Борис Ложкин, при участии Владимира Федорина

Четвертая республика: Почему Европе нужна Украина, а Украине — Европа

Моим родителям

Предисловие

Август 2015-го. Третий год углубляющегося экономического кризиса. Второй год войны за независимость — нашей Отечественной войны. Второй год, как я возглавляю Администрацию Президента Украины.

Моя жена, Надежда Шаломова, то и дело спрашивает:

— Я не вижу тебя неделями. А где результат твоей работы?

Где реформы — один из основных вопросов, который мы обсуждаем. Все, как и в любой украинской семье.

Мой рабочий день начинается в десять утра. Заканчивается — в два-три ночи.

Президент работает еще больше. Причем в более изнурительном режиме — ему приходится много ездить и по стране, и по миру. Раз в месяц, а то и чаще он бывает на линии фронта.

Где результат нашей работы?

Что у нас получилось, а где мы ошиблись?

Когда в июне 2014-го Петр Порошенко предложил мне возглавить его администрацию, я взял на раздумья пару дней. В прошлом мы были бизнес-партнерами. Наши взгляды на происходящее совпадали по большинству вопросов. Я полагал, что смогу выполнять обязанности главы администрации как минимум не хуже, чем любой другой известный мне управленец.

Я понимал, что ситуация плоха. Но вся глубина проблем, стоящих перед Украиной, открывалась мне только по мере погружения в материал.

Страна, населенная удивительными людьми — самоотверженными, талантливыми, смелыми — переживает самое серьезное испытание в своей новейшей истории. Старое государство функционирует все хуже. Строительство нового только начинается. За год появились лишь отдельные его элементы — редкие островки в море неэффективности, инертности и коррупции.

Когда Надежда спрашивает, ради чего я засиживаюсь на работе далеко за полночь, я отвечаю:

— Украина воюет. Представь, что меня призвали в армию.

Задача оказалась гораздо сложнее, чем я предполагал, но я не жалею о решении пойти на госслужбу.

Однажды я спросил Джонатана Пауэлла, занимавшего аналогичный моему пост в команде британского премьера Тони Блэра, каким главным качеством должен обладать chief of staff[1] политического лидера.

— Он должен уметь говорить «нет», — ответил Пауэлл.

Я умею настоять на своем. Умею создавать и преобразовывать сложные структуры. За то время, что я нахожусь у самой вершины властной пирамиды, я научился идентифицировать и решать проблемы, о существовании которых не подозревал. Этот опыт, без преувеличения, уникален. Будет нечестно — и перед Украиной, и перед ее союзниками и друзьями, если это знание не выйдет за пределы узкого круга моих коллег, соратников и оппонентов.

У решения написать эту книгу есть и другой мотив. В 2014 году Украина стала одной из самых важных стран мира. Ее больше не путают с Россией. Весь мир знает, что Украина ведет борьбу за независимость от империи, за право самостоятельно определять свою судьбу, за торжество международного права над правом силы. Украина есть, в этом уже ни у кого нет никаких сомнений. Но — какая она? И можно ли с ней иметь дело?

Вот как я ответил бы на эти вопросы.

Украина — это европейская политическая нация. Она и старая и молодая одновременно.

Украина — такая же, ну или почти такая же старая, как любая европейская страна. Древнейшие страницы ее истории — как и в случае Франции, например, — написаны древнегреческими колонистами, осваивавшими ойкумену в середине первого тысячелетия до нашей эры. В школьных учебниках по украинской истории столько же глав, сколько и в учебниках любой другой европейской страны.

Украина — одна из самых молодых европейских наций.

Распад СССР, ключевую роль в котором сыграл украинский референдум о независимости в декабре 1991 года, открыл миру страны, культуры и народы, о существовании которых было известно лишь специалистам. Для многих это открытие было шоком. Вспомните речь Джорджа Буша, произнесенную 1 августа 1991 года в Киеве. Президент США заклинал украинский политический класс от соблазнов «самоубийственного национализма, порождаемого межнациональной ненавистью».

Британский историк Эндрю Уилсон назвал Украину «неожиданной нацией». И пусть появление на карте Европы новой страны действительно для многих было неожиданностью — оно точно не было случайностью.

Украина — самая крупная страна в Европе, говорящая на разных языках, посещающая храмы разных конфессий страна. В 1990–2000-е она пережила несколько трансформаций одновременно: политическую (демократизация), экономическую (переход от административно-командной модели к рыночной), государственную (создание основных институтов независимого государства) и национальную. «Нация — это этнос, который берет ответственность за самого себя», — сказал однажды автор грузинских либеральных реформ Каха Бендукидзе. На мой взгляд, Революция достоинства 2013–2014 годов стала финальным аккордом создания современной украинской нации.

Я родился и вырос в Украинской ССР, тесно интегрированной в общесоюзные отношения и структуры, а преуспел в независимой Украине. Историки и публицисты называют Украину 1991–2013 годов Третьей республикой. Первой была Украинская Народная республика, провозглашенная в 1917-м и уничтоженная Красной армией в 1919-м. Второй — Украинская ССР, одна из основательниц Организации Объединенных Наций.

Революция достоинства показала, что задача создания политической нации в Украине решена. Задача Четвертой республики — построить современное государство и мощную экономику, обеспечить консолидацию и устойчивое функционирование украинской демократии.

Один из адресатов этой книги — мировое сообщество. Я хочу доказать, что у Украины есть будущее, показать, каким оно мне представляется, и рассказать, что именно делается и должно быть сделано для того, чтобы это будущее было достигнуто.

Украина нуждается в союзниках и друзьях. Честность — лучшая политика. Я не вижу смысла ни приуменьшать трудности, ни преувеличивать достижения. Ключевой факт налицо: несмотря на крах Третьей республики и коварный удар в спину со стороны «стратегического партнера», Украина устояла. Тысячи украинцев погибли, десятки тысяч ранены, оккупирован Крым и часть территории на Востоке, уровень жизни отброшен на десятилетие назад — и все-таки мы устояли.

Встанет ли политический класс вровень с тяжелейшими задачами реконструкции страны? Ключевая тема в наших дискуссиях с партнерами по правящей коалиции — темпы и глубина реформ. Проигравшая часть элиты, которую вместе с Януковичем снес Майдан, безнадежно дискредитирована, молодые политики пока не представляют угрозы для тех, кто пришел к власти после революции, поэтому те, кто занял командные посты в государстве, не склонны драматизировать ситуацию. «Куда спешить? — вопрошают опытные политические бойцы. — В 1990-х Украина пережила и не такое — и ничего».

Считаю успокоительные аналогии с 1990-ми крайне опасными. Слабость Третьей республики была среди прочего запрограммирована слишком медленными и непоследовательными реформами позапрошлого десятилетия. Вместо современного рыночного капитализма наши предшественники построили неустойчивую, несправедливую и неэффективную олигархическую модель. Мы ни в коем случае не должны повторить их ошибки.

Эта книга — не campaign biography и не политическая автобиография. Я не вижу себя в публичной политике и не считаю необходимым ретушировать свой образ для предстоящих политических битв. Моя задача — рассказать о глубокой трансформации, которую переживает Украина. Этому замыслу подчинена и структура книги.

В двух первых главах я рассказываю о себе и о событиях, сделавших Украину такой, какой она является сейчас. Первая глава («Вкус власти») посвящена событиям 2013–2014 годов, когда украинское общество нашло в себе силы свергнуть ненавистную власть, а автор — неожиданно для себя — включился в работу по строительству новых государственных институтов. Вторая («Мой путь») — это краткая история Третьей республики через призму моей личной судьбы.

Украина не выстояла бы в схватке с гораздо более сильным противником, если бы не готовность ее граждан жертвовать всем ради защиты родины. Третья глава («Революция ценностей») посвящена бойцам, волонтерам, гражданским активистам. Их жертва — самый настоящий аттестат зрелости, подтверждение того, что в Украине сложилась современная политическая нация.

Президент Петр Порошенко войдет в историю как лидер, который в самые черные дни 2014–2015 годов отстоял суверенитет Украины. Глубокий анализ этого периода — дело будущего, я же считал необходимым дать краткий очерк первых полутора лет его президентства (глава четвертая «Господин Президент»).

Крах режима Януковича и военная агрессия против моей страны обнажили несостоятельность многих государственных институтов. Их перезагрузке и кадровому обновлению посвящены пятая и шестая главы («Построение современного государства» и «Спецназ реформ»).

Политическую и экономическую структуру, сложившуюся в Украине в 1990–2000-х, часто называют олигархической. Это не публицистическое преувеличение, а серьезный ограничитель, мешающий модернизации страны. О масштабах проблемы и о путях ее решения — седьмая глава («Сумерки олигархов»).

В первые десятилетия независимости Украина не смогла создать успешную модель экономического развития. В восьмой главе («Украинская экономика: что пошло не так») я анализирую причины относительного отставания от наших соседей, в девятой («Борьба за реформы») рассказываю о том, как обеспечить успех и необратимость радикальных реформ, которые создадут предпосылки для устойчивого и динамичного экономического роста.

Украина совершила свой геополитический выбор в чрезвычайно непростой исторический момент. Европейский Союз, с которым она связала себя Соглашением об ассоциации, находится в поиске оптимальных моделей поведения сразу в нескольких ключевых сферах жизни. О том, что Украина, отвечающая сама за себя, — это не обуза, а подспорье для строительства общего европейского дома, я пишу в десятой главе («Возвращение в Европу»).

Если бы три года назад мне кто-то сказал, что украинцы будут гибнуть под российскими пулями и снарядами, я бы только покрутил пальцем у виска. Кошмарные фантазии литераторов-маргиналов стали явью. Одна из ключевых задач украинского государственного строительства — дать убедительный ответ на вызов, брошенный Россией. Одиннадцатая глава («Угроза с Востока») описывает мой подход к решению этой задачи.

Работу над книгой я завершил в январе 2016 года. Мне не раз хотелось дополнить ее, учесть более поздние события, но ситуация в стране развивается так стремительно, что в погоне за новостями я никогда не смог бы поставить точку.

В заключение я хотел бы поблагодарить всех, без кого не было бы этой книги.

Мою жену, Надежду Шаломову, — за терпение. Это были самые сложные 20 месяцев нашей жизни.

Президента — за доверие и невероятный вызов.

Команду Администрации Президента — Александра Данилюка, Алексея Днепрова, Константина Елисеева, Виталия Ковальчука, Юрия Онищенко, Ростислава Павленко, Андрея Таранова, Алексея Филатова, Святослава Цеголко, Дмитрия Шимкива — за работоспособность и упорство.

Катерина Котенко, Елена Мартынова, Татьяна Телятникова, Ирина Чеботаева приложили немало усилий к тому, чтобы эта книга увидела свет.

Хочу выразить признательность всем, кто, прочитав рукопись, высказал ценные замечания и критику, — Борису Грозовскому, Сергею Гуриеву, Денису Денисенко, Геннадию Курочке, Александру Пасхаверу, Наталке Попович, Игорю Федюкину, Григорию Шверку.

Сырлыбай Айбусинов скрупулезно проверил факты.

Все ошибки и недочеты — на совести автора.

Глава 1

Вкус власти

Если в начале лета вы решили прокатиться по каменистой пустыне Вади Рам в Иордании, выезжать нужно с утра пораньше. На прогулку под ослепительно синим небом, среди выветренных розово-красных скал и сероватого, отдающего желтым песка у вас будет несколько часов — пока не накрыла жара.

Дело было 1 июня 2014 года. В Украине только что прошли президентские выборы. Разъезжая по пустыне на внедорожнике, мы с друзьями увлеченно обсуждали перспективы, открывающиеся перед страной. Центральная избирательная комиссия еще не подвела официальные итоги, но было ясно, что в первом туре победил Петр Порошенко. К полудню мы вернулись на базу.

Зазвонил телефон. В трубке раздался веселый голос Порошенко. После приветствий он спросил, не хочу ли я стать главой его администрации.

— Конечно, и главой администрации готов, — ответил я в тон собеседнику.

— Нет, ты не понял, — сказал он. — Я не шучу. На раздумья — 5 минут.

Договорились о встрече. Через день я был в Киеве. Проговорили несколько часов. У меня были десятки вопросов к пятому президенту Украины. Какой он видит будущую страну? Насколько решительно настроен на реформы? Что происходит на Донбассе и как он намерен погасить конфликт? Политических амбиций у меня никогда не было, поэтому работа в администрации могла меня заинтересовать только в том случае, если Президент настроен на радикальные изменения и готов предоставить мне достаточную самостоятельность. Так и будет, подтвердил он.

На Востоке начинались бои. Я сразу предупредил, что ничего не понимаю в военных вопросах, мне по душе — строительство нового.

В воскресенье 8 июня, на следующий день после инаугурации Президента, я вошел в свой кабинет на Банковой.

* * *

В начале ноября 2013 года я завершил продажу Украинского Медиа Холдинга — компании, которую строил всю свою жизнь.

Ситуация в стране казалась беспросветной: надвигался экономический кризис, а президент Виктор Янукович, судя по всем признакам, готов был пойти на все, лишь бы через полтора года добиться переизбрания. Для занятий бизнесом прогноз на 2014 год был совершенно неблагоприятным, поэтому я планировал посвятить его отдыху и самообразованию.

21 ноября начали сбываться мои худшие опасения. Правительство Николая Азарова объявило, что приостанавливает подготовку к подписанию соглашения с Евросоюзом об ассоциации. Соглашение воспринималось в украинском обществе не столько как первый шаг на пути к членству в ЕС, сколько как единственный способ остановить дрейф к экономической и политической диктатуре. Активные горожане в тот же вечер вышли с протестами на площадь Независимости, после Оранжевой революции известную всему миру как Майдан. В первый вечер их было несколько сотен, через пару дней — несколько тысяч. В митинге за евроинтеграцию, который прошел в воскресенье 24 ноября, приняли участие несколько десятков тысяч человек.

В те дни было трудно понять, насколько серьезными окажутся последствия протестной волны. Все-таки срыв договора о свободной торговле не выглядел достаточным поводом для смены режима — мне, во всяком случае, не известны исторические прецеденты такого рода. А в последующие дни стало казаться, что протест выдыхается.

29 ноября Янукович вернулся с вильнюсского саммита «Восточного партнерства», где подтвердил позицию правительства: подписание соглашения откладывается минимум на полгода. «Вы оставили меня один на один с очень сильной Россией», — бросил он в кулуарах лидерам Евросоюза. С лета Москва предпринимала огромные усилия, чтобы сорвать соглашение Киева с Брюсселем. В ход шли угрозы, торговые ограничения, уговоры. Перед Вильнюсом Янукович провел несколько встреч с Владимиром Путиным. Последняя из них состоялась 9 ноября. Из скупых утечек в прессу было известно, что Путин настоятельно советовал коллеге отказаться от соглашения с Европой.

Один из членов украинской делегации в Вильнюсе недавно рассказывал мне, что происходило в литовской столице. Председатель Европейской комиссии Жозе Мануэл Баррозу вместе с коллегами на протяжении двух с половиной часов буквально умолял Януковича подписать соглашение. Украинские дипломаты долгие годы мечтали о том моменте, когда европейцы начнут нас уговаривать. И вот этот момент наступил. Европейцы приводили все возможные и невозможные аргументы в пользу подписания. Беседа затянулась. Янукович, игнорируя протокол, просил дать еще время для разговора. А тем временем лидеры 28-ми стран ждали украинскую делегацию на вечернем приеме. Когда откладывать начало приема стало уже невозможно, европейцы еще раз спросили: «Может, все-так подпишем?», но услышали отрицательный ответ.На ужине лидеры Германии и Литвы, Ангела Меркель и Даля Грибаускайте, попытались переубедить Януковича. Он снова ответил отказом.

В ночь после возвращения Януковича из Вильнюса отряд милиции особого назначения «Беркут» жестоко разогнал несколько сотен студентов, остававшихся на Майдане.

Новость об этом застала меня в Стамбуле, где я участвовал в заседании исполкома Всемирной газетной и новостной ассоциации WAN-IFRA. Опубликованные в YouTube сцены избиения беззащитных ребят на пустых ночных улицах невозможно было смотреть без гнева и содрогания.

Настроение было подавленное. «Все, — подумал я. — Это — диктатура».

Весь день я жадно следил за новостями из Киева, где на Михайловской площади собрались тысячи разгневанных горожан.

1 декабря, в воскресенье, на Крещатик и прилегающие улицы выплеснулось людское море. Протестующие легко смели заслоны милиции и снова заняли Майдан. Сотни тысяч киевлян скандировали: «Банду геть!» и «Ре-во-лю-ци-я!»

Ближе к вечеру мне позвонил Сергей Курченко, покупатель UMH. Его голос звучал озабоченно:

— Что скажете по поводу происходящего? Посоветуйте…

— Похоже, режиму конец, — ответил я.

— Та ладно там.

— Увидите.

Расследование преступлений, совершенных старым режимом на Майдане, к сожалению, не завершено — слишком много документов было уничтожено 19–23 февраля 2014 года, когда причастные к этим преступлениям уже понимали, что режим рушится. Из того, что нам известно можно восстановить следующую цепочку событий, предшествовавших кровопролитию.

Янукович прилетает из Литвы. Всего пару недель назад все ждали, что Вильнюсский саммит станет его триумфом. Даже оппозиция готова была, скрепя сердце, смириться с тем, что ассоциация с ЕС превратит Януковича в лидера нации, возвратившего Украину в ее европейский дом.

Вместо триумфатора в Киев вернулся изгой. В Вильнюсе европейские лидеры шарахались от Януковича как от прокаженного.

Как я представляю эту сцену?

Президент не в духе. Собирает приближенных и роняет со злостью:

— Надоели эти, на площади. Надо проучить[2].

Как утверждает начальник управления спецрасследований Генеральной прокуратуры Сергей Горбатюк, ключевую роль в разгроме студенческого городка на Майдане играли 50-летний министр внутренних дел Виталий Захарченко и 49-летний секретарь Совета национальной безопасности и обороны Андрей Клюев — один из ближайших соратников Януковича[3]. В депешах американского посольства в Киеве, обнародованных Wikileaks, Клюева называли бизнес-партнером Януковича в бытность того губернатором Донецкой области.

Непосредственные подчиненные Януковича дают команду, а дальше вступают в действие бойцы «Беркута», которые, что называется, отвели душу.

Большую часть декабря я оставался в Киеве. Почти каждый вечер бывал на Майдане. Ходил на воскресные вече. Разговаривал со знакомыми, наблюдал. Я не выкрикивал лозунгов, не участвовал в стычках. Но у меня появился какой-то драйв, уверенность, что этих людей — если не подкачают лидеры — невозможно остановить.

В 20-х числах декабря мы с женой уезжали из Киева. Перед отъездом я зашел к Порошенко. У него как раз шло обсуждение, что делать с Майданом. Протестная активность снова шла на спад, людей на площади оставалось все меньше. Возобладало мнение ни в коем случае не расходиться, сделать все возможное, чтобы разжечь эти угли. Режим нужно дожимать.

Незадолго до этого Путин бросил Януковичу спасательный круг — кредитную линию на 15 миллиардов долларов и снижение цен на газ. План Москвы легко считывался: не допустить финансовой катастрофы в Украине, которая будет означать смену режима и потерю всех позиций союзниками и агентами Кремля в украинской власти. Ходили слухи, что Путин настаивает на жесткой зачистке Майдана. Янукович осторожничал.

Точкой перелома стало голосование 16 января в Верховной Раде за пакет так называемых «диктаторских законов». Ограничивались свобода слова и собраний, расширялись полномочия репрессивных органов. Майдан был, по сути, поставлен вне закона.

Янукович показал, что готов идти на обострение. Считаю это его фатальной ошибкой. Забыв об элитном консенсусе, который сделал его президентом и на который он опирался до осени 2012 года, Янукович решил «дожимать» оппонентов, которые были ему уже не по зубам.

На Майдане против режима сплотилась коалиция среднего класса, элиты и части бюрократии. Постоянные уступки Януковича Москве, инфильтрация в украинскую власть ставленников и союзников Кремля придали этому протесту национально-освободительную окраску.

Столь массовый протест оказался неожиданностью и для власти, и для оппозиции. Еще в конце ноября подавляющее большинство политических противников Януковича было уверено в невозможности вывести народ на улицы — люди, мол, слишком разочарованы итогами «оранжевой революции», которая привела к власти третьего президента Украины Виктора Ющенко. Украинские избиратели остались недовольны его правлением: президентские выборы 2010 года Ющенко проиграл с разгромным счетом, набрав всего 5,5 % голосов.

Янукович не смог бы победить в 2010 году без поддержки крупного бизнеса и части среднего класса, которые отвернулись от его главной соперницы Юлии Тимошенко. Олигархи опасались непредсказуемости Тимошенко, обеспеченных горожан раздражал ее безудержный популизм. Янукович, казалось, извлек уроки из поражения на президентских выборах 2004 года, когда он сделал ставку на фальсификации. В 2010 году он апеллировал не только к своему традиционному электорату на юге и востоке страны. Идя к власти, он позиционировал себя как реформатор.

В этом амплуа Янукович продержался недолго. Уже осенью 2010 года Конституционный суд пошел навстречу новому президенту и существенно расширил его полномочия.

Иллюзия всевластия не пошла Януковичу на пользу. Сотрудничество с Международным валютным фондом, гарантировавшее здравость экономической политики, быстро сошло на нет. Пропрезидентская «коалиция» становилась все у́же и у́же[4]. Из старых соратников в одной лодке с Януковичем осталось не так много людей — премьер-министр Азаров, спикер Верховной Рады Владимир Рыбак, богатейший украинец Ринат Ахметов, Клюев… После парламентских выборов осенью 2012 года на первый план выдвинулись люди из ближнего круга Януковича. В него входили старший сын президента Александр Янукович, первый вице-премьер Сергей Арбузов, министр доходов и сборов Александр Клименко, министр внутренних дел Захарченко. Наблюдатели прозвали эту группу «Семьей».

На последних перед революцией выборах главная опора Януковича, Партия регионов, выступила хуже, чем в предыдущий раз. В 2007-м за «регионалов» проголосовало 34,4 % избирателей, в 2012-м — 30 %. И хотя за счет победителей в одномандатных округах фракция ПР увеличилась со 175 до 186 депутатов из 450, для «Семьи» это был тревожный звонок. Но вместо поиска новых союзников молодежь из окружения президента сделала ставку на закручивание гаек.

Концентрация денег и силовых полномочий в руках «Семьи» вызывала не только недовольство, но и страх практически у всей украинской элиты. «Семейные» начали подминать под себя целые сферы экономики — от угольного бизнеса до импорта энергоносителей и нелегальных банковских операций[5]. Олигархи понимали, что скорость и жадность, с которыми действует «Семья», неизбежно приведут ее в сферы, занятые другими крупными игроками. Рассчитывать на победу в прямом противостоянии с силовым аппаратом Януковича олигархи не могли.

Причины недовольства среднего класса были более идеалистического и более общего свойства: люди мечтали о сохранении демократических свобод и внедрении европейских правил игры. «Авторитаризм не пройдет», — таким был их девиз. В активной части общества накапливалось недовольство самой моделью власти, основанной на бесконтрольности и вседозволенности.

Бюрократический аппарат тоже не переваривал «семейных» — слишком грубо и топорно те действовали. Для молодежи из окружения старшего сына Януковича не существовало ни авторитетов, ни ограничений. Это пугало всех, даже старших представителей донецкого клана — одну из основных политических опор Януковича.

К осени 2013-го власть получила несколько ясных сигналов, что в стране закипает недовольство. В июне-августе 2013 года в поселке Врадиевка прошли многолюдные акции гражданского неповиновения в ответ на изнасилование и избиение местной жительницы милиционерами. Люди требовали отставки министра внутренних дел. Янукович предпочел проигнорировать это требование летом, проигнорировал его и зимой — несмотря на бесчинства «Беркута» в Киеве.

После парламентского демарша 16 января протест перестал быть мирным. Но все новые попытки подавить Майдан оказались тщетными. Режим Януковича продержался еще чуть больше месяца и рухнул 22 февраля — после трех дней кровавого противостояния, обернувшегося гибелью «Небесной сотни» (102 протестующих, не считая девяти горожан, убитых в предыдущие недели) и десятков милиционеров.

Янукович бежал из Украины, а лидером социологических опросов стал Порошенко, во время Майдана находившийся как бы в тени оппозиционной тройки — Арсения Яценюка, Виталия Кличко и Олега Тягнибока.

Наступила весна. Атмосфера в Киеве была незабываемой. Скорбь о погибших мешалась с каким-то удивительным подъемом. На Майдане пахло гарью и оплакивали погибших. А с другой стороны — чувство новой страны, безграничных возможностей. Я снял офис, начал подыскивать интересные объекты для инвестиций. Смотрел какие-то проекты, вел переговоры. Ни я, ни мои собеседники не могли и подумать, что напряжение на Востоке обернется большим кровопролитием.

Раз в три-четыре недели я встречался с Порошенко — обсудить бизнес-идеи, расспросить о происходящем. Только однажды в наших беседах проскользнул намек на совместную работу. Порошенко сказал, что было бы здорово создать совет по инвестициям, который подстегивал бы реформаторские усилия правительства. Было совершенно ясно, что без больших проектов, без крупных иностранных инвестиций сдвинуть ситуацию в экономике будет трудно.

Ситуация в Крыму развивалась от плохого к ужасному, но мне казалось, что Крымом конфликт и закончится. 27 февраля российский спецназ захватил здание парламента в Симферополе — столице Крымской автономии. Новым лидером региона был провозглашен никому не известный Сергей Аксенов — лидер микроскопической пророссийской партии (на предыдущих выборах в Верховный Совет Крыма она получила 4 % голосов), человек с темным прошлым[6]. 16 марта оккупационная власть провела плебисцит о присоединении полуострова к России, а всего через день Москва объявила о включении Крыма в состав своего государства.

Украинская армия не оказала сопротивления захватчикам.

В марте-апреле брожение охватило Луганскую и Донецкую области. 6 апреля толпа захватила здание Службы безопасности Украины в Луганске. 12-го группа российских диверсантов во главе с Игорем Гиркиным заняла Славянск, город со 130-тысячным населением, расположенный на полпути между главными центрами украинского Востока — Харьковом и Донецком. В тот же день под контроль сепаратистов перешел Мариуполь — индустриальный центр с 480 000 жителей на побережье Азовского моря.

Поначалу я не придавал событиям на Востоке большого значения, думал, у власти хватит сил положить конец беспорядкам, как это произошло в моем родном Харькове. Весь март город лихорадило, 6 апреля сепаратисты захватили областную администрацию. Два дня спустя здание освободили — операцию провел министр внутренних дел Арсен Аваков. На этом история харьковского сепаратизма, по большому счету, и закончилась.

В апреле 2014-го я решил, что не могу позволить себе паузу длиною в год. В Украине появляются новые возможности, а я буду в отъезде и все пропущу? Вот только съезжу с друзьями на Ближний Восток — в Израиль и Иорданию, а потом вернусь и займусь делами.

Мы тренировались бок о бок с израильским спецназом: спускались с моста в надувные лодки, учились освобождать заложников — со стрельбой холостыми, с «ранеными», которых нужно перетащить в безопасное место, чтобы сделать укол. Караваном из шести броневиков въезжали в поселок через ворота в высокой стене. Мы не сталкивались с реальными боевыми действиями, но все было по-настоящему.

— Если будут стрелять, не волнуйтесь, — напутствовали нас инструкторы. — Людей у нас достаточно.

Израильский патриотизм буквально заражает. Страна, практически не имеющая полезных ископаемых, расположенная на скудных почвах, окруженная врагами, демонстрирует чудеса эффективности. Мы гостили у фермеров, которые живут на израильском фронтире в совершенно спартанских условиях. Никто не заставлял их туда ехать. Представьте себе бородатого фермера с пистолетом на поясе, который рассказывает, что на этой земле будут жить и работать его дети, что скоро у него будет в полтора раза больше коз, чем сейчас, что он начал делать сыр…

Мы говорили с солдатами-срочниками. В них нет ничего сверхчеловеческого. Обычные парни и девчонки, готовые умирать и убивать за свою страну. Этого инстинкта очень не хватало нашим ребятам в первые недели боев на Востоке, без него не выстоять в схватке с сильным врагом.

Звонок Порошенко застал меня на юге Иордании.

Недавно я еще раз анализировал тот разговор. Возможно, в глубине души я согласился с предложением Президента почти сразу. Было три соображения, которые обусловили мое «да».

Во-первых, впечатления от израильского патриотизма срифмовались с послереволюционной эйфорией в Киеве, с ощущением того, что перед Украиной и моим поколением открылись совершенно небывалые перспективы. Мы можем поменять страну, сделать ее открытой, комфортной для бизнеса и обычных граждан.

Во-вторых, я воспринял предложение как управленческий вызов. Да, я руководил крупнейшим в Украине медиа-холдингом, но государство — самая крупная организация, которую только можно вообразить. Такой шанс выпадает раз в жизни. Сюда же примешивался и другой мотив: сколько можно критиковать тех, кто нами правит? Не нравится — попробуй сделать лучше.

Наконец, личный фактор. Я всегда глубоко уважал Петра Порошено. Мне хотелось ему помочь.

Знай я то, что знаю сегодня, принял бы я иное решение? Я, как, наверное, и подавляющее большинство украинцев, не предвидел, что антитеррористическая операция на Донбассе перерастет в настоящую войну. Второй ошибкой в оценке ситуации был чрезмерный оптимизм в отношении экономических перспектив. В частности, я недооценивал степень неэффективности госсектора. Это заблуждение разделяли со мной многие, тем более что повод к оптимизму давал и Международный валютный фонд, который 30 апреля 2014 года одобрил новую программу поддержки Украины — первую после четырехлетнего перерыва. Это означало, что в течение двух лет страна может рассчитывать на получение $17 млрд.

У меня нет ответа на вопрос, вынесенный в начало предыдущего абзаца.

* * *

Президент подписал указ о моем назначении 10 июня 2014 года.

Здание на Банковой улице, где расположена Администрация Президента, построено в конце 1930-х для штаба Киевского особого военного округа. Проект утверждал командующий округом Иона Якир, расстрелянный в 1937 году в ходе сталинских чисток. После войны здесь разместился Центральный комитет Компартии Украины. По этим коридорам ходил маршал Жуков, здесь работали первые секретари КПУ Никита Хрущев и Владимир Щербицкий. Сразу после распада СССР в здание заселились президентские структуры, но в первые месяцы работы меня не оставляло ощущение, что с советских времен здесь мало что изменилось. «Обкомовские» интерьеры. Люди из 1980-х. Во многих кабинетах не было компьютеров.

В апреле 2015-го на подступах к моему кабинету на втором этаже администрации открылся Second Floor Art Center. Длинный, лишенный солнечного света коридор, который всегда вселял в посетителей страх и покорность, превратился в пространство свободы для художников, создающих новые представления о нашей стране. По выходным доступ к этому пространству получили обычные граждане, не имеющие регулярных пропусков для посещения АП.

Первая выставка «Деятели Украины» была посвящена выдающимся представителям нашей страны в интерпретации группы иллюстраторов Pictoric. Художническая смелость в изображении канонических фигур украинской истории и культуры захватывала дух: авангардный портрет основоположника украинского романтического театра Леся Курбаса — из кругов, овалов и немного наивной типографики; ярко-красный с четырех сторон и черный в центре ковер, усеянный мифологическими образами, месяцами и глазами-апотропеями, — изображение классика мировой литературы Николая Гоголя; лубочный лик мецената и просветителя Константина Острожского. Сплав старого и нового, авангарда и традиции — все это, на мой взгляд, настраивало посетителя на творческий лад, раскрепощало мысль, заставляло задуматься о своем вкладе в будущее страны.

Впрочем, я забежал вперед.

Чувство остановившегося времени усиливалось во время общения с чиновниками. Очень скоро я убедился в том, что средний уровень большинства госслужащих в Украине очень низкий. Причина — отрицательный отбор: на госслужбу приходили люди, не сумевшие найти себя ни в частном секторе, ни в общественной жизни.

