Отбросив лом, он немедленно включил фонарик и направил туда луч, заглядывая внутрь. Там находилась какая-то полированная вещица, поблескивая инкрустацией из металла и камней. Похоже на шкатулку. Под ней что-то еще непонятное. Кажется, картон или просто бумага. Родин убрал фонарик за пояс и уже без опаски погрузил руку в не особо глубокий тайник. Сначала выудил оттуда шкатулку, переложил в левую руку. Затем извлек то, на чем она покоилась. Оказалось, какая-то книжица без названия в сером картонном переплете. А, нет, вот тут внизу русскими буквами, темными на темной обложке, потому и не сразу увидел надпись «Блокнот».

Родин опустился со стула на пол. Отнес на стол найденное и, словно мазохист, мучая себя любопытством, сначала задвинул на место диван, а уж потом приступил к рассмотрению своей находки. Причем первым делом открыл не шкатулку, а блокнот. Прочитал начальные строки, написанные мелким почерком: «Я, некий гражданин Советского Союза, хочу поведать неизвестно кому свою историю, которую больше не в силах носить в себе»… Михаил полистал дальше. Желтоватые страницы были испещрены этим бисерным чернильным почерком до самого конца. Так, понятно.

Это пока подождет. Отложил блокнот и открыл шкатулку. Внутри оказался женский медальон на розовой атласной ленточке и фотография. Он взял ее в руки, любуясь на юное девичье лицо. Явно не крестьянка. Кокетливая шляпка на кудрявой головке, витые локоны опускаются на открытые плечи, наивный взгляд распахнутых глаз, точеный носик, губы слегка тронуты нежной улыбкой. Просто красавица, не придерешься. Внизу черно-белого снимка оттиск «Крым. 1916 год». С обратной стороны никаких дарственных надписей. Родин опять перевернул фотоснимок и снова залюбовался изображенной на нем девушкой. Почти девочкой. Даже на его Дашку чем-то похожа. Интересно, кто она? Кем приходилась тому, кто ее сюда спрятал?

Возможно, об этом он сумеет узнать как раз вот из этого дневника.

Вложив фотографию в блокнот, сунул к себе в нагрудный карман. Еще раз покрутил шкатулку, ровным счетом не понимая, представляет ли она и этот медальон какую-то материальную ценность. Затем сфотографировал эти вещицы поочередно на телефон и убрал на место, завесив, как и было, портретом Владимира Ильича. Пусть с этим потом разбираются антиквары.

Покинув бункер, Родин поспешил к своему рабочему месту, включил настольную лампу и, закурив, открыл блокнот.

Начальные страницы читались легко. Автор старательно выводил буквы. Наверное, много размышлял над каждым словом. Но вот после почерк стал очень неразборчив. Мало того что мелкий, да еще и корявый. Многие слова идут в сокращенном варианте. Явно сочинитель заторопился, обуреваемый своими воспоминаниями. Как будто боялся что-то пропустить. И Михаилу приходилось напрягать зрение и перечитывать кое-что по нескольку раз. Кроме того, в тексте встречалось довольно много орфографических ошибок, не соблюдались знаки препинания, да и стиль далеко не высокохудожественный. Было сразу понятно, что это не литературное произведение, а личный дневник этого самого гражданина Советского Союза, пожелавшего для всех остаться неизвестным. То ли боялся быть узнанным, то ли стыдился себя самого, не называя своего имени. Даже в конце не поставил подписи. Это Михаил сразу проверил. Но до конца было далеко. Потребовалось довольно много времени, чтобы осилить с десяток листов. И чем больше он узнавал об этом гражданине, тем неприятнее он становился, нещадно критикуя себя самого и восхваляя некую Анну – девушку дворянского сословия. Скорее всего, это она изображена на старом снимке, подумал Михаил, перелистывая очередную страницу.

«Я никог. не думал, что смогу так полюб. Чтоб так потерять голову. И о чем тогда думал. Дурак! Дурак! Но ее глаза недавали мне покоя. Я и сечас их вижу. В них всегда страх когда она смотрела на меня. Но и сила. И выдержка. Мне было ее жалко но я не мог остановить себя. Тогда в лесу я взял ее почти силой но мне тогда казалось что она сама того желает. Нет. Просто боялась отказать. Ведь я, нет не важно кто я. Важно что последний подлец.

Да еще и эта шкатулка с медальоном. И зачем только взял? Это еще более постыдно. А у них правда нич. больше не было».

Прочитав эту строку, Михаил отложил блокнот и снова потянулся к портсигару. Похоже, автор либо был бандитом, либо сотрудником каких-то внутренних органов. Что было в ту пору? ВЧК? ОРУД? НКВД? Жаль, пока никаких дат. Но, судя по тому, как вначале описывается облик этой Анны, ее одежда и прочие бытовые мелочи, скорее всего, дело происходит уже после революции, а фотографию она подарила ему давнишнюю, датированную шестнадцатым годом.

Родин потер уставшие глаза, затушил окурок и налил себе чая, продолжая рассуждать про себя. Бедная девочка, что ей пришлось пережить. Тут же подумал о дочери. Машинально потянулся к телефону. Нет, сейчас только шесть утра. Наверняка еще спит. Встал, прошелся вокруг стола, разминая затекшие ноги. Снова убрал дневник в нагрудный карман и пошел к так и оставшемуся открытым люку. Надо замаскировать. Рано еще обнародовать свою находку. Сначала нужно дочитать дневник. Вдруг этим вещам, что спрятаны за портретом, найдется наследник? Но с другой стороны, он не имеет никакого права распоряжаться ими по своему усмотрению. Тем более если они имеют материальную и историческую ценность. Ладно, нужно еще со Светланой посоветоваться. И только сейчас вспомнил, что так ей и не позвонил. В этот момент как раз и раздался звонок. От нее. Видно, не выдержала, волнуясь за него. Даже совестно стало.

