Дымов Артемий

Ноппэрапон Таске Мацумото

Артемий Дымов

Ноппэрапон Таске Мацумото

— Не поможешь?

Таске Мацумото остановился — будто в стену влетел. Пальцем поднял край бамбуковой шляпы. Еще минуту тому назад кромка рисового поля пустовала. Теперь же на глянцевом фоне воды горбился худой силуэт. На голове шляпа с покатыми полями — совсем как у Таске. Из-под кимоно торчали кривые спички-ноги.

Он приподнял фонарь, но незнакомец стоял слишком далеко, за дрожащей кромкой света. Поле потемнело. Налетел северный ветер — затрещал в сухом камыше, выстудил голые локти.

— Постой минутку, посвети фонарем.

Голос был тих и деликатен, как танец листьев в осеннем саду.

— Зачем тебе?

— Четки обронил. — Незнакомец беззлобно рассмеялся. — Все обыскал, никак не могу найти.

Что ж, оно и понятно. Четвертый месяц года всегда выходил капризным. Ночи стояли глухие, бездонные. Луна изредка зевала из-за клочковатых быстрых туч, а те хищно пожирали ее белые, как у рисовой лепешки, бока.

Таске сошел с колеистой дороги в траву. Как он ни всматривался, лица незнакомца разобрать не мог. Тень шляпы скрывала его; падала наискось черным шелком, отрезая кончик бритого подбородка. Полы одежды раздувались дряблыми крыльями; за истлевшей тканью проблескивали острые коленки. Что-то странное казалось во всём этом. Неправильное.

Но помочь монаху следовало всегда.

— Куда посветить? — спросил Таске.

— В ноги, — ответили ему.

Он опустил фонарь к земле. Сгорбился, принялся топтать прибрежный пятачок, выискивая тяжелые серебряные кисти четок. Ветер зашумел сильнее, в щеку впились первые капли дождя. От рисовых ростков потянуло сладким тленом. Навзрыд закуковала хототогису.

— Какая ночь хорошая, — вздохнул монах над его головой.

— Хорошая? — Таске вряд ли бы назвал пасмурную ночь с потерянными четками хорошей.

— Очень.

Над головой юноши потянули носом, протяжно выдохнули. Соломенные сандалии примяли траву, шагнули ближе, под рыжий свет фонаря.

Что-то влажно клюнуло кулак.

Таске уставился на алую кляксу на костяшках пальцев. Дрожа губами, поднял взгляд и вскрикнул. Вместо пальцев монаха блестели обрубки. Срезы сочились кровью; та собиралась на пеньках костей, повисала тягучими каплями.

— Что там, мальчик? — голос зазвучал вкрадчиво, будто монах улыбался. Смотрел, оценивал бамбуковую шляпу у своих ног…

Таске сел на землю, неуклюже раскинув ноги. Фонарь раскололся в грязи, языки пламени заплясали на желтой бумаге. Осветили лицо монаха — узкое, бледное и пустое.

Лиловое, как у утопленника; без носа, без глаз и рта.

Чудище не двигалось. Постепенно укрывалось тьмой. Вот последний язычок огня лизнул горелый каркас фонаря и угас, спрятав ужасное лицо и ветхое одеяние. Остался лишь костлявый силуэт на фоне поля.

Таске отполз по липкой холодной траве. Затем вскочил и помчался прочь.

Дорога повернула; смятая гармошкой, уходила в поросшую кедрами гору так резко, что кружилась голова. Под сандалиями заскользили мелкие, стесанные временем ступени. Дождь разошелся, усеял плевками лицо. Кимоно прилипло влажной шкурой к плечам и ногам, шляпа съехала с головы и больно била по лопаткам, душила тонкой веревкой. Горло саднило от бега, а изо рта вырывался какой-то глупый, похожий на клекот стон.

Таске карабкался, хлюпал по грязи. Косил глазом на вязкий мрак за плетением веток. Там седыми зыбкими слоями поднялся туман. В нем что-то шевельнулось — огромное, будто косматый зверь выгнул спину. Бормотали злые голоса, трещали деревья, кто-то тихо рассмеялся. Зашелестела трава… Или то было лишь эхо его собственных шагов? Ему почудились белые пауки пальцев — те скользнули к его голым лодыжкам, царапнули их ногтями… Или то были лишь колючие сухие стебли?

На вершине холма Таске не выдержал. Обернулся. Через тучи — сквозь дыры в истертом холсте — на миг пробилось ржавое пламя. Вспыхнули затопленные квадраты полей, разделенные валами. Дорога между ними пустовала. Будто Таске всё показалось, приснилось наяву.

Показалось ли?