Это не значит, что в Украине совсем нет карьерных чиновников высокого класса. К их числу относятся и министр иностранных дел Павел Климкин, и посол в США Валерий Чалый, и мои заместители Константин Елисеев и Алексей Днепров, и губернатор Харьковской области Игорь Райнин. Могу назвать еще десятки фамилий, но это исключение, а не правило.

Другое неприятное открытие — неготовность чиновников работать на результат, нежелание принимать решения. Человеку из бизнеса, мне было некомфортно иметь дело с людьми, которые постоянно чем-то заняты, но эта их занятость ни к чему не приводит. Это страшно раздражало.

Третье, что меня поразило: у многих людей, в том числе прошедших Майдан, отсутствовало понимание того, что страна изменилась, что «жить по-новому» — это не просто предвыборный слоган Петра Порошенко, а требование исторического момента. Летом 2014-го большинство высших чиновников и связанных с государством бизнесменов продолжали жить в старой парадигме. Да, воровства стало меньше, коррупционные потоки обмелели, но государственный бюджет, как и прежде, воспринимался как главная кормушка.

Добавьте к этому нескоординированность — и вы получите модель государства, у которого нет ни стратегии, ни квалифицированного топ-менеджмента. В таком государстве крайне трудно провести в жизнь любое управленческое решение. Почти недееспособный государственный аппарат — а в стране война, рост внутриполитической напряженности, углубление экономического спада.

Довольно быстро выяснилось, что кадровый вопрос — самый острый. У нас не было не то что запасных на скамейке, саму скамейку давно вынесли. Нормальный человек (если не относить к этой категории опытных коррупционеров) вряд ли пойдет на ответственную, но низкооплачиваемую работу. Но — глаза боятся, а руки делают.

Одним из моих первых решений было сократить численность сотрудников администрации на 20 %. По сравнению с аналогичным органом при Кабинете Министров — секретариате — она и так была не слишком большой (730 человек — штат секретариата, 579 — администрации), но чтобы иметь право что-то требовать от других, начинать нужно с себя. Этот план мы даже перевыполнили: к концу 2014-го штат администрации был сокращен на 27 %, а оставшиеся позиции были на 80 % заполнены новыми людьми.

Основной кадровый резерв я видел в частном секторе. Дело было за малым — убедить высокооплачиваемых менеджеров и владельцев бизнеса поработать на страну. Фактически — на волонтерских началах.

Закрыть направление «судебной реформы» я уговорил 37-летнего адвоката Алексея Филатова. Считаю его одним из лучших юристов Украины. Мы с ним долгое время взаимодействовали в бизнесе. Бывали в довольно сложных ситуациях, в которых он проявил себя и как отличный переговорщик, и как качественный юрист. Приходится слышать, что Филатов недостаточно радикален. Не считаю эти упреки справедливыми. Главное — что зимой 2016 года он по-прежнему в строю — несмотря на критику и давление извне — и его команда работает над перезагрузкой судебной системы.

Моим первым заместителем я предложил Президенту назначить 46-летнего миллиардера Юрия Косюка — создателя одной из самых эффективных аграрных компаний страны. Контролируемый Косюком «Мироновский хлебопродукт» — единственная украинская сельскохозяйственная компания, акции которой торгуются на Лондонской бирже. На его плечи предполагалось возложить вопросы логистики и снабжения силовых структур — одно из ключевых направлений, с учетом ожидаемого возобновления антитеррористической операции на Востоке.

В одном из интервью Косюк назвал своих ровесников, ушедших в политику, «троечниками». На его примере я убедился в том, что не каждый успешный бизнесмен способен втянуться в бюрократическую работу — особенно если речь идет о государственной машине, работающей с очень невысоким коэффициентом полезного действия.

Компенсировать «провалы государства» приходилось с помощью 15–16-часового рабочего дня. Для Косюка такой график оказался слишком изматывающим, о чем он честно сказал через два месяца после прихода в администрацию. Несмотря на то, что график легче не стал, Юрий доработал на Банковой до начала декабря 2014-го года. Среди прочего привлеченные им эксперты помогали осенью готовить закон об Антикоррупционном бюро. Он остался в команде Президента — но в более щадящем режиме.

«Командировка» Косюка в администрацию оказалась полезна и в другом отношении. Поток совещаний, звонков, переговоров подхватывает, ты постоянно чем-то занят 16 часов в сутки и некогда пообедать, а потом оглядываешься назад и понимаешь — неделя прошла, а результат не очевиден. Несовместимость одного из самых эффективных украинских менеджеров с госслужбой — хороший повод лишний раз посмотреть на себя и организацию работы критическим взглядом.

Оглядываясь назад, думаю, что в первые месяцы мне стоило действовать и радикальнее и жестче.

Постепенно у меня вырабатывалась привычка задавать себе вопрос — где те реальные изменения, которые могут почувствовать обычные люди. К осени я «ощупью» сформулировал для себя ответ: первое и самое главное изменение — это привлечение на госслужбу новых кадров. То, что началось в администрации, должно было продолжиться обновлением Кабинета Министров после парламентских выборов. Президент поддержал мою инициативу привлечь к подбору кандидатов на руководящие посты в новом правительстве и государственных компаниях серьезные кадровые агентства, имеющие опыт работы с государственными структурами США и Европейского Союза.

Долго ли просуществует крупная компания, работающая без внятной стратегии и четких правил корпоративного управления? Летом 2014 года Украина находилась как раз в таком положении: не было ни общенациональной стратегии, ни правил взаимодействия между двумя ветвями исполнительной власти, президентской (по Конституции она отвечает за оборону, безопасность и внешнюю политику) и премьерской (правопорядок и экономика). Программа МВФ давала количественные и качественные ориентиры, но для движения вперед этого было недостаточно.

Заполнить смысловой вакуум должна была среднесрочная стратегия страны, призванная объединить усилия Президента и Кабинета Министров. Мы назвали ее «Стратегия-2020», имея в виду, что она даст ориентиры на пять лет вперед, наглядно выразит, в чем заключается наш «путь в Европу». Мысля в категориях бизнес-логики, я полагал, что стратегия должна содержать набор KPI — точек, в которые Украина должна прийти к 2020 году. Дальше нам предстояло развернуть план в обратном направлении — от 2020-го к декабрю 2014-го, когда в Украине после парламентских выборов должен был формироваться новый Кабмин. С помощью этого логического упражнения я рассчитывал получить дорожную карту реформ.

Координировать работу над стратегией Президент поручил 39-летнему Дмитрию Шимкиву, которого я убедил перейти в администрацию одним из моих заместителей с поста генерального директора украинского подразделения Microsoft. В декабре 2013 года он взял отпуск за свой счет и почти три месяца провел на Майдане.

Утвержденная Президентом в сентябре 2014-го «Стратегия-2020» охватывала 62 реформы и программы. «Слишком широкий фронт», — скажет опытный реформатор, понимающий, в каком тяжелом положении находится Украина. Тем не менее свою роль Стратегия сыграла, послужив в октябре-ноябре основой при выработке коалиционного соглашения.

Шимкиву предстояло взять на себя и другую функцию — стать координатором на новой площадке, которая консолидировала бы реформаторские усилия Президента, Кабмина и парламента. Первое заседание Национального совета реформ прошло в декабре 2014 года — вскоре после формирования нового Кабинета Министров. Забегая вперед скажу: Национальный совет действительно помог снизить издержки взаимодействия внутри исполнительной власти, предопределенные действующей Конституцией Украины.

Зимой 2016-го я куда трезвее смотрю на наши перспективы, чем в первые месяцы работы в администрации. Я по-прежнему верю в великое будущее Украины, но путь к нему будет не таким гладким, как виделось нам летом-осенью 2014 года. Тогда я думал, что при наличии сильной команды реформаторов мы сможем лет за семь-восемь вплотную приблизиться по уровню жизни к Польше — несмотря на то, что на тот момент разрыв между нашими странами составлял, по разным оценкам, от двух с половиной до трех с половиной раз. Я исходил из доказательства от противного: нам удается поддерживать сносный уровень жизни несмотря на чудовищную коррупцию и вопиющую неэффективность. Бизнес остается на плаву, преодолевая огромное количество преград — а как бы он работал, если бы их не было! В Украине миллионы образованных, умных людей, которые могут быть успешными в самых разных сферах. Дело за малым — собрать сильную команду реформаторов, мотивированную на то, чтобы этого добиться.

Успех страны стал бы и моим личным бонусом. Так я думал в июне 2014-го, так думаю и сейчас.

В сентябре 2015-го журналист-расследователь, ныне член президентской фракции в парламенте Сергей Лещенко включил мою скромную персону в «теневое правительство». Основания: «Борис Ложкин — не просто глава Администрации Президента. Это также кадровое агентство»[7].

Благодарен Сергею за комплимент. Осенью 2014-го я действительно активно помогал искать кандидатов в министры. Идея о привлечении иностранцев в правительство и на руководящие посты в госкомпаниях — моя, и я считаю это поводом для гордости, а не для оправданий. Стратегия «инфицирования» украинского государства успешными менеджерами из-за рубежа помогла и в создании антикоррупционных механизмов. Собранная в октябре 2014 года Юрием Косюком группа грузинских экспертов, которую возглавлял бывший министр юстиции и генпрокурор Грузии Зураб Адеишвили, разработала пошаговый план запуска Национального антикоррупционного бюро.

Я всегда воспринимал свою должность как менеджерскую и считал своей задачей выстроить эффективно работающую систему, а не собственный публичный имидж. Сегодня я вижу, что по некоторым проблемам мне стоило активнее и четче артикулировать свою позицию.

Делают ли меня эти факты членом некоего «теневого правительства»? При мне администрация никогда не стремилась руководить Кабинетом Министров. Я слишком хорошо помню, что противостояние президента Ющенко и премьера Тимошенко после Оранжевой революции закончилось реставрацией власти Януковича. Я предложил создать Национальный совет реформ с одной целью — не допустить раскола во власти в критический момент украинской истории. В то же время нелепо было бы отрицать, что разделение исполнительной власти на две ветви — президентскую и премьерскую ставит Украину в очень непростое положение. Чтобы решить эту проблему, стране необходимо поскорее определяться с формой правления и переходить либо к президентской, либо к парламентской республике.

Глава 2

Без карты

Украинцы моего поколения пережили три политических революции. Многим пришлось не раз полностью менять свою жизнь и сферу деятельности. За свои 44 года я побывал репортером, телеведущим, рекламистом, издателем, депутатом, медиа-магнатом.

Школы, в которых мы учились, не готовили нас к жизни, наступившей в последние годы существования СССР и тем более после его распада. Мы читали о том, как все устроено в нормальных странах, но решения принимали на свой страх и риск, потому что никто не знал наперед, что работает в постсоветской реальности, а что — нет.

В книге Андрея Шлейфера и Дэниела Тризмана «Without a Map» есть запоминающийся образ. Путник, стоящий в долине, всматривается в горную цепь, на которую ему предстоит взобраться. Конечный пункт маршрута — как на ладони, но между путником и вершиной — густые леса, бурные реки, провалы и ледники. В таком положении находились, по мысли авторов, реформаторы, стоявшие у истоков рыночных преобразований в странах бывшего социалистического лагеря. Но такова же судьба и большинства активных людей моего поколения. Мы знали, куда хотим попасть, но у нас не было карты.

Я родился в Харькове 23 октября 1971 года в семье служащих.

Первая столица Украинской ССР (до 1934 года), во времена моего детства Харьков был городом гораздо больше советским, чем украинским. Специфика производства — крупнейшие городские предприятия и НИИ были частью общесоюзного военно-промышленного комплекса — замыкала партийную и хозяйственную элиту не на Киев, а на Москву. Память о Харькове как о столице расстрелянного в 1930-е украинского возрождения была тщательно стерта советской карательно-идеологической машиной и начала пробуждаться только в годы перестройки.

Мы жили в одном из центральных районов города, на улице Шекспира. Однокомнатная квартира с шестиметровой кухней и совмещенным санузлом. Неподалеку находился городской ОВИР, так что с балкона я мог наблюдать за стайками людей, собиравшихся, чтобы получить разрешение навсегда покинуть Советский Союз. Это называлось «выезд на ПМЖ». Многие из моих одноклассников уехали, кто при советской власти, кто после. География нашего класса — Израиль, Германия, Австрия, США, Канада, Австралия…

Недовольство сложившейся ситуацией, готовность к перемене судьбы окружали меня с самого детства.

Отец был членом партии. В 1979 или 1980 году ему повезло — в составе официальной делегации он посетил Италию, страну с самой сильной в Западной Европе коммунистической партией. Он побывал в Риме, Венеции, Флоренции. После этой поездки отец сильно переменился. Позднее он рассказывал, что в Италии разочаровался в коммунизме — слишком очевиден оказался разрыв в уровне жизни между «здесь» и «там».

Из поездки отец привез множество фотографий. Я и сейчас, бывая в Италии, переживаю эмоциональный всплеск, а тогда эти снимки просто разрывали сознание. Впервые я оказался за границей только в 1994 году.

Родители работали в проектных институтах, не связанных с ВПК. На двоих они зарабатывали рублей триста — триста пятьдесят. Чтобы понимать масштаб цен: в начале 1980-х импортные джинсы на черном рынке стоили 120 рублей, килограмм говядины на колхозном рынке — 4–5 рублей. Жизнь от зарплаты до зарплаты — настоящая бедность.

Мне было 12, когда родители развелись.

Учился я хорошо и имел, как это называлось тогда, активную гражданскую позицию — был заместителем секретаря комитета комсомола по идейно-политической работе, регулярно проводил политинформацию в актовом зале школы. Дважды или трижды докладывал о разложении капиталистического общества в Италии и других странах Запада. Был капитаном школьной команды КВН.

С детства я был запойным читателем газет — это, наверное, передалось мне от отца. Когда мы приезжали на море, я шел к газетному киоску и покупал целую пачку изданий — до сих пор в памяти сохранился характерный запах типографской краски.

В 1986 году я взял рекомендацию у директора школы и пошел работать внештатным корреспондентом в газету «Ленінська зміна», которую издавал обком комсомола. Первая моя заметка была посвящена чрезвычайному происшествию: в фруктовый сад на территории школы забежал дикий кабан. Охотники оцепили место и усыпили зверя. Откуда он взялся, так и осталось тайной.

Следующим пунктом моего маршрута стал «Вечерний Харьков». Основанный в 1969 году во время «шелестовской оттепели»[8], газета издавалась сначала только на украинском (я писал заметки на русском, а потом со словарем переводил их на украинский), потом перешла на двуязычный формат, а сегодня выпускается только на русском.

Жизнь вокруг стремительно менялась. Шла горбачевская перестройка. Один из переломных ее моментов стал пиком моей юношеской карьеры.

В марте 1988 года газета «Советская Россия», выражавшая взгляды самых твердолобых коммунистов, опубликовала статью преподавателя Ленинградского технологического института Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами». Автор протестовала против очернения советской действительности, заступалась за Сталина и коммунистическую идеологию. Статью, воспринятую как удар по Горбачеву, перепечатали почти 1000 изданий по всему СССР и, как мы знаем теперь, целых два дня обсуждали в Политбюро.

Включилась в кампанию и главная газета Харьковского обкома КПСС «Красное знамя», опубликовавшая статью харьковского военного писателя, полностью поддержавшего идеи Андреевой. Это меня возмутило. С высоты своих 16 лет я написал резкий ответ и направил его в редакцию «Красного знамени». Пафос моего довольно пространного текста, приправленного цитатами из песен западных рокеров, сводился к тому, что не нужно тащить молодежь назад в прошлое. В выражениях я не стеснялся и даже посоветовал врагам перестройки, тоскующим о единственно верном «научном учении»: «спросите об идеалах (слово «коммунистических» редактор убрал) у проституток около гостиниц «Харьков» и “Интурист”». То были две самых дорогих харьковских отеля, с валютными барами.

К моему удивлению, статью опубликовали.

Местные хулиганы смотрели на меня с уважением:

— Про проституток ты круто завернул!

У обкома было другое мнение. Особенно партийных начальников интересовало, где газетчики нашли такого автора. Статья была подписана: «Борис Ложкин, ученик 10-Б класса 99-й средней школы». Мне рассказывали, что секретарь обкома по идеологии стучал кулаком по столу и орал на редактора: «Малолеткам слово не давать!»

Статья была большая, заплатили мне за нее пятьдесят с чем-то рублей. А поскольку в апреле у меня было еще несколько публикаций, за несколько недель до окончания школы я установил свой личный рекорд — заработал больше ста рублей за месяц.

Летом я предпринял первую попытку поступить на факультет журналистики Московского университета. Творческий конкурс прошел без проблем — к тому времени у меня было то ли 60, то ли 70 публикаций. На сочинении попытался помочь девушке, с которой познакомился в Москве, — и вместе с ней вылетел с экзамена.

В сентябре 1988-го я устроился в «Вечерний Харьков» ответственным выпускающим. Это была моя первая менеджерская работа. Меня взяли на полставки: работать на полную ставку несовершеннолетним было запрещено.

Представьте себе огромный цех высокой печати, в котором стоят аппараты, напоминающие большие пишущие машинки, — линотипы. За каждым линотипом сидит наборщица — составляет строчки, заполняющие печатную форму. На отдельном линотипе изготавливаются гартовые (гарт — это специальный типографский сплав) стереотипы с фотографиями. Оттиск полосы вычитывают корректоры и дежурный редактор. Пропустил запятую — набирай строку заново. Готовую полосу отсылают пневмопочтой редактору, а от него — к цензору, тоже пневмопочтой. Правка цензора вносится без обсуждений.

В этом трудоемком процессе было задействовано 12–13 человек, не считая редакции и цензора. Задача выпускающего — скоординировать всех участников так, чтобы с шести утра до 13.00 «Вечерний Харьков» был сверстан и сдан. Задержка больше пяти минут — чрезвычайное происшествие. Больше пятнадцати — повод для рассмотрения на бюро горкома партии. Ты должен кровь из носу успеть все сделать в срок, по пути устранив все производственные разногласия.

Типография занимала два первых этажа в 14-этажном Доме печати. В 13.00 мой рабочий день заканчивался и я поднимался в редакцию. В «Вечернем Харькове» я писал о кино и театре, делал интервью с советскими звездами — телеведущим Владом Листьевым, актером Николаем Караченцовым и многими другими. В какой-то момент мне доверили делать разворот «КиноОко» — все о кино. Я писал рецензии на фильмы, делал интервью с режиссерами, публиковал анонсы — в чем-то это был прообраз «Теленедели», которую я запустил через пять лет.

Весной 1989-го в СССР прошли первые полусвободные выборы — с множеством ограничений в пользу КПСС, но и с оппозиционными кандидатами, шумной предвыборной агитацией и непредсказуемым результатом. От демократов в Харькове баллотировались Евгений Евтушенко и главный редактор «Огонька» (самого массового проперестроечного еженедельника в СССР) Виталий Коротич. Я был в командах их поддержки.

Вместе с друзьями я организовал клуб молодых поэтов «Альп» (от «альтернативная поэзия»). Я писал обличительные стихи в духе Владимира Маяковского. Наши поэтические вечера в ДК «Пищевик» обязательно посещали два сотрудника КГБ. Их было легко отличить от остальных: большинство приходило бесплатно, а эти двое всегда клали по рублю в оставленную перед сценой шляпу. Парни из «конторы» были для нас желанными гостями.

Вторая попытка поступить в МГУ тоже оказалась неудачной. Срезался на экзамене по обществоведению, на котором мне нужна была только пятерка. Отвечая на вопрос в билете, упомянул про факт, который невозможно было вычитать в официальном учебнике.

— Молодой человек, с чего вы это взяли? — удивился экзаменатор.

— Ну как же, — отвечаю ему, — в «Новом мире» буквально три месяца назад была такая статья.

«Новый мир» был одним из самых влиятельных в СССР литературно-публицистических ежемесячников, активно участвовавшим в разоблачении советских исторических мифов.

— Вы сюда экзамены по «Новому миру» пришли сдавать или по учебнику?

— Но мы же переосмысливаем нашу историю…

— Понятно. Тема не раскрыта.

Экзамены в МГУ проводились раньше, чем в большинстве других вузов. У меня еще оставался шанс поступить в Харькове. Я неплохо знал английский и думал, что если и поступать дома, то в Харьковский университет на факультет иностранных языков. Отец моей знакомой, работавший начальником университетских теннисных кортов, был категоричен:

— Без шансов. Там уже все расписано, кого примут, поэтому не тратьте время.

В итоге я поступил на филологический факультет Харьковского пединститута.

Первая революция, свидетелем и участником которой стало мое поколение, разворачивалась во всю силу. Летом 1989-го «Солидарность» выиграла выборы в сенат и сформировала первое за 40 с лишним лет некоммунистическое правительство Польши. Коммунисты постепенно теряли власть в Венгрии. Осенью, когда я пошел на первый курс, в Чехословакии случилась «бархатная революция», а в ГДР пал режим Хонеккера. Берлинская стена рухнула, а вместе с ней и весь внешний контур советской империи: страны «народной демократии» вышли из-под контроля Москвы.

В балтийских республиках крепло движение за восстановление независимости. 23 августа, в годовщину подписания «пакта Молотова — Риббентропа», около двух миллионов жителей Эстонии, Латвии и Литвы выстроились в живую 600-километровую цепь.

Волны антикоммунистической революции докатились и до Украинской ССР — одной из самых консервативных республик Союза. В начале сентября в Киеве был создан Народный Рух, представлявший собой пеструю коалицию национально-освободительных сил и течений. В октябре коммунистическая Верховная Рада объявила украинский язык государственным.

Политические изменения проходили на фоне нарастающих экономических трудностей. Чтобы сохранить популярность, советское правительство не скупилось на социальные расходы, наращивая бюджетный дефицит. Последствием такой политики стали одновременно инфляция и нехватка самых элементарных товаров.

Для меня и моих друзей крушение коммунизма означало, что больше никто не будет мешать нам делать то, что мы считаем нужным. Мы не верили ни в какой развитой социализм, в то, что кто-то — коммунистическая партия или советская власть — обеспечит нам лучшую жизнь. Главное — не мешайте.

Бизнесом я занялся в 1989-м, создал вместе с приятелями первую в Харькове сеть по торговле печатной продукцией. Частных газет тогда не существовало, мы продавали на наших столиках массовую литературу и постеры. Больше всего приносили нам точки на главном железнодорожном вокзале, где на полчаса — час останавливались десятки поездов, шедшие из Москвы на Крым и Кавказ. Особенно хорошо шла торговля в летние каникулы: школьники выбегали подышать свежим воздухом и сразу же видели одну из центральных колонн, обклеенную нашими плакатами с ниндзя и Брюсом Ли.

Многие бизнесмены постарше рассказывают, что уходя в предпринимательство, они испытывали сомнения и даже угрызения совести: советская власть основательно потрудилась над тем, чтобы бизнес и коммерция считались чем-то предосудительным, даже постыдным. У меня никаких сомнений на этот счет не было. Не было и страха. Я хотел вырваться из бедности, и других способов добиться этого не было.

Я рос в эпоху застоя, когда во многих регионах СССР бурно развивался подпольный частный бизнес. «Цеховики», нелегальные предприниматели, научились делать деньги на нелепостях и неэффективности командного хозяйства. Харьков был одним из центров этого движения. С кем-то из цеховиков мне приходилось пересекаться в гостях у друзей или общих знакомых. После того как законы об индивидуальной трудовой деятельности и кооперативах легализовали частное предпринимательство, мы со сверстниками могли последовать их примеру, уже не опасаясь репрессий со стороны государства.

Бизнес по торговле прессой оказался масштабней, чем я изначально предполагал. Мой ежемесячный доход измерялся десятками тысяч рублей. Этого хватило, чтобы запустить независимое коммерческое издание. Вот что писал об этом в октябре 2013 года украинский Forbes:

«Реализованная им [мною. — Б. Л.] идея сегодня поражает простотой — выпускать программу телепередач. В городе вещал круглосуточный телеканал АТВ («Авторское телевидение»), пользовавшийся у местных жителей большой популярностью из-за фильмов, которые тогда можно было посмотреть только на видеокассетах. Но когда и что будет показывать АТВ, зрители не знали. Ложкин договорился с руководством канала, что они будут планировать показ фильмов на неделю вперед, а он — публиковать программу в своей газете, которую так и назвал — «АТВ». Затраты бизнеса были мизерными: себестоимость — 5 копеек, комиссия реализаторов — еще 5 копеек, а розничная цена — 50 копеек»[9].

Сегодня идея печатать программу передач выглядит очевидной, даже примитивной. Но в 1990 году мысль о том, что телевизионная программа представляет какую-то ценность, не пришла в голову никому из харьковских предпринимателей, кроме второкурсника педагогического института.

Это был бизнес с сумасшедшей рентабельностью. Очередь за еженедельником тянулась через всю площадь Дзержинского (ныне площадь Свободы) — одну из самых больших, если не самую большую в Европе. Газета «АТВ» приносила нам 70 000–80 000 рублей прибыли в неделю.

Последние два года существования СССР я был слишком занят, чтобы переживать по поводу политической ситуации. А она, как и положение в экономике, становилась все более тяжелой. Я оказался как бы в противофазе с остальной страной: для частного бизнеса, ориентированного на конечного потребителя, 1990-е были временем огромных возможностей. Куда ни кинь, ничего нет, и если ты выходишь на пустые рынки с востребованным людьми продуктом, твои шансы на успех весьма высоки.

Сегодня мы понимаем, что в действительности СССР кончился в августе 1991 года после неудавшейся попытки переворота в Москве. Уже 24 августа Верховная Рада приняла Акт провозглашения независимости Украины, который был подтвержден на референдуме 1 декабря. Еще через неделю лидеры России, Украины и Белоруссии договорились в Беловежской пуще под Минском о роспуске СССР. Остальное, включая спуск советского флага над Кремлем, было вопросом нескольких недель и делом техники.

Сожалений я не испытывал. Меня и Украину несло вихрем в неизвестное будущее. Вскоре после запуска газеты мы открыли рекламное агентство. В 1991 году я попробовал свои силы на телевидении — стал продюсером, автором и ведущим первой в стране телепрограммы о бизнесе «Деловые новости», выходившей дважды в неделю на телеканале «Тонис», который вещал на большей части Левобережной Украины.

Из постреволюционного хаоса Украина выходила очень тяжело. Это сейчас я понимаю, что нам предстояло пройти несколько трансформаций сразу: создать национальное государство и присущие ему институты — от исполнительной власти, несущей полную ответственность за происходящее в стране, до армии, центрального банка и судебной системы (все это были прерогативы союзного центра), построить рыночную экономику на месте командно-административной системы, утвердить демократию там, где 70 лет с помощью террора, репрессий и пропаганды правила одна-единственная партия. Тогда же несовпадение надежд («мы завтра будем жить, как в Европе») и реальности (экономический спад затянулся на целое десятилетие) травмировало украинцев на десятилетия вперед.

Если с государственным строительством и демократическими институтами ситуация была еще более-менее терпимой, то украинская экономика в начале 1990-х не дождалась своего Бальцеровича или Гайдара. Куда и как плыть, не знала ни бывшая коммунистическая номенклатура, ни бывшие диссиденты. Руководители промышленных гигантов, которых называли «красными директорами», и советские экономисты, которых в одном антисоветском анекдоте характеризовали как «самое разрушительное оружие» СССР, поначалу пытались решать проблемы так, как они привыкли: с помощью приказов и печатания денег. Промедление на старте привело к тому, что экономическая стабилизация затянулась почти на целое десятилетие. Страна сорвалась в гиперинфляцию (в 1993 году индекс потребительских цен составил 10256 %), что не прибавляло ни популярности рыночным реформам, ни уверенности в том, что у Украины есть будущее.

У меня времени на раскачку не было. Я женился, мы ждали ребенка. Газета «АТВ» оказалась проектом ярким, но как только эксклюзивность программы передач была утеряна (а это произошло достаточно быстро), исчезла и основная ее ценность.

В 1994 году вместе с моим товарищем Андреем Гунченко я создал «Теленеделю» — возможно, мой самый успешный медиа-проект (по крайней мере, он оказался самым долговечным). Если в случае с АТВ акцент делался на телепрограмме, то здесь она была лишь гарниром. Основным блюдом служили интервью со звездами, истории из их жизни, обзоры фильмов и сериалов. Мы с самого начала задумывали «Теленеделю» как сетевое издание, которое будет распространяться по всей стране в виде локальных выпусков.

Стратегия, которую я написал, гласила: к 1997 году «Теленеделя» должна стать самым популярным изданием в Украине. В 1995 году «Теленеделя» начала выходить в Киеве, Запорожье и Днепропетровске. В 1996-м к ним добавились Симферополь, Одесса и Донецк. За три года мы «закрыли» все самые читающие регионы страны.

Девяностые запомнились многим как эпоха безвременья. Слабое, коррумпированное государство, разгул уличной преступности и рэкета. Нам удалось пройти через эти годы без потерь. Наше преимущество заключалось в том, что ни власти, ни криминальные структуры не понимали, чем мы занимаемся. Еще с советских времен издательская деятельность не воспринималась как источник прибыли: подумаешь, издают какую-то газету. Многие до сих пор не верят, что на медиа можно зарабатывать.

В 1994 году мы с Гунченко стали депутатами Дзержинского районного совета в Харькове. В те времена депутатская неприкосновенность распространялась даже на представительные органы самого низкого уровня. Для силовиков, промышлявших мелким рэкетом, моя депутатская «корочка» была серьезным аргументом: «Ну что же вы сразу не предупредили»…

Не представляли мы особого интереса и для криминального мира. Харьков, где начала выходить «Теленеделя», никогда не был бандитским городом — всеми делами в нем заправляла милиция. Столкнуться с бандитами пришлось, когда мы начали экспансию в Киев, Днепропетровск, Одессу, Крым.

В ситуации фактического распада государства криминальный мир взял на себя функции параллельной юстиции. Возможно, правда, слово «параллельная» тут лишнее, потому что никакой другой не было — по крайней мере, в сфере коммерческого права. Первой и часто финальной инстанцией бандитского правосудия являлась «стрелка». Сторонами такого процесса были истец, ответчик (бизнесмен, обвиняемый в неуплате долга или мошенничестве) и две вооруженные до зубов команды поддержки. Нас, к счастью, эта чаша миновала.

В каждом городе мы открывали отдельную компанию, иногда с местными партнерами. Каждое такое подразделение было само по себе слишком маленьким, чтобы им заинтересовались бандитские группировки. Взятые вместе наши региональные филиалы складывались в серьезный бизнес, но локальным группировкам было до нас не дотянуться.

Last but not least. Мы щепетильно соблюдали правила коммерческой гигиены: не участвовали в приватизации, ни у кого ничего не забирали, аккуратно платили по долгам.

В середине 1990-х в Украине складывались базовые институты Третьей республики. Осенью 1994-го с трехлетним опозданием прошла либерализация цен. В 1996-м Рада приняла новую Конституцию, предоставившую большие полномочия президенту, но сохранившую за парламентом куда больше власти, чем в соседней президентской республике — России. После введения национальной валюты удалось подавить инфляцию: в 1997 году потребительские цены выросли всего на 10 %. В результате массовой приватизации доля частного сектора в экономике выросла с 15 % в 1993-м до 55 % в 1997 году[10]. Отступила на задний план угроза сепаратизма, подогревавшегося в Крыму российскими реваншистами.

Этими успехами Украина во многом обязана своему второму президенту, Леониду Кучме. Я познакомился с ним в 1994 году, во время его президентской кампании. В Харькове за нее отвечал Владимир Гринев — профессор, доктор наук. В годы перестройки он стал одним из лидеров демократических сил в Украине, и продолжал играть эту роль в первые годы независимости. Летом 1994-го он приехал к нам в офис — убеждал, что лучшего кандидата в президенты, чем Кучма, нет и не предвидится. Аргументы, которые он приводил, я уже не помню, помню, что в тот вечер первый раз в жизни попробовал виски.