– Свет, прости свинью, – не поздоровавшись, сразу начал он с извинений.

– Нет, ну ты вообще! Я, можно сказать, глаз всю ночь не сомкнула. Жду, жду… Ну, как у тебя там? – затараторила она. – Не задохся?

– Как видишь, все в порядке.

– Ничего я не вижу, – продолжала сердиться она, но Михаилу это даже нравилось. Переживает баба.

– Ну, все, успокойся. А я тут много интересного нашел. Только давай не по телефону.

– Так, ты меня заинтриговал. Тогда сразу приезжай ко мне. Ты там когда освободишься?

– В восемь, как обычно.

– А пораньше нельзя? Я не в силах вытерпеть неизвестность. Ну, хоть намекни. Ты сейф нашел?

– Почти.

– Что это значит? Нашел, но не смог открыть?

– Так, Светик, все расскажу при встрече. Только давай-ка ты сама приезжай. У меня, кажется, ни на что уже сил нет.

– Совсем ни на что? – недвусмысленно проворковала она.

– Ну, может, так… кое на что и кое-как еще сгожусь, – усмехнулся он. – Ладно, до встречи.

– Хорошо. В девять буду у тебя, – тоном, не терпящим возражений, отрезала она и отключила связь.

В очередной раз, прикрыв люк и заставив его ящиками, Родин вернулся на место. До конца смены оставалось полтора часа. Уронив голову на руки, он решил посвятить их отдыху. Ведь приезд Светланы не подразумевает под собой спокойный сон.

Когда зашел в свой двор, сразу увидел ее. Она уже поджидала его возле подъезда, постукивая ножкой об ножку.

– Привет, – чмокнула она его в щеку, ткнув холодным носом. – Я тут уже околела, пошли быстрее.

– Да я и так раньше на десять минут успел, – пожал он плечами и поднес магнитный брелок к кнопке домофона. Дверь пискнула и, пропуская Светлану вперед, Михаил слегка шлепнул ее по ягодице.

– Хам! – хихикнула она. – Ну, давай уже рассказывай!

– Имейте терпение, девушка. Давайте хотя бы войдем в квартиру, – покачал он головой, вставляя ключ в скважину.

– Ты еще скажи, что будешь должен «принять ванну, выпить чашечку кофе и какавы с чаем». Все! Рассказывай! – приказала она, проходя в коридор. – Ты нашел сейф?

– Нашел. Только не сейф, а тайник, – не стал больше испытывать ее терпение Михаил, расшнуровывая ботинки.

– Какой?! Что в нем? – буквально запрыгала она на месте.

Михаил помог ей снять шубку и, обняв за плечи, повел на кухню.

– Знаешь, ты пока чайник поставь, а я сейчас, – и, не дав ей опомниться, заперся в ванной.

Эта безудержная настойчивость со стороны Светланы стала несколько напрягать. И теперь, стоя под струями теплого душа, он вдруг решил не раскрывать все карты. Во всяком случае, почему-то расхотелось показывать ей дневник. Надо учитывать, что она журналистка и наверняка захочет осветить и этот факт в своей будущей статье. И ничто ее не остановит. А это нечто очень личное и даже нелицеприятное. Вряд ли автор сего был бы счастлив, узнав, что его излияния, которые он так тщательно спрятал, будут преданы огласке в средствах массовой информации. Пока достаточно и того, что он расскажет о шкатулке. И даже покажет фотографии. В конце концов, на это она имеет право, поскольку именно благодаря ее подсказке он нашел то, что нашел.

Между тем Светлана уже стала постукивать в дверь ванной:

– Миш, ну ты скоро?

– Да! – крикнул он и выключил воду.

Переодевшись в футболку и спортивные штаны, он сначала пошел в коридор, достал свой телефон из кармана куртки и уж затем появился на кухне, где с нетерпением его ожидала Светлана возле двух чашек с успевшим остыть растворимым кофе.

– Ну, наконец-то. Немедленно садись, пей эту бурду и рассказывай. Ты мне уже все кишки вымотал, – нервно заговорила она, пододвигая ему одну из чашек и немного расплескивая бурую жидкость.

– Свет, а ты имеешь представление о том, что такое не спать сутки? Но это еще полбеды, если после этого тебя не начнут вот так доставать, как ты, – не желая ее обидеть, полушутливо отозвался Родин и открыл холодильник в поисках чего-нибудь съестного.

– Ой, ну прости. А давай я тебе яичницу сделаю, – предложила она, поднимаясь с места.

– Не надо, – остановил он ее жестом. – Это я пока и сам в состоянии.

Достал четыре яйца, заветренный хвостик колбасы, небольшую горбушку сыра и, не торопясь, приступил к приготовлению нехитрого блюда. Им сейчас руководило одно желание: обуздать жаркий темперамент Светланы, который хорош в постели, но совсем не греет в данной ситуации. Захотелось подчинить ее и заставить себя уважать. Некогда, получая знания в учебном подразделении о том, как заставить солдата тебя слушать, он запомнил, что, работая с отдельным человеком, не стоит применять командный голос. Лучше найти другой способ воздействия исходя из психотипа данного субъекта. Тут, конечно, дело иное – женщина! Попробуй-ка сообрази, что тут за психотип. И, полагаясь исключительно на свою интуицию, Михаил решил действовать именно так. Он хотел, чтобы в дальнейшем Светлана больше радовала его, а не раздражала. И нужно было уже сейчас расставить все приоритеты.