Он зябко потер ладони, облизнул высохшие губы. Спускаться обратно ему всё равно не хотелось. Заслышав тихое звяканье посуды, он глянул через плечо. Поодаль от дороги, под лапами кедров пряталась старая лапшичная. Её стены окрашивал жидкий зеленоватый свет, озарял хвойный кокон изнутри. Таске порой замечал эти морские отголоски, когда возвращался домой через поля.

Обуви на террасе он не увидел. В столь поздний час, да еще в период посевной все сидели по домам. Хозяин лапшичной лишь тратил время зря и напрасно жег масло в светильниках. Но той ночью, в разгар ненастья Таске был только рад его расточительству. Он сошел с дороги, пробежался по извилистой тропке и сдвинул дверь. В лицо пахнуло сухим печным жаром.

— Добро пожаловать! — окликнул хозяин из-за расписной и пожелтевшей ширмы. На бумаге вырисовывалась круглая невысокая тень. Руки её так и летали, тесто для лапши растягивалось струнами между пальцев. Бурлили плоские кастрюли, к потолку вздымался косматый пышный дым. Вдоль стен выстроились пустые керамические горшки. Мерцали огоньки в мисках с маслом.

Таске молча стучал зубами. Обвел зал и низкие столики неровным взглядом, смахнул дождевые капли с ресниц и подбородка. Опомнившись, вернулся к порогу и скинул сандалии.

— Отчего такая спешка? Сильный дождь?

Таске сел, сцепил руки на липких от влаги коленях. Шипение мяса и лапши на дне сковороды, ароматный дымок и ловкие, живые движения хозяина заставили страх отступить.

— Я… Я видел духа, — слетело с языка быстрее, чем Таске успел сообразить.

Хозяин кивнул — качнулась тень его головы.

— После заката по здешним дорогам лучше не ходить, — он перекрыл голосом журчание кипящего масла. — Говорят, у подножия холма призраки бродят.

Оказалось, говорили-то верно. Вот только легче от того не становилось.

— И не боитесь жить в таком страшном месте? — спросил Таске.

— Я? Нисколько. — Овощи упали на сковороду, затрещали, выплевывая сок. К потолку всплыл новый клуб дыма. — Ты-то сам мимо полей идти не боишься, раз такое дело?

— Больше точно не стану, — вяло ответил Таске. Он отклонился, оперся руками на циновку. — Чуть не умер от страха. Этот дух… Пальцы отрублены, кровь течет. А его лицо, — выдохнул он и запнулся, не зная, как и описать. Вздрогнул от одного воспоминания. — Гладкое, как яйцо.

Звякнул черпак. Тень хозяина выросла и почернела. Край ширмы ухватили белые пальцы.

— Как яйцо, говоришь?

— Точно. Без глаз, без носа.

За пальцами показалась лысая макушка, лысый лоб. Дремотный болотный свет скользнул по столь же пустому лицу.

— Вот такое, что ли?

Таске вскрикнул, циновка толкнула его в спину. Хотел встать, но ноги не слушались, онемели. Он перевернулся на живот, пополз на локтях, больно стуча ими по натертым доскам. Одной рукой сдвинул дверь, второй уцепился за порог.

Ночь ухмыльнулась ему в лицо. Отчего-то стало тяжело дышать, и глаза не открывались — веки будто слиплись. Таске лишь видел тень на янтарных досках пола. Та вытянулась, неспешно накрыла его с головой.

Дверь грохнула, отрезав пальцы, и наступила тьма.

* * *

— Парень, не поможешь? — хрипло окликнули из развесистой тени клена.

В Кагосиме, сонном городке на самом юге острова Кюсю, всегда царила мягкая тишина. Особенно на окраине — за портовыми доками, причалами рейсовых кораблей, что плыли до Окинавы и Танегасимы, и нагромождением китайских контейнеров-квартирок с удобствами в узком, в три шага шириной дворе. Этой дорогой редко кто ходил после захода солнца. По крайней мере, Нацумэ Мацумото не встречал ни единой души, когда возвращался с университетских посиделок в съемную комнатушку.

А тут вдруг он. Крепкий, нескладный. И говор какой-то странный, с утробной, смазанной «р». Должно быть, гайдзин. Иностранцы редко заезжали так далеко на юг, а если и показывались, то садились у вокзала на трамвайчик и спускались по главной улице прямиком в порт. Но этот… Напился и потерялся, что ли?

— Я ключи обронил. Где-то здесь, под ногами… — Из тьмы донеслось сопение. Незнакомец оперся на забор, опасно склонился, почти ткнулся лбом в оставленный кем-то велосипед и принялся слепо шарить второй рукой по тротуару. В кронах за белыми заборами встрепенулась птица. «Хо-то-то-ги-су», — завела тоскливую песню, созвучную одиноким звездам и настроению Нацумэ.