Кучму называют отцом олигархической модели. Это и так, и не так. Он не скрывал, что считает неверными рецепты, предлагавшиеся Украине западными экспертами. Вот что он писал в середине 2000-х:

«Капитализма без капиталистов, без национальной буржуазии, в том числе крупной, не бывает. Нас все 15 лет нашей независимости толкали на путь создания капитализма мелких лавочников, малого предпринимательства, капитализма без крупной национальной буржуазии. Как в Польше… Такая модель убийственна для Украины. Она убийственна даже с точки зрения украинской экономики — ее основу составляют промышленные гиганты. И что? Отдать их «дяде»? А для украинцев оставить лишь сферу обращения и пошивочные мастерские?»[11]

Кучма делал ставку на крупный украинский бизнес. Проблема была в том, что в середине 1990-х такого бизнеса просто не существовало. Отсюда — приватизация «по разнарядке»: доступ к самым лакомым кускам промышленности был ограничен узким кругом предпринимателей, которым власть могла доверять. Они-то и станут в дальнейшем украинскими олигархами.

Кучма был государственником. Он стремился находиться над схваткой, разрешая противоречия между олигархами. Он искусно лавировал между выращенными им капитанами бизнеса и не допускал доминирования даже своего зятя Виктора Пинчука.

В отличие от Януковича, второй президент не хотел быть главным олигархом. Для Кучмы крупный бизнес был лишь одним из инструментов, с помощью которых он осуществлял свою власть. Параллельно он выстраивал мощные государственные вертикали — железнодорожную монополию, милицию, налоговую службу. Эти структуры были автономными и независимыми от олигархов — по сути отдельными центрами власти.

Прошлой зимой я побывал в прикарпатском селе Гута, где в 2001 году Кучма устроил себе президентскую резиденцию. При следующем президенте там возвели огромное, напоминающее замок здание для саммитов и прочих торжественных мероприятий. Километрах в пяти от него стоит деревянный домик с одной большой комнатой и несколькими подсобными помещениями. Это сооружение — лучшая иллюстрация представлений о «роскоши» президента Кучмы.

Первую глубокую ревизию наших планов мы с партнерами провели в 1997 году. Новая стратегия была расписана до 2011 года. В этот год мне должно было исполниться 40 лет. Во многих своих аспектах этот план довольно точно описал будущее медиа-бизнеса, который стал известен как «Украинский Медиа Холдинг» (или UMH Group). В 2011 году, полагали мы, выручка компании должна превысить $200 млн, а прибыль — $50 млн. Мы оказались неплохими прогнозистами: в лучшие годы оборот UMH достигал $170 млн, а EBITDA[12] превышала $30 млн. Если бы не девальвации 1998 и 2008 годов, мы имели все шансы перевыполнить наш собственный план.

Вообще, спонтанный подход к бизнесу — не для меня. Мне некомфортно действовать без стратегии. Она складывается из vision — куда мы хотим прийти — и дорожной карты, описывающей путь к намеченным целям. Определившись с целью и маршрутом, бросаешь все силы на execution, выполнение плана.

В 1998 году бизнес продолжил штурм законодательной власти. В Верховную Раду прошли Петр Порошенко, Виктор Пинчук, Константин Жеваго и десятки других предпринимателей — и крупных и средней руки. Я избрался в городской совет Харькова. Моими коллегами там оказались будущий губернатор Харьковской области Михаил Добкин и будущий харьковский мэр Геннадий Кернес. Многие из депутатов горсовета в 2002 году пошли дальше и избрались в Верховную Раду. Уверен, я легко мог последовать их примеру — у меня была сильная позиция в моем харьковском округе. Но я решил сфокусироваться на бизнесе. В публичной политике я себя не видел, а использовать депутатскую «корочку» в коммерческих целях не собирался. Мы не экспортировали сырье, не интересовались приватизацией. Наш бизнес зависел исключительно от интереса читателей и ни в какой государственной поддержке не нуждался. Депутатская неприкосновенность? Мы стали одной из крупнейших медиа-групп в стране, поэтому я чувствовал себя более защищенным, чем обычный бизнесмен.

Был и другой важный момент. Осознавая масштаб своего бизнеса, мы решили не поддерживать ни одну политическую силу, ни одну финансово-промышленную группу. Я никогда не состоял ни в какой партии. Администрацию Президента я возглавляю не как политический назначенец, а как менеджер-технократ.

В 1999 году я — вместе с компанией — окончательно переехал в Киев. Здесь были основные рекламные деньги, здесь же — темы для наших изданий. К этому времени мы приобрели лицензии на большие советские бренды: «Комсомольская правда», «Совершенно секретно», «Аргументы и факты». В столице находится и Национальный совет, который распределяет лицензии на радиовещание, — у нас уже была радиостанция. Наконец, из Киева гораздо удобнее путешествовать по миру.

Меня упрекают в том, что, издавая в Украине национальные версии «Комсомольской правды», «Аргументов и фактов», мы способствовали «русификации» или даже «ресоветизации» страны.

На самом деле, мы приложили максимум усилий, чтобы наполнить «Комсомолку» и «АиФ» украинским содержанием. Наши московские партнеры поначалу исходили из того, что украинские материалы будут занимать 15 %, от силы 20 % каждого номера. Мы настояли на своем, так что кроме анекдотов на последней странице и каких-то общечеловеческих материалов все статьи были посвящены украинской проблематике. Два месяца мы доказывали владельцам лицензии, что в шапку первой страницы «Комсомолки» необходимо поставить слово «Украина».

Издавая украинские версии советских газетных брендов, мы приучали нашу аудиторию, ностальгирующую по СССР, к мысли, что она живет в другой стране. Эти издания не были «проукраинскими» в том смысле, что они не пытались навязать русскоязычному Югу и Востоку новую идентичность, но и «пророссийскими» они точно не были.

Сегодня украинская «Комсомолка» почти не видна. Крым с Донбассом давали не меньше 40 % ее аудитории, а с учетом того, что тираж газеты после прихода нового владельца сильно упал, ее влияние на общественную жизнь пренебрежимо мало.

Финансовый кризис 1998 года стал для Украины последним испытанием перед возобновлением экономического роста. Осенью 1999-го Кучма легко переизбрался Президентом, победив во втором туре лидера коммунистов Петра Симоненко. С подачи правоцентристских фракций Рады Президент выдвинул на пост премьер-министра главу Национального банка Украины Виктора Ющенко. Кабинет, который сформировал Ющенко, сократил государственные расходы, заставил олигархов платить налоги кэшем, а не денежными суррогатами, покончил с неплатежами в электроэнергетике. 2000 год стал первым годом экономического роста после десятилетнего перерыва.

Но даже шестипроцентный экономический рост не гарантировал политической стабильности. Убийство репортера Георгия Гонгадзе, совершенное высокопоставленными сотрудниками милиции, и скандал вокруг поставок украинских комплексов радиотехнической разведки в Ирак (как выяснилось впоследствии, раздутый на пустом месте) подорвали репутацию Кучмы на Западе. Ющенко был отправлен в отставку. Украина втягивалась в затяжной политический кризис, связанный с запланированными на 2004 год президентскими выборами. Кучма то ли думал продлить свое правление, то ли искал преемника. После того, как его выбор пал на губернатора Донецкой области, в прошлом дважды судимого Виктора Януковича, стало ясно, что развязка будет драматичной.

Восстановление экономики и рост протестных настроений парадоксальным образом шли рука об руку. Оранжевая революция 2004 года произошла, когда темпы экономического роста достигли пика. Тот рекорд (в 2004 году ВВП вырос на 12,1 %) не перекрыт до сих пор.

Третий Президент Украины Виктор Ющенко пришел к власти на волне чрезвычайно высоких ожиданий. К сожалению, новая власть не сумела воспользоваться своей популярностью и поддержкой Запада для проведения глубоких реформ. Большинство проблем, которые стоят сегодня перед Украиной, следовало начать решать еще в первый год президентства Ющенко.

Мы понимали, что в недалеком будущем UMH станет в Украине тесно. Дальше расти в тех сферах, которые мы выбрали, — печатная пресса, радио, интернет, можно будет только за счет сверхусилий. Рядом находился российский рынок размером в 143 млн человек, а если добавить Беларусь и Казахстан — то и еще больше. Мы открыли офис в Москве еще в конце 2003 года и начали издавать в России недорогие массовые журналы. В ноябре 2005-го к ним добавилась «Теленеделя», причем мы начали издавать ее не в Москве, а в Самаре.

Так мы стали международной компанией. Нам пригодился опыт создания сетевого продукта в Украине. Мы быстро выстроили сеть в 21 российском городе, еще в десятке городов работали наши франчайзи. В 2008-м «Теленеделя» вошла в первую десятку самых тиражных российских изданий. Начиная с 2007-го я проводил в Москве полторы недели в месяц, приходилось бывать и в других крупных российских городах — Санкт-Петербурге, Новосибирске, Самаре, Уфе, Казани и т. д.

Легко ли вести бизнес в России? Мы выпускали развлекательные журналы, так что никакого интереса к нам Кремль не проявлял: заплатил налоги — и спи спокойно.

Этот опыт помог мне лучше понять российский менталитет и то, насколько сильно он отличается от украинского. В Москве все вопросы решаются быстрее и прямолинейнее, чем в Киеве. «Нет» у россиян — это «нет», зато если вы с контрагентом ударили по рукам, вероятность того, что соглашение будет выполнено, существенно выше, чем в Украине. У нас прямой отказ воспринимается чуть ли не как оскорбление, поэтому ответ «да» может иметь множество значений.

Весной 2008 года UMH прошла листинг на Франкфуртской бирже — первой из украинских медиа-компаний. В результате частного размещения мы привлекли больше десяти инвесторов, которые приобрели 15 % акций холдинга, оценив его в $300 млн.

Великая Рецессия спутала нам все карты. До обострения финансового кризиса осенью 2008-го мы развивались по утвержденному бизнес-плану, но падение рекламного рынка и девальвация гривны и рубля (мы печатали журналы на импортной бумаге) изменили ситуацию не в нашу пользу.

К тому моменту, когда в Украине снова поменялась власть и президентом стал Виктор Янукович, UMH был зрелой компанией, с большим портфелем брендов в печатных СМИ, радио и интернете — во всех этих сегментах мы были лидерами. Кроме того, мы развивали свою розничную сеть, владели двумя типографиями. В России мы входили в десятку крупнейших медиа-компаний. В 2009-м мы получили право на издание в Украине Forbes, и в марте 2011-го он появился на прилавках. Все рекламные площади в первом номере были проданы месяцев за восемь до его выхода в свет. Еще через год мы договорились с Conde Nast о лицензии на украинский Vogue.

В 2010-м я смотрел в будущее со сдержанным оптимизмом. Янукович, казалось, извлек уроки из своих прошлых ошибок. Отсутствие природной ренты делало, на мой взгляд, невозможной установления в Украине авторитарного режима: для подавления конкуренции в экономике и политике у нашей власти просто слишком мало денег. Признаю, я недооценил изобретательность донецкой команды. С самого начала она ставила перед собой задачу сделать Януковича всесильным и несменяемым. Ситуация в политической жизни и экономике ухудшалась из месяца в месяц.

Первый серьезный разговор с акционерами о том, что нам, возможно, имеет смысл подумать о продаже бизнеса, состоялся у меня в декабре 2012 года.

К этому времени UMH Group вошла в десятку крупнейших медиа-компаний СНГ. В Украине наш бизнес уперся, по большому счету, в потолок, а для экспансии в России требовалось много инвестировать. Задолженность группы перед банками составляла $80 млн. Для развития необходимо было привлекать новый капитал.

Проблем с этим не предвиделось. К нам в офис стали наведываться финансисты из JPMorgan, Credit Suisse, UBS и других серьезных инвестбанков. Мы планировали разместить акции на Варшавской бирже (для Лондонской наша компания была недостаточно большой). Наряду с увеличением инвестиционных возможностей IPO помогало решить еще две задачи. Во-первых, повысить ликвидность акционерного капитала. Во-вторых, усилить защищенность компании. Аппетиты ближнего круга Януковича росли. Размещение акций UMH на западной площадке, увеличение числа иностранных акционеров, стало бы для нас дополнительным рвом с водой, отпугивающим потенциальных захватчиков.

Вскоре мы убедились, что план с IPO не сработает. От энтузиазма в отношении украинских компаний, царившего на Варшавской бирже во второй половине 2000-х, не осталось и следа. У всех на слуху были истории про украинских бизнесменов, привлекавших деньги в Польше под нереалистичные или откровенно лживые обещания. Нормальной капитализации в таких условиях получить было невозможно.

Другим вариантом было привлечь крупного акционера из среды private equity[13]. Третий возник в ходе обсуждения IPO с одним из российских фондов. Один из его менеджеров задал мне вопрос: «А не хотите ли вы продать все целиком?»

Я никогда не строил UMH на продажу. Я исповедовал долгосрочный подход к бизнесу — компанию нужно строить на всю жизнь, чтобы она зарабатывала достаточно денег и для себя, и для акционеров. Но ситуация, сложившаяся в конце 2012 — начале 2013 года, подталкивала к принятию быстрых решений.

Разговор с менеджером российского фонда имел продолжение. В начале 2013-го от лица одного из своих российских клиентов он сделал нам предложение купить UMH на чрезвычайно выгодных условиях. Потенциальным покупателем, как мы думали, выступал один из российских медийных гигантов, работающих в связке с Кремлем. Больше всего нас смущала предложенная россиянами структура сделки, которая, по их замыслу, должна была быть растянута на два года. Окончательная сумма зависела от экономической ситуации в Украине (мы понимали, что страна на пороге девальвации и, возможно, финансового кризиса), к тому же россияне настаивали на том, чтобы я оставался во главе компании до 2016 года. Возглавлять принадлежащий россиянам медиа-бизнес во время украинской президентской кампании 2015 года — такое предложение было не по мне.

В этот момент в списке потенциальных покупателей всплыло имя 28-летнего Сергея Курченко. Насколько я понимаю, он видел себя новым Ринатом Ахметовым. В джентльменский набор украинского олигарха входит футбольный клуб (в декабре 2012-го Курченко купил харьковский «Металлист» — одну из сильнейших команд Премьер-лиги), свои депутаты в парламенте (на это у него не хватило времени), банк (Курченко обзавелся крупным по украинским меркам Брокбизнесбанком, лопнувшим в марте 2014-го) и конечно же медиа.

UMH был на тот момент единственной серьезной медиа-группой, с которой можно было разговаривать о покупке. Все остальные крупные медиакомпании входили в олигархические конгломераты: их владельцам медиа были нужны для того же, для чего, вероятно, ими стремился обзавестись и Курченко, — для усиления своих позиций в политической борьбе и бюрократическом торге.

В ноябре 2012 года украинский Forbes написал о Курченко как о новом газовом короле, рассказав о его связях с семьей генерального прокурора и сомнительных схемах работы на энергетическом рынке. Можно ли было иметь с ним дело? У всех олигархов есть свои — реальные или приписываемые им — скелеты в шкафу. Означает ли это, что с ними нельзя заключать нормальные, прозрачные сделки? На мой взгляд — не означает. Иначе мы никогда не выйдем из логики холодной гражданской войны и бесконечного передела собственности.

Был и еще один резон, подталкивавший меня к продаже бизнеса. Оглядываясь на путь, пройденный UMH, я сознавал, что упорная реализация стратегии, выбранной еще в 1997 году, привела нас не совсем туда, куда нам следовало стремиться. Мы построили крупнейший издательский бизнес в Украине, занимали лидирующие позиции в радио-сегменте, владели самыми популярными в стране сайтами, но — пропустили поворот, когда нужно было концентрироваться на интернете. Если бы мы с конца 1990-х занимались интернетом с той же интенсивностью, с какой развивали издательский бизнес, мы, скорее всего, построили бы куда более крупную компанию, имеющую в своем портфеле не только интернет-медиа, но и сервисы. Компания нуждалась в радикальном обновлении стратегии.

Эти размышления побуждали меня взглянуть на UMH глазами инвестора, а не отца-основателя.

В июне 2013 года переговоры о продаже UMH были завершены[14]. К 1 марта 2014-го компания должна была полностью перейти под контроль нового хозяина. Курченко не терпелось войти в права владения, поэтому сделка была завершена на четыре месяца раньше намеченного — в начале ноября 2013-го.

Через две с половиной недели начался Майдан.

Глава 3

Революция ценностей

В июне 2015 года на втором этаже президентской администрации, часть которого я преобразовал в арт-центр, открылась выставка. 16 крупных, в два человеческих роста, портретов. Лица солдат и офицеров, отличившихся в первой за 70 лет большой войне на земле Украины. В посетителя всматриваются комбаты и рядовые, разведчик и танкист, летчики, гранатометчик…

Полковник Петр Якимец. 43 года. Летом 2014 года планировал операцию по освобождению Донецкой и Луганской областей. В ходе операции размер оккупированной территории сократился в два с лишним раза.

Командир группы снайперов, майор с позывным «Мяч». 28 лет. Остановил продвижение вражеской автоколонны под Парасковиевкой.

Подполковник Василь Зубанич. 32 года. На Донбассе с мая 2014-го. В августе прорвался в Луганский аэропорт, чтобы прикрыть выход наших частей из окружения. Был ранен, продолжал руководить боем.

Я предлагал сделать портреты черно-белыми. Но автор снимков настоял на своем и был, признаю, прав: в цветных фото нет и намека на стилизацию, чуждую такому занятию, как война. Получились факты жизни, а не искусства.

Когда я пишу эти строки, все герои выставки в строю и продолжают рисковать собой. В наших министерствах видишь обычно совсем другие галереи — длинные ряды портретов экс-министров. На их фоне не так уж трудно выделиться в лучшую сторону. Среди министров Третьей республики были и профессионалы, и бессребреники, но если искать олицетворение тех бед, которые привели республику к краху, то лучшего, чем министерские галереи, пожалуй, и не найти.

Украинский политический класс несет всю полноту ответственности за кризис 2013–2015 годов. Нашим политикам и чиновникам только предстоит подняться на уровень солдат и офицеров, которые в момент наивысшей опасности защитили страну.

В этом есть элемент чуда. 20 с лишним лет украинцы жили с ощущением конца истории. После распада СССР казалось, что войн больше не будет — просто потому что воевать не с кем. Украину окружают союзники и на Западе и на Востоке — так думали почти все. Армия воспринималась, как атавизм. По данным World Values Survey, в 1996–2014 годах доверие украинского общества к вооруженным силам снизилось с 68 % до 59 % (сумма ответов «полностью доверяю» и «в значительной степени доверяю»). Для сравнения: уровень доверия к своим вооруженным силам в России достигал в 2014-м 67 %, в США — 83 %.

Как ни парадоксально, весной 2014-го армия оказалась одной из немногих государственных структур, способной хоть как-то выполнять задачи, возложенные на нее обществом. Да, доверие к вооруженным силам снижалось, но все равно оно оставалось выше, чем к другим институтам: например, милиции, по данным последней волны исследований WVS, доверял 31 % украинцев, судам — 25 %.

Что представляла собой украинская армия после Майдана? Были отдельные части, было какое-то количество оружия и техники, но вооруженных сил как эффективно управляемой и действующей организации попросту не существовало. Беспомощность перед лицом российской агрессии в Крыму продемонстрировала это со всей беспощадностью.

В современной войне компьютер, планшет в руках — это оружие. До 2014 года в украинских частях ничего подобного не было — ну, или практически не было. Нам досталась армия, застрявшая в 1980-х. Минобороны и Генштаб были совершенно не готовы к войне нового типа.

Зато были люди — командиры и рядовые, профессиональные военные и мобилизованные. Их было не много — весной 2014 года Генштаб оценивал численность боеспособных частей в несколько тысяч человек — но вокруг них начала происходить кристаллизация. Через полтора года после начала войны уже никому не придет в голову сказать, что в Украине нет армии[15].

Защита суверенитета и территориальной целостности Украины — главная задача Президента, являющегося Верховным главнокомандующим Вооруженных сил Украины (ВСУ). Петр Порошенко с этой задачей справился. Дело не только в том, что нам удалось освободить значительную часть территории, на которой весной-летом 2014 года не действовали украинские законы. В кратчайшие сроки Украине удалось восстановить ключевой институт государства — армию.

В войска приходит новая форма и вооружение (эти процессы ускорились после назначения в октябре 2014 года министром обороны Степана Полторака), бойцы осваивают современные технологии ведения войны. Взять, например, радиолокационные станции контрбатарейной борьбы. Они определяют, откуда прилетел снаряд, и позволяют нанести точный ответный удар. Их появление в украинской армии позволило нивелировать огромное техническое преимущество противника. Летом 2014-го, когда операция по освобождению Донбасса была в самом разгаре, наша армия начала активно использовать беспилотники.

Какова кристаллическая решетка возрождающейся украинской армии?

Основную тяжесть боев в первые месяцы войны приняли на себя высокомобильные десантные войска. Самое известное из украинских десантных соединений — 95-я отдельная аэромобильная бригада, в мирное время базировавшаяся в самом центре Украины — в Житомире. Летом 2014-го ее бойцы участвовали в освобождении Славянска и Краматорска, проделали беспрецедентный 470-километровый рейд по тылам противника. Думаю, 95-я выдержала бы сравнение с любым аналогичным соединением в Европе.

Когда начиналась операция на Востоке, 95-й командовал полковник Михаил Забродский. Потомственный военный, уроженец Днепропетровска. Два высших армейских образования — российское (Военная инженерно-космическая академия имени Можайского) и американское (Командно-штабной колледж армии США). Спокойный, немногословный. Типаж главного героя «Гладиатора». Прекрасная память, свободно говорит по-английски.

Карьера 42-летнего Забродского свидетельствует о том, что при всех своих недостатках Третья республика не была бессмысленной интерлюдией. Стратегическое маневрирование между Востоком и Западом, с креном все же в сторону Запада, принесло свои плоды в виде тысяч солдат и офицеров, получивших опыт совместных учений с НАТО и боевых действий в Ираке.

54-летний начальник Генерального штаба Виктор Муженко больше года возглавлял штаб украинского миротворческого контингента в Ираке. Начавшееся весной 2015-го обучение бойцов Национальной гвардии на Яворовском полигоне американскими и канадскими инструкторами — продолжение традиции, заложенной во второй половине 2000-х. В наследство от Третьей республики мы получили подготовленных летчиков и артиллеристов.

Война побудила общество взглянуть на армию совершенно другими глазами. На волне патриотического подъема в войска начали возвращаться профессионалы. Военные увидели, что они нужны, что общество наконец-то относится к ним с уважением.

В итоге мы получили армию, имеющую самый драгоценный для военных опыт — реальных побед и реальных боевых потерь. Когда события на Донбассе только начинались, военные и Национальная гвардия были не готовы стрелять во врага. Тем более — оказывать ожесточенное сопротивление российской армии, гораздо лучше экипированной, использующей современные технологии и приемы ведения войны. Сегодня наши бойцы готовы убивать и умирать за свою страну.

Вот как описывал эту трансформацию командир 79-й отдельной аэромобильной бригады полковник Алексей Шандар. 11 июля 2014 года его бойцы попали под ракетный обстрел в районе Зеленополья на границе с Россией. «Шесть «Камазов» раненых и пол-«Камаза» рук-ног», — вспоминал полковник в одном из телеинтервью. Его бригада выстояла месяц в Изваринском котле, когда с одной стороны напирали боевики, а с другой — регулярная российская армия. «Я всегда считал, что российский солдат, российский офицер — это мой брат, — рассказывал Шандар. — Поначалу, знаете, такая пустота. А потом люди атрофируются и все становится более просто и прозаично».

Всему миру известна героическая оборона Донецкого аэропорта. Но мало кто слышал про битву за Луганский аэропорт, которую несколько месяцев вела 80-я отдельная аэромобильная бригада. В отличие от «киборгов», отстаивавших Донецкий аэропорт, «восьмидесятка» дралась в полном окружении. Аэропорт разносили «Градами» и «Смерчами», штурмовали на новехоньких танках Т-90 (они состоят на вооружении армии России, в украинских частях их нет), на приступ шли российские десантники из элитных дивизий[16]. Когда наши военные ушли из Луганского аэропорта, россияне два дня не решались туда зайти. Они продолжали обстреливать развалины, опасаясь западни.

Война — работа с самым понятным на свете KPI. Победа или поражение, жизнь или смерть, трусость или мужество. Много говорят о том, что старые, довоенные, генералы должны уступить дорогу новым кадрам, проявившим себя в настоящих боях. Требование совершенно справедливое. Именно это сегодня и происходит.

Только одну из пяти аэромобильных и воздушно-десантных бригад, 79-ю, возглавляет тот же командир, что и до войны, — раненный в августовских боях полковник Шандар. Нового командира получила 95-я бригада, после того как весной 2015-го Забродский возглавил все воздушно-десантные силы страны. Атаку сепаратистов на Марьинку в начале июня 2015 года он отбивал уже в новом качестве. В боях за Луганский аэропорт прошел проверку боем новый командир 80-й бригады полковник Андрей Ковальчук. В июле 2015-го 25-ю воздушно-десантную бригаду возглавил полковник Олег Зенченко. 81-й отдельной аэромобильной бригадой, образованной осенью 2014-го, командует бывший комбат из 95-й.

Социальные лифты не могут двигаться со скоростью мысли. Эффективный командир батальона далеко не всегда может стать успешным командиром бригады, по крайней мере сразу, без дополнительного обучения. В конце концов у каждого человека есть свой потолок. Нет смысла требовать от людей чего-то сверхъестественного.

Это, кстати, касается и милиции, и спецслужб, и чиновничьего аппарата.

Где кадровый резерв для вооруженных сил?

Во-первых, это сама армия. Всех способных, мотивированных солдат и офицеров нужно обучить, вооружить, обеспечить всем необходимым — и продвигать по служебной лестнице.

Во-вторых, это молодые, инициативные представители гражданского общества — волонтеры. Не все из них способны к системной работе, но самородки в этой среде, несомненно, имеются.

В-третьих, это бойцы добровольческих батальонов, сыгравших исключительно важную роль в первые месяцы войны. Время военизированных формирований, не подчиняющихся единому командованию, прошло. Они либо вольются в состав армии или Национальной гвардии — либо будут распущены. Добровольческое подразделение, выполняющее только те приказы командования, которые ему нравятся, — это не актив, а обуза. Особенно если оно совмещает своеобразно понятую защиту родины с мародерством, участием в коммерческих конфликтах или крышеванием.

В-четвертых, мы должны активнее привлекать иностранных консультантов — не важно из международных компаний или из лучших армий мира. Высший командный состав обязательно следует «прогнать» через самые серьезные военные академии — прежде всего Вест Пойнт.

Я бы всерьез рассмотрел идею создания иностранного легиона. На стороне Украины сражаются сотни добровольцев из соседних стран — грузин, белорусов, даже россиян. Эту практику осталось институционализировать.

Военное строительство — долгосрочный проект, и здесь Украине потребуется и политическая воля и максимальное усвоение лучших иностранных практик. Нам нужна профессиональная армия с большим мобилизационным потенциалом. Наиболее близкой Украине считаю израильскую модель.

Израиль, который иногда называют «нацией в униформе», тратит на оборону 7 % ВВП. При численности населения 8,3 млн человек, он держит «под ружьем» только в сухопутных частях 177-тысячную армию и может в случае необходимости мобилизовать 445 000 резервистов. Украина потратила в 2015 году на вооруженные силы и правоохранительные органы более 5 % ВВП. Численность ВСУ — 250 000, резервистов — 700 000. Понятно, что в профессиональном отношении нашим вооруженным силам еще есть чему поучиться у тех же израильтян. Значит, нужно учиться. Среди прочего в израильской армии мне импонирует то, что резервисты проводят военные сборы в составе того же подразделения, в котором они проходили срочную службу (в Израиле она длится 36 месяцев для мужчин и 24 — для женщин). Они не теряют связь друг с другом и в мирной жизни — поздравляют друг друга с праздниками, вместе отмечают дни рождения. Почему это важно? Оказавшись на поле боя, бойцы знают, что рядом с ними не случайный человек, которого они впервые увидели месяц назад, а друг, с которым их связывают иногда десятилетия общей жизни. Таким путем Израиль создает слаженные подразделения с крепчайшими узами между бойцами.

Война на Востоке дала импульс не только военному строительству. Она вызвала к жизни общенародное движение в защиту страны. В первые месяцы противостояния мирные граждане взяли на себя снабжение вооруженных сил продовольствием, экипировкой, транспортом. Активисты и волонтеры, благодаря которым выстоял и победил Майдан, практически без паузы перевели свою деятельность на военные рельсы.

В мирной жизни мы с издателем и владельцем типографии Олегом Свирко были конкурентами. На протяжении 15 лет Олег борется со сложной формой рака крови. В прошлом спортсмен, человек сильный духом — на таких, как он, держался Майдан. Вместе с братом и партнерами по бизнесу Свирко снабжал лагерь революции продуктами, нес ночные дежурства. Когда после аннексии Крыма Минобороны начало создавать территориальные батальоны для отпора врагу, Свирко помог достать бронежилеты для одного из формируемых батальонов.

Дальше — больше. Команда Свирко стала поставлять на Восток бронированные автомобили и экипировку, продовольствие и оптику. Эту работу финансировали частные компании, простые граждане и сам Свирко. За год его группа собрала на нужды армии три с половиной миллиона долларов. К середине лета 2014 года таких волонтерских групп, занимающихся снабжением фронта, насчитывалось несколько десятков.

Майдан и война — несмотря на лишения — привели к глубоким позитивным сдвигам в самосознании украинцев. «Феномен волонтерства сделал украинцев более счастливыми… потому, что впервые в истории принес в украинский концепт счастья удовольствие от помощи другим… — говорит заместитель директора Института социологии Национальной академии наук Евгений Головаха. — Согласно опросам, более 50 % населения в той или иной форме приняли участие в помощи воинам АТО, переселенцам, жителям Донбасса и так далее. И они теперь себя чувствуют полноценными субъектами социальной деятельности»[17].

В июле 2014-го я впервые в жизни попал на совещание в Генштабе. Слушая некоторых выступающих, я, признаться, был удивлен, как мы вообще до сих пор держимся. Это были люди вчерашнего, если не позавчерашнего дня. Ситуация в Минобороны, отвечавшем за снабжение армии, была не лучше. В этой затхлой атмосфере энергичные, расторопные и деловитые команды волонтеров были глотком свежего воздуха.

7 августа 2014-го Президент провел первую встречу с волонтерами. Один из лидеров волонтерского движения Давид Арахамия позже писал, что Президент первым из политиков признал очевидное: волонтеры играют важнейшую роль в войне на Востоке. Активисты вышли из президентской администрации окрыленными. Президент тоже остался доволен, в отношениях с волонтерами у него сразу возникла некая «химия».

Вскоре в Минобороны высадился волонтерский десант. Несколько десятков активистов были привлечены к расшивке узких мест в снабжении армии. Несмотря на скепсис и сопротивление старых кадров новые люди не позволили ни загнать себя в бюрократические ловушки, ни затянуть в коррупционные схемы.

Впрыск свежей крови подтвердил то, что мы и подозревали. Старое Минобороны было нацелено не на выполнение задач, а на освоение бюджета. Эффективность работы была крайне низка. В одном из интервью Свирко приводит характерный пример: «Один из отделов вещевого обеспечения в 2010 году в составе 7 человек работал с объемами закупок около 70 млн гривен»[18]. После вмешательства волонтеров в отделе осталось трое сотрудников, а объем осуществляемых ими закупок вырос до 2,5 млрд гривен.

В апреле 2015-го Свирко возглавил тендерный комитет Минобороны. Его цель — обеспечить максимально эффективное использование бюджетных средств. В условиях резкого увеличения оборонных расходов это серьезная управленческая задача. Опыт Израиля показывает, что контролировать расходы военных трудно даже в условиях консолидированной демократии и активного гражданского общества. Что говорить об Украине, где антикоррупционные процедуры и институты приходится строить с нуля.

Свирко сравнивает свою работу с ремонтом самолета в воздухе. У него и его новых коллег это, похоже, получается. За первые два месяца работы они сэкономили почти 240 млн гривен, или 20 % от бюджета, выделенного на закупки по соответствующим статьям. В конце июня Минобороны запустило систему электронных торгов, которая позволит сделать процесс обеспечения армии всем необходимым еще более конкурентным и прозрачным.

Глубинная социальная трансформация происходит сразу на нескольких уровнях. Участие добровольцев в боевых действиях и восстановлении армии — только одно из ее внешних измерений. А что происходит в сердцах людей, с их ценностями?