И, действительно, выбрав такую тактику, он не ошибся. Она теперь сидела молчаливая и даже пристыженная, опустив глаза и постукивая по столу ноготками. Во всяком случае, Родину хотелось так думать.

Отказавшись от яичницы, Светлана наблюдала за тем, как он ест, и не проронила ни слова. И теперь, вполне удовлетворенный ситуацией, он сам с удовольствием приступил к рассказу о том, что с ним произошло этой ночью. Она слушала внимательно, не задавая лишних вопросов, но, когда дело дошло до фотоснимков, здорово оживилась:

– Слушай, это надо немедленно проверить. Похоже, здесь настоящие драгоценные камни! – ткнула она пальчиком в фотографию. – Не исключено, что эта шкатулка только из-за них может стоить очень дорого! Ее надо немедленно показать антиквару. Кстати, у меня есть один такой знакомый. Ему можно доверять…

– Так, минуточку, – прервал ее размышления Михаил, – а с чего ты взяла, что я вообще достану оттуда эти вещи? Или ты думаешь, что я должен пригласить в этот бункер твоего знакомого антиквара?

Светлана захлопала глазами, явно его не понимая. Даже помолчала несколько секунд, которые ей потребовались для осмысления его слов.

– А ты что… Ты хочешь отдать это государству?! – почти ахнула она.

– А ты в этом сомневаешься? – в свою очередь сильно удивила его Светлана.

– Ты это серьезно или все-таки шутишь?

– Какие уж тут шутки, Света? Я – законопослушный гражданин.

– Иногда ты мне кажешься не вполне нормальным, Миша. А если это вообще, например, Фаберже? Ты хоть понимаешь, что сможешь на это купить себе новую квартиру. Даже за такую маленькую шкатулочку! Для такого, как ты, это целое состояние.

– Не жили богато, не хрен начинать, – буркнул он и закурил.

Последние слова этой женщины здорово поколебали в нем веру в нее. Ему ведь казалось, что он наконец нашел то, что даже и не искал в последние годы. А она, как и все бабы, оказалась такой же меркантильной. В ней нет идеи, нет теплоты и понимания. Пустышка, хоть и неглупая. Никогда ее не перевоспитать. Она такая, какая есть. И стоит сейчас подумать, чтобы о ней серьезно не думать. «Для такого, как ты…» – неприятные слова. А что в нем не так? Что неправильного он делает? Живет в коммуналке, ожидая сюда нового соседа? Мало зарабатывает? Да что ей вообще от него надо? Может быть, уверена в том, что он обязан подарить ей эти милые побрякушки? Но они не его. Не ему принадлежат. И если он сам недавно рассуждал о том, чтобы найти их наследника, то быстро выкинул это из головы. Шкатулка и медальон теперь принадлежат если не Эрмитажу, то уж, по крайней мере, местному краеведческому музею. Поначалу, рассказав обо всем Светлане, он рассчитывал на ее помощь в том, что его находка не окажется в частных руках. Что журналистка напишет об этом статью, имея эксклюзивный материал. Именно его он и собирался подарить ей, а не то, о чем она сейчас заговорила. Стало как-то тоскливо. Возникло желание поскорее остаться одному и продолжить чтение дневника. А то и просто как следует выспаться.

– М-да, тяжелый случай, – услышал он откуда-то издалека ее голос. – Ну, если ты так решил… Но все-таки хорошенько подумай, Миша. Если ты сдашь это государству, то в лучшем случае получишь двадцать пять процентов от стоимости, которая не факт что будет реальной. Ее специально могут занизить…

– Света, я очень устал. Давай поговорим в следующий раз. И лучше не на эту тему, – отрезал Михаил и, повернувшись к ней спиной, принялся мыть посуду.

– Так мне уйти, что ли? – обиженно спросила она.

– Как хочешь. Я тебя не гоню. Но ставлю в известность, что сейчас пойду спать.

– Ясно. Тогда я приеду вечером. Нам ведь все-таки надо обсудить, что делать дальше.

– Я и сам знаю, что делать. И буду действовать самостоятельно.

– Хорошо, – довольно смиренно произнесла она. – Действуй. Только могу я рассчитывать хотя бы на то, что право первенства в написании материала принадлежит мне?

– Это подразумевалось с самого начала, Света. Не переживай на этот счет, – все так же стоя к ней спиной, успокоил ее Родин.

Она ушла. Без прощального поцелуя. Без улыбки. И это была их первая размолвка за такой небольшой отрезок времени, что они были знакомы. А так хорошо все начиналось. И так быстро подошло к финалу. Теперь в этом Родин не сомневался. Немного жаль, но… Но лучше раньше, чем позже. Привыкание противопоказано. Выкурив еще одну сигарету, он ушел в комнату, брякнулся на диван и раскрыл серый блокнот некоего гражданина Советского Союза. Нашел момент, на котором остановился, и углубился в чтение.