Он мысленно вздохнул — не смел выказывать неуважение вслух — и включил встроенный в телефон фонарик.

— Подождите, я помогу, — сказал. Подошел ближе, скрипнул нанесенным с берега песком.

Склонился к чужим ногам.

В пляшущем свете мелькнули жилистые, крепкие — белые, он так и знал! — икры, ступни в сандалиях с потертыми ремешками. Ключи призывно блеснули у калитки. Нацумэ склонился, подцепил их концами пальцев и вручил распаренному от выпитого иностранцу.

— Пожалуйста, — сказал. Улыбнулся, пряча растущее отвращение.

— Спсбо… — донеслось ему в спину. Нацумэ не обернулся.

«Чертовы туристы», — подумал он. В Киото, где он родился, от них не было прохода; всюду белые дряблые тела, кепки, солнцезащитные очки и шорох бестолковых путеводителей на английском. Один такой поселился даже в его доме — красномордый англичанин с картошкой-носом, запахом изо рта и аллергией на табачный дым. Нацумэ помнил заискивающий голос матери, когда красномордый приезжал; ее натужный смех из комнаты внизу… Отвратительно.

Он шмыгнул носом, перехватил лямку рюкзака поудобнее. Эхо шагов металось меж узких домов, издалека прилетал шорох волн. За поворотом подслеповато мерцала бело-зеленая вывеска круглосуточного магазина, и ноги сами понесли Нацумэ к её порогу. За стеклянные раздвижные двери, мимо холодильника с йогуртами и готовым бэнто, прямо к прилавку.

Продавца Нацуме не узнавал — насколько можно было узнать человека по затылку и сутулой спине в зеленой форменной футболке. И, похоже, никто не озаботился его манерами, прежде чем ставить на кассу. А зря. Парень словно приехал из глухой деревни: не обернулся на шаги, вместо положенного приветствия лишь звучно почесал черную макушку. Передвинул пару коробок на полу.

— Момент, — махнул рукой, звякнул ящиком «Асахи» и присел, скрывшись под прилавком с головой. Нацумэ скривился. А если бы на его месте стоял владелец магазина? Уволил бы в ту же минуту. Но Нацумэ хозяином не был, поэтому глупо, безмолвно ждал. Облокотился на закругленный край стойки, обернулся в ночь за хлипким стеклом. Нетерпеливо притопнул ногой.

— Чем могу помочь? — сказали ему на ухо. Нацумэ отпрянул, сердце подскочило к горлу и сжалось до боли.

— «Мальборо», — ответил в алые, вспухшие от недосыпа глаза. Указал на изображение красно-белой пачки на витрине.

— Пожалуйста, подождите, — кивнул продавец. Он выбрался из-за прилавка, пересчитал журналы на стойке костлявыми локтями и исчез за пластиковой дверью в углу. Его неторопливые шаги спустились уровнем ниже, ввинтились в толщу фундамента, становясь все глуше, и Нацумэ остался один на один с шоколадками, презервативами и телефонными картами. Нужно написать жалобу, решил он и даже отыскал коробочку с визитками компании; та пряталась за кассой. Тронул острый картонный уголок, но вся решимость вмиг его покинула, оставив тоскливую лень. Черт с ними, с жалобами. И без них дел хватало.

Тянулись минуты, а продавец с «Мальборо» не торопился.

Нацумэ обошел прилавок, приложил ухо к пластику двери. Снизу не доносилось ни звука. Стоило плюнуть и уйти, но… Вдруг тому парню стало плохо? Вдруг следовало вызвать «Скорую», а он, Нацумэ, так просто его бросит?

Он огляделся, не видит ли кто; обхватил ручку пальцами. Плавно повернул ее, толкнул дверь и замер на верхней ступени. В подвале лежал бездонный мрак. Ни единого звука, ни единого намека на ушедшего продавца. В лицо пахнуло холодом, стоячей болотной водой. На стенах волосатой грязью сидела плесень.

— Эй! — крикнул Нацумэ.

В подвале звонко капнуло.

— Вы слышите меня? Вы в порядке?

Он сошел на одну ступень, выпустив пластиковый дверной косяк. Тьма у его ног влажно и жадно заклубилась. Лизнула мыс ботинка, и Нацумэ попятился в зеленоватый искусственный свет торгового зала.

К черту. Даже желание курить пропало, лишь мороз драл по коже.

«Куплю пачку в автомате», — решил он и нырнул в теплую и душную ночь. Двери с шорохом сомкнулись за спиной.