Летом 2015-го патриарх украинской экономической мысли, советник Президента Александр Пасхавер поднял важную тему. Почему реформы в Украине до сих пор шли туго или вообще не шли? Пасхавер делает акцент на кризисе ценностей. Общество, по большому счету, не очень-то и требует реформ, подчеркивает экономист. Оно требует, чтобы его обеспечивали всем необходимым. А как политики организуют это «обеспечение» — уже их дело. Революция достоинства — это, пожалуй, самый мощный сигнал о незамеченной нами трансформации сознания, о сдвиге в сторону ценностей самовыражения, а не безопасности и патернализма. Вопрос в том, накопилась ли уже критическая масса украинцев, которые способны отстоять свой выбор. Если нет, реформы — даже самые правильные и радикальные — будет трудно реализовать, тут я полностью согласен с Пасхавером.

Другое дело, что воспринимать ценности как нечто раз и навсегда данное, стоит только в одном случае — если ты настроен ничего не менять. Когда вводятся и закрепляются новые правила игры, за ними подтягиваются и практики, из которых вырастают новые традиции и новые ценности. Вопрос в том, насколько силен первичный импульс — хватит ли у общества сил на внедрение новых правил и их соблюдение.

«Мне хочется верить, что нынешний Майдан — это эмбрион, из которого разовьется новая Украина, — писал в Фейсбуке 13 декабря 2013 года мой добрый знакомый, киевский ресторатор Сергей Гусовский. — Не за месяц и не за год. Но разовьется… Майдан — это абсолютно полноценный живой организм, который отдает гораздо больше, чем получает. Это город, который наполняет своих граждан не только энергией и силой, он наполняет особенной верой. Верой в торжество справедливости и чести. Именно эта вера и должна стать идеологическим фундаментом нового государственного уклада».

Весной 2014-го Гусовский был избран депутатом Киевского совета. Через год с небольшим «Самопомощь» выдвинула его кандидатуру в мэры Киева. Баллотируясь в столичный горсовет, Сергей вряд ли мог помыслить о том, что будет заниматься политикой full-time. Но как и многих участников революции, его толкает вперед энергия уже совершенного. В революции, как в шахматах: «Взялся — ходи».

Майдан положил начало перезагрузке политической системы. Исследователи, изучающие динамику демократизации, неоднократно указывали на то, что смена режима должна сопровождаться переизбранием парламента. На выборах осенью 2014 года проевропейские силы получили конституционное большинство в Раде. Состав парламента обновился на две трети[19], при этом единственной партией, сохранившей в нем свое присутствие, оказалась серьезно переформатированная «Батькивщина».

Через год после начала работы нового парламента видно, что украинской политической системе предстоит пройти еще большой путь. Как правило, наши партии остаются, по большому счету, лидерскими проектами без внятной идеологии, с серьезным багажом обязательств перед своими спонсорами. Закон о государственном финансировании партий, принятый осенью 2015 года, способен ослабить влияние олигархических денег на политическую систему. Но заставить партии руководствоваться в своих словах и делах не желанием угодить сразу всем избирателям, а внутренне непротиворечивыми принципами, с наскока не удастся. Здесь придется запастись терпением — новым политикам предстоит еще многому научиться, прежде чем достичь зрелости.

Одна из наиболее здоровых сил в Раде — межфракционная группа «Еврооптимисты», объединившая почти три десятка народных депутатов, которые пришли в политику после Майдана. В нее вошли Мустафа Найем, чей пост в Фейсбуке с призывом выходить на площадь Независимости положил в ноябре 2013-го начало революции, энергичный адвокат евроатлантической интеграции Иванка Климпуш-Цинцадзе, лидер избирательного списка «Самопомощи», активистка Реанимационного пакета реформ Ганна Гопко. Станут ли «Еврооптимисты» ядром новой политической силы, свободной от груза прошлого? Для этого им придется серьезно расширить свой кругозор, заняться экономической повесткой, продемонстрировать способность не только поднимать острые вопросы, но и брать на себя ответственность за их решение.

Майдан зарядил украинское общество новой энергией и выявил новую повестку дня.

Если опросить участников революции, ради чего они вышли на площадь и три месяца держали оборону, ответы будут самыми разными. Но суть будет более-менее одна — запрос на европейские правила игры, на то, чтобы в Украине появилась власть, способная внедрить их в жизнь.

Новые правила должны обеспечить свободу самореализации активному меньшинству — предпринимателям, менеджерам, общественникам, людям творческих профессий. Создать условия, при которых никто не может отобрать плоды твоих усилий, запретить тебе выразить свое мнение — будь-то с помощью массовых акций, колонки в газете или через представительства во власти. Этот тот случай, когда, гарантируя права меньшей части населения (воспользоваться свободой творчества, как мы понимаем, готовы далеко не все), политическая система действует в интересах подавляющего большинства. Если у активного меньшинства будет развязаны руки, то будут и новые рабочие места, и рост благосостояния всех остальных членов общества.

В новой реальности у личности должно быть больше прав, чем у государства. В этом коренной разрыв с советским прошлым. Европейское мышление «танцует» от индивидуума. Сначала человек, а потом уже все остальное.

Еще один важный момент, в котором выражается философия Майдана, — отказ от сакрализации власти. Предыдущий режим пытался отучить общество задавать лишние вопросы, закрыть рот тем, кто публично выступал против коррупции, фаворитизма в бизнесе и других сферах жизни. «С какой стати мы платим налоги, а вы их кладете себе в карман? — возмутился Майдан. — Почему вы можете заниматься бизнесом, а мы не можем? Почему вы можете быть в политике, а мы — нет? Мы не хотим, чтобы вы мчались на красный свет с мигалками. Вам вообще не нужны мигалки и перекрытие улиц».

Дискуссия о том, какой должна быть украинская власть, не завершена. Иной раз слышу от политологов и политконсультантов совет: «Нужно восстанавливать сакральность власти». Отвечаю, что эту остановку мы уже проехали. Нам нужно восстанавливать функционирующее государство, а не следовать давно устаревшим концепциям.

Второй президент Кучма как-то сказал: «Украину мы создали, осталось создать украинцев»[20].

Революция достоинства выполнила эту программу.

Впервые я увидел Киев в 1995-м. Город тогда не произвел на меня особого впечатления. Возможно, мне было просто некогда его оценить: с 1988 года я жил в режиме 14-часового рабочего дня. Киев раскрывался передо мной постепенно.

Если бы до ноября 2013 года меня спросили бы «Кто ты?», я бы, скорее всего, ответил: «Менеджер». В марте 2014-го самолет, на котором я возвращался из командировки, заходил на посадку в Борисполе. На меня нахлынуло все передуманное и перечувствованное прошлой зимой, что-то внутри меня как будто перещелкнуло. Я почувствовал себя украинцем.

Сужу по себе: украинская идентичность — это не что-то раз и навсегда данное. Это процесс, протекавший два последних десятилетия сначала не очень заметно, и вдруг резко убыстрившийся.

Заслуга Майдана в том, что он ускорил кристаллизацию морального большинства.

Известный своими русофильскими взглядами профессор Кентского университета Ричард Саква настаивает на том, что в Украине сталкиваются два взгляда на национальную государственность — монистический и плюралистический. «Монисты» (российская пропаганда назвала бы их «бандеровцами» или просто «украинскими националистами»), по мнению Саквы[21], упирают на узкую, этническую дефиницию украинства; «плюралисты» готовы принять Украину такой, как она есть, — устремленной в будущее, а не в прошлое, с этническим и конфессиональным разнообразием, с прочно защищенными правами меньшинств. Возможно, еще лет пять назад к этому разделению можно было относиться всерьез. Но сегодня факты не подтверждают концепцию профессора. Украина, на мой взгляд, просто ее переросла.

Оранжевая революция говорила на двух языках, русском и украинском, но потребовалось еще девять лет, чтобы появилась новая нация, украинская политическая нация, в которой использование русского больше не свидетельствует о промосковских настроениях, — пишет редактор киевского интеллектуального ежемесячника «Критика» Оксана Форостына. — Самым важным процессом, обеспечившим этот сдвиг, стало установление взаимного доверия между Западной Украиной и Киевом, которое началось до 2004 года, но продолжилось после революции»[22].

Перефразируя Форостыну, скажу: Революция достоинства засвидетельствовала рождение новой политической нации, для которой этническая и языковая идентичность стали второстепенными факторами, а на первый план вышли ценности и принципы европейского выбора.

А как же ультраправые? Факельные шествия в центре Киева и квазинацистская символика некоторых военизированных групп дают яркую «картинку» телевизионщикам, ксенофобские высказывания разлетаются в сети как горячие пирожки, но это исключения, притворяющиеся правилом.

Роль ультраправых и в революции, и в боевых действиях на Востоке серьезно преувеличена — в первую очередь все той же российской пропагандой, с декабря 2013 года изображавшей Майдан как сборище фашистов. На самом деле, ультраправые просто присоединились к революции, но их цели и идеология были очень далеки, а часто и несовместимы с ценностями подавляющего большинства вышедших на Майдан граждан.

О влиятельности «монистов» лучше всего говорят результаты выборов в Раду в октябре 2014 года. Ассоциирующиеся с радикальными националистами «Свобода» и Правый сектор не преодолели пятипроцентный барьер, набрав в сумме 6,5 % голосов. Более чем скромный результат на фоне успехов ультраправых партий в Европе. В мае 2014-го праворадикальный Национальный фронт занял во Франции первое место на выборах в Европейский парламент с 25 % голосов, правые популисты из «Партии независимости Соединенного Королевства» набрали в Великобритании 27,5 % (тоже первое место). На прошлогодних парламентских выборах в Венгрии за радикальных националистов из «Йоббик» проголосовали 20 % избирателей.

Еще абсурднее обвинения в этническом национализме нынешних руководителей украинского государства. Президент, премьер, председатель парламента — правоцентристы, чуждые любых этнонационалистических завихрений. Бывший мэр Винницы, спикер Гройсман — яркий пример взвешенной и рассудительной украинской ментальности, открытой на все четыре стороны (еврейское происхождение этому не помеха). Он, совершенно очевидно, в состоянии «слышать юго-восток» (и центр, и север, и запад), точно так же, как уроженец Бессарабии Порошенко или выходец из многонациональных Черновцов Яценюк.

Популярность ультраправых — симптом политического и социального неблагополучия. Не менее, но и не более. Лучшего в своей истории результата на выборах в Раду «Свобода» добилась в 2012 году[23]. Когда в обществе нарастают протестные настроения, бескомпромиссность радикалов, их готовность предлагать примитивные ответы на сложные вопросы становятся востребованными.

Демократическим путем эта часть политического спектра к власти в Украине прийти не может. Другое дело, что безответственное продвижение собственной повестки способно вывести украинскую политическую жизнь из равновесия, создать дополнительные трудности на пути Украины в Европу. Лучшее свидетельство тому — трагические события перед Верховной Радой 31 августа 2015 года, когда акция правых радикалов закончилась взрывом гранаты и гибелью четырех молодых бойцов Национальной гвардии. Что ж, одна из обязанностей демократии — уметь сосуществовать с «громкими меньшинствами», до тех пор, конечно, пока они не ставят под сомнение конституционный порядок и права других граждан.

Глава 4

Господин Президент

Недавно мне в Фейсбуке попалась на глаза картинка, составленная из двух фотографий Петра Порошенко.

Президент летом 2014 года, вскоре после инаугурации.

Он же летом 2015-го — после Иловайска, двух Минсков, потери Дебальцево…

На второй фотографии Президент (в сентябре 2015 года ему исполнилось 50) лет на пять старше.

Когда работаешь с человеком бок о бок каждый день, эта эволюция не так заметна.

Помню, как утром 10 февраля 2015 года Президенту доложили, что россияне обстреляли из реактивных установок наш штаб в Краматорске. Один из залпов накрыл жилой квартал. 17 погибших, в основном мирных жителей, почти 50 раненых, пятеро из них — дети.

Президент не мешкая вылетел на место событий. С ним был французский философ и писатель Бернар-Анри Леви. Картина после обстрела: тела на улицах, накрытые простынями или лежащие так, как застала их смерть, мать, закрывшая ребенка от осколков своим телом, хвост ракеты, пробившей асфальт, раненые в тускло освещенных помещениях госпиталя.

На встречу «нормандской четверки» в Минске Петр Порошенко отправился после бессонной ночи, с почерневшим лицом. Там его ждали 19 часов непрерывных — и крайне тяжелых — переговоров. Результатом вторых Минских договоренностей стало замораживание боевых действий на Востоке. Из Минска Президент отправился на встречу с лидерами Евросоюза в Брюссель, где убедил их в необходимости усиления санкций против России. Сомневаюсь, что те, кто упрекает Президента в уступках Москве и сепаратистам, справились бы с этой ношей лучше.

* * *

Петр Порошенко принял самое активное участие в Революции достоинства. Его победа в первом же туре выборов говорит о том, что избиратели увидели в нем Президента, способного объединить страну. Думаю, люди оценили тот факт, что Порошенко — один из наиболее подготовленных украинских политиков. Он хорошо знает украинскую власть с самых разных сторон, работал и в парламенте, и в правительстве, и в президентской вертикали. Он был председателем ключевого, бюджетного, комитета в Раде, секретарем Совета национальной безопасности и обороны, руководил министерствами иностранных дел и экономического развития.

Быть Президентом в стране с таким количеством угроз, с которыми в 2014–2015 годах столкнулась Украина, и при этом еще в парламентско-президентской республике — мягко говоря, непросто. Подобрать правильный стиль управления, удерживать одновременно десятки очень проблемных направлений, внутренних и внешних, — сложнейшая задача, и Президент с ней справляется, пусть и за счет сверхусилий.

Президента упрекают в микро-менеджменте. Он действительно старается вникать во множество деталей и проектов. Но когда страна на переломе, когда старый аппарат перестал работать, никакая мелочь не кажется «лишней» — тем более если речь об армии или внешней политике.

Враг вступает в город,

Пленных не щадя,

Оттого что в кузнице

Не было гвоздя.

Президент эволюционирует. Меняются его оценки происходящего, уточняются (по многим вопросам — становятся более радикальными) подходы к управлению страной.

Президента часто критикуют за то, что он не избавился от своего кондитерского бизнеса — корпорации «Рошен» и Пятого телеканала.

«Рошен» был выставлен на продажу сразу после победы Петра Порошенко на выборах. Продать компанию, пусть и успешную, в стране, где идет война, не просто. В 2015 году Forbes оценил состояние Петра Порошенко в $750 млн. Двумя годами раньше, по данным того же издания, оно равнялось $1,6 млрд. Хорошо понимаю собственника, который не спешит продавать за бесценок то, что, по его мнению, имеет существенную ценность.

Отдельная история — входящая в «Рошен» кондитерская фабрика в Липецке. Она толком не работает: российские власти регулярно находят поводы парализовать ее деятельность. Президент с радостью избавился бы от этого «актива», который с таким удовольствием используют его политические оппоненты. Слышал даже о сумасшедшей идее подарить предприятие российской оппозиции, чтобы у той появился источник финансирования. Не удивлюсь, если фабрика будет просто закрыта.

Политические оппоненты пытаются поймать Порошенко на противоречии. Сохраняя в собственности «Рошен», он призывает ускорить приватизацию. Мол, своим дорожит, а государственное спешит раздать за бесценок.

Не вижу здесь противоречия. Государству принадлежат объекты, которые и сейчас можно продать по хорошей цене. Это подтвердил аукцион, на котором в феврале 2015 года разыгрывались лицензии на мобильную связь третьего поколения. Ни ожесточенные боевые действия на Востоке, ни паника на валютном рынке не помешали трем мобильным операторам выложить за лицензии почти девять миллиардов гривен, или 400 с лишним миллионов долларов. Наверняка мы увидим хороший спрос и на приватизационном аукционе по Одесскому припортовому заводу (интерес к нему проявляют транснациональные компании) или «Центрэнерго» — одной из крупнейших энергогенерирующих компаний Украины. Там же, где государство не может получить такую хорошую цену, приватизация в большинстве случаев все равно остается лучшим выходом — в отсутствие эффективного собственника сотни государственных предприятий и так доведены до банкротства.

В случае с приватизацией дело не только в деньгах. Приход частных инвесторов станет концом коррупционных схем, которыми, как паутиной, опутан наш государственный сектор. Что же касается объектов помельче, то от них и сейчас государству больше мороки, чем пользы. Впрочем, подробнее о приватизации — в другом месте.

Отдельный пункт претензий к Президенту — отказ продавать Пятый телеканал. «В одних руках сконцентрировано богатство, медиа и власть, — утверждают наши противники. — Вот она, олигархия, в чистом виде». Что ж, по форме верно, по существу — издевательство.

Структура украинского телевизионного рынка крайне искажена. Это рынок, на котором невозможно зарабатывать деньги. В телевизионном пространстве доминируют четыре медиагруппы — Виктора Пинчука, Рината Ахметова, Игоря Коломойского и Дмитрия Фирташа. Совокупная доля аудитории семи крупнейших украинских каналов, входящих в эти группы, превышает 55 %. Доля Пятого канала — менее 1 %[24].

Все олигархические телеканалы глубоко убыточны: рекламный рынок слишком мал, чтобы прокормить такую ораву, поэтому владельцы ежегодно субсидируют свои каналы на сотни миллионов долларов. Ни один вменяемый инвестор не станет вкладывать деньги в телевизионный рынок Украины, пока на нем невозможно зарабатывать. Это означает, что выставленный на продажу 5-й канал достанется, скорее всего, одной из олигархических групп. Усилит ли это плюрализм в эфире? Не думаю. А вот одну из олигархических групп — точно усилит.

* * *

У нас с Петром Порошенко давний опыт нахождения компромиссов. В 2007 году UMH Group приобрела у него 50 % сети радиостанций «Радио 5», вещавшего в нескольких десятках городов. После переформатирования убыточной сети в «Ретро ФМ» она стала приносить прибыль.

В 2011 году мы упрочили наше партнерство, приобретя на паритетных началах компанию KP Media, которая владела самым популярным в стране общественно-политическим еженедельником «Корреспондент» и одноименным новостным сайтом — лидером в своей категории. На оформление и подписание акционерного соглашения у нас ушло около двух месяцев. В результате наши деловые отношения не были омрачены какими-то проблемами. И когда они подошли к концу, мы остались довольны друг другом.

В чем мое отличие от других партнеров Петра Порошенко? Я никогда не был его младшим партнером: в совместных проектах наши доли были 50 на 50, я управлял, он контролировал. В отношениях с ним у меня не было неискреннего пиетета, я всегда называл вещи своими именами и настаивал на решениях, которые считал правильными. Часто удавалось его убедить.

Считаю одной из важнейших своих обязанностей как главы Администрации Президента всегда высказывать свою точку зрения, если что-то мне кажется неправильным. Правда, это не всегда удается физически: не обо всем можно сказать телеграфно, а со временем и у меня, и у Президента беда.

Особенность моего положения в администрации с самого начала заключалась в том, что я не стремился на эту должность. От государственной службы мне не требуется никаких материальных и нематериальных благ, поэтому со мной сложно разговаривать на том языке, на котором привыкли разговаривать многие наши государственные деятели.

Некоторые мои предшественники исповедовали в отношениях со своими боссами такой подход — держать Президента «в теплой ванне», не выпускать его из зоны комфорта. В случае с Петром Порошенко это невозможно. Президент погружен в большое количество информационных потоков, и легко заметит фальшь, если кто-то попытается выдавать желаемое за действительное.

Со своей стороны Петр Порошенко создает атмосферу, в которой возможно глубокое рассмотрение новых идей. Осенью 2014 года мое предложение формировать Кабинет Министров по технократическому принципу, с привлечением иностранцев вызвало возражение со стороны части президентской команды. Я доказывал, что назначение министров по партийным квотам непременно приведет к тому, что в кабинете окажется много людей вчерашнего дня (на постсоветском пространстве таких называют «крепкими хозяйственниками») или политиков-пустословов. Для Украины после Революции достоинства это не самое умное решение. Полемика продолжалась около получаса, после чего Президент высказался в поддержку моей идеи. Он также поддержал идею привлечь к отбору кандидатов международные агентства, специализирующиеся на подборе руководящих кадров. В итоге мы увидели новые лица и в правительстве, и в руководстве государственных компаний.

Мы с Президентом примерно в одном графике. Я, как и он, сова. Работаем по 15–16 часов в день. Рабочий день выглядит так: примерно с 10–10.30 утра я на месте, после двух ночи разъезжаемся. Я стараюсь приезжать до Президента и уезжать после него. По субботам работаем всегда, по воскресеньям — почти всегда. За первые полгода у меня было буквально несколько выходных. У Президента их практически не было.

* * *

Первые 18 месяцев президентства Петра Порошенко я бы разделил на пять этапов.

Первый — июнь-начало сентября 2014 года. После того, как сепаратисты отвергли мирный план Президента, антитеррористическая операция в начале июля была возобновлена. За полтора месяца активной фазы АТО наши вооруженные силы освободили почти две трети территории, захваченной боевиками в Донецкой и Луганской областях, и были близки к окончательной победе. 24 августа в Украину вторглись батальонные тактические группы российской армии, устроив нашим войскам котел под Иловайском[25]. Продвижение украинской армии к государственной границе было остановлено. 5 сентября в Минске было подписан протокол, предусматривавший прекращение огня.

Второй — сентябрь-декабрь 2014-го. Одним из обещаний Порошенко — кандидата в Президенты была перезагрузка власти, в том числе новые выборы в парламент. Осень прошла под знаком предвыборной кампании и формирования правящей коалиции. Коалиционное соглашение должно было стать надежной базой для реформ, а привлечение в правительство иностранных специалистов — дать реформам долгожданный импульс.

Третий — январь-февраль 2015-го. Обстановка в восточных областях снова обострилась. Сепаратисты перешли в наступление. После многомесячной осады Донецкий аэропорт был стерт с лица земли. 12 февраля второе Минское соглашение (Минск-2) фиксирует новую линию разграничения. Нам пришлось отступить, пал важный железнодорожный узел — Дебальцево, но не было и следа от той растерянности, которая наблюдалась в августе 2014-го. Конец февраля отмечен жесточайшим валютным кризисом, остановить который удалось только благодаря жестким мерам НБУ и экстренной помощи МВФ.

Четвертый этап — весна 2015-го. На фронте относительное затишье. В новостях российских каналов по-прежнему доминирует Украина, но пропагандистский накал становится менее яростным. Есть время сфокусироваться на самом важном — внутреннем фронте, проанализировать ход реформ, поразмыслить над тем, почему их темп далек от желаемого.

Пятый — конец мая — ноябрь 2015 года. Президент переходит в наступление. Губернатором Одессы становится экс-президент Грузии Михаил Саакашвили. В июле с подачи Петра Порошенко активизируется работа над налоговой реформой. Формируется Национальное антикоррупционное бюро. Начало реформы в Генпрокуратуре: первые громкие аресты, конкурсный набор руководителей районных прокуратур, назначение первого в истории страны антикоррупционного прокурора. Местные выборы в октябре показали рост радикальных настроений в обществе, но пропрезидентским силам удалось сохранить, а в некоторых регионах и усилить свои позиции. К концу 2015 года Президент подошел в хорошей политической форме.

Можно ли было достичь за эти полтора года большего?

Вспоминаю одну из самых тяжелых недель президентства Петра Порошенко. 24–30 августа 2014 года, котел под Иловайском. Президент до четырех утра на работе. Непрерывные совещания с военными. Откуда-то навалилась невыносимая тяжесть. Антитеррористическая операция неожиданно для всех — и для Генштаба, и для нас — переросла в бои с российской армией. На ум приходят фильмы про Великую Отечественную войну, которых мое поколение насмотрелось в детстве.

Была ли альтернатива плану АТО, реализованному в июле-августе 2014-го? Если бы при планировании операции Генштаб оценивал вероятность вмешательства в конфликт регулярных войск Российской Федерации как высокую, стратегия, конечно, выстраивалась бы по-другому. Возможно, при таком сценарии следовало бы не спеша теснить боевиков в глубь контролируемой ими территории, держа в уме возможность перехода к обороне отвоеванных позиций на случай, если боевики, снабжаемые оружием и военной техникой из России, перейдут в контрнаступление.

С другой стороны, думаю, что и для России успешный ход АТО стал неожиданностью. Противник вряд ли ожидал, что Украина сможет «наскрести» боеспособные части, и открыто вмешался лишь после того, как сепаратисты оказались на грани разгрома. Другим сюрпризом для Москвы стало то, что желающих повоевать с «бандеровцами» на территории, населенной пятью миллионами человек, нашлось всего ничего — сотни, от силы тысячи, не десятки тысяч. Без постоянной подпитки российским оружием, добровольцами и регулярными войсками (состоящими якобы из военнослужащих-отпускников) сепаратисты не продержались бы и нескольких недель.

Одной из целей АТО было восстановить утраченный в мае-июне контроль над границей с Россией, чтобы перекрыть подпитку мятежников российскими «добровольцами» и вооружением. В начале июля наши части предприняли успешный маневр и во многих местах вышли к государственной границе. 11 июля украинские подразделения, занявшие позиции под селом Зеленополье неподалеку от границы, были обстреляны из реактивных систем залпового огня с территории России. 19 бойцов погибло, более 90 получили ранения. С этого дня российская артиллерия регулярно обстреливала Украину. Иногда обстрелы велись из России, иногда противник перебрасывал технику на три-четыре километра в глубь Украины и, отстрелявшись, возвращал ее обратно. Впрочем, после того как эффект неожиданности иссяк, наши потери от обстрелов россиянами начали снижаться. Войска продолжали теснить противника.

17 июля 2014 года Петр Порошенко проводил заседание Совета национальной безопасности и обороны. Примерно в 16.50 Президенту принесли записку с известием, что над Донецкой областью сбит пассажирский самолет. Через полчаса подъехал министр транспорта Максим Бурбак и доложил первые факты: мишенью террористов стал Boeing 777 авиакомпании Malaysia Airlines, выполнявший рейс Амстердам — Куала-Лумпур. По данным военных, сказал Бурбак, самолет сбит зенитно-ракетным комплексом «Бук», находящимся на вооружении российской армии.

К этому моменту наши ВВС потеряли в зоне боевых действий несколько самолетов. 14 июня украинский Ил-76 был сбит при заходе на посадку в Луганский аэропорт. Все 40 десантников и девять членов экипажа погибли. 14 июля над Луганской областью был сбит военно-транспортный Ан-26. 16 июля российский МиГ-29 подбил штурмовик Су-25 (пилоту удалось совершить аварийную посадку)[26].

Оглядываясь назад, отчетливо видишь, что на каждый успех украинской армии Россия отвечала эскалацией и интенсификацией конфликта.

Уничтожение боевиками пассажирского самолета, на борту которого находилось 298 человек (80 из них несовершеннолетние), стало моральным переломом в этом конфликте. Запад резко ужесточил свою позицию в отношении России. Москва на какое-то время сбавила обороты, будто устыдившись содеянного.

Сегодня, когда улегся туман войны, мы можем реконструировать августовские события следующим образом.

10 августа сводная группа из состава сил АТО предприняла попытку отбить у противника расположенный к востоку от Донецка Иловайск — городок с населением 15 000 человек. С наскока овладеть Иловайском не удалось: враг создал эшелонированные укрепления. Завязались уличные бои.

23 августа Россия усилила ракетные обстрелы украинской территории. Атаке подверглись наши части под Новоазовском на берегу Азовского моря в 10 километрах от российской границы[27]. Два дня спустя российские подразделения перейдут границу и захватят Новоазовск, поставив под угрозу крупнейший украинский порт на Азовском море — Мариуполь.

Дальше я буду цитировать отчет Министерства обороны[28] об Иловайской операции.

24 августа с российской территории был нанесен артиллерийский удар по правому флангу нашей группировки, с юга наступавшей на Донецк. Батальон, прикрывавший это направление, не выдержал минометного обстрела и покинул позиции. В оголившийся участок фронта хлынули российские войска. Минобороны оценивает численность четырех российских батальонных тактических групп, участвовавших во вторжении, в 4000 человек. Россияне задействовали в операции до 20 танков, 30 артиллерийских систем и 20 реактивных систем залпового огня. Наши части дрогнули.

26 августа Президент встретился в Минске с Путиным. Встреча планировалась давно. Замысел переговоров был прежний: вернуть украинские земли, позволив противнику сохранить лицо. У Путина, как мы теперь понимаем, был совсем другой замысел. В этот день добровольческие отряды и пришедшие им на помощь регулярные части были окружены под Иловайском.

27-го августа Путин предложил открыть «зеленый коридор» для украинских подразделений, попавших в котел. «Около 22.30 [28 августа] первый заместитель начальника Генерального штаба ВС РФ генерал-полковник Николай Богдановский уведомил, что условия меняются: выход возможен без оружия и тяжелых вооружений, — говорится в отчете Минобороны. — Эти условия были отклонены, так как их выполнение поставило бы наших военнослужащих под большую угрозу». Переговоры о выходе из окружения затягивались. Россияне выдвигали новые, все более тяжелые условия и одновременно создавали системы опорных пунктов и укрепления на маршруте возможного отхода наших бойцов. Когда украинские колонны начали выход из котла, противник стал расстреливать их в упор.

Год спустя военная прокуратура обнародовала такие цифры: в ходе Иловайской операции погибло 366 украинских бойцов, 429 было ранено, 128 попало в плен, 158 пропало без вести. Россия свои потери засекретила. В докладе убитого российского оппозиционера Бориса Немцова «Путин. Война» говорится о том, что в конце августа 2014-го в Украине погибло не менее 150 российских военнослужащих.

Перевести дух удалось только в первых числах сентября. 5 сентября в Минске прошло заседание контактной группы Украина — ОБСЕ — Россия. На ней был подписан Минский протокол о прекращении огня на Востоке Украины.

Кто-то меня спросил, не охватывало ли меня отчаяние, когда я видел, что страна висит на волоске. Отчаяния не было. Я вообще не склонен опускать руки. Было тяжело — эмоционально и физически. Представьте себе: вы проработали 16 часов, и после этого понимаете, что огромное количество вопросов осталось неразрешенными. А сил на то, чтобы их решить, уже не осталось.

* * *

Содержание второго этапа, приходящегося на осень 2014 года, — это реализация предвыборного обещания Президента о полной перезагрузке власти. Убедить депутатов пойти на новые выборы было не просто. Переговоры с фракциями заняли около трех недель. 24 июля правящая коалиция прекратила свое существование, новые выборы были назначены на 26 октября.

Звучали голоса, например губернатора Донецкой области Сергея Таруты, что нужды в переизбрании парламента нет, а пробуксовка реформ никак не связана с качеством депутатского корпуса. Мол, депутаты, особенно те, кто голосовал за диктаторские законы 16 января, так напуганы, что поддержат бы любые реформы. Допускаю, что будь в руках правительства готовый пакет из реформаторских законопроектов, за месяц-два их можно было бы провести через старый парламент. Правда, это касается только тех реформ, которые не затрагивали бы чьи-то конкретные интересы. А вот законопроекты, бьющие по интересам олигархов или политических дельцов, в «дореволюционной» Раде точно бы не прошли.

Настаивая на досрочных выборах, Президент руководствовался не только прагматическими соображениями, но и логикой очищения власти. По нашему мнению, в Раде было не место коммунистам и одиозным членам Партии регионов, причастным к разграблению страны и попытке установить диктатуру. Возможно, страх перед народным гневом сделал бы их на какое-то время покладистыми — но ровно до того момента, когда из-за ухудшающегося положения в стране (а на улучшение было наивно рассчитывать — ситуация в двух восточных областях становилась все более тяжелой) рейтинги президента и премьера пойдут вниз.

Многие предлагали провести выборы весной 2015 года. Убежден, что в этом случае мы получили бы куда менее качественный состав парламента. И те одиозные депутаты, которые летом 2014-го вели себя тише воды ниже травы, вне всяких сомнений постарались бы как можно сильнее обострить ситуацию в надежде получить дополнительные голоса.

В пользу переизбрания парламента свидетельствует и современная политология. Откладывание перевыборов позволяет старым элитам использовать передышку для укрепления собственных позиций[29], тем самым затрудняя преобразования, ради которых и была совершена революция. Одной из причин проволочек с рыночной трансформацией в начале 1990-х Андерс Ослунд называет тот факт, что Рада, избранная в 1990 году по советским законам, благополучно проработала до 1994 года[30].