«Я уже больше не видел Анну. Пос. тог. как она родила сына. Нашего с ней сына. Это я узнал от доверен. лица. Но и он конечно не знал правду. Чтобы иметь какую нибудь информацию о ней, повернул дело так что за этой семьей надо присматрив. как за неблагонадежной. Сам я уже не мог туда ездить. Было опасно. Этот ребенок родился в 19 г. 17 мая. Она назвала его Алексеем. Отчест. дала от своего отца. И фамилию тоже. Теперь он зовется Алексеем Владимировичем Сутуловым. Сам же Владимир Спиридонович Сутулов умер в тот же год от сердечн. приступа. И в этом тоже моя вина. Точно не смог пережить позор дочери. Подозреваю он знал от кого этот ребенок. У Анны с ним были доверит. отношения. Сначала я боялся что он призовет меня к ответу и когда он скончался даже почувств. облегчение. Но вскоре понял что теперь вся семья потеряла в его лице кормильца. У Анны был брат Сергей, он работал в городе на текстильн. фабрике. Хотел сойти за своего но его сослали в лагерь. В то смутное время хватали всех без разбора, кто был не из наших, не из рабочих и крестьян. На свою мать и тетку Анна тоже не могла рассчитывать. Они сами были как дети. Да еще младший брат Николай. Инвалид. Петля на шее. Вобщем ей было несладко. А я не знал как и чем помочь. Да еще эта шкатулка и кулон не давали мне покоя ни днем ни ночью! А как хотелось вернуть ей это. Она могла бы их продать и купить что нибудь ребенку. Но могло произойти и другое! Ее бы просто арестовали на том же базаре. И я так и не решился вернуть ей эти вещи. Они так и лежат у меня под полом спрятанные даже от моих глаз.

А потом пришел страшный двадцать первый голодный год. Все Поволжье страдало от нехватки продовольствия. Это случилось и из за засухи 20-го, и из за не совсем правильной продразверстки.

У Анны всегда были запасы овощей на зиму, она хорошо справлялась с ведением хозяйства, садила огород и ухаживала за ним правильно. Но у нее все отобрали местные власти. Все что было съестным свозили в голодающие города совсем не думая о селах. Итог этого десятки тысяч трупов. В их числе оказалась и Анна и ее мать и тетка и брат инвалид. Живыми чудом остались наш с ней сын и малолетка племянница. Узнав от своего осведомителя что они живы я дал ему задание немедленно пристроить этих детей в детский дом. Алешу определили к самым маленьким, а Лизу к подросткам. Позже я сам отслеживал их судьбу никак себя не раскрывая. Большую часть от своих заработков я перечислял на этот детский дом под номером один. К тому времени в нашем городе их появилось уже пять. Число беспризорников высилось с каждым днем. Но только этот первый стал для меня главным. Тут я мог уже помогать открыто и меня даже считали неким героем и патриотом, что никак не придавало мне самому уверенности в том что я хоть както искупаю свою вину. Было даже еще противнее и гаже. Потом появилась мысль немедленно усыновить собств. сына. Навещая этот детдом я мог его видеть. Он был похож на мать. Мог общатся с ним. Украткой совал ему в карманчик кусочек сахара или печенье. Он даже стал привыкать ко мне. Но скоро я понял что с моей работой это невозм. Мать моя померла от тифа. Отец тоже. А на младшую сестру совсем нельзя положится в этом. Помощи не дождешся никакой. Только ребенка загубит. Да и как кому объяснить почему вдруг я, одинокий человек, вдруг решил обзавестись ребенком. Да и фамилия у него так и осталась той что дала Анна. Так почему я решил взять бывшего барчука а не какого другого из простых? Тут тоже могли возник. вопросы. Вот так и пришлось растатся с этой мыслью. И с Алешкой тоже. Было все больнее привыкать к пацану, а изменить уже ничего нельзя. Детдому помогать не перестал а видится с ним перестал. Решил что так буд. лучше и мне и ему.

У меня были частые командировки по губернии. Я забывался в них отдавая себя работе. Но как только возвращался домой снова думал о сыне и об Анне. О том что я с ними сделал, на что обрек. Раз както хотел взломать полы, достать шкатулку и медальон и продать к чертовой матери. А деньги перечислить опять же детскому дому. Тогда Алешка сильно приболел скарлатиной. Боялся что не выживет. Носил даже таблетки туда какието редкие в ту пору. Но все обошлось и искупления греха опять не случилось. Опять сдрейфил как последний подонок. Вдруг меня с этим схватят. Кругом ведь одни доносчики и шпионы. А меня так сразу утопят. Сдадут со всеми потрохами.

Вот и сейчас пишу, а сам боюсь. Я всю жизнь боюсь. И дел своих и за шкуру свою. А вот теперь еще и за душу, хоть и неверующий в бога. А чтото там всетаки свербит. Стало быть есть она эта душа».

Михаил, дочитав очередной абзац, почувствовал, что его глаза слипаются. И, хоть видя, что до конца осталось совсем немного, уже не в силах бороться со сном, уронил дневник на грудь и тут же отключился. И привиделись ему горы иссохших трупов, людей, погибших от истощения, которые видел когда-то на черно-белых фотографиях, отражающих историю нашей многострадальной страны. А над этими телами кружил, как черный ворон, человек с серебряным медальоном на шелковой розовой ленточке. Медальон раскачивался на его груди, свисая вниз и почти касаясь голых и оборванных мертвецов. А потом вдруг один из них встает, оказавшись живым, протягивает вверх руку и срывает его. «Летун» не обижается, а как-то радостно вскрикивает и бросает восставшему еще и серую книжицу. Тот ловит ее и начинает спускаться вниз по трупам, как по лестнице. А человек-ворон снова издает какой-то победный вопль и взмывает в облака.