Над городом сонно жмурилась круглая луна. Улица повернула. Табачный автомат на её углу не работал, плюнул в Нацумэ его же йенами и насмешливо загудел. Мацумото выдохнул, привалился плечом к стальному боку. Что за паршивый вечер?

В неясном фонарном свете его дом казался узкой белой коробкой, наподобие тех, в которые упаковывали телефоны. Ненадежно легким, призрачным. Ночь подминала его своим бездонным чернильным брюхом со светляками редких самолетов, и Нацумэ вдруг стало одиноко. И жутко.

Говорили, что когда-то на месте жилого квартала — новостроя, в котором он снимал комнату на пару с одногруппником, — стояла лапшичная. Плохое место, рассказывали ему за пивом и делали страшные глаза, а Нацумэ фыркал в белую пену. Чушь, да и только. Легенды про лапшичные, женщин с разорванным ртом и девочек из колодца давно его не пугали.

Глупые детские страшилки.

Когда-то, еще в Киото ему снился кошмар, вспомнил Нацумэ, отпирая подъезд. Ночь за ночью он бродил по пустынному, залитому яичным светом рёкану. Вел пальцами по бамбуковым решеткам, по рисовой бумаге, за которой тоскливо шуршал дождь. В какой-то момент — он чувствовал его заранее, понимал по судороге страха, что драла его спину, — он касался чего-то липкого, влажного. Теплого, как кровь. Отдергивал руку и срывался на бег.

Но рёкан всё не заканчивался, вёл по одинаковым бумажным тоннелям, поворот за поворотом. Нацумэ стучал по доскам босыми пятками, а свет за его спиной принимался меркнуть. Лампы гасли одна за другой, словно кто тушил их пальцами. Огонь на фитиле пшикал, и тьма оказывалась на пару шагов ближе. Догоняла, накрывала с головой, как бы Нацумэ ни бежал.

Тэк-тэк, вдруг клацнуло в гулкой норе подъезда.

Нацумэ остановился, заставил себя обернуться. На миг успел представить, как из-за угла вытягивается низкая тень, и на серые квадраты плит вылезает Касима Рэйко. Стучит локтями. Быстро ползет к нему, шурша обрубком торса. Как черные, слипшиеся от крови и грязи волосы мотаются перед ее лицом, и за ними проглядывает безумная впадина, что осталась от сгнившего глаза…

Тэк-тэк, простучало чуть дальше.

Нацумэ мотнул головой и поднялся к лифту. Всмотрелся в свое бледное отражение на гладкой стальной поверхности дверей. Почти ждал, что за его плечом шевельнется чужая тень. Что бы она сделала — Нацумэ не имел ни малейшего понятия. Может, облепила его шею влажными пальцами и задушила. Или перерезала горло ножом. Или истоптанный, еще пахнущий цементом и мелом пол разломился бы под ногами, обнажил кипящий ад, утащил Мацумото в небытие…

Никто никого не утащил, лишь двери открылись, пригласили на борт. Нацумэ вжал круглую кнопку пятого этажа. Нежным женским голоском лифт напомнил о правилах безопасности, тихо динькнул и поехал.

Между третьим и четвертым этажами он так же тихо остановился.

Свет замерцал и погас. Нахмурившись, Нацумэ перебрал все кнопки. Вслушался в мерный гул вентиляторов и тишину спящего дома.

— Дерьмо же, — прошептал он. Только застрять в лифте ему не хватало.

Двери беззвучно разошлись, открыв взгляду бетонную плиту и пучки кабелей, перетянутых жгутами. Наверху, в щели между кабиной и полом четвертого этажа виднелись плоские лампы и шишка датчика дыма.

— Меня кто-нибудь слышит? — попробовал Нацумэ. Лампы сухо трещали в ответ, свистел ветер в шахте.

Нацумэ ткнул кнопку экстренного вызова еще раз. Вновь покосился на щель четвертого этажа. При желании в нее можно было протиснуться.

Сперва он забросил в нее сумку. Та с шорохом уехала по плитам, скрылась из вида. Нацумэ подпрыгнул, уцепился за шершавый край бетонной плиты. Задрыгал ногами, подтягиваясь все выше.

— У Таске сегодня хорошая ночь, — сказали за его спиной.

Нацумэ оцепенел, от неожиданности съехал обратно, вновь повис на пальцах. Медленно обернулся через плечо и уставился на гладкое пустое лицо под краем соломенной шляпы.

Лифт тронулся.

Content

Дымов Артемий Ноппэрапон Таске Мацумото

Артемий Дымов Ноппэрапон Таске Мацумото