На внеочередных выборах победу одержали проевропейские партии. «Народный фронт» Арсения Яценюка набрал наибольший процент голосов при голосовании по партийным спискам, подкрепив заявку своего лидера на кресло премьер-министра. Блок Петра Порошенко по спискам получил почти столько же, а с учетом победителей по одномандатным округам сформировал самую крупную фракцию. Оставалось образовать коалицию и выработать ее программу.

На это у победителей ушло больше месяца. «Народный фронт», уже фактически получивший своего премьера, не горел желанием связывать себя пространным коалиционным соглашением. Проект, предложенный «фронтовиками», уместился на трех страничках. Блок Петра Порошенко, наоборот, настаивал на как можно более подробной программе действий. В этом его поддержал третий по числу депутатов участник коалиции — «Самопомощь», проект львовского мэра Андрея Садового. И хотя в процессе редактирования из проекта, предложенного БПП, исчезли острые углы (например, наши партнеры не поддержали идею сократить государственные расходы на 10 % ВВП, не прошло и предложение четко закрепить сроки выполнения вписанных в соглашение обязательств), соглашение получилось достаточно детализированным. К началу декабря было достигнуто согласие и по кандидатурам министров.

Здесь нужно сделать краткое отступление. Люди, впервые сталкивающиеся с украинской политикой, жалуются на то, что в Украине никто не выполняет договоренностей. Мне тоже регулярно приходится сталкиваться с необязательностью партнеров по переговорам.

Встречаются, безусловно, и исключения. Их, увы, можно пересчитать на пальцах одной руки.

Ты тратишь кучу времени на убеждение, слышишь ответ собеседника, и не знаешь, как его понимать. Это одна из самых тяжелых составляющих моей работы. Приходится выстраивать комбинации с запасом, учитывая, что многие «да» (какие именно — неизвестно) — это на самом деле «нет».

Приходится или брести в тумане, не понимая, от кого из союзников ждать неприятностей, или выстраивать гарантированное решение с привлечением голосов оппозиции, которую трудно заподозрить в приверженности демократии или европейскому выбору.

Чем объяснить такую низкую эффективность нашего политического класса?

До недавних пор в нашей политической системе, контролируемой олигархами, действовал механизм отрицательного отбора. Типичный представитель политического класса, выведенного таким путем, — это или делец, который с помощью законодательных рычагов самостоятельно придумывает и реализует схемы собственного обогащения, или обслуга олигархов и дельцов от политики.

К сожалению, мы пока не увидели массового прихода в политику новых людей. Качественных людей вообще мало. Где сильные кандидаты на министерские посты? На посты в правоохранительной системе?

Революция и война погрузили общество в шоковое состояние. Кто мог предположить всего пару лет назад, что в центре Киева будут расстреливать людей, что наш стратегический партнер оккупирует часть украинской территории, что на нашей земле придется вести полномасштабные боевые действия? В стрессовый период на политической арене появляются деятели соответствующего типа — часто это люди эмоционально неустойчивые, не вполне адекватные.

Общество начинает отходить от шока только сейчас. Когда оно придет в себя, будут востребованы политики другого качества. Уверен, они появятся.

* * *

Два первых месяца зимы 2015 года — возможно, один из самых тяжелых периодов с начала президентства Петра Порошенко. Самым черным временем суток был для него тогда промежуток с трех до пяти ночи. В эти часы ему сообщали о бойцах, погибших за прошедший день на Востоке.

Январская эскалация, закончившаяся подписанием Минских соглашений-2, для многих из нас стала неожиданностью. Мы понимали, что наша группировка, контролирующая крупный железнодорожный узел в Дебальцево, при сильной атаке может оказаться в окружении. К сожалению, это была данность — мы могли смягчить удар, но не предотвратить.

Хотя Дебальцево нам пришлось оставить, это поражение было не таким болезненным, как Иловайский котел. Противник сконцентрировал силы, подтянул части, составленные из кадровых российских военных, но отступление с Дебальцевского выступа было хорошо подготовленным, потерь было гораздо меньше, чем за полгода до этого. Как и в Иловайском кризисе, критическую роль сыграло оставление позиций одним из подразделений. Но массового бегства — как на отдельных участках фронта в августе — не было.

Финансовый кризис во второй половине февраля 2015-го лишний раз подчеркнул всю шаткость экономического положения страны. Без экстренной помощи МВФ Украина рисковала столкнуться с крупными социально-политическими потрясениями. Кризис также продемонстрировал серьезный разрыв между необходимым и реальным темпом реформ. Правительство технократов должно было опережать события вместо того, чтобы следовать за ними.

В конце весны Петр Порошенко вывел на украинскую политическую сцену нового сильного игрока. 30 мая он назначил губернатором Одесской области своего старого товарища — бывшего президента Грузии, 47-летнего Михаила Саакашвили. Это решение было свидетельством того, насколько серьезно (и трезво) Президент оценивает ситуацию в стране.

Новый одесский губернатор должен был изменить сложившийся баланс сил. Выпустить на политическую арену такую крупную фигуру, как Саакашвили, при всей его лояльности к Президенту, было смелым и рискованным шагом. С другой стороны, это был хорошо рассчитанный шаг: по территории и численности населения Одесская область хотя и не дотягивает до Грузии, но вполне с ней сопоставима. Значимости новому назначению придавал и тот факт, что Одесская область — малая родина Президента, родившегося в городке Болград на самой границе с Молдовой, в так называемой Южной Бессарабии.

Тому, кто внимательно следит за биографией Президента, в этом решении не было ничего неожиданного. Личная смелость — одно из самых ярких человеческих качеств Петра Порошенко. Достаточно вспомнить, как 1 декабря 2013 года он лично попытался остановить столкновения протестующих с «Беркутом» на Банковой или в конце февраля 2014-го в одиночку отправился в Симферополь, уже захваченный российским спецназом.

В украинской системе власти фигура губернатора символизирует единство исполнительной власти (Кабинет Министров вносит кандидатуру, а Президент ее утверждает), однако полномочий, достаточных для масштабных реформ у него нет. Как пошутил один из членов команды Саакашвили: «У губернатора достаточно власти, чтобы разбогатеть, но недостаточно, чтобы что-то существенно изменить к лучшему».

Оглядываясь назад, должен констатировать: расчет на то, что команда Саакашвили в считаные месяцы придаст импульс развитию региона, был немного наивным. Зато его включение в игру резко оживило украинский политический ландшафт.

За первые полгода одесский губернатор добился серьезных успехов в борьбе с коррупцией. Опрос, проведенный осенью 2015 года под эгидой украинского офиса Transparency International, свидетельствует о том, что бизнесмены больше не воспринимают Одесскую область как самый коррумпированный регион страны. Индекс восприятия коррупции в Одесской области снизился в два с лишним раза, сильнее, чем во всех остальных регионах Украины.

* * *

Диапазон моих задач как главы президентской администрации весьма широк.

В моей работе с Верховной Радой было две фазы. Со старым составом парламента, в котором не было пропрезидентской фракции, я работал прежде всего над проведением президентских законов. После того как парламент был переизбран, а его спикером стал союзник президента, я подключаюсь реже, только когда имеется крупный нерешенный вопрос, по которому не очевидно наличие большинства. В таких случаях я работаю и с отдельными депутатами и с целыми фракциями. Иногда приходится договариваться и с экзотическими, и, прямо скажем, с малоприятными персонажами. Так было с голосованием по изменениям в Конституцию 31 августа 2015 года. Нам было важно, чтобы поправки поддержала не только коалиция, но и «Оппозиционный блок» — это показало бы, что в обществе складывается консенсус по одному из самых крупных вопросов. Депутаты ОБ позиционируют себя как выразители интересов юго-востока страны, и их поддержка важна как дополнительный сигнал и для Запада, и для России, что конституционный процесс в Украине — инклюзивный, что мы учитываем самые широкие интересы.

Сотрудничество с правительством и премьером — задача неформализуемая. Приходится взаимодействовать и лично с Арсением Яценюком, и с его кругом, и с послами или высокопоставленными представителями дружественных стран, способными влиять на общую ситуацию. Цель — обеспечить единство президентской и премьерской команды.

Президент и премьер — союзники, члены правящей коалиции. Но они же — политические конкуренты.

Иногда приходится улаживать какие-то эмоциональные всплески. Кто-то про кого-то что-то не так сказал. В таких ситуациях приходится садиться и начинать убеждать. Кто будет задействован в таком разговоре, зависит от ситуации. В присутствии Президента или нет? За бокалом вина или за чашкой чая? С аргументами рациональными или эмоциональными?

В декабре 2014 года основатель аналитического центра Stratfor Джордж Фридман в интервью российскому «Коммерсанту» с удивлением констатировал отсутствие раскола в киевской власти[31]. Такие материалы я распечатываю и кладу в нужный момент на стол — вернее, на два стола. Иногда даже на большее количество столов.

Могут ли Президент и премьер раз и навсегда договориться: «Мы в одной лодке, давай делать то-то и то-то»? Договориться можно по большинству вопросов, но это же политика. Сегодня ситуация одна, а завтра она изменилась, изменились и существенные условия, которые лежали в основе предыдущих договоренностей. Значит, надо договариваться по-новому.

При наличии консенсуса между премьерской и президентской командами, если это действительно искренний, осознанный консенсус, можно провести через парламент практически любое решение. Такой консенсус, например, есть по военным вопросам. А вот по кадровым вопросам часто возникают шероховатости. На поиски консенсуса уходят силы и время, но консенсусные решения далеко не всегда оказываются оптимальными.

Мне кажется, ненормальность ситуации ощущается большинством политических сил. Нынешняя конструкция власти ставит под сомнение возможность быстрого, эффективного реформирования страны. Даже при условии что премьер, Президент и коалиция в парламенте являются твердыми единомышленниками.

В 2016 году Рада приняла чуть больше 50 % законопроектов, внесенных Кабинетом Министров. Словацкий реформатор Иван Миклош, с которым мы обсуждали этот вопрос летом 2015-го, не скрывал, что считает такое вялое взаимодействие парламентского большинства с правительством «катастрофой». По его мнению, Словакия никогда не стала бы мировым лидером по реформам (такого титула она удостоилась в 2004 году от Всемирного банка) без строгой дисциплины внутри коалиции. Нарушителей ждали строгие санкции — вплоть до исключения из коалиции.

Увы, в Украине такая модель не работает. При подготовке Коалиционного соглашения я специально консультировался с юристами, можно ли сделать его пункты обязательными к исполнению. Выяснилось, что юридической конструкции, которая делала бы соглашение стопроцентно обязывающим, не существует. Соглашение — это, по сути, декларация о намерениях, реализация которой возможна только в рамках обычного политического процесса.

У лидеров двух крупнейших фракций — «Народного фронта» и БПП — есть лишь один инструмент — демарш: в критической ситуации лидеры коалиции могут пригрозить ее участникам, саботирующим реформы, досрочными выборами. Но это оружие, как ядерную бомбу, можно использовать только однажды. И не факт, что тот, кто его применит, выйдет из схватки победителем.

«Половинчатые меры не работают», — любил повторять грузинский реформатор Каха Бендукидзе. В системе, где на каждое решение ты обязан получить множество согласований, иногда не доходит и до половинчатых мер. Проще вообще ничего не делать.

Лешек Бальцерович писал о том, что реформаторам необходимо использовать краткий период времени, когда возможна экстраординарная политика.

В истории Украины было несколько случаев, когда именно с помощью экстраординарной политики власть пыталась провести реформы. Так было осенью 1992 года, когда премьер Кучма получил полномочия регулировать экономику декретами правительства, так было в 1994-м, когда его избрали Президентом, так было, наконец, осенью 1998 года, когда Кучма своими Указами сократил расходы бюджета.

Сегодня, в отличие от начала 1990-х, у Украины есть Конституция, которая не позволяет никакой «чрезвычайщины». Реформу системы власти нужно проводить в рамках конституционного процесса. На изменение Конституции нужно минимум полгода. Это совсем другой уровень политической дискуссии.

В своей предвыборной программе Петр Порошенко заявлял, что не будет стремиться к расширению своих полномочий.

Тем не менее, считаю, что одна из ключевых проблем, которая должна быть решена в процессе реформирования страны, — это дуализм власти. Парламентско-президентская модель неэффективна. Украина не может позволить себе двигаться вперед черепашьими темпами, пока две «ветви» исполнительной власти стараются сбалансировать свои интересы. Огромное количество времени тратится не на обсуждение сути реформ, а на выматывающее согласование интересов и утряску разногласий, связанных исключительно с функционированием нынешней государственной машины. Иногда камнем преткновения становятся кандидатуры даже не первых руководителей, а управленцев второго-третьего ряда.

Ключевые игроки — Президент, парламент, оппозиция — должны проявить политическую волю и определиться с государственным устройством страны: Украина — это президентская республика или парламентская.

У обеих моделей свои плюсы и минусы. В политологической литературе приводятся серьезные доводы в пользу парламентской республики с сильным премьер-министром. В 1990-е годы она хорошо зарекомендовала себя в странах Центральной Европы и Балтии, обеспечив и демократизацию, и успешный переход к рыночной экономике. С другой стороны, в 2000-е Грузия продемонстрировала впечатляющие успехи в реформировании всех сфер жизни именно при сильной власти президента. Перед Украиной стоят сегодня не менее масштабные задачи, чем десять лет назад перед Грузией, поэтому я сторонник модели с сильной президентской властью, которая однажды уже позволила успешно реформировать глубоко коррумпированную страну.

«Ложкин — главный архитектор превращения нашей парламентско-президентской республики в президентско-парламентскую», — сказал в конце ноября миллиардер Игорь Коломойский[32]. Это, мягко говоря, преувеличение. Президент играет лидирующую роль в традиционных сферах своей конституционной ответственности (оборона, безопасность, внешняя политика). Экономикой занимается Кабинет Министров. При этом в условиях экономического кризиса возобновление быстрого экономического роста — одна из ключевых задач в сфере национальной безопасности.

Украинской государственной машине необходимо придать динамизм. Для этого не нужны ни огромные деньги, ни какие-то особенно сложные реформы, все можно сделать достаточно быстро — было бы желание.

Один из выдающихся восточноевропейских реформаторов, бывший премьер-министр Словакии Микулаш Дзуринда, периодически приезжая в Украину, задает в разных аудиториях один и тот же вопрос: «Who is the leader of reforms?» Дзуринда имеет в виду политического руководителя, который берет на себя ответственность перед народом не только за хорошее, но и за то, что избирателям поначалу не понравится: «Я поступаю так, потому что считаю это правильным, потому что благодаря этим шагам мы станем жить лучше».

На тех участках государственной работы, за которые Петр Порошенко несет прямую ответственность, в военной сфере и международных отношениях, он проявил себя именно таким лидером. Украина остановила российскую агрессию, заручилась поддержкой Запада. Задача нового этапа — ускорение реформ во всех сферах жизни.

Глава 5

Построение современного государства

Июль 2014-го. В Киеве неспокойно. По городу бродят группы вооруженных людей в форме без опознавательных знаков. Площадь Независимости заставлена палатками и окружена баррикадами. Население победившего Майдана насчитывает несколько сотен человек. Часть из них посвящает себя не политическим протестам, а рэкету и выяснению отношений с конкурирующими группами. Некоторые лидеры ночуют не на улице, а в хороших квартирах в центре города.

Одна из первых задач новой власти — расчистить для движения транспорта главную улицу Киева. Помню ночные переговоры с атаманом высоченного казачьего редута (баррикады высотой более 2 метров) на Крещатике. Прозвище — Микола Суддя. Он и его люди категорически не хотят разбирать свою конструкцию.

— Против кого баррикада, от кого защищаемся? — спрашиваю Миколу. В Администрацию Президента он пришел в сандалиях на босу ногу и камуфляже. — Давайте освободим Крещатик, чтобы можно было проехать.

Переговоры на высшем уровне длились до пяти утра. После нескольких литров чая убедил Миколу переехать вместе с его людьми на базу отдыха на Трухановом острове. Как я слышал, часть из них отправилась потом в зону АТО.

Тревожно не только в Киеве. Какие-то «патриотические» сотни решают вопросы на западе и в центре Украины. На востоке и юге угроза исходит от диверсантов и сепаратистов.

Полный развал государственной машины. Государство не справляется даже со своими базовыми функциями — обеспечением национальной обороны и безопасности.

На первый взгляд, это естественное следствие революции. Так было в Париже начала 1790-х, в Петрограде зимой 1917–1918 годов. Старая власть свергнута, новая только создается. Но, в отличие от Великой французской революции и Октябрьской революции в России, в Украине 2014-го все старые институты на месте. Бежали только руководители, и то — не все. Госаппарат деморализован, но исправно сидит в своих кабинетах. Словом, дело не в революции. Думаю, причинно-следственная связь обратная: сама революция вызвана провалом государства.

Всемирный банк с 1996 года ведет базу данных, отражающих качество государственного управления — Worldwide Governance Indicators. Страны в ней ранжируются по шести категориям. По пяти индикаторам из шести («политическая стабильность и отсутствие насилия», «эффективность государства», «качество регулирования», «верховенство права», «сдерживание коррупции») ситуация в Украине в 2013 году была хуже, чем в 2003-м. Особенно заметной оказалась деградация в двух сферах — в политической системе и борьбе с коррупцией.

Интересно, что аналогичную траекторию проделали и государственные институты России. По сравнению с пиком, которого достигла Россия в результате либеральных реформ в 2000–2003 годах, ухудшение зафиксировано по пяти индикаторам из шести. Единственное различие: в Украине улучшилась ситуация с демократией, в России ВБ зафиксировал небольшое улучшение в сфере верховенства права.

Чем объясняется институциональный откат 2000-х? Думаю, главная причина — незавершенность трансформации советского государства и общества. Украина и Россия застряли в «постсоветскости», наши социально-политические системы представляют собой причудливую смесь современности и архаики.

Глубокие социальные изменения, порой подстегиваемые революциями, процесс не быстрый. В конце концов, первая постреволюционная «реставрация» Нового времени произошла в XVII веке в Англии. Потребовалась вторая, Славная революция, прежде чем в стране-лидере современного экономического роста начало складываться то, что нобелевский лауреат Дуглас Норт назвал «обществом открытого доступа», которое сделало возможным и построение либеральной демократии, и промышленную революцию. Целая серия маятниковых трансформаций в режиме революция-реставрация сотрясала Францию на протяжении почти столетия.

То, что регресс закономерен, не означает, что мы должны сидеть сложа руки. Мы обязаны вырваться из этого болота.

Какой конечный пункт нашего маршрута?

Мы должны построить общество равных возможностей, в котором политическая элита подотчетна гражданам, а группы интересов не могут сдерживать социальный и экономический прогресс. Пользуясь терминологией авторов известной книги Why Nations Fail Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона, мы должны заменить экстрактивные политические и экономические институты, служащие меньшинству, инклюзивными, или открытыми для всех. Ключевую роль в этой трансформации играет верховенство права, перед которым все равны, невзирая на связи, заслуги, имущественный и социальный статус.

И в украинском обществе, и среди наших западных союзников существует консенсус относительно того, какая реформа является главной. Летний опрос общественного мнения ставит на первое место борьбу с коррупцией (65 % опрошенных) и связанную с ней реформу системы правопорядка (58 %)[33].

Люди требуют справедливости, и власть обязана ее обеспечить. Задача-минимум — наказать тех, кто в это тяжелейшее время продолжает заниматься коррупцией. Если для этого нужно проводить аресты в прямом эфире, как было с главой Госслужбы по чрезвычайным ситуациям Сергеем Бочковским, которого задержали прямо на заседании правительства, — значит так тому и быть. Главное только, чтобы такие дела доводились до конца.

Одновременно необходимо устранять основы коррупции, сокращая присутствие государства в экономике и общественной жизни. При этом нужно усиливать государство там, где речь идет о его базовых функциях, — прежде всего в правоохранительной системе.

Украинцы испытывают глубокое недоверие к институтам, призванным обеспечивать верховенство права. Опрос, проведенный в марте 2015 года, зафиксировал, что суды, прокуратура и милиция — лидеры «антирейтинга». Полностью или скорее не доверяют судам 81,4 % опрошенных, прокуратуре — 75,9 %, милиции — 69,2 %[34].

Для успешной борьбы с коррупцией и поддержания верховенства права нам предстоит полностью обновить всю правоохранительную и судебную систему.

Первые шаги в этом направлении сделаны. Летом 2015 года на улицах крупнейших украинских городов появилась новая полиция. Опросы показывают, что это пока самая популярная реформа из всех, проведенных после революции. Ее поддерживают и правые, и левые, и центристы. Ничего удивительного в этом нет. Вместо обрюзгших, озабоченных не столько поддержанием порядка, сколько личной корыстью милиционеров на улицы крупнейших украинских городов вышли молодые, подтянутые «люди в черном». Главное их отличие от предшественников — нацеленность на то, чтобы помочь согражданам, а не наказать или угрозой наказания вышибить из людей какую-то мзду.

Сегодня в это трудно поверить, но создание патрульной полиции — в каком-то смысле импровизация. Осенью 2014 года мне позвонил Петр Порошенко с поручением связаться с Экой Згуладзе. На Президента произвела впечатление ее речь на одном из телевизионных ток-шоу. Згуладзе семь лет проработала заместителем министра внутренних дел Грузии. Если бы мы смогли привлечь ее в нашу команду, у Украины появился бы шанс воспроизвести одну из самых успешных и знаменитых грузинских реформ — реформу полиции. Надо отдать должное министру внутренних дел Арсену Авакову: несмотря на то, что такие назначения — его прерогатива, он нашу идею поддержал. Труднее было уговорить саму Эку, которая жила с мужем и сыном в Париже. В итоге Згуладзе стала первым заместителем министра внутренних дел и создала в Украине Национальную полицию.

Скептики сомневаются в том, что полиции удастся сохранить свое первоначальное качество. Некоррумпированные, ориентированные не на извлечение ренты, а на служение обществу полицейские со всех сторон окружены старыми, разложившимися структурами. Продажное следствие, не пользующиеся доверием общества судебная система и прокуратура… По этому поводу хочу напомнить слова Карла Поппера, сравнивавшего процесс реформ с тем, как барон Мюнхгаузен вытаскивал себя за волосы из болота. Это кажется невозможным, но, боюсь, что другого способа у нас нет. Ввязаться в борьбу, проводить сразу несколько реформ одновременно — иначе нам из болота не выбраться.

Реформа судебной системы — пожалуй, самая трудная из всех институциональных реформ. Ее цель — сделать судебную власть некоррумпированной и независимой. Достичь обеих целей сразу не так-то просто.

Грузинские реформаторы, достигшие больших успехов в создании новых государственных институтов, дважды предпринимали попытку очистить судебную систему от коррупции и обеспечить ее независимость от исполнительной власти. Но ни первая попытка во второй половине 1990-х, когда в Грузии заменили 70 % судей, ни вторая, когда после Революции роз за решеткой очутилась десятая часть судейского корпуса, не привели к решению обеих задач одновременно. Судебная система в Грузии, как признают сами реформаторы, стала гораздо менее коррумпированной, но она по-прежнему подконтрольна исполнительной власти. Судебные процессы, начавшиеся после прихода к власти блока «Грузинская мечта», в результате которых многие представители команды реформаторов потеряли свободу, — яркий пример избирательного правосудия.

Другой пример, показывающий, как трудно строить судебную систему с нуля, — это Сингапур. Одна из самых успешных стран мира после обретения независимости более четверти века обходилась без собственного Верховного суда. Финальной апелляционной инстанцией до 1994 года служил Judicial Committee of the Privy Council в Лондоне.

Тем не менее, прогресс, безусловно, возможен. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на Индекс верховенства права (Rule of Law Index), который составляет World Justice Project.

Украина занимает в этом рейтинге 70-е место (из 102 возможных) — на пять позиций выше России, на одну ниже Молдовы. Грузия, несмотря на критическое отношение самих реформаторов к собственным успехам, — 29-я. Она опережает Италию и Венгрию. Хорошие позиции в рейтинге и у Румынии с Болгарией — двух стран, которые принято считать институционально самыми слабыми членами Европейского Союза: Румыния — 32-я, Болгария — 45-я.

Стратегия реформы правосудия и правоохранительной системы ясна. Требуется полная перезагрузка. Дальше — вопрос тактики: последовательность шагов, создание прореформаторской коалиции, минимизация издержек.

Когда я убеждал Алексея Филатова оставить доходную адвокатскую практику и перейти на госслужбу (должность замглавы администрации как таковая его не интересовала), он ответил:

— Готов прийти, если мы сделаем судебную реформу. Иначе мне это просто неинтересно.

Тут нужно внести ясность. Когда говорят о судебной реформе, часто имеют в виду в первую очередь борьбу с коррупцией. Между тем, судебная реформа — это преобразование институтов и процедур, приближающее украинское правосудие к более продвинутым мировым стандартам. Это отмена институтов, которые корнями уходят в советское прошлое, совершенствование процессов, модернизация юридического образования и так далее.

Усовершенствование институтов и процедур позволит сделать систему чище, но борьбу с коррупцией следует отличать от собственно судебной реформы. Без успехов в этой борьбе не даст результата никакая реформа. Коррупция — это стержень, на который нанизываются все остальные проблемы.

По мнению Алексея, корень коррупции в судебной системе — резкое обнищание в 1990-х. Судьи получали мизерную зарплату, решая вопросы на миллионы долларов. Внутри судов возникли бизнес-группы, которые обеспечивали принятие решений сверху донизу. Потом они начали сращиваться с политиками, влиять на государственную машину. Так мы получили глубоко коммерциализованную систему, в которой задействованы многие судьи, хотя и не все.

Чтобы убрать эти метастазы, нужна жесткая химиотерапия или хирургическая операция. Очищение судебной системы, создание фильтров, которые не позволят системе вернуться к статус-кво, — это базовый элемент реформы правосудия.

Что представляет собой система сегодня? Это четыре судебные палаты в составе Верховного суда (административная, хозяйственная, по гражданским делам, по уголовным делам), плюс три специализированных суда, в которых работают более 300 судей, плюс суды низших инстанций — во всей системе задействовано около 8000 судей.

Высшие суды — территория полутонов. От Филатова я слышал только о некоторых судьях, торгующих решениями судов направо и налево. В судейской корпорации их имена все более или менее знают. Многие судьи не черные и не белые, так, оттенки серого. Кто-то выступит адвокатом одной из сторон, немного пережмет, перегнет, передернет и выдаст за деньги нужное решение. Кто-то посмотрит, какое решение является справедливым, и договорится со стороной, в пользу которой он собирается вынести решение, чтобы еще и заработать. Есть среди судей и бессеребреники. Они добираются на работу на троллейбусе, одеваются более чем скромно и как-то держатся, потому что им помогают дети.

Такая же картина и в судах более низких инстанций. Подавляющая масса судей пытается подзаработать, но не занимается откровенной уголовщиной.

Что нам делать со всем этим добром?

Есть два пути. Один — всех судей сразу уволить и набрать новых с помощью тестирования и конкурсов. Другой — очищать судебную власть поэтапно, используя конкурсные процедуры для одновременного отсева старых и найма новых судей.

Разница лишь в том, в какой момент увольняются старые кадры, — в самом начале переходного периода или в процессе перехода.

Против немедленной зачистки есть два довода. Во-первых, уволив всех, мы нарушим два фундаментальных принципа судоустройства, поддерживаемых Советом Европы, — индивидуальной ответственности и несменяемости судей. Во-вторых, мне не известны примеры, когда такой подход давал бы хорошие результаты. Единственный случай, на который иногда ссылаются, — это Босния и Герцеговина (об успешности этой реформы есть различные мнения). Но там речь шла о переназначении нескольких сотен судей, а у нас — о восьми тысячах.

Решение уволить всех — простое, оно понятно широкому кругу людей. Но это лукавый лозунг. Все равно, пока будут создаваться новые суды, старые продолжат работать, рассматривая уже начатые тяжбы.

Сторонники немедленной зачистки отвечают на это:

— Мы объявим судьям, что они уволены, но должны еще два года доработать.

Представьте себе типичного украинского судью — не ангела, но и не беса. Ему сказали, что через два года его уволят. Какие у него варианты? Он может поучаствовать в конкурсе, чтобы устроиться на должность в новом суде. Но понимая репутацию своего сословия, на легкое трудоустройство ему нечего и рассчитывать. Поэтому он либо сразу уволится и пойдет, например, в адвокаты, либо постарается за два оставшихся года обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Мера, направленная на борьбу с коррупцией, в действительности ее только стимулирует. «Серые» начнут стремительно чернеть.

Запустив постепенную очистку системы, параллельно мы должны создавать фильтры, обеспечивающие ее постоянную очистку — конкурсные процедуры назначения на должность, изучение досье и истории вынесенных решений, проверка деклараций о доходах и имуществе.

Насколько быстро мы можем перезапустить судебную систему? В 2016 году Украина могла бы перезагрузить четыре высших суда, во второй половине 2016-го — первой половине 2017-го — апелдяционные суды. Все назначения — через конкурсы.

Действуя таким путем, мы избежим не только критики со стороны европейцев, но и хаоса в наших судах. Это совершенно законная процедура, которая позволит провести реформу, не оставляя страну без правосудия, пусть и такого несовершенного, как сегодня. Поправки к Конституции, которые мы подготовили, убирают все препятствия к этому.

Создание полиции стало визитной карточкой реформы органов внутренних дел. В судебной системе такой визиткой мог бы послужить компактный Верховный суд, наполненный новыми людьми.

Насколько мне известно, многие судьи были бы не прочь уйти на пенсию. Проблема в том, что после отмены специальных судейских пенсий, уйдя на покой, они будут получать не 27 000, а 6000 гривен в месяц. Если вернуть повышенную пенсию, думаю, многие судьи не станут цепляться за свое место, тем более что для сохранения должности им придется проходить многочисленные процедуры оценки, сдавать экзамены.

Некоторые судьи покинут свои посты по дисциплинарным соображениям. От судей, находящихся в черной части спектра, придется избавляться с помощью уголовного преследования, более мягкие фильтры здесь вряд ли помогут. Такие судьи — люди с высоко развитыми интеллектуальными способностями. Они могут задекларировать миллионное состояние, могут прекрасно, возможно, даже лучше, чем их более честные коллеги, сдать экзамены.

В любом случае в обновленных судах должны остаться лишь те, кто пройдет сквозь многочисленные фильтры.

Неподкупный Верховный суд — необходимое условие оздоровления всей системы. Какой смысл покупать вердикт в первой или второй инстанции, если финальная инстанция все равно вынесет законное решение? Это будет мощный сигнал, что подкупать низшие суды бесполезно. Появление безупречной высшей инстанции радикально снизит стимулы к коррумпированию судей. Важно и то, что это экономичное решение с точки зрения человеческого капитала: для перезагрузки Верховного суда не нужны тысячи специалистов, хватит пары сотен.

С коррупцией должно быть покончено путем устранения той проблемы, которая ее породила. За ответственную работу необходимо достойно платить. Сегодня средняя зарплата судей в судах первой инстанции — около 16 000 гривен в месяц, в кассационных — около 27 000. Не самый высокооплачиваемый киевский адвокат зарабатывает в десять раз больше. Невозможно платить судье 600 долларов в месяц и рассчитывать, что он будет честно решать дела на сотни миллионов. Зарплата в Верховном суде должна быть не ниже 10 000 долларов в месяц. За такие деньги не купишь виллу в Ницце, но для нормального человека это серьезный доход, который он будет бояться потерять.

Все эти нововведения не отменяют необходимости ловить и сажать коррупционеров. Борьба должна вестись во всех сферах, связанных с правосудием: в судах, адвокатуре, следствии, прокуратуре. Это сообщающиеся сосуды, не бывает кристально чистой судебной системы, рядом с которой — коррумпированная прокуратура или мутная адвокатура.

В восприятии граждан, прокуратура и милиция, в которой сосредоточена большая часть следствия, коррумпированы не намного меньше, чем суд[35]. Их тоже нужно радикально чистить. Для этого мы запустили Антикоррупционное бюро, приняли закон о создании Государственного бюро расследований. Считаю правильным воспользоваться идеей грузинских реформаторов и разрешить органам, отвечающим за борьбу с коррупцией, идти на провокацию взятки. Это резко повысит риски для коррупционеров: нечистый на руку судья или прокурор тысячу раз подумает, брать или не брать.