Михаил вздрогнул от этого резкого звука и вернулся в реальность. За темным окном голосила охранная сигнализация чьей-то машины. Отложил в сторону дневник, спустил босые ноги на пол, нащупал сланцы и, окончательно проснувшись, включил бра, что висел в изголовье дивана. Глянул на часы и присвистнул.

Время уже перевалило за девять вечера. Что-то он переборщил со сном. Чем теперь ночью заниматься? Разве что этот дневник дочитывать. Хотел ведь недолго, часиков до трех. Наметил потом важное дело. И тут на тебе. Да еще и сон какой-то сумасшедший.

Нехотя зашаркал на кухню, плеснул в лицо воды над ржавой раковиной, открыл холодильник. А чего туда глазеть? Пусто еще после завтрака стало.

Проверив наличие денег, решил сходить в круглосуточный гастроном прикупить каких-нибудь полуфабрикатов и сигарет. Остаток пойдет на автобусы. И, вообще, надо снова выдвигаться на товарку. Вот только не завтра. Завтра надо покончить с этим бункером, а то того гляди его обнаружит тот же грузчик Степан или Наденька, если заказ на гвозди-сотки поступит. Начал одеваться и тут же споткнулся о свою спортивную сумку, так и брошенную в коридоре. Черт, забыл ведь отдать Светлане баллон ее товарища-водолаза. Нет, а как бы она его потащила? Что-то совсем голова не варит. Явно лишнего переспал. Скорее на свежий воздух да потом пожрать, как следует. Что-то во мне этот голодомор Поволжья аппетит зверский вызвал.

Выполнив задуманное на остаток сегодняшнего вечера, Родин снова плюхнулся на диван и открыл серый блокнот. Будучи теперь бодрым и сытым, он горел энтузиазмом дочитать его до конца, а уж потом пофилософствовать на эту тему, которая уже стала преследовать его и во сне. Но уже было ясно, что автор дневника не был бандитом. Скорее всего, это человек военный с большими на ту пору полномочиями. И стиль написания больше похож на отчет или рапорт. Но вот с нервами у него явный непорядок. Где-то почерк совсем неразборчив, особенно когда начинает рассуждать об Анне и сыне. А вот когда выдает факты и события, его текст читается гораздо легче. И ошибок почти не делает, не считая знаков препинания. С ними у автора сплошная беда. Судя по этому, можно предположить, что он учился лишь военному делу, и то на практике, а не где-нибудь в вузе. И в том нет ничего удивительного. В те времена к власти допускались в основном люди из голытьбы, некоторые вообще были неграмотными и все осваивали ее уже на местах работы в частном порядке или в так называемых ликбезах. Только вот удивительно, если при прочтении почти двух третей этой писанины испытываешь к нему практически лишь неприязнь, то теперь его становится даже немного жалко. Но автор явно не стремился вызвать к себе сочувствие. Он не хотел оправдаться, не хотел кому-то понравиться. Тем более это понятно, раз так все упрятал. У него было одно желание – покаяться перед самим собой. Наверняка не имел ни надежных друзей, ни близких, которым можно доверить свои печали и тайны. «А вообще-то он прав, – думал про себя Михаил, найдя строку, на которой остановился, – не надо никому ничего рассказывать, если не хочешь, чтобы об этом узнали и те, кому нежелательно быть в курсе твоих дел. Нет сил молчать, записывай и уничтожай. Эффект тот же, но гораздо надежнее. Самому, что ли, попробовать? Да только времени все не хватает. Так, ладно».

«…эта душа. В 26 г. Мне предложили новую квартиру. Появилась возможн. переселит. в отдельную. Но я сразу отказался. Ведь для этого надо было вскрыть полы и достать вещи Анны. Потом перепрятывать. А это мне казалось всеравно что вытащить покойника из могилы. И расстатся с ними не хотел. Они стали моей совестью. Да и привык тут уже. И к соседям привык. И меня снова посчитали героем, что отдал очередь больше в том нуждающ. многодетному сослуживцу».

– Ну вот, «сослуживцу», значит, я не ошибся, посчитав автора военным, – заерзал на диване Михаил и с еще большим интересом стал дочитывать: «И от этого снова я был противен себе еще сильнее. Бывали моменты что хотел пустить пулю в лоб. Вот только дальнейшая судьба Алексея сдерживала от эт. шага. Мало ли что. А вдруг нужен стану в крайней степени.

После детдома он пошел учится в ремесленное. Причем на столяра. Похоже в нем заговорил мой покойный отец. Он был и столяром и плотником и краснодеревщиком. Теперь я уже был спокоен за сына. Внешность барчука, а профессия наша. Теперь ему тоже дали комнату как когдато и мне. Я знал его адрес. Улица тулупная 17 ком. № 8. Когда ему исполнилось двадцать лет он женился. Его женой стала такая же детдомовка. он видать там еще в нее влюбился. Но ничего. Симпатичная. Но не чета Анне. Она была на год его старше и работала на этой же мебельной фабрике учетчицей. И в этом же 39 году у них родился сын. Назвали они его Пашкой. Теперь у меня еще и внук появился которой обо мне ничего не знал. Да и о бабке Анне тоже. И сам Алешка конечно ничего не знал о своих родственниках ни с той ни с другой стороны. Потому что такие биографии тогда детям не выдавали. Странно мне всегда было, что ему фамилию свою оставили. Вот теперь еще один Сутулов появился. Павел Алексеевич Сутулов…»

Михаил отложил дневник на тумбочку и, тяжело вздохнув, пошел курить в кухню. Глядя в ночь за окном, стал думать о себе. «И чего я вдруг стал критиковать этого горемыку? Он хоть боялся чего-то, хоть отслеживал жизнь своего отпрыска, которого, как и моего, звали Алексеем. А вот я что творил? На четыре года в осадок выпал. В штопор вошел. И вообще ничего не знал о своих детях. Вот и у самого чуть внуки не случились. А ведь это не за горами. Ну, ничего, есть, надеюсь, еще время, чтоб исправить свои ошибки. Жить нужно так, чтобы было не стыдно умереть. А может, стоит найти этого Павла Сутулова. Возможно, он еще жив и живет в этом городе. Или его потомки. В принципе, стоит попробовать. Вон и адрес кое-какой имеется. Есть от чего оттолкнуться. Если найду кого из них, то дневник им отдам. Он никакой ценности для государства не представляет, а для них – целая жизнь. Хоть узнают, что в них течет не только рабоче-крестьянская кровь, но и дворянская. Это сейчас модно в отличие от тех времен».

Докурив сигарету, он вернулся к чтению уже с новой идеей, которую решил воплотить в жизнь, во что бы то ни стало. И с еще большим интересом стал уже не просто читать дневник, но и изучать его, выискивая полезные для себя факты.

«Не знаю как сложится его судьба. Но вот сейчас почти знаю наверняка, что грядет война с Германией. Опять эта Германия! Мне поручили строительство бункера явно не для того чтоб в нем картошку хранить. Это объект стратегического назначения особо засекреченный и особой важности. Кроме того сроки дали на строительство очень малые. Значит торопит время. Война уже близко. О ней все знают, но все молчат. Будто боятся. А вот я как раз и не боюсь. Я жду ее как искупления своих грехов. Как освобождения от своих вечных страхов. Первым пойду на фронт, даже если и не отпустят. Сбегу добровольцем. Вот только Пашку жаль. Но, если не убьют меня, обязательно найду его. Найду и все расскажу о чем тут пишу. И пусть меня потом расстреляют. Я того заслуживаю.

Сейчас мы уже приступаем к оштукатуриванию стен. Я заранее собственными руками, чтоб никто не видел из моих стройбатовцев сам сделал в стене тайник. Туда положу шкатулку, медальон и фотографию Анны. Положу и этот дневник. Пусть там все покоится с миром. Эти вещи никому не принесли счастья. Так пусть никто о них и не узнает. Даже я не знаю кому мы строим этот бункер, но знаю одно – он мой. В нем вся моя сознательная жизнь. Ее неправильное начало. Ее страшная середина и ее неизвестный конец».

На этом записи закончились. Но Михаил продолжал смотреть в эти маленькие пожелтевшие от времени блокнотные листы, находясь под сильным впечатлением. Ужасная судьба. Не позавидуешь. Интересно, выжил ли этот человек на войне? Сумел ли найти внука? Рассказал ли что ему, как обещал?

И чем больше у него возникало вопросов, тем большим желанием он загорался проверить все самому. Он, нашедший это излияние души человека, почувствовал себя причастным к его прошлой судьбе. Как будто стал обязанным довести дело до конца, который самому автору был тогда неизвестен. Да к тому же и сон этот был, видимо, не напрасным. Он, хоть и не верил Родин в вещие сновидения, но как-то уж слишком все сводилось одно к одному.

Заснул Михаил около трех часов ночи, когда мысли уже стали путаться. Он думал и о своих детях. О том, что и теперь порой забывает им позвонить. Даже Галину немного пожалел. Зря он, наверное, так резко с ней обошелся в свой приезд. Ну, ошибся человек, пожалел о содеянном, раскаивается. Чего уж обиду на нее таить. Все-таки мать их общих детей, и ей тяжело с ними без его поддержки. Надо бы пересмотреть эту сторону вопроса. Не жениться, конечно, заново, но вот относиться с уважением к этому факту стоит. В следующий раз обязательно будет разговаривать с ней. А когда он будет, этот следующий раз?.. Надо все успеть… Главное, успеть начать себя уважать. Было бы только за что…

Проснулся, как чаще всего бывало, без минуты семь, пока не успел прозвенеть будильник. Глянул для подтверждения на свои наручные часы. Их ему вручил майор Филатов за помощь следствию. Вот именно к нему Родин и собирался сегодня пойти. Еще тогда он почувствовал, что ему можно доверять. Конкретный мужик. Не какой-нибудь там оборотень в погонах. Потому, наверное, в свои почти пятьдесят до сих пор в майорах ходит. Не откладывая, взялся за телефон. Мало ли какие сегодня намечены дела у следователя. Набрал номер его личного сотового, не боясь разбудить. Тут же услышал:

– Филатов слушает.

– Утро доброе, Сергей Владимирович, – как к хорошему приятелю обратился к нему Михаил, – Родин вас беспокоит.

– А, Миша! – бодро отозвался Филатов. – Привет, привет.

Что-то опять у тебя стряслось?

– Значит, узнали меня?

– А чего ж не узнать? Время-то всего ничего прошло с нашего с тобой титана. Да и помнит страна своих героев. Что на этот раз?

– Да дело у меня к вам есть. Важное. Посоветоваться надо. Как насчет сегодня?