Филатов сторонится публичности. Это не самая выигрышная позиция, но в случае с судебной реформой она, возможно, правильна.

Лидер другой реформы — реформы прокуратуры — 34-летний заместитель генерального прокурора Давид Сакварелидзе, наоборот, постоянно в центре внимания. Как и Згуладзе, он появился в поле моего зрения осенью 2014 года. Вместе со своим бывшим шефом, экс-генпрокурором Грузии Зурабом Адеишвили Давид помогал готовить законы о создании Антикоррупционного бюро. До переезда в Киев и получения украинского гражданства Сакварелидзе четыре года проработал первым заместителем генпрокурора Грузии, был депутатом парламента.

Осенью 2014-го Рада с подачи Президента внесла изменения в Закон о прокуратуре, забрав у прокуратуры функцию общего надзора. Старая норма позволяла прокурорам вмешиваться в деятельность любой организации по любому поводу, создавая мощнейшие стимулы для коррупции. О необходимости этих изменений говорили не один десяток лет, но Петр Порошенко оказался первым Президентом, который согласился ограничить свою власть, урезав полномочия подведомственной ему прокуратуры.

Необходимо было найти человека, который взял бы на себя реформирование коррумпированной и чрезвычайно сплоченной системы. Им стал Сакварелидзе.

По обеспеченности прокурорами на душу населения Украина — один из мировых рекордсменов. Если бы мы поставили задачу довести эту пропорцию, скажем, до грузинского уровня, то вместо 18 500 прокуроров (столько их насчитывалось в середине 2015 года) у нас осталось бы 3500. На первом этапе реформы численность прокуроров сократится до 10 000 человек. Уверен, что в дальнейшем это количество можно будет сократить еще как минимум вдвое. Тем более что параллельно у нас уже работает Национальное антикоррупционное бюро, которое вместе с Государственным бюро расследований (должно быть запущено до конца 2016 года) забирает у прокуратуры значительную часть функций.

Система бешено сопротивляется. Старые прокурорские кадры поначалу недооценили угрозу, исходившую от Сакварелидзе, но летом 2015 года, когда он продемонстрировал серьезность своих намерений, борьба пошла не на жизнь, а на смерть.

Водоразделом стал арест так называемых «бриллиантовых прокуроров». 5 июля созданный Сакварелидзе отдел по борьбе с коррупцией в прокуратуре при поддержке спецназа СБУ задержал за вымогательство заместителя прокурора Киевской области и первого заместителя руководителя Главного следственного управления Генпрокуратуры. Впервые мишенью уголовного преследования стали такие высокие прокурорские чины. Как сказал Сакварелидзе в одном из интервью, неприкасаемых в прокуратуре больше нет.

В ответ старая прокурорская гвардия возбудила уголовное дело против самого Сакварелидзе. Предлог — «захват государственного здания» (бойцы «Альфы», участвовавшие в задержании, выломали дверь в кабинет одного из подозреваемых). Президенту пришлось одернуть «коллег» Сакварелидзе. На протяжении лета эта история повторялась несколько раз.

Параллельно некоторые прокуроры старой школы пытаются убедить Президента, что ничего хорошего перезагрузка правоохранительной системы не принесет. Мол, независимая и некоррумпированная прокуратура станет угрозой для президентской власти. В новейшей украинской истории действительно были случаи, когда прокуроры наносили президенту удар в спину.

Как ни парадоксально, я оцениваю сопротивление системы как позитивный знак. Оно говорит о том, что изменения действительно начались.

Насколько оправданна критика генерального прокурора Виктора Шокина, в котором люди видят чуть ли не главного противника реформ?

Все познается в сравнении.

После победы Майдана исполнять обязанности генпрокурора стал представитель «Свободы» Олег Махницкий. Преследование коррупционеров времен Януковича? Расследование преступлений против Майдана? Ни в том, ни в другом направлениях прокуратура при Махницком не преуспела.

Вскоре после победы на президентских выборах Петр Порошенко заменил Махницкого другим активным участником Майдана, генерал-лейтенантом милиции Виталием Яремой. К сожалению, он тоже не оправдал надежд — ни общества, ни Президента.

Карьера в МВД делала Ярему чужаком в Генпрокуратуре: прокуроры всегда смотрели на милицию свысока. Был у прокурорских работников и другой резон не слишком усердствовать. Осенью 2014-го среди многих чиновников было распространено убеждение, что новая власть долго не продержится. Так зачем рисковать?

На этом фоне 62-летний Шокин, назначенный генеральным прокурором в феврале 2015 года, выглядел весьма выигрышно. Думаю, кстати, что это один из лучших представителей старой системы. Он точно понимает, что жить по-старому невозможно, и поэтому поддержал идею назначить Сакварелидзе своим заместителем (Ярема категорически возражал против этого назначения).

Прокуратуру нельзя просто взять и распустить, как поступили в 2004 году с ГАИ грузинские реформаторы: ей посвящен отдельный раздел в Конституции. У Президента, на мой взгляд, просто нет другого выхода, как обеспечивать личный контроль над реформой прокуратуры. Более простого и короткого пути к трансформации этого органа я не вижу.

Создавать новую систему с нуля куда проще, чем перекраивать хорошо окопавшуюся старую. Хороший пример — запуск Национального антикоррупционного бюро. Одним из главных кандидатов на пост директора был американец Богдан Витвицкий, много лет успешно проработавший помощником федерального прокурора США.

Витвицкий настолько не похож на украинского прокурора, что некоторые называли его «инопланетянином». Пусть так. Чем больше «пришельцев» мы будем вбрасывать в систему, тем лучше. Отсутствие местного опыта здесь скорее плюс, чем минус.

Я, кстати, и себя причисляю к этой категории. Мы — раздражители, которые должны менять организм. Мы задаем вопросы, которые представителям системы кажутся дурацкими, но на самом деле позволяют взглянуть на вещи по-новому.

— А почему так?

— Так надо.

— Почему надо?

— Двадцать лет так работает.

— Это в законе так написано?

— Мы должны проверить.

Проверили:

— В законе не написано, но у нас есть положение.

— А положение это мы сами написали?

— В принципе, да.

— А мы можем его изменить?

— В принципе, можем.

— То есть мы все-таки можем это делать по-другому?.

— Но мы же никогда так не делали.

И так на каждом шагу!

Уверен, Витвицкий обеспечил бы подбор компетентных и порядочных следователей. Контроль над расследованиями с его стороны был бы квалифицированным и беспристрастным (американские технологии следствия вполне применимы и в Украине). Если в ходе расследования и были бы допущены ошибки, решение о виновности или невиновности принимает в конечном счете не НАБУ, а суд.

К сожалению, это оказалось невозможным: Витвицкому на момент проведения конкурса было 67 лет, тогда как глава бюро должен быть не старше 65-ти. Менять закон под конкретного кандидата означало бы открыть ящик Пандоры. Если снимаются возрастные ограничения для НАБУ, то почему они должны существовать для прокуратуры и СБУ? Если можно их снять для прокуратуры и СБУ, то тогда придется снимать и для госслужбы, а если для госслужбы, то и для госпредприятий.

Я горжусь тем, как Администрация Президента организовала работу конкурсной комиссии, выбиравшей главу Антикоррупционного бюро, — прозрачно, публично, независимо. Президент высказал единственное пожелание: провести отбор максимально быстро, чтобы ни у кого не возникло ощущения, что власть затягивает и занимается саботажем.

Комиссия рассмотрела 160 кандидатов. В финал вышли четверо. Директором НАБУ стал 35-летний Артем Сытник, за плечами которого серьезный опыт работы следователем и адвокатом. Важную роль в его команде играет 40-летний Гизо Углава, в прошлом — заместитель генпрокурора Грузии.

Антикоррупционное бюро должно стать главным инструментом очищения власти. В его компетенции расследовать действия высших руководителей государства: премьер-министров, членов правительства, депутатов, губернаторов, мэров, прокуроров и судей, а также — last but not least — бывших президентов. К началу октября 2015 года бюро наняло 70 детективов из 242, предусмотренных по штату. В начале ноября Виктор Шокин назначил антикоррупционным прокурором, который осуществляет надзор за детективами НАБУ, 30-летнего Назара Холодницкого — профессионала с безупречной репутацией. Его заместителем стал 31-летний «киборг» Максим Грищук — так в Украине называют участников героической обороны Донецкого аэропорта. Машина по борьбе с коррупцией полностью готова к запуску.

Мы продолжаем вытягивать себя за волосы из болота. Идет тяжело, но я остаюсь оптимистом.

Борьба с коррупцией — это, пожалуй, единственный способ обеспечить народную поддержку нынешней власти. Экономические реформы, даже если их удастся форсировать, начнут приносить осязаемые плоды не сразу.

Нас часто упрекают в том, что мы плохо объясняем людям, как и куда мы идем. Посадки зарвавшихся чиновников и руководителей госпредприятий — один из самых эффективных способов показать, что «жизнь по-новому» действительно началась.

Глава 6

«Спецназ реформ»

Результаты парламентских выборов 26 октября 2014 года не оправдали надежд президентской команды. Еще в сентябре большинство опросов показывало, что Блок Петра Порошенко (БПП) уверенно лидирует и может рассчитывать на 35–40 % голосов избирателей. У ближайших преследователей поддержка была в два-три раза меньше. В случае сохранения отрыва у нас появлялась возможность сформировать более сплоченный и реформаторски настроенный Кабинет Министров.

Избиратели рассудили иначе. Главным сюрпризом выборов стал успех наших союзников — «Народного фронта», возглавляемого премьер-министром Арсением Яценюком. За его партийный список было отдано 22,14 % голосов. Считаю, что решающую роль в успехе кампании «Народного фронта» сыграл удачный слоган, обращенный к украинцам: «Президента вы уже выбрали, теперь выберите премьера».

БПП финишировал вторым, его поддержали 21,8 % избирателей. С учетом победителей по одномандатным округам президентская политическая сила все равно сформировала самую крупную фракцию в парламенте (150 депутатов из 423), но ее позиции в новой правящей коалиции оказались не столь сильными, как мы рассчитывали.

Интерпретировать эти результаты можно по-разному. Кто-то критиковал политических консультантов, отвечавших за кампанию БПП, кто-то говорил, что украинцы, насмотревшиеся на консолидированную власть времен Януковича, мудро разложили яйца по разным корзинам. В любом случае новый парламент оказался самым проевропейским в истории Украины. Третьей к финишу пришла правоцентристская «Самопомощь», образованная львовским мэром Андреем Садовым и включившая в свои списки десятки новых людей — активистов, бизнесменов, командиров добровольческих батальонов. «Самопомощь» как «третью силу» активно поддержал средний класс больших городов, что принесло ей 11 % голосов и 33 депутатских мандата. Вместе с двумя другими членами будущей коалиции — Радикальной партией Олега Ляшко и «Батькивщиной» Юлии Тимошенко — проевропейские силы получили в парламенте 303 места из 423, конституционное большинство.

Каким должно быть новое правительство? Моя позиция состояла в том, что кабинет должен состоять преимущественно из технократов, которые будут проводить необходимые реформы без оглядки на рейтинги. За примерами ходить далеко не требовалось. Когда в конце 2011 года Италия оказалась на грани финансового кризиса, там было сформировано технократическое правительство во главе с Марио Монти, программа которого называлась без обиняков «Спасти Италию». Кабинет Монти ввел меры жесткой экономии, что позволило восстановить кредитоспособность страны, и инициировал несколько структурных реформ — пенсионную, трудового законодательства, энергетики.

Осенью 2014 года масштаб реформ, которые предстояло провести, чтобы спасти Украину, был куда серьезнее, чем за три года до этого в Италии. Тем больше была потребность в кабинете, который действительно готов идти на непопулярные, но жизненно необходимые реформы.

На совещании с участием Президента идея нанять министров-технократов была одобрена вместе с другой моей идеей: привлечь в кабинет иностранцев. Это должно было стать дополнительной гарантией неангажированости и некоррумпированности новых министров.

Символическая победа «Народного фронта» на выборах означала, что стопроцентно технократического правительства у нас не будет. Лидер партии, получившей большинство голосов по спискам, имел основания претендовать на пост премьера.

Для меня это не было проблемой. С Яценюком мы знаем друг друга давно. У нас откровенные отношения: мы можем позволить себе высказать друг другу все, что думаем. У Яценюка есть важная положительная черта, резко выделяющая его на фоне подавляющего большинства других украинских политиков. Если с ним о чем-то твердо и четко договоришься, он всегда держит свое слово.

Не должно было возникнуть проблем и по содержательным вопросам. Лидирующие партии коалиции, Блок Петра Порошенко и «Народный фронт», — правоцентристы, идеологически стоящие примерно на одних и тех же позициях. Главный разделяющий их фактор — сугубо личностный. Союзники по коалиции, конкуренты на выборах — все, как в любой многопартийной демократии.

В начале ноября я обратился в кадровые агентства с просьбой найти кандидатов на посты министров и их заместителей. Другие способы поиска сильных людей к тому времени я считал исчерпанными.

К ноябрю у меня уже накопился кое-какой опыт решения кадровых вопросов.

Придя во власть, я застал там некоторое количество эффективных государственных менеджеров. Эти люди были в состоянии выполнять определенный набор задач, устанавливаемых государством. К сожалению, многие из них были глубоко коррумпированными. Чиновник такого типа приходит на госслужбу с готовым бизнес-планом, в котором определено, сколько он будет класть себе в карман ежемесячно и какой бонус получит в конце.

Исключения из этого правила — эффективные, но не коррумпированные государственные служащие — встречаются редко. В числе таких исключений руководитель Главного государственно-правового управления администрации Жанна Павловна Докторова. Ее департамент разрабатывает законопроекты, которые Президент вносит в Раду, готовит проекты указов, проводит юридическую экпертизу законов перед их подписанием. Она работает в администрации с 1992 года. Уникальный по ответственности, порядочности, вдумчивому и профессиональному подходу специалист. У меня жесткий режим, а у нее жестче. Она может работать над документом и до пяти, и до шести утра. Докторова работала при всех Президентах — и никогда не использовала свою должность для обогащения.

К моему удивлению, на протяжении всего лета мне несли и несли резюме желающих поработать на государственной службе — низкооплачиваемой и связанной с большим количеством рисков. Желающих помочь государству утолить кадровый голод можно было разделить на четыре группы.

Самую многочисленную составляли «ходоки», которые просили назначить на ту или иную должность «хорошего человека». Иногда просьбы подкреплялись намеком на «благодарность». Разумеется, все они без исключения воспринимали должность как возможность крупно заработать. Они совершенно искренне не понимали, почему администрация оставляет их предложения без внимания. Попытки объяснить, что должности больше не продаются, не вызывали у них ничего, кроме недоверия.

Во вторую группу входили романтики и патриоты, предлагавшие свои услуги исключительно из идеалистических соображений. К сожалению, чаще всего их квалификации было недостаточно для того, чтобы занять ту должность, на которую они претендовали.

Еще малочисленней была группа профессиональных некоррумпированных чиновников, рассчитывавших на продвижение при новой власти.

Самые большие надежды я связывал с четвертой группой, которая почти не проявляла никакой активности, когда заходила речь о возможности поработать на государство. Имею в виду топ-менеджеров и бизнесменов из частного сектора, желательно с западным образованием. Общение с такими кандидатами в подавляющем большинстве случаев мне приходилось инициировать самому.

Эта группа была совершенно непохожа на три предыдущих. Многие из ее представителей не хотели идти на госслужбу ни на каких условиях. У топ-менеджеров были обязательства перед работодателями, у владельцев бизнеса — перед своими работниками. Кто-то опасался за личную безопасность: новым министрам и руководителям госпредприятий предстояло наступать на мощные интересы, а наши правоохранительные органы были не в состоянии обеспечить им защиту.

Летом 2015 года в разгар схватки за восстановление правительственного контроля над «Укрнафтой» и «Укртранснафтой» (основным владельцем обеих компаний является государство) неизвестные избили члена наблюдательного совета «Укрнафты» Петра Столяра, а исполнительному директору «Укртранснафты» Роману Сидораку подложили под дверь квартиры похоронный венок.

Неспособность силовых органов защитить менеджеров, работающих на государство, — лишнее свидетельство того, что коррупция привела не просто к разложению, а к полной дисквалификации украинских правоохранителей. Многие шли в милицию, прокуратуру и СБУ не для служения обществу, а исключительно ради личного обогащения. Успешные «силовые предприниматели» и по карьерной лестнице продвигались быстрее, чем «рабочие лошадки». Нам еще долго предстоит расхлебывать результаты такой отрицательной селекции.

В итоге я сформулировал для себя стратегию «инфицирования» государственного аппарата новыми людьми.

Управленцам, которые приходят на госслужбу из бизнеса, сразу бросается в глаза страшная неэффективность внутри аппарата. Человек с предпринимательской жилкой настроен на быстрые изменения и не признает ограничений. Ветеранам госслужбы часто и не приходит в голову, что нужно что-то менять. Их любимые слова — «Это нельзя», «Так не делают», «Это мы сделаем, но не сейчас».

Типичный пример — внедрение электронного документооборота в Администрации Президента. Старожилы сразу заявили мне, что отправлять документы на визирование можно только в бумажном виде. После расспросов выяснилось, что никаких юридических препятствий для внедрения новой процедуры не существует, просто чиновникам удобнее работать по-старому. Тем более что даже такая техническая, на первый взгляд, вещь, как документооборот, может иметь коррупционную подоплеку. Придержать указ о назначении или отставке, когда цена вопроса исчисляется миллионами долларов, — что может быть желаннее для бюрократа с мизерной зарплатой? Чем мутнее, чем сложнее процедуры, тем комфортнее аппарату, тем более он востребован, тем больше у него возможностей заработать.

* * *

В списке, который представили хедхантеры, было более 300 имен. Люди из моей команды и Блока Петра Порошенко проинтервьюировали более 200 кандидатов. С несколькими десятками кандидатов я беседовал лично.

В обсуждении предложенного мной шорт-листа участвовали Президент и премьер. Иногда к этим дискуссиям подключались секретарь Совета национальной безопасности и обороны Александр Турчинов и будущий спикер Владимир Гройсман. После обсуждения плюсов и минусов решения принимались коллегиально.

После встречи со мной прошедший отборочное сито кандидат отправлялся на собеседование к премьеру, имевшему право «вето».

Задачи перед новыми министрами ставил уже премьер.

Пожалуй, самым трудным было найти кандидата в министры финансов. Один из самых сильных членов предыдущего кабинета, 54-летний Александр Шлапак твердо решил уйти. Кем его заменить? Думали о кандидатуре 62-летнего Игоря Митюкова — он работал министром финансов в 1997–2001 годах и внес большой вклад в макроэкономическую стабилизацию. Ветеран украинских экономических реформ Виктор Пинзенык в шорт-лист не попал. Мы полагали, что наши партнеры по коалиции будут категорически против.

В итоге остановились на кандидатуре Натальи Яресько. Американка украинского происхождения, Наталка вернулась на историческую родину в начале 1990-х, возглавив экономический отдел посольства США в Киеве. В 2000-х она создала управляющую компанию Horizon Capital, вложившую в украинскую экономику более $350 млн. Безупречная репутация, прямые и доверительные контакты с американскими и европейскими властями, опыт работы с серьезными деньгами — все это говорило в ее пользу. Мы полагали, что опыт работы в Госдепартаменте поможет новому министру решить ключевую задачу — сформировать крупный пакет международной помощи и реструктурировать внешний долг государства перед коммерческими кредиторами.

Предложив Яресько подумать о работе в новом Кабинете Министров, я поставил ее перед тяжелым выбором. Было видно, что ей совершенно не хочется возвращаться на госслужбу, мириться с ограничениями свободы.

Перед глазами был пример Валерии Гонтаревой, летом возглавившей Национальный банк Украины и подвергавшейся ожесточенным атакам со стороны задетых ею групп интересов. Гонтарева с честью справилась со своей задачей — несмотря на колоссальное сопротивление. Новая команда НБУ решительно расчистила финансовую систему от банков-зомби и банков, специализировавшихся на всевозможных нелегальных операциях — от обналички до отмывания нелегальных доходов: за 23 месяца НБУ отозвал лицензии у 60 банков из 180, существовавших на 1 декабря 2014 года. Тут ключевую роль сыграл еще один «волонтер» в НБУ — 50-летний Александр Писарук, с 2010-го по 2014 год отвечавший за бизнес голландского ING Bank в Центральной и Восточной Европе. После того как его миссия — очистка банковской системы — была завершена, Писарук, как и обещал, в январе 2016 года ушел с поста первого зампреда НБУ.

Другая заслуга НБУ — достижение макроэкономической стабилизации. Да, пока хрупкой, но тут многое зависит не только от центробанка, но и от правительства.

По масштабу задач и силе политических и финансово-промышленных групп, не заинтересованных в переменах, пост министра финансов был не менее «расстрельным», чем пост главы центробанка, почти не имеющего золотовалютных резервов для поддержки национальной валюты. С другой стороны, горячий патриот Украины, Наталка понимала, что ее отказ может повредить стране.

Яресько выдвинула одно принципиальное условие: ей важно понимать, что Президент и премьер — это одна команда. Она ни в коем случае не хотела оказаться в ситуации, когда между лидерами исполнительной власти возникнет клинч, в котором ей придется занимать чью-то сторону.

В новый Кабмин с нашей подачи вошли еще два бизнесмена, связанные с инвестиционным бизнесом. 38-летний партнер шведской инвесткомпании East Capital Айварас Абромавичус стал министром экономического развития. 36-летний Андрей Пивоварский, много лет проработавший в компании Dragon Capital, а в 2013–2014 годах возглавлявший многопрофильный холдинг «Континиум», возглавил министерство инфраструктуры[36].

На должность министра здравоохранения я предложил Сандро Квиташвили, который возглавлял аналогичное министерство в Грузии в период, когда там проходила радикальная реформа отрасли. Его мне рекомендовал бывший грузинский премьер Ладо Гургенидзе — соавтор знаменитого Акта экономической свободы. Этот конституционный закон стал венцом грузинских либеральных реформ, утвердив гарантии ответственной макроэкономической и денежной политики. При случае я спросил Михаила Саакашвили, что он думает про Сандро. Михаил поддержал рекомендацию Гургенидзе.

Чтобы развязать руки новым членам кабинета, позволить им сформировать свои команды, полномочия министров были расширены. Они получили право последнего голоса по всем назначениям внутри их системы. Кабмин сохранил за собой лишь право накладывать вето на кадровые предложения министра, которому в этом случае необходимо искать нового кандидата. От практики, когда к министрам «приставляли» заместителей от разных политических сил, было решено отказаться.

Мои советники по public relations прозвали технократов в правительстве «спецназом реформ». Оценивая работу министров в январе 2016 года, скажу: некоторые из них действительно проделали отличную работу.

К сожалению, идея освободить правительство от забот о рейтингах была реализована лишь частично. Часть постов все-таки распределили по партийным квотам. Я, например, предлагал ликвидировать министерство молодежи и спорта, но его решили не трогать, чтобы отдать пост министра союзникам по коалиции.

В итоге мы не получили ни технократического, ни политического правительства в чистом виде. Часть министров — политические фигуры, часть — технократы, каждый действует на свой манер. Например, один из министров жестко оппонирует повышению газовых тарифов, без которого у нас не будет ни нормального энергетического рынка, ни энергетической эффективности. Ему противостоит технократическое крыло правительства, настаивающее на том, что без тарифов, отвечающих рыночному уровню, у потребителей не появится стимулов экономить газ, ставить счетчики или переходить на более эффективные источники энергии.

Когда формировалось правительство, у коалиции было понимание, что в кабинете должны были появиться два вице-премьера: один отвечал бы за координацию усилий по европейской интеграции, другой — за экономические реформы. В цейтноте — новому правительству нужно было вносить, а парламенту принимать бюджет на 2015 год — до этих назначений руки не дошли. К сожалению, в дальнейшем эти два поста так и остались вакантными.

Со своей стороны министры-технократы тоже поняли свою задачу слишком узко.

В начале июня 2015-го у меня состоялся разговор с Иваном Миклошем — автором радикальных и, что важнее всего, успешных словацких реформ. Меня интересовало его мнение, почему реформы в Украине буксуют, что нужно «подкрутить» в нашей власти, чтобы решительнее двинуться вперед.

Миклош знал о наших проблемах не понаслышке. С весны он работал советником Абромавичуса и Яресько и регулярно приезжал в Киев. Если кратко, его диагноз можно сформулировать так: украинским реформам не хватает лидерства. В правительстве нет человека, который воспринимался бы как лидер преобразований, убежденный в том, что реформы нужно проводить во что бы ни стало — и не потому что на них настаивает МВФ, а потому что это необходимо Украине. Такой лидер должен быть готов к открытой конфронтации с оппонентами и не бояться медиа.

— Когда я был вице-премьером, — сказал Миклош, — я выступал на телевидении раз в два-три дня. Я предпочитал не проводить пресс-конференции, а участвовать в ток-шоу, так проще донести до аудитории то, что вы хотите ей сказать.

Мне оставалось только развести руками. Наши министры-технократы, пришедшие из бизнеса, не готовили себя к роли государственных управленцев, тем более политиков. За реформы нужно бороться, в том числе публично — этот вывод, я надеюсь, будет учтен при реорганизации Кабинета Министров зимой-весной 2016 года.

* * *

Оглядываясь назад, иногда задаюсь вопросом, как украинское государство вообще продержалось первый, самый тяжелый год после Майдана. Думаю, мы проехали его на бесплатном бензине — доброй воле, мужестве, патриотизме наших людей в силовых структурах и госаппарате и пришедших им на помощь волонтеров.

Мой предпринимательский и управленческий опыт подсказывает: для того чтобы страна быстро менялась, этим должны заниматься сильные управленцы. Но они не могут зарабатывать в аппарате на порядок меньше, чем в частном секторе. На 30 %, на 50 % — да, но не в пятьдесят раз меньше. Иначе возникает вопрос, а что они вообще забыли на госслужбе.

Министры с зарплатами в несколько сотен долларов — такие же волонтеры, как и те, что помогают фронту. У Яресько, Абромавичуса и Пивоварского, работавших в финансовом секторе, были сбережения. Но даже они вряд ли могут себе позволить работать два, три года бесплатно. Отставка Пивоварского в декабре 2015 года — лишнее тому подтверждение.

Чтобы сильные управленцы нормально зарабатывали, необходимо изменить правила игры. Ключевой вопрос — какой функционал должны реализовывать украинские госслужащие.

Один из первых шагов в этом направлении — радикальная реформа всего, что связано с госсобственностью. Некоторые министерства представляют собой отраслевые холдинги, руководящие деятельностью множества компаний. Самый яркий пример — Министерство инфраструктуры, ведающее предприятиями, на которых работает 800 000 человек. Мы должны как можно скорее приватизировать до 90 % всех госкомпаний, а для этого — срочно вывести их из-под министерств и передать в Фонд госимущества для продажи. При обсуждении коалиционного соглашения я настаивал на том, что это должно произойти в 2015 году.

Продажа огромного объема государственной собственности не просто избавит Украину от одного из основных источников неэффективности (уверен, что даже самое совершенное государство не смогло бы управлять таким большим и разношерстным хозяйством). Государственные компании — один из главных источников коррупции, одолеть которую без приватизации не сможет никакое антикоррупционное бюро — ему просто не хватит глаз и рук. Без приватизации — какой бы распрекрасный закон о госслужбе мы ни приняли — мы все равно получим аппарат, который будет заниматься тем же, чем и раньше — коррупционными схемами, пусть и в несколько изменившейся системе координат.

Государство должно оставить себе только небольшое количество стратегических компаний, деятельность которых связана с обеспечением национальной безопасности. В этих компаниях необходимо ввести современное корпоративное управление — с независимыми советами директоров, с прозрачной отчетностью, с качественным отбором генеральных директоров и других топ-менеджеров. Руководители этих компаний должны зарабатывать столько же, сколько получают их коллеги в восточноевропейских компаниях аналогичного уровня. Смешно, когда оклад председателя правления крупнейшей компании страны, «Нафтогаза», — 26 000 гривен в месяц — а так было на протяжении 2014–2015 годов, пока Кабмин с подачи министра экономического развития Абромавичуса не решился, наконец, приступить к сближению уровня вознаграждений CEO госкомпаний с рыночным.

Радикальное сокращение государственного сектора в экономике — это один из фронтов борьбы с олигархией, которая подпитывается в том числе за счет сращивания с «хозяйственниками» на госслужбе и монопольной эксплуатации государственного имущества. Частный бизнес должен быть максимально отделен от государства.

Второй элемент реформы госсектора — децентрализация. Максимальное количество функций необходимо передать на уровень местных громад. Хороший пример — строительство и ремонт дорог. На центральном уровне нужно оставить только ответственность за дороги общенационального значения, остальное — передать на местный уровень. Пусть громады сами распределяют собранные с автомобилистов деньги и решают, что для них лучше — построить новую дорогу или потратить деньги на латание дыр в старой. Когда решения о ямочном ремонте, скажем, в Ровненской области принимаются в Киеве, то в лучшем случае они неэффективны, в худшем — коррупционны.

Тут, впрочем, многое зависит от того, согласится ли парламент поддержать поправки в Конституцию, нацеленные на децентрализацию.

Приватизация и децентрализация избавят госаппарат от лишних функций, позволят отрубить множество коррупционных щупалец. После этого Украине будет нужно существенно меньше госслужащих, чем сейчас (по данным Госстата, на начало 2016 года их насчитывалось 380 000).

Сегодня уже ясно, что на сокращение госсектора уйдет больше времени, чем мы думали осенью 2014 года. Между тем ситуация с зарплатами госслужащих катастрофична, и ее необходимо решать как можно быстрее — в течение двух-трех месяцев, не лет. Наверное, оптимальный путь — это принять поправки в действующий закон о госслужбе, которые упростят руководителям министерств и ведомств увольнение старых и прием новых сотрудников. При сокращении численности сотрудников фонд заработной платы должен остаться неизменным. Это не решит всех проблем, но по крайней мере позволит поднять зарплаты в два-три раза.

Чтобы на первых порах, в течение года-двух, оплачивать труд особо ценных сотрудников, считаю разумным создать специальный фонд на деньги доноров. Из общения с представителями Фонда Сороса знаю, что там готовы участвовать в финансировании такого начинания. Аналогичная программа, реализованная в 2004–2005-х в Грузии, полностью себя оправдала.

В том, что радикальная кадровая реформа без потери качества управления — это не какие-то фантазии, а вполне достижимая цель, хорошо видно на примере Национального банка Украины. С приходом Гонтаревой руководство НБУ было полностью обновлено за счет профессионалов, пришедших из коммерческого сектора. Один из двигателей этой реформы, 37-летний первый зампред НБУ Владислав Рашкован, ранее работавший членом правления УниКредит Банка, отмечал в одном из интервью, что новая команда решила отказаться от системы пожизненного найма: «Регулятор должен быть профессиональной системой, из которой человек, поработав 5–7 лет, сможет потом вернуться в коммерческий сектор»[37].

К сентябрю 2015 года численность служащих центробанка сократилась с 11 800 до 7700. До конца года НБУ планирует уволить еще 2400 сотрудников. Из двадцати с лишним территориальных управлений останется четыре.

Пример Нацбанка, который не жалуется на кадровый голод, показывает, как важно платить сотрудникам приличные зарплаты. Доход сотрудников начального уровня в НБУ — около 10 000 гривен в месяц (до уплаты налогов). Руководители отделов получают 20 000 гривен, управлений — 35 000, департаментов — в диапазоне от 40 000 до 80 000 гривен, заместители главы НБУ — 100 000 гривен в месяц. Новое руководство ликвидировало запутанную систему надбавок и доплат (количество составляющих в зарплате сотрудника НБУ доходило до 11), и теперь доход сотрудника складывается на 75 % из постоянной и на 25 % из переменной составляющих.