– Сегодня? Сегодня. Ага, давай в одиннадцать заходи. Я предупрежу дежурного. Устраивает это время?

– Вполне. Буду обязательно.

И без трех минут одиннадцать Родин вошел в районное отделение полиции, беспрепятственно поднялся на второй этаж и постучал в едва приоткрытую дверь кабинета следователя по особо важным делам.

– Да, Миша! Заходи, – словно видел его, крикнул Филатов.

Когда Родин вошел, тот даже с места приподнялся. Все по той же привычке почесал свой мясистый нос. Протянул руку для пожатия:

– Ну, так что у тебя? Присаживайся. Чай будешь?

– Нет, спасибо, – отрицательно качнул головой Михаил, опускаясь на предложенный напротив стул. – В общем, Сергей Владимирович, я все на той же базе обнаружил секретный бункер. Находится метров на пятнадцать под землей, – без лишних предисловий, ценя время майора, начал он, глядя ему прямо в глаза.

– О как! – вздернул тот вверх кустистые брови. – Прямо-таки и бункер? И даже секретный?

– Так точно. Это не простое бомбоубежище. Построено в тридцать девятом году. В эксплуатацию, возможно, сдано в начале сорокового. Короче, перед Второй мировой. Там все благоустроено. Имеется запас провизии и воды, обеспечен телефонной связью и электричеством, – по-военному стал докладывать Михаил, придерживаясь самых главных фактов. – Кроме того, имеется радиоточка, которая до сих пор функционирует. Ловит какую-то современную радиостанцию.

При каждом его слове майор становился все серьезнее. Хорошо. Не счел его сумасшедшим. Вникает в дело.

– Есть и санузел, и вентиляция теперь хорошо работает. Я ее прочистил, – продолжал докладывать Родин, все больше распаляясь, – и мебель кое-какая имеется, и постельное белье. В общем, хоть сейчас заселяйся и живи. Все в первозданном виде. Думаю, даже им так и не воспользовались ни разу. Город-то наш тылом был. Не случилось надобности. Строили так, на всякий случай, – стал рассуждать он вслух и заметил, что у Филатова начинает рассеиваться внимание. В общем-то прав. Этот майор и сам до всего может додуматься. Ему комментарии без надобности. За это и нравился он Родину, располагал к себе своей четкостью мысли. И Михаил решил перейти к следующему пункту. Но Сергей Владимирович все-таки задал свой вопрос:

– Оружие какое там имеется?

– Никак нет. Но, может, замаскировали где? А может, просто не успели сейфом оборудовать. Во всяком случае, я ничего такого не обнаружил. Но есть другое. В стене, за портретом Ленина… Да, там даже такое имеется, – кивнул Михаил, заметив, что брови майора снова поползли вверх. – Так вот за ним я нашел маленький тайник. А в нем некие, возможно, очень дорогие вещицы. Шкатулка и медальон. Вот, посмотрите сюда, – и он, достав свой телефон, продемонстрировал Филатову свои снимки в нескольких ракурсах.

Внимательно их изучив, майор вернул ему телефон.

– Да, Миша, похоже, это теперь к нашему ведомству относится. Эти штуки, если не подделка, то стоят недешево. Эксперт точнее подскажет, чем я. Только сразу предупрежу, оценят не по аукционной стоимости. На многое не рассчитывай.

Михаил согласно кивнул.

– Так, еще что есть? – спросил Филатов, как будто быстро потеряв к тому интерес. – Документы какие?

– Ну, это нельзя назвать документом, – дернул плечом Родин и полез в нагрудный карман куртки. – Вот. Это дневник неизвестного лица, – и он положил перед майором серый блокнот с вложенной в него фотографией девушки. – Я его внимательно прочитал. Лицо это мужского пола. Скорее всего, сотрудник НКВД, пытающийся скрыть как свое звание, так и имя. Но тут достаточно интересных исторических фактов.

Филатов, продолжая слушать Родина, раскрыл блокнот. На стол выпал снимок Анны. Он недолго покрутил его в руках, отложил в сторону, бегло осмотрел текст, закрыл, но не отодвинул от себя, снова посмотрев в глаза Михаилу, словно хотел больше прочесть что-то в них, а не в дневнике. И Родин сообразил, что имеет в виду майор. Что ж, такая у него работа.

– Больше ничего интересного. Но, если вы думаете, что в шкатулке были какие-либо еще украшения или драгоценности, то сразу скажу, как раз в данном дневнике об этом все предельно четко сказано. Только шкатулка и медальон.

– Ну, что ты, Миша, – отмахнулся майор, – я-то тебе верю. Это хорошо, что там все четко и предельно. Очень хорошо. А то не поверить могут другие. Так что, эта книжица отличное для тебя подспорье.

– Да, но я… – замялся Родин.

– Что, не хочешь с ним расставаться? – в точку подметил следователь.

– Так точно. Я считаю это очень личным.

– Но ведь не своим личным.

– Нет. Я хотел отыскать родственников этого человека и передать им. Это же не представляет никакой материальной ценности.

– Понимаю твое стремление. Но я тебе только что озвучил, какую ценность это представляет в данном случае именно для тебя, Миша. Но могу дать совет, – улыбнулся он краешком губ и снова почесал нос. При этом выражение его лица сделалось хитрым. – Ты отксерь все эти записи. Хорошее словечко, да? И этим отксеренным как раз и сможешь распоряжаться по своему усмотрению. А оригинал придется все-таки приложить ко всему прочему. Ну, вот фотографию этой красотки тоже, по ходу, себе оставь. Можно и в подлиннике, если уж не терпится.

– Ясно. Спасибо. А я что-то сам и не догадался так сделать, – немного засмущался Родин.

– Зато ты много о чем другом догадываешься. Как ты, кстати, вообще на этот таинственный бункер напал?

– Да, в полу там нечто подозрительным мне показалось. Вот и решил поковырять от нечего делать, – скромно отмахнулся он.

– От нечего делать другие на твоем месте кроссворды разгадывают. А ты молодец. Так и не надумал пока к нам? Мое предложение в силе. Теперь в еще большей. Скоро ведь настаивать начну, – сказал Филатов и вдруг неожиданно громко расхохотался.

– Нет. Пока еще поковыряюсь где-нибудь, – посмеялся и Михаил, а потом, резко посерьезнев, попросил: – А вы, Сергей Владимирович, не поможете мне по вашим каналам найти вот этих, – и ткнул пальцем в блокнот.

– Ну, если тут отражена реальность, то, думаю, проблемы не составит. Кто тут у тебя? – и он приготовился записывать.

– Сутулов Алексей Владимирович. Тысяча девятьсот девятнадцатый год рождения. День – семнадцатое мая. Последнее место жительства в нашем городе по улице Тулупной, семнадцать. Квартира под номером восемь. Это была коммуналка. До этого воспитывался в детском доме под номером один. И еще: Сутулов Павел Алексеевич. Тридцать девятого года рождения. Его сын. Вот он как раз может быть еще жив. Или…

– Пациент скорее жив, чем мертв, – пробурчал Филатов, уже набирая какой-то номер по внутреннему телефону. – Петь, найди-ка мне по-быстрому… – и продиктовал то, что только что записал. – Ну, обоих вряд ли выйдет. А вот Павлушу пошукай. И родственников его ближайших. Ага. Жду, – положил трубку на рычаг и снова хитро прищурился на Родина: – Ладно, сейчас и дневник этот отксерокопируем. Хм, прямо Санта-Барбара какая-то. Ты меня и самого заинтриговал этими Сутуловыми. Жаль, читать про них некогда. Вон мое чтение, – кивнул он на свой стол, заваленный бумагами. – А эту рукопись снеси пока в соседний кабинет справа. Там Танечка сделает тебе все в лучшем виде. Скажи, я велел.

– А вы что же, и сам бункер смотреть не станете? – догадался Родин, удивляясь полному отсутствию любопытства со стороны майора.

– Ну, когда, Миша?! Вот если бы ты там труп нашел, тогда другое дело. Трупа там нет, надеюсь?

– Трупа нет.

Филатов доходчиво и с юмором развел руками. В этот момент дал о себе знать телефонный аппарат. Он снял трубку и что-то молча и быстро записал.

– Годится. Спасибо, Петя.

Протянул листок Родину:

– На, следопыт.

На листке был адрес: Мичурина, 96, к. 18.

– Спасибо большое, Сергей Владимирович, – просиял Михаил. – Но у меня еще один вопрос к вам.

– Еще один бункер?! – продолжал шутить Филатов, явно чувствуя скорое расставание с Родиным.

– Было бы неплохо, но тут другое. Как бы сделать так, что осветить в прессе этот момент может определенный человек? Ну, я… – немного замявшись, начал он.

– А я пока еще не уверен, что это можно предать скорейшей огласке, – снова перешел на серьезный тон Филатов. – Для начала нашим сотрудникам и самим все изучить нужно. Я вот сообщу тем, кто с тобой работать будет… А ты, кстати, уже готов сегодня им этот бункер представить?

– Ну, да. Затем и пришел. Я сегодня туда в двадцать ноль-ноль на смену заступаю.

– Прекрасно. Вот в двадцать ноль-три к тебе и зайдут. А ты этого своего… Как бишь его? В известность поставил?

– Хаджакисяна?

– Да.

– Нет. И не собирался.

– Правильно. А то недосчитаешься своих драгоценностей, как и того титана. Ну, все, Миша, – снова привстал с места майор и, почесав кончик носа, подал Михаилу руку, – ступай. Мне больше некогда с тобой заниматься. Показания еще раз дашь тем, кто сегодня туда прибудет. Но уже по форме, с бумажками и подписями. Это уж не приватный разговор будет.

– А им можно доверять? – несколько сомневаясь, спросил Родин.

– А чего там? Боишься, диван утащат? Нельзя, товарищ Родин, в такой степени не доверять мили… тфу, полиции. Никак не привыкну, мать их ети!

Михаил остался доволен работой Танечки, вернее ксерокса, которым она умело пользовалась. Теперь у него был дубликат дневника, оригинальная фотография Анны и адрес ее потомков. К тому же еще есть время с ними встретиться. Ему не терпелось сделать это как можно скорее, но все-таки сейчас на повестке дня оставалось более важное дело. После того как майор Филатов поинтересовался об осведомленности Хаджакисяна – генерального директора «Зоринки» – про данную ситуацию, Михаил подумал, что должен все-таки доложить об этом. Но не ему. Чикову. Своему работодателю. Вот он должен об этом знать.

Евгения Сергеевича на месте не оказалось, но был шанс, как сказала секретарша, увидеться с ним через полчаса. И Михаил решил подождать, сидя в приемной. Чтобы убить время, снова раскрыл серый блокнот и начал читать заново, надеясь найти то, что мог пропустить.

Content

Кирилл Казанцев
Бункер разбитых сердец