Полагаю, что в перспективе на такой уровень нужно выводить доходы и других государственных служащих. Зарплаты сотрудников Нацбанка соответствуют критерию, который осенью 2014 года предлагал грузинский реформатор Каха Бендукидзе: заместитель министра и народный депутат должны получать достаточную зарплату, чтобы иметь возможность взять ипотечный кредит и купить трехкомнатную квартиру в Киеве, — порядка 3000 долларов в месяц.

* * *

Второй Кабинет Министров под началом Арсения Яценюка оправдал не все ожидания. Например, министру здравоохранения не удалось сформировать свою команду и стать лидером реформ в своей отрасли.

Несмотря на это я считаю, что инфицирование системы новыми людьми — бизнесменами и иностранцами — должно продолжиться.

Чем больше новых людей (в том числе иностранцев) будет в системе государственной власти в Украине, тем лучше. Причем на самых разных позициях. Их задача — привнести во власть глобальный взгляд, абсолютно новый, нацеленный на результат подход к госслужбе.

Пока, к сожалению, ни одного настоящего иностранца у нас во власти нет. Те, кого так называют, — Яресько, Квиташвили, Абромавичус — стали гражданами Украины еще до голосования по их кандидатурам в Раде. То, что гражданка США, гражданин Литвы, граждане Грузии получили украинские паспорта, было важным сигналом и для международного сообщества, и для тех украинцев, которые из-за экономических трудностей задумались об эмиграции.

Считаю правильным разрешить иностранцам какое-то время работать на высоких постах — возможно, не министрами, а заместителями министров — даже не получая украинский паспорт. У таких специалистов должно быть время на то, чтобы осмотреться и принять окончательное решение о приобретении украинского гражданства.

Разговоры о том, что в Украине достаточно своих специалистов и незачем звать «варягов», неизбежны, особенно в такой конкурентной политической системе, как наша. К сожалению, мой опыт говорит о том, что эти утверждения имеют мало общего с действительностью. Осенью 2014 года мы привлекли лучших хедхантеров, работающих на нашем рынке, но по-настоящему качественных отечественных кандидатов в предложенных ими списках было мало. Из тех немногих, кто подходил нам по критериям профессионализма и порядочности, далеко не все горели желанием идти на госслужбу. Взяв после собеседования время на раздумья, некоторые из них отвечали отказом.

Начавшиеся весной 2015 года конкурсы по подбору руководителей крупнейших государственных предприятий еще раз подтвердили, что Украина испытывает жесточайший кадровый голод. Авторитетная конкурсная комиссия, наполовину сформированная из представителей наших западных партнеров, включая ЕБРР и Всемирный банк, потратила два месяца на поиск генерального директора «Укрзализныци», но так и не выявила победителя. Ни один из кандидатов не подошел.

И так на всех уровнях. Той же весной у нас было около 200 вакансий глав районных администраций. Казалось бы, ну должен же быть в каждом районе хоть один сильный и некоррумпированный менеджер. Возможно, такие и есть, но идти на государственную службу в нынешних условиях они не хотят.

Самый яркий пример стратегии «инфицирования» — назначение в конце мая 2015 года Михаила Саакашвили губернатором Одесской области. Идея Президента заключалась в том, чтобы показать, что может сделать с отдельно взятым регионом руководитель, настроенный на быстрые и настоящие изменения. Одновременно мы получили еще одну инициативную группу, продвигающую реформы, но уже не сверху вниз, а снизу вверх — идентифицируя проблемы «на земле» и выступая за изменение законов, мешающих жить людям и бизнесу.

Когда «заражаешь» больной организм здоровыми клетками, их победа не предрешена, но завязывающаяся схватка придает реформам совершенно новую динамику. Таких точек возмущения, как обновленная Одесская обладминистрация, в Украине должно стать как можно больше.

Еще одна такая точка — в Днепропетровской области. Губернатор Валентин Резниченко работает куда менее эффектно, чем грузинский десант в Одессе, но вполне эффективно. На одном из совещаний с участием Президента Резниченко, который с 1996 года вплоть до продажи UMH был одним из ключевых членов моей управленческой команды, упрекнул Саакашвили в том, что тот, мол, слишком любит «срезать углы», не принимая во внимание действующее в Украине законодательство. Позицию, и даже определенную ревность Резниченко можно понять: не поднимая особого шума, днепропетровцы мощно продвинулись вперед и в сфере прозрачных государственных закупок и в создании сервисов электронного правительства.

В конкуренции между разными реформаторскими командами не вижу ничего предосудительного. Похожее соревнование — кто проведет более быстрые, глубокие и радикальные преобразования в своей сфере — велось в 2004–2010 годах и между грузинскими реформаторами. Результаты, на мой взгляд, говорят сами за себя.

Глава 7

Сумерки олигархов

Олигархическая система обречена — и в политике, и в экономике. Это мне было ясно с самого начала. Победители «оранжевой революции» 2004 года не смогли установить справедливые правила игры, устранить привилегии отдельных игроков. Украина осталась закрытой страной — как для иностранного капитала, так и для собственных граждан. К числу привилегированных игроков относятся, кстати, не только те, кого называют олигархами, не только первая десятка богатейших украинцев из списка Forbes. На «закрытость» играют целые сегменты политического класса, руководители госпредприятий, бизнесмены средней руки, живущие за счет коррупционных схем и государственных преференций.

Провал Ющенко сделал возможным реванш олигархической коалиции во главе с Виктором Януковичем, однако и она оказалась неспособна управлять страной.

Сохранение олигархического господства означало бы повторение ошибок 2005–2009 годов — и последствия этого были бы просто фатальными.

Я исходил из того, что строить какую-то «антиолигархическую» стратегию бессмысленно. Нужно просто проводить рыночные реформы — выравнивать правила игры, устранять льготы и привилегии, которыми пользуются «избранные». Что видишь, то и делай — первое, второе, третье, четвертое.

Характерная картинка.

В администрацию приходит украинский миллиардер.

— Нагрузите нас какими-то задачами. Где помочь? Что сделать?

Наш ответ сводился к следующему:

— Нам помогать не надо. Помогай стране.

Этот пункт нуждается в расшифровке. Что значит «помогай стране»? Это значит — честно плати налоги, инвестируй, откажись от привилегий, которые душат конкуренцию и искажают стимулы для продуктивной экономической деятельности.

В августе 2014 года мне на глаза попалась видеореплика одного из российских «ястребов» — Сергея Доренко. В нем я увидел квинтэссенцию российского подхода: в Украине господствуют жадные олигархи, стоит немного подождать — и все передерутся со всеми.

Война всех против всех — не лучший сценарий, особенно если твою страну атакуют извне. Человек мирный, я предпочитаю действовать с помощью убеждения. Олигархическая система для меня неприемлема. Но неприятие системы не означает, что наиболее ярких ее представителей нужно любыми способами устранить из экономической жизни.

Деолигархизация как государственная политика начала проводиться осенью 2014-го. Она направлена не на борьбу с крупным капиталом, а на построение нового экономического порядка — прозрачного, рыночного, без привилегированного доступа кого бы то ни было к государственным ресурсам. Государство больше не должно служить главным источником обогащения, не важно как это происходит — через эксплуатацию госимущества, выстраивание монопольных конструкций, позволяющих извлекать сверхприбыли, или использование политических связей. Когда с этим будет покончено, в Украине не останется олигархов, а будут просто богатые и очень богатые люди, которые инвестируют в бизнес и честно платят налоги. Государство со своей стороны обеспечит им справедливые правила игры дома и поддержку на внешних рынках.

* * *

Те, кого в Украине называют олигархами, — продукт переломной эпохи. Они сыграли важную — и далеко не всегда негативную — роль в новейшей истории нашей страны.

Украина начала 1990-х — это осколок империи. Экономическая трансформация проходила в стране без сильных государственных структур, без права, без законов. Вся собственность принадлежала государству, при этом было ясно, что она должна перейти в частные руки, но на каких условиях и по какой цене, никто толком сказать не мог. В этот-то момент на историческую сцену и выходят бизнесмены-хищники. Собственность — все эти металлургические, нефтеперерабатывающие, химические гиганты социалистической индустрии, — валяется под ногами. В итоге она достается небольшой группе наиболее удачливых, трудоспособных, агрессивных бизнесменов.

Автор лучшей книги по новейшей экономической истории Украины Андерс Ослунд выделяет три поколения украинских олигархов[38].

Формирование первого завершилось к 1994 году. В нее входили бизнесмены, близкие к первому президенту Украины Леониду Кравчуку, — угольный магнат Ефим Звягильский, нефтетрейдер Вадим Рабинович, газовый трейдер Игорь Бакай. После того, как Кравчук проиграл президентские выборы Леониду Кучме, только Бакай сумел удержаться в фаворе. С Кучмой пришло второе поколение «хищников». Самым мощным олигархическим кланом середины девяностых стала группа Павла Лазаренко, наиболее заметной частью которой была корпорация «Единые энергетические системы Украины» под началом Юлии Тимошенко. ЕЭСУ на какое-то время монополизировала торговлю российским газом, что позволило ей взять под неформальный контроль многие металлургические предприятия. Другую сильную группу образовали владелец легендарного футбольного клуба «Динамо» (Киев) Григорий Суркис и будущий глава президентской администрации Виктор Медведчук. Серьезную экономическую власть приобрел советник Кучмы Александр Волков. Он зарабатывал деньги на торговле нефтью и нефтепродуктами. Тем временем, вдали от столицы, набирали силу «донецкие», которые позднее стали ассоциироваться с именами Рината Ахметова и Виктора Януковича, а в 1990-е были представлены такими фигурами, как Евгений Щербань и Ахать Брагин[39].

Лазаренко, занимавший в 1996–1997 годах пост премьер-министра, был не просто крупнейшим олигархом — он был главным олигархом, стремившимся контролировать всю экономику страны. Лазаренко почти реализовал модель, которую потом попытался воплотить Янукович.

«Отцом» третьего поколения олигархов был президент Кучма. Для него «свои бизнесмены» были одним из рычагов, с помощью которых государство могло управлять экономикой. «Своего» капиталиста можно пригласить на Банковую, поставить перед ним стакан с чаем или налить ему рюмку и сказать задушевно: «Ты, слушай, войди в наше положение. Давай вместе поднимать сельскохозяйственное машиностроение…» — пишет Кучма в своих мемуарах «После Майдана»[40]. — Или: «Понимаешь друг, нужны деньги на обновление Батурина. На строительство детской больницы… Реши как-нибудь этот вопрос, потому что это нужно Украине!» И он, свой капиталист, никуда не денется, будет работать не только на себя, но и на Украину! А с индусом такого разговора быть не может».

Выстраивая новую экономическую систему, Кучма действовал в полном согласии с одной из ключевых установок украинского истеблишмента — ни в коем случае не «продавать страну иностранцам». Это была не просто игра на публику — в глубине души украинская элита действительно была настроена на недопуск в страну «чужих». Эта стратегия активно проводилась в жизнь. Так, в 1995–1998 годах силовики и часть госаппарата сделали все возможное, чтобы не пустить в Украину криминальные группировки из России. Техас должны грабить техасцы.

Истоки нынешней коррупции, без которой олигархи не могли бы так долго чувствовать себя хозяевами положения, тоже уходят корнями в 1990-е. Негласный общественный договор между властной верхушкой и бюрократией, включая судей и прокуроров, гласил: мы грабим по-крупному, а вы у себя делайте, что хотите, мы вас трогать не будем. Только и нас не трогайте. Не дай бог вы начнете расследовать дело по какой-нибудь приватизации. А все остальное — пожалуйста, кормитесь.

Нынешние олигархи не были творцами этой системы, они просто научились эффективно ею пользоваться. В конце концов, именно отсутствие сильных правовых институтов и выводило на свет божий одно поколение украинских олигархов за другим. «Даже сегодня в Украине отсутствует адекватное корпоративное право, слабо защищена собственность, — писал Ослунд в 2008 году. — Судебная система функционирует плохо, судебные решения исполняются еще хуже. Следствие этого — слабое корпоративное управление, неразвитые финансовые рынки… Поэтому бизнесмены, сконцентрировавшие в своих руках права владения предприятиями, действуют более успешно, чем те, кому приходится иметь дело со многими миноритарными акционерами»[41].

Золотым веком олигархов стало правление Виктора Ющенко. При Кучме существовали автономные от них государственные вертикали — налоговая служба, железная дорога, милиция. При Ющенко, обладавшем куда меньшими полномочиями, чем его предшественник, противостоять олигархам с государственнических позиций было, по существу, некому. Олигархи прибрали к рукам значительную часть политической системы страны.

2005–2008 годы — период экономического бума. Капитализация практически всех активов стремительно росла, что лишь увеличивало финансовую и политическую мощь олигархических групп.

Переломный момент наступил осенью 2008 года. Глобальный финансовый кризис нанес по украинской экономике и по капитанам индустрии мощный удар. Его последствия олигархические империи испытывают до сих пор. Они устояли — как боксер, отправленный в глубокий нокдаун, — и в 2010–2012 годы даже вступили в пору своего позднего расцвета. Но это был расцвет перед окончательным увяданием.

Олигарх по натуре своей хищник. Когда собственность валялась под ногами, наиболее изворотливые, наиболее сильные разобрали себе самые большие куски мяса — советские промышленные гиганты. Во многих случаях им удалось удержать эти предприятия на плаву, наладить экспорт, снизить издержки. Но в глобальной конкурентной борьбе действуют совсем другие правила, чем в переходной экономике. Тяжелая промышленность, послужившая источником капитала для олигархов, становится все менее и менее привлекательной: за последние пару десятилетий Китай построил столько металлургических заводов, что возник резонный вопрос: а останется ли вообще украинским сталеварам место на глобальном рынке?

Изменение мировой конъюнктуры поставило под сомнение способность олигархов эффективно управлять своими компаниями, работая на долгосрочную перспективу. Желудки большинства наших хищников оказались не в состоянии переварить свою добычу. Их трудно в этом винить. Если вы получили свой первый большой актив, который приносит баснословную отдачу, за смехотворную цену, то вы скорей всего будете и дальше стараться действовать в том же духе.

* * *

Слышал версию, будто Президент нанял меня на работу главным коммуникатором с олигархами. Это, конечно, не так. Круг моих обязанностей куда шире. Но работа с крупнейшими бизнесменами страны входила в него изначально. В первые месяцы президентства Петра Порошенко речь шла главным образом о ситуации в восточных областях страны.

52-летний совладелец группы «Приват» Игорь Коломойский сыграл большую роль в противодействии российской агрессии на Востоке. 2 марта 2014 года исполняющий обязанности президента Украины Александр Турчинов назначил его губернатором Днепропетровской области. Днепропетровск стал опорным центром сопротивления сепаратизму. Новый губернатор быстро и жестко пресек деятельность всех антиукраинских групп и начал создавать отряды для защиты региона. После начала антитеррористической операции в Днепре (так называют город его жители) развернулся логистический центр всей восточной группировки украинской армии.

Разногласия с днепропетровской командой начали выходить на поверхность, когда в повестку дня центральной власти вошла деолигархизация.

Вспоминаю разговор с Коломойским, который был категорически против принятия закона, который ограничил бы его влияние в крупнейшей нефтяной компании страны — «Укрнафте» (выручка в 2014 году — 27,9 млрд гривен, примерно $2,5 млрд). Контрольным пакетом акций «Укрнафты» владеет государство в лице «Нафтогаза». Но фактический контроль над компанией до недавнего времени сохранял Коломойский с партнерами, владеющие примерно 43 % ее акций.

Не бывает бедных нефтяников, но «Укрнафта» — это типичный пример бедной нефтяной компании. Государство годами не могло получить дивиденды. Впоследствии выяснилось, что генеральный директор компании, работавший в ней до лета 2015 года бельгиец Петер Ванхеке, получал дополнительные выплаты[42].

Восстановление государственного контроля над компанией было одним из лейтмотивов коалиционного соглашения, заключенного победителями парламентских выборов в декабре 2014 года.

Позиция правительства в диалоге с Коломойским выглядела следующим образом. Есть два партнера — государство и частный бизнесмен, владеющий более 40 % акций государственной компании. Государство, владеющее контрольным пакетом, должно иметь возможность: а) созвать собрание акционеров, б) сменить менеджмент.

Опасения Коломойского было нетрудно понять. Доля в «Укрнафте» не единственный актив группы «Приват» в нефтегазовом бизнесе. Группа владеет единственным работающим в Украине крупным нефтеперерабатывающим заводом. Что если государство (что бы мы в данном случае ни понимали под этим термином), приведет в «Укрнафту» неадекватных менеджеров, которые перекроют группе «Приват» кислород и сами начнут грабить компанию?

Правительство предлагало Коломойскому исходить из того, что государство и его группа — два нормальных, законопослушных европейских партнера. К тому же тот факт, что государство, владеющее контрольным пакетом, не может созвать общее собрание акционеров, плохо влияет на общий инвестиционный климат в Украине. Получается, что такого же права лишены владельцы 50 % + 1 всех остальных предприятий.

19 марта 2015 года правительство отстранило менеджера, которого связывали с Коломойским, от руководства компании «Укртранснафта» — монопольного оператора системы магистральных нефтепроводов, на 100 % принадлежащего государственному «Нафтогазу». Часов в десять вечера Коломойский позвонил мне со словами:

— Со мной 150 человек, едем в «Укртранснафту» вызволять руководителя, там какой-то беспредел творится.

Я уже был в курсе того, что в компании происходят бурные события. Один из народных депутатов рассказал мне, что видел у здания «Укртранснефти» полсотни крепких парней с чехлами для теннисных ракеток, в которых носят автоматы.

В интонации Коломойского был какой-то кураж. Вскоре после нашего разговора он публично оскорбил журналиста радио «Свободы».

Когда в ту ночь Коломойский появился в администрации, он был все так же возбужден, но ни в его словах, ни в его поведении я не увидел однозначной уверенности в правоте собственных действий. То ли у него скребло на душе из-за оскорбления журналиста, то ли он понимал, что ситуация в целом вышла за рамки приличий. Похоже, в тот момент он просто не осознавал, что время революционного насилия закончилось. Это был сигнал о том, что государство возвращает себе монополию на насилие.

В ходе нескольких встреч Коломойскому было прямо сказано, что оставаться губернатором он больше не может. Если он снова становится бизнесменом, государство будет поддерживать его в этом качестве как внутри страны, так и за ее пределами — как и любого другого украинского бизнесмена. Никто не собирается отнимать у него законно нажитую собственность. Но если он и его команда решит бороться за власть насильственным путем, то вся ответственность за последствия будет полностью на них.

Считаю, что дипломатический метод показал тогда свою эффективность. Мы разрядили обстановку на несколько месяцев. Новый закон об акционерных обществах позволил сменить руководство «Укрнафты». Летом наблюдательный совет компании нашел нового гендиректора, опытного британца Марка Роллинза. Осенью «Укрнафта» начала погашать долги перед государством.

В конце лета до меня стали доходить сигналы, что днепропетровская команда готовится пойти ва-банк. Мол, Коломойский договорился с «младшими» фракциями правящей коалиции, Ринатом Ахметовым, с кем-то в правительстве и нацелился на смену власти. Люди, которых связывали с Коломойским, создали ультрапатриотическую партию «Укроп» и начали раскачивать ситуацию с помощью массовых акций.

Оценивая вероятность такого развития событий, я спрашивал себя: понимают ли те, кто играет в эту игру, что даже если им удастся смести власть, они поставят под сомнение и само существование страны. Хаос — благоприятная среда для динамичных и агрессивных групп, но в ситуации безвластия и анархии невозможно заранее предсказать, кто окажется охотником, а кто — жертвой.

Во время весеннего обострения отношений я неоднократно говорил Коломойскому, что он должен определиться, кто он — власть или бизнес. У многих тогда складывалось впечатление, что Коломойский решил, что он является самостоятельным, не зависящим ни от кого центром власти в стране.

В чем причина такой трансформации Коломойского, который никогда прежде не интересовался политикой? Ни он, ни другие люди из группы «Приват» никогда раньше не были у власти. Допускаю, что та степень адреналина, которую они получили, руководя прифронтовой территорией, не шла ни в какое сравнение с тем, что им давал бизнес. В бизнесе, как мне кажется, Коломойскому стало скучновато.

Украина прошла осень 2015 года без особых эксцессов. Надеюсь, Коломойский понял, что Украиной нельзя управлять из Женевы по телефону. Означает ли это, что он смирился с тем, что время олигархов прошло? Поживем — увидим.

* * *

До начала мятежа на Донбассе 49-летний Ринат Ахметов считался наиболее авторитетным человеком в регионе. Самый богатый человек Украины (в 2015 году Forbes оценил его состояние в $6,7 млрд), Ахметов много инвестировал в поддержание своей репутации среди земляков. Самый яркий символ этой его деятельности — построенный в Донецке суперсовременный стадион «Донбасс-Арена». В отличие от Донецкого аэропорта, от которого остались лишь руины, «Арена» в ходе боевых действий почти не пострадала. Тем не менее остановить войну силой своего авторитета Ахметов не смог.

Основа богатства Ахметова — горно-металлургический холдинг «Метинвест» и энергетический — ДТЭК. Это крупнейшие негосударственные компании Украины с совокупной выручкой $10,6 млрд в 2014 году.

В 2011–2013 годах ДТЭК был фантастически прибыльным: благосклонность регулятора позволяла компании зарабатывать на высоких тарифах на электроэнергию, а диспетчера энергорынка — на высокой загрузке электростанций. Классический случай state capture, многократно описанный в экономической литературе. Ключевую роль здесь играли политические связи Ахметова — одного из основных спонсоров Партии регионов.

В числе прочего мы обсуждали с Ахметовым реформы в энергетике. ДТЭК — это монополия или нет? Ответ на этот вопрос требовался не для того, чтобы обвинить компанию в монополизме, а чтобы определить новые правила игры, которые уравняют всех участников рынка. Если ДТЭК монополист, то по отношению к нему должны быть применены европейские нормы регулирования. Если нет — то и проблемы нет.

Несмотря на снижение доли ДТЭК в производстве электроэнергии (с 30,1 % в 2013 году до 24,8 % в первой половине 2015 года) в декабре 2015-го Антимонопольный комитет признал, что в деятельности ДТЭК имеются признаки доминирующего положения на рынке[43].

Задача государства — выстроить справедливое ценообразование на рынке электроэнергии. Принцип простой. Мы ищем аналогичные компании в странах с хорошим регулированием и переносим эту модель на нашу почву. Останется ли ДТЭК столь же прибыльной, как и во времена Януковича? Если правила игры справедливы — да ради бога, никто на честные доходы не покушается. Но ты не можешь получать диспропорциональную прибыль за счет других игроков — будь то атомные электростанции или другие производители электроэнергии.

Без state capture олигархические бизнес-модели работают плохо, если вообще работают. Но в украинской экономике есть и более одиозные схемы. Одним из крупнейших источников коррупционной ренты в Украине всегда была торговля газом. Из-за многократной разницы в тарифах на газ для компаний и населения искушение заработать на арбитраже между высокими и низкими ценами на один и тот же товар оказывалось непреодолимым. Этот бизнес у многих ассоциировался с именем Дмитрия Фирташа — еще одного спонсора Партии регионов, но сводить его к одной личности было бы не правильно. В конце концов еще в 1990-е годы кто-то из политологов произнес замечательную фразу: «Все крупные состояния в Украине заработаны на торговле газом».

По сравнению с тем, как происходит торговля газом на региональном уровне, бизнес-модель ДТЭК выглядит верхом корректности.

Основные игроки на розничном рынке газа — так называемые облгазы. Вот одна из распространенных до недавнего времени грабительских схем. Облгаз отчитывается о том, что поставил населению, скажем, миллиард кубометров топлива. На самом деле, поставлено вдвое меньше, но выяснить это невозможно — у населения практически нет счетчиков, которые фиксировали бы объем потребленного газа. Разницу можно продавать (или поставлять бесплатно — если речь идет о заводах, принадлежащих продавцу) по цене в разы более высокой, чем простым гражданам. Норма прибыли (вернее, воровства, ведь тарифы на газ для граждан дотируются государством) — сотни процентов.

Унификация тарифов на газ весной 2015 года нанесла сокрушительный удар по этой схеме. Там, где работает рынок, олигархам просто неоткуда взяться.

* * *

Нас критикуют за то, что мы слишком уж «возимся» с олигархами. Надо было, мол, просто собрать их за одним столом и объявить: с сегодняшнего дня начинается новая жизнь, старое не вспоминаем, а вот за новые художества — спросим, и жестко.

Если бы все было так просто!

У каждого крупного бизнесмена, располагающего властным ресурсом, свои интересы, свои болевые точки. Когда мы говорим об общих правилах, ни у кого возражений нет. Да, давайте жить по 10 заповедям, какие вопросы. А когда начинаешь доходить до сути… Например, для Пинчука, в отличие от Ахметова, вопрос о том, как будут устанавливаться тарифы на тепловую энергию, — не принципиальный. Коломойского больше всего интересует вопрос о контроле над «Укрнафтой», к которому совершенно равнодушен Фирташ. Того больше волнует, смогут ли его компании, продающие газ населению, и дальше бесплатно пользоваться государственными газораспределительными сетями.

Идея круглого стола, за которым государство договаривается с олигархами «жить по-другому», красивая, но нереалистичная. Для каждого из них «по-другому» имеет совершенно разное содержание.

Хорошо, возразят мне. Но есть же и то, что олигархов объединяет. Например, — они владеют крупнейшими телевизионными каналами, которые при случае выполняют в их руках роль информационной дубины: «1+1» у Коломойского, «Украина» — у Ахметова, «Интер» — у Левочкина и Фирташа, несколько телеканалов имеются у Виктора Пинчука.

Почему бы не начать жить по-новому хотя бы в этой отрасли? Владельцы телеканалов могли бы договориться о моратории на использование принадлежащего им информационного оружия массового поражения. А инициировать такое джентльменское соглашение мог бы Президент, публично отказавшийся продавать 5-й канал.

Тем, кто придерживается такого мнения, я бы советовал посмотреть на вещи трезво. Кто и с кем должен договариваться? Президент с олигархами? Но это и юридически некорректно — Президент не имеет права влиять на компании, которые ему принадлежали, они переданы в траст — и политически бесперспективно: представьте себе волну, которую поднимут не только наши оппоненты, но и союзники.

Второй момент. А что считать нарушением такого соглашения, где проходит грань? Какая за него ответственность? Кто налагает санкции? Ответы на эти вопросы далеко не очевидны. Сужу об этом не понаслышке. Когда мы издавали Forbes, мне то и дело звонили герои публикаций, жаловались на заметки, утверждали, что журналисты занимаются «заказухой». Я-то понимал, что дело не в продажности журналистов, просто все любят читать про других, а независимый взгляд на себя любимого часто задевает, иногда приводит в бешенство.

Деолигархизация в медиа совершится без всяких джентльменских соглашений. Время сверхдоходов в Украине заканчивается. Как только поток ренты иссякнет, потеряют всякий смысл и «инвестиции» в телеканалы, и содержание целых депутатских групп в парламенте. Когда олигархи начнут сокращать дотации на телеканалы, те станут терять рейтинги, и это тоже снизит степень их влияния.

Для полного демонтажа олигархической системы необходимо довести до конца несколько процессов.

Во-первых, изменить правила игры в экономике и обеспечить соблюдение этих правил, реформировав судебную и правоохранительную системы. Прежде всего — убрать скрытые субсидии, предоставляемые олигархам путем занижения (как в случае с железной дорогой) или завышения тарифов (как в случае с энергетикой). Масштабная приватизация приведет в страну новых инвесторов и снизит «переговорную силу» олигархов. Во-вторых, уменьшить роль денег в политической системе. Здесь важную роль сыграет закон о государственном финансировании партий. В-третьих, превратить медиа в самостоятельный бизнес. Сколько времени это займет? Думаю, через год-два года эти процессы станут необратимыми.

Самые грубые искажения мы устраняли на протяжении всего 2015 года. Речь шла главным образом о нормах законодательства, закреплявших олигархический характер экономической системы. Следующий шаг — приватизация, которая отодвинет олигархов от управления государственной собственностью. Зачастую они владеют неконтрольными пакетами доходных предприятий и всеми силами сопротивляются продаже государственной доли. Зачем тратить дополнительные деньги, если ты и так контролируешь менеджмент и извлекаешь ренту из управления госпакетом в собственных интересах? Прозрачные аукционы и продажа этих предприятий и пакетов тем, кто предложит лучшую цену, — вот оптимальная стратегия для решения этой проблемы.

Мы видим, с каким скрипом устанавливаются новые правила игры. Смирятся ли олигархи с тем, что с какого-то момента правила будут одни для всех? Поскольку у каждого из них — свой, сугубо специфический способ симбиоза с государством, отказ от привилегий для каждого олигарха — односторонний. И здесь перед оставшимися в Украине олигархами возникнет дилемма: разоружиться, рискуя тем, что ослабление будет воспринято как сигнал для атаки — со стороны госаппарата или конкурентов, — либо сражаться за свои привилегии до последнего.

Надеюсь, олигархи сделают правильный выбор. Правильный и для себя, и для Украины.

Глава 8

Украинская экономика: что пошло не так

Как перезапустить экономику? Сегодня это главный вопрос в повестке дня. И дело не только в самом тяжелом экономическом кризисе за последние два десятилетия.

Если не сократить отставание по уровню жизни от наших соседей, то в лучшем случае мы обрекаем поколение 20–30-летних на прозябание в стране, которой заправляют популисты. В худшем — ставим под угрозу само существование Украины, которую осаждает агрессивный сосед, куда более мощный и экономически, и в военном плане.

Уровень экономического развития становится ключевым вопросом национальной безопасности.

Работа над этой книгой совпала с острой дискуссией вокруг налоговой реформы. Я считаю эту реформу одной из ключевых. Без снижения налогового бремени, без упрощения правил уплаты налогов власть не сможет обеспечить условия для быстрого и устойчивого роста. Перед государством стоит задача прекратить войну с бизнесом, нормализовать деловую практику, сделать Украину одной из самых привлекательных в мире стран для прямых иностранных инвестиций.

В начале 2015 года Украина подписала новое соглашение с Международным валютным фондом. За последние 23 года это уже девятая программа, что само по себе свидетельствует о подверженности нашей экономики регулярным кризисам. В отличие от трех предыдущих программ эта не была заморожена после выделения Фондом первого транша кредита. Правительство и парламент тщательнее, чем прежде, выполняют условия соглашения, суть которого можно выразить формулой «деньги в обмен на реформы». Тем не менее, плохую кредитную историю за год-два не поправишь. И это еще один аргумент в пользу радикализации реформ.

От моих оппонентов, вхожих в коридоры власти, приходилось не раз и не два слышать, что радикальные реформы «не ко времени».

— Вспомните, какой тяжелый кризис был в начале 1990-х — и ничего, выжили без всяких радикальных реформ, — говорят они. — Выкарабкаемся и на этот раз.

Такая точка зрения, к сожалению, широко распространена. Мои оппоненты не учитывают двух моментов.

Во-первых, затягивание болезненных реформ в 1990-е привело к огромным социальным и политическим потерям. Если бы украинские правительства проводили более решительную и последовательную экономическую политику, падение уровня жизни было бы не таким глубоким, многих человеческих драм и трагедий удалось бы избежать. Опыт 1990-х если и применим — то исключительно как негативный опыт, «как делать не нужно». Одним из побочных результатов украинского градуализма стало доминирование в украинской экономике олигархов, а в политике — популистов и клановых партий.

Во-вторых, нынешний кризис — это не просто трансформационный спад при переходе от одной модели развития к другой. Украина стала жертвой внешней агрессии. От того, как быстро она сможет мобилизовать источники экономического роста, зависит исход войны.

У политических сил, пришедших к власти после победы Майдана, остается последнее окно возможностей — зима-весна 2016 года. Без ускорения реформ Украина застрянет в зоне риска. Осенью 2014 года эксперты предупреждали: если Украина не приведет в порядок государственный бюджет, стране угрожает острый финансовый кризис. В феврале 2015-го этот прогноз подтвердился: в разгар паники курс национальной валюты упал в два раза. Если бы не поддержка МВФ, обвал гривны мог оказаться неконтролируемым. Это привело бы к краху банковской системы и параличу государственных финансов.

Очень не хотелось бы, чтобы двигателем реформ в Украине продолжали оставаться кризисы. Этот путь чреват коллапсом политической системы и дискредитацией наследия Майдана.

* * *

2015 год Украина закончила[44] в незавидном положении беднейшей, после Молдовы, страны Европы. Согласно рейтингу экономической свободы, составляемому американским аналитическим центром Heritage Foundation, Украина одновременно и самая экономически несвободная среди всех европейских стран.

Один из авторов этой книги однажды мрачно пошутил, что Украина — это страна с постоянно растущим потенциалом. К сожалению, в 2014–2015 годах ее потенциал — если определять его как отставание от соседних стран — снова значительно вырос.

Украина оказалась в порочном круге незавершенных реформ. Чтобы разорвать этот круг, необходимо точно диагностировать болезнь, превратившую Украину в одного из аутсайдеров мирового экономического роста.

Новейшую экономическую историю Украины можно разделить на три этапа. Первый — это 1992–2003 годы, период глубокого трансформационного спада и восстановительного роста. Второй — 2004–2013 годы, или «потерянное десятилетие», время деградации базовых институтов государства. Институты Третьей республики приходили в упадок на фоне сырьевого бума «нулевых» и отскока после острого, но не затяжного кризиса 2008 года (в 2009-м Украина оказалась одним из лидеров падения в мире, ее ВВП сократился на 15,1 %). Душевой ВВП, исчисляемый по паритету покупательной способности, вырос за это десятилетие на 68 %.

Кризис 2014–2015 годов отбросил доходы граждан в 2005–2006 год и продемонстрировал, что рост предыдущего десятилетия основывался на ненадежном фундаменте. Задача-минимум нового этапа — не позже 2017 года вывести страну на траекторию динамичного, ускоряющегося и устойчивого экономического роста. Этот рост не может быть просто восстановительным, за счет загрузки уже существующих мощностей, простаивающих сегодня из-за падения спроса. В основе новой модели роста должен лежать массированный приток прямых иностранных инвестиций.

Взглянем на моментальный снимок пути, пройденного Украиной за 21 год независимости, или за два первых этапа ее новейшей экономической истории. В базе данных МВФ World Economic Outlook насчитывается 166 стран, по которым имеются данные с 1992 по 2013 год. Если отранжировать их по темпам экономического роста (с учетом паритета покупательной способности), Украина займет в этом списке последнее, 166-е место. За два десятилетия ВВП нашей страны вырос на 23 %. Это феноменально низкие темпы даже для развитых стран Европы: экономика Германии за этот же период стала больше на 96 %, Франции — на 110 %. Чемпион Восточной Европы по темпам роста, Польша, увеличила свой ВВП на 264 %.

Как выглядят половинчатые реформы

Уверен, в другой европейской стране этот прискорбный факт стал бы центральным сюжетом политической жизни. Между тем в Украине он находится на периферии внимания. Почему так происходит? Мне кажется, у этого есть несколько объяснений.

При всей экстремальной медлительности украинского экономического роста, ситуация в позднем Советском Союзе была еще хуже. За 20 лет — с 1973-го по 1992 год — ВВП в Украине вырос всего лишь на 20 %[45]. Благосостояние граждан росло в тот период еще медленнее, чем анемичная советская экономика: душевой ВВП увеличился в Украине за последнее советское 20-летие лишь на 12 %. Благосостояние человечества в тот период росло в два с лишним раза быстрее (+27 %), а, например, в соседней Турции — в четыре раза быстрее (+54 %).

За 21 год независимого существования Украина вышла на темпы роста душевого благосостояния, характерные для Турции 1973–1992 годов. Рост душевого ВВП на 48 % за 1993–2013 годы проходил, с одной стороны, на фоне значительного сокращения численности постоянного населения, вызванного в первую очередь трудовой миграцией, во вторую — его естественной убылью (с 1992-го по 2013 год население Украины уменьшилось на шесть с лишним миллионов человек, или на 12 %). С другой — есть основания полагать, что с учетом качественных факторов (расширение свободы выбора, отсутствие очередей, потребительское изобилие) благосостояние выросло сильнее, чем показывает официальная статистика. Вот лишь несколько деталей, иллюстрирующих этот тезис. Потребление овощей на душу населения увеличилось с 1991-го по 2011 год на 58 %, фруктов — на 47 %. Жилплощадь на человека увеличилась на 31 % — по этому параметру отставание от других стран с переходной экономикой или отсутствует или не такое разительное, как в случае с динамикой ВВП. Уровень выброса в воздух загрязняющих веществ сократился на 51 % — сильнее, чем в России (38 %), но меньше, чем в Латвии (71 %)[46].

Третья украинская республика не была «экономическим тигром», но распад империи позволил украинцам выйти из логики неэффективной милитаризованной экономики, с ее принципом «пушки вместо масла». Относительное отставание от других стран (доля Украины в мировом ВВП сократилась с 1993-го по 2013 год в два с половиной раза — с 1 % до 0,4 %) компенсировалось ростом уровня жизни в абсолютном выражении.

Как известно, система национальных счетов, одним из ключевых индикаторов которой является валовой внутренний продукт, малопригодна для оценивания уровня жизни и объема производства в командных экономиках. В отсутствие свободных цен эти экономики подошли к своему краху с глубочайшими структурными перекосами. При социализме деятельность предприятий в значительной мере посвящена не созданию, а уничтожению стоимости. К такой деятельности относились и бесчисленные «долгострои», и расточительные практики в перерабатывающей промышленности (сырье, из которого изготавливались готовые изделия, на мировом рынке часто стоило дороже, чем сами эти изделия, оцененные по мировым ценам), и — в первую очередь — расходы на содержание крупнейших на планете вооруженных сил и производство вооружений.

Украина, наряду с Беларусью и Россией, была одной из трех главных производственных площадок советского военно-промышленного комплекса. По некоторым оценкам, в конце 80-х годов СССР тратил на оборонные нужды около 25 % своего ВВП[47]. Развал советской империи и необходимость стабилизировать государственные финансы привели во всех трех славянских республиках к снижению оборонных расходов до 1–3 % ВВП. Наследники СССР больше не собирались воевать со всем миром и не нуждались в поддержании немыслимого бремени оборонных расходов. В статистике украинского ВВП отразился абсолютно разумный отказ от сжигания драгоценных ресурсов — материальных и человеческих — в топке гонки вооружений. Для критиков либеральных реформ это дало повод говорить, что рыночная экономика на постсоветском пространстве не сработала, хотя на самом деле они комментировали не реальные цифры, а то, что принято называть статистическим артефактом[48].

Словом, в первые два десятилетия своей независимости Украина развивалась не так динамично, как подавляющее большинство стран мира, но динамичнее, чем в последние десятилетия существования СССР. Третья республика — при всех ее недостатках и противоречиях — была, пожалуй, самым успешным периодом украинской истории со времен Первой мировой войны.

Украина столкнулась с экзистенциальной угрозой не из-за низких темпов роста самих по себе. Вполне допускаю, что после двух-трех мирных политических циклов в стране появились бы новые силы, способные приступить к освобождению предпринимательской инициативы, раскрепощению творческих сил общества — словом, к модернизации Украины по всем фронтам.

Главной проблемой Третьей республики стало то, что экономика нашего основного потенциального противника развивалась куда динамичнее. Если в 1992 году Россия превосходила Украину по душевому ВВП на 75 %, то в 2013-м — уже на 151 %. Чем чревато относительное усиление России, украинцы поняли лишь тогда, когда стало слишком поздно. Те украинские политики, которые предупреждали об агрессивных планах Кремля, так и не предложили убедительного решения нашей главной проблемы — проблемы относительного отставания из-за менее эффективной и последовательной экономической политики.

* * *

Если политическая борьба — это концентрированное выражение экономических интересов, то в случае с Третьей республикой верно и обратное утверждение: экономика — это продолжение политики другими средствами. Миссия нынешнего поколения реформаторов — развести экономику и политику по разным углам ринга, деполитизировать принятие решений в сфере правосудия, регулирования и бизнеса.

Украинская независимость стала результатом политического соглашения двух идеологических противников — национал-коммунистов и национал-демократов. Ни те, ни другие не были готовы к самому главному вызову независимости, совпавшему с развалом планового хозяйства, — построению рыночной экономики, в которой власть отделена от собственности.

В Польше была команда Лешека Бальцеровича, в Чехии — харизматичный премьер Вацлав Клаус. Осенью 1991 года в России ответственность за экономические реформы взяла на себя команда Егора Гайдара.

Украина, на протяжении столетий служившая донором человеческого капитала для нескольких империй, не могла похвастаться наличием команды реформаторов.

Этот факт хорошо иллюстрируется следующей сценкой. Осенью 1992 года Леонид Кучма, готовившийся занять кресло премьер-министра с чрезвычайными полномочиями, сказал депутатам Верховной Рады:

— Вы скажите, какое общество нужно строить, а мы построим.

Кучма был готов действовать решительно, но ему и его людям не хватало знаний, которых директору оборонного завода в Советском Союзе было просто неоткуда взять: как работает рыночная экономика и как перевести на рыночные рельсы плановое хозяйство.

Справедливости ради нужно сказать, что по второму вопросу консенсуса на тот момент не было и в мире. Спор между сторонниками быстрых реформ (оппоненты называли такие реформы «шоковой терапией») и градуалистами продолжался на протяжении всех 1990-х.

Это сегодня мы знаем, что рыночная трансформация возможна. Знаем и то, что чем быстрее и решительнее действуют реформаторы, тем скорее возобновляется экономический рост, тем ниже социальные и политические издержки перехода.

Украина повторила траекторию других посткоммунистических стран.

Сначала — глубокий спад, связанный с устранением основных перекосов и интеграцией в мировое хозяйства. Оборонные предприятия остановились из-за отсутствия спроса, фирмы, производившие потребительскую продукцию — телевизоры, автомобили, мебель, — оказались неконкурентоспособны не только на внешнем, но и на открывшемся для импорта внутреннем рынке.

Вслед за спадом и проведением рыночных реформ — восстановительный рост, в Украине — достаточно бурный. На пике, в 2003-м и 2004 годах, наш ВВП увеличился на 9,3 % и 12,1 % соответственно.

Главным отличием Украины стало то, что спад в ней оказался более затяжным, чем в большинстве других посткоммунистических стран. В значительной мере это объясняется критической нехваткой человеческого капитала — отсутствием в стране команды реформаторов. Первая попытка макроэкономической стабилизации, без достижения которой невозможно выйти на траекторию роста, была предпринята только в 1994 году — на третий год независимости. За три года бездействия страна заплатила высокую цену. На пике гиперинфляции, в 1993 году, потребительские цены выросли на 10 156 %.

Результатом половинчатых реформ стал рост теневой экономики и появление целого класса предпринимателей, сосредоточившихся не на победе в рыночной конкуренции, а на борьбе за ренту.

В первой половине нулевых это казалось поправимым. Мировой экономический бум, подстегиваемый дешевым кредитом, поднял все лодки. Не осталась в стороне и украинская.

В 2004 году Украине предстояло пережить смену Президента. Правивший второй срок, Леонид Кучма сделал ставку на донецкого губернатора Виктора Януковича. Возглавив правительство, но не имея в руках всех рычагов власти, которые действующий Президент ревниво приберегал для себя, Янукович воспользовался проверенным во всем мире средством — раздуванием бюджетных расходов с целью купить любовь избирателей. Заложником этого курса стал и его главный политический оппонент, Виктор Ющенко, пришедший к власти в результате Оранжевой революции.

«План премьер-министра, ставшего кандидатом в президенты, состоял в том, чтобы граждане страны почувствовали стремительный рост материального благополучия вследствие его личных решений, — пишет историк Станислав Кульчицкий. — Разумеется, в бюджете 2005 года не нашлось ресурсов для поддержания заданной В. Януковичем планки доходов. Администрация В. Ющенко вместе с парламентской оппозицией вынуждена была поддержать эту планку и подвести реальную базу под выросший уровень заработных плат и пенсий»[49].

В 2004 году государственные расходы подскочили на 2,6 % ВВП. В 2005-м — еще на 2,5 % ВВП. И дело не только в нежелании нового президента Ющенко идти против течения. Новый премьер Юлия Тимошенко ради собственной популярности была готова пожертвовать макроэкономической стабильностью.

Ситуация 2004 года повторилась перед следующими президентскими выборами. В 2008 году, когда Тимошенко снова работала премьером, государственные расходы подскочили на 3,3 % ВВП, достигнув 45,4 % ВВП. Избирательный цикл 2004–2009 годов привел к тому, что в Украине было восстановлено «преждевременное социальное государство», от бремени которого освобождали свои страны реформаторы 1990-х.

Впрочем, избиратели и на этот раз не оценили щедрости премьера. Во втором туре президентских выборов, состоявшемся в феврале 2010 года, Тимошенко проиграла Януковичу, который на ее фоне воспринимался как умеренный политик.

Четвертый президент попытался совместить социалистический уровень перераспределения (в 2013 году госрасходы составили 48 % ВВП) с переделом собственности и, мягко говоря, неэффективным использованием государственного бюджета. Для поддержания высокого уровня госрасходов правительство Януковича нарастило внешние заимствования и растратило львиную долю золотовалютных резервов. В 2013 году неизбежность финансового кризиса не вызывала сомнений. Вопрос был лишь в том, когда произойдет взрыв — до или после президентских выборов, которые должны были состояться в начале 2015 года.

* * *

Джинна популизма легко выпустить из бутылки, затолкать его обратно — задача для политического гения. Популизм, вырвавшийся на украинскую политическую арену в конце правления Кучмы, не удается вышвырнуть на обочину даже сейчас — после того, как он подорвал экономику и обороноспособность страны.

Механизм популистской спирали хорошо описал грузинский реформатор Каха Бендукидзе в выступлении перед студентами Киево-Могилянской академии весной 2014 года: «Вы все время выбираете не лучших правителей, а тех, которые больше обещают. Свои обещания они выполняют так: они повышают налоги, потому что обещали же пенсии повысить, они повышают уровень бюрократии, потому что… они хотят как-то поддержать своих сторонников. Они повышают энергосубсидии, они проводят безумную социальную политику. Все это weapons of wealth destruction, оружие уничтожения богатства».

Через два года после победы Майдана можно открыто сказать, что политические силы, пришедшие к власти на революционной волне, не ожидали, что проблемы, с которыми им доведется столкнуться, окажутся настолько масштабными.

Неготовность политического класса к реформированию страны привела, на мой взгляд, к тому, что экономические власти упустили как минимум два окна возможностей. В марте 2014 года, на волне постреволюционной эйфории, и в ноябре 2014-го, после избрания нового состава парламента, можно и следовало запускать болезненные и всеохватывающие реформы. Я уважаю второй кабинет Арсения Яценюка за чрезвычайно болезненные меры, которые он предпринял, — от сокращения энергосубсидий до попыток наведения порядка в государственном секторе, но учитывая остроту ситуации, этих действий явно недостаточно для восстановления позитивных ожиданий. Об этом свидетельствуют опросы предпринимателей и рейтинги ведущих партий. В обществе накапливаются усталость и разочарование. Снова растут рейтинги популистов и ультраправых.

Промежуточный результат — падение ВВП на 6,8 % в 2014 году и, по предварительной оценке, на 11 % в 2015-м — не может устроить никого. Достижение макроэкономической стабильности благодаря программе МВФ, — это важный результат, но стабилизация должна быть основой экономического роста, а не пределом мечтаний. Хрупкая стабилизация — с сохранением чрезмерных госрасходов, валютного контроля, неспособной кредитовать банковской системы — скорее приведет к политическому кризису, а не к ускорению экономического роста.

Один из симптомов нарастания политических трудностей — повестку дня вновь пытаются оседлать популисты. Спад сопровождается повышением тарифов, скачком инфляции, ростом безработицы. Популистский инстинкт — заморозить цены, пригрозить спекулянтам… Украина это уже много раз проходила. «Доброта» политиков может дать какой-то краткосрочный эффект, но возвращение к командным методам управления приведет к катастрофе.

Когда слышу популистов, вспоминаю свою поездку на Кубу… Обшарпанная Гавана — столица дефицита: стометровые очереди за мороженым по государственной цене, невозможно купить зубную пасту… Нет, это никуда не годится.

В июле 2015 года я попросил коллег из администрации, отвечающих за экономику, проработать концепцию ускорения реформ. Через месяц мне на стол легло executive summary того, что могло бы стать «Планом Б» для Украины (под Планом А я подразумеваю коалиционное соглашение 2014 года, которое предусматривает умеренный темп реформ, учитывающий интересы основных политических игроков), озаглавленное «Стратегия экономического прорыва»:

«Первые признаки того, что дно экономического спада пройдено, не должны вводить в заблуждение.

Украина до сих пор не достигла полноценной макроэкономической стабилизации. Национальная валюта не пользуется доверием, банковский сектор по-прежнему подключен к аппарату искусственного дыхания, прогнозы экономического роста на ближайшие годы не позволяют в обозримом будущем компенсировать спад 2014–2015 годов. Украина сегодня — это самая коррумпированная (по данным Transparency International), вторая по бедности после Молдовы (душевой ВВП по текущему обменному курсу) и самая экономически несвободная страна Европы.

Без углубления и радикализации реформ Украине не удастся воспользоваться историческим шансом, появившимся благодаря победе Майдана. Разочарование граждан в европейском выборе угрожает самому существованию Украины.

Процесс реформирования, запущенный в марте 2014 года, должен быть ускорен. Только это позволит восстановить доверие к Украине — как со стороны мирового сообщества, так и своих собственных граждан. «Усталость от Украины» (Ukraine fatigue) в рядах украинских союзников, разочарование внутри страны могут быть преодолены только за счет радикальных реформ по всему фронту, ближайшая цель которых — достижение макроэкономической стабильности и всеохватывающая либерализация экономической жизни. Политическая свобода, завоеванная на Майдане, должна быть подкреплена радикальным освобождением от гнета коррумпированного и неэффективного государства.

Амбициозные цели, обозначенные в «Стратегии-2020», — в первую очередь повышение благосостояния граждан — недостижимы без запуска быстрого и устойчивого экономического роста. Его мотором не могут быть государственные расходы. Не говоря о том, что у государства просто нет денег на инвестиции, 24-летний опыт украинской независимости учит тому, что рост госрасходов ведет к замедлению роста и формированию пагубных перекосов в экономике.

Плохая кредитная история и конфликт на Востоке — это не только вызов, но и шанс. Украина должна реформироваться быстрее, чем даже самые успешные экономики Центральной Европы, иначе отставание от соседей будет нарастать. Осознание этого простого факта должно повысить ответственность всех ветвей украинской власти, политического класса и гражданского общества.

Мотором украинского экономического чуда могут быть только частные инвестиции. Без массированного притока иностранного капитала, выражающегося не только в деньгах, но и талантах, лучших практиках и технологиях, возвращение Украины в Европу, сближение жизненных стандартов украинцев и европейцев так и останется мечтой. Чтобы встать на путь конвергенции с развитым миром, Украина должна продемонстрировать своим гражданам и миру радикальный разрыв с прошлым. Украинское государство должно отказаться от претензии на выполнение созидательных функций и сосредоточиться на защите национального суверенитета и поддержании справедливых правил игры в экономике и общественной жизни.

Украина должна стать самой простой для ведения бизнеса юрисдикцией Центральной и Восточной Европы — с минимальным регулированием и максимально простыми правилами для экспортеров и импортеров. Искусственные барьеры на приток капитала — в сфере валютного регулирования, на земельном рынке и в сфере строительства — необходимо демонтировать как можно быстрее.

Органы государственного управления часто неспособны принимать быстрые и эффективные решения, необходимые для продвижения страны вперед. В деятельность органов власти необходимо активнее внедрять механизмы, успешно зарекомендовавшие себя в рыночном секторе, — ориентированность на результат, а не на процесс, на удовлетворенность потребителя, а не на отчетность, на беспощадное сокращение издержек, не связанных с выполнением жизненно необходимых функций государства. Это позволит привлечь на госслужбу таланты, готовые работать не за страх, а за совесть, обеспечить им достойную оплату труда.

Массированный приток частных инвестиций невозможен без макроэкономической стабильности, которая в свою очередь недостижима без фискальной консолидации. Приведение в порядок государственных финансов должно базироваться не на повышении налогового бремени, а на существенно более низком уровне перераспределения национального дохода через бюджет. В 2014 году государственные расходы — с учетом субсидирования «Нафтогаза» и без учета затрат на спасение банковской системы — превысили 53 % ВВП. Из-за коррупции и вопиющей неэффективности такой объем госрасходов представляет собой не инвестиции в будущее, а истощение производительных сил народа. В 2016–2017 годах уровень госрасходов в Украине должен быть снижен до 37 % ВВП. Без фискальной консолидации Украину ждет в лучшем случае финансовый коллапс, в худшем — потеря независимости.

Снижение расходов должно сопровождаться повышением их эффективности. Основной принцип реформы государственных финансов — производство за меньшие деньги большего объема общественных благ в сферах здравоохранения, образования и социальной защиты. В сфере социальной защиты категориальная система социальной поддержки должна уступить место адресной: налогоплательщики помогают тем, кто не может позаботиться о себе сам и больше всего нуждается в защите. Остальным государство обеспечивает право на полную реализацию своих умений и талантов — путем поддержания справедливых правил игры и равных возможностей.

Снижение бремени государства позволит ослабить налоговую нагрузку на граждан и компании, вывести из тени от трети до половины неофициальной экономической деятельности, создать конкурентную налоговую среду для иностранного капитала. Главный искажающий фактор налоговой системы — ее сложность и не соответствующая уровню экономического развития, чрезмерная нагрузка на фонд оплаты труда. Цель налоговой реформы — максимальное упрощение налогового учета и снижение номинальной ставки налогообложения трудовых доходов с нынешних 50+% до 20 %. Для бедных ставка подоходного налога должна быть снижена до нуля.

Амнистия налоговых правонарушений позволит подвести черту под периодом, когда неуплата налогов была нормой делового оборота и зачастую единственным способом спасти бизнес от разорения. Этот акт закроет страницу «холодной войны» между государством и бизнесом, между налогоплательщиком и безответственной бюрократией «старой Украины».

Чтобы детенизация приобрела необратимый характер, она должна сопровождаться предоставлением государственных гарантий неповышения налоговой нагрузки (в Конституции должна появиться норма о том, что введение новых налогов или повышении старых возможно исключительно с помощью референдума) и жестким, неизбирательным преследованием налогоплательщиков, не желающих подчиняться новым правилам».

Концептуально разделяю большинство высказанных здесь суждений. Концентрация усилий государства на тех сферах, где его присутствие абсолютно необходимо, освобождает огромные сектора экономики для предпринимательской инициативы.

Третье и, возможно, последнее в этом политическом цикле окно возможностей для ускорения экономических реформ закроется зимой-весной 2016 года.

Глава 9

Борьба за реформы

Поздно вечером 8 декабря 2015 года Национальный совет реформ утвердил окончательный вариант налоговой реформы, предложенный Министерством финансов. Этому решению предшествовала многомесячная борьба.

В широкой, чрезвычайно поляризованной дискуссии вокруг реформы столкнулись два подхода.

Минфин, сознавая свою ответственность за макроэкономическую стабильность, отстаивал поэтапную, при этом достаточно глубокую ребалансировку налоговой системы. Налоговый маневр Минфина предполагал перенос акцента с прямых налогов на косвенные, снижение подоходного налога и единого социального взноса и повышение акцизов.

Широкая коалиция экспертов, предпринимателей и гражданских активистов предлагала гораздо более радикальные — и быстрые — изменения. Ее лидером стала председатель парламентского комитета по налоговой и таможенной политике Нина Южанина. Проект налогового кодекса, разработанный этой командой, был внесен в парламент группой из 100 с лишним депутатов.

Главной проблемой этого проекта было то, что решительное снижение налоговых ставок не сопровождалось адекватным сокращением расходов. Международный валютный фонд справедливо усмотрел в этом серьезные риски и высказался категорически против «неофициального» проекта.

В середине лета я попросил представителя Президента в правительстве Александра Данилюка проанализировать, как идет подготовка и реализация реформ, намеченных на 2015 год. Обнаружилось, что самая важная, налоговая, буксует. По крайней мере никаких зримых наработок Минфин, под эгидой которого уже четыре месяца работала целевая рабочая группа, не представил. На носу было начало бюджетного процесса, и такое положение дел не могло не тревожить.

Не удалось обнаружить прогресса и с либерализацией налогового администрирования — имею в виду не место в Doing Business, а реальное улучшение условий для ведения бизнеса. В конце июля Президент собрал совещание для согласования позиций. На нем присутствовали премьер, министр финансов, советник министра Иван Миклош (автор успешной налоговой реформы в Словакии), руководитель фискальной службы и Нина Южанина.

Лидерство, которое она приняла на себя в разработке альтернативного Налогового кодекса, было не случайным. Южанина хорошо понимает и чувствует реальный украинский бизнес. Он ведь состоит не только из компаний, входящих в American Chamber of Commerce или Европейскую бизнес-ассоциацию. Украинский бизнес — это десятки и сотни тысяч мелких и средних предпринимателей, у которых несколько иные проблемы, чем у транснациональных гигантов и крупных отечественных компаний.

Позиция министра финансов была ожидаемой: мы должны все тщательно проанализировать и с нового года вводить в действие новый Налоговый кодекс.

— У нас есть целый ряд инициатив, не связанных со ставками, — сказал я. — Например, объединение каких-то налогов, упрощение деклараций. Это не уменьшает доходы и не увеличивает расходы. Речь вообще не о деньгах, речь — об удобстве ведения бизнеса. Что мешает нам принять изменения в существующий кодекс, которые не вызывают никаких бюджетных проблем, уже в сентябре?

Вопрос повис в воздухе. Пару недель спустя Миклош опубликовал программную статью[50], с большинством тезисов которой невозможно было не согласиться. Миклош писал о том, что радикализм в налоговой реформе должен опираться на прочную основу. Реформа, предусматривающая резкое снижение ставок налогов, скорее всего, приведет в первый год к сокращению доходов бюджета. Украина не имеет право поставить под угрозу хрупкую макроэкономическую стабильность, достигнутую к лету 2015 года. Макроэкономическая стабильность — как чистый воздух, его отсутствие ощущаешь, только когда попадаешь в город, накрытый смогом. Невозможно радикально снизить доходы без снижения расходов. Иначе — финансовый Чернобыль.

В то же время я увидел в тексте Миклоша прямую полемику с моей идеей — проводить реформы, которые не вызывают возражений, в режиме реального времени, не пытаясь все правильные меры собрать в одном документе — в данном случае в новом Налоговом кодексе. Результат, мол, будет не сразу, но не нужно чрезмерно торопиться.

Мне было трудно смириться с таким неспешным подходом. У реформаторов из Центральной Европы была куда более комфортная ситуация: у них не было войны, а избиратели проявляли готовность перетерпеть трудности — ради возвращения в европейский дом. Наше же общество настойчиво требовало быстрых реформ и быстрых результатов. Люди обвиняли нас в том, что реформы не идут или идут крайне медленно. Кредит доверия, полученный новыми руководителями страны, таял на глазах.

В июле Фонд демократических инициатив провел опрос об отношении украинцев к реформам[51]. На вопрос «Сколько уже сделано из того, что власть должна была сделать к этому времени» почти три четверти респондентов (73 % — если быть точным) ответили «Ничего» (48,4 %) или «Сделано примерно 10 %» (24,6 %). Доля граждан, готовых терпеть материальные трудности, связанные с проведением реформ, снизилась по сравнению с декабрем 2014 года на 7,4 процентных пункта до 36,4 %.

Можно ли на этом фоне было спокойно слушать опытных реформаторов из Центральной Европы, которые говорят: «Все нормально. Сделано немало, и, в принципе, нужно действовать более тщательно, более осторожно»? У нас война, у нас огромный запрос на быстрые результаты, у нас слабая политическая структуризация — и все это чревато глубоким социально-политическим кризисом.

Убежден: нам необходим более быстрый и более радикальный подход, чем могли позволить себе наши друзья в Центральной Европе. У них ситуация была куда более «щадящей» и позволяла проводить плавные изменения. Если действовать в таком темпе, украинцы успеет разочароваться в реформах, прежде чем созреют их плоды, и тогда произойдет реванш антиевропейских сил.

Более подходящий ориентир для Украины — успешные страны бывшего Советского Союза, прежде всего Грузия. Обязательно нужно учесть опыт Эстонии, есть чему поучиться и у России, которая — в отличие от нас — смогла создать прочную рамку макроэкономической политики.

Мне импонирует подход Бендукидзе: видишь, что что-то можно сделать, — делай. Лучше провести реформу, чем тратить лишнее время (и доверие общества) на то, чтобы довести ее до совершенства. Better done than perfect.

Украинская власть нуждается в легитимности. Если есть решения, которые очевидны и которые можно принять в сентябре, то это и нужно делать в сентябре. Тогда мы сможем сказать предпринимателям:

— С четвертого квартала у вас на одну декларацию стало меньше. Вместо трех налогов — один.

Ключевой проблемой украинской системы налогообложения всегда была чрезмерная нагрузка на фонд заработной платы. В 2015 году нагрузка на среднюю заработную плату (tax wedge) составляла, по оценке аналитиков инвестиционной компании Dragon Capital, около 43 % — чуть меньше, чем в Финляндии (душевой ВВП по паритету покупательной способности — в пять с лишним раз выше украинского), чуть больше, чем в Чехии (в четыре раза выше)[52]. Не могу согласиться с утверждениями некоторых наших официальных лиц, что уровень налоговых ставок волнует украинский бизнес гораздо меньше, чем качество налогового администрирования. Зимой-весной 2013–2014 года, когда у меня был короткий период отдыха, я смотрел бизнес-планы в самых разных отраслях экономики. Существовавшая тогда налоговая нагрузка на заработную плату делала многие бизнесы в Украине фактически невозможными. Отсюда — спрос на услуги компаний, которые занимаются обналичиванием, чтобы бизнес мог платить зарплаты «в конвертах».

В начале осени Минфин презентовал свой план реформы. Ключевой новацией было снижение единого социального взноса (ЕСВ) с 41 % до 20 %. По замыслу Минфина, в 2018 году ЕСВ и подоходный налог должны быть объединены с единой ставкой 20 %. Впрочем, как компенсировать столь радикальное снижение налогов на труд, Минфин пока не конкретизировал.

Снижение ставок налогов на доходы граждан — это не чисто техническая задача. Это важнейшая структурная реформа, имеющая прямое отношение к заключению нового общественного договора: ставки налогов умеренные, но их платят все без исключения. Бизнес, который до этого работал в «серой зоне», получает возможность полностью «обелиться», что благотворно скажется на его глобальной конкурентоспособности. Условия налогообложения — одни из лучших в Европе — должны компенсировать плохую кредитную историю страны, привлечь крупных международных инвесторов и, разумеется, дать обнадеживающий сигнал инвесторам украинским.

Для успеха такой реформы одного снижения ставок по определению недостаточно. Необходимо выполнить еще два условия: гарантировать бизнесу неизменность налоговых правил на обозримый период (настаиваю на том, что Украина должна принять закон, аналогичный грузинскому Акту экономической свободы, который ограничил возможности властей увеличивать налоги и наращивать долг) и обеспечить неотвратимость наказания для тех, кто не хочет играть по правилам. К сожалению, ни в проекте Минфина, ни в альтернативном проекте эта проблема не нашла адекватного решения.

Как и следовало ожидать, одобренная Национальным советом реформ концепция налоговой реформы подверглась существенной доработке в парламенте. Впрочем, ключевой элемент реформы — снижение налогов на труд (подоходного — до 18 %, ЕСВ — до 22 %) — сохранился в более-менее нетронутом виде[53]. А это позволило министру финансов провести через парламент весьма жесткий бюджет.

Бюджет Украины на 2016 год — это, возможно, один из самых серьезных реформаторских документов после победы Майдана. Его стержневая идея — снижение государственного давления на экономику. Расходы государства сокращаются с 49 % ВВП до 43 % ВВП. Исполнить этот бюджет Украина сможет лишь в одном случае: если 2016 год станет годом кардинальных реформ в социальной сфере, на которую в 2015 году государство потратило 29 % ВВП.

Этот план предусматривает глубокие реформы сразу в трех сферах: образование (где акцент делается на укрупнение школ и передачу профессионально-технического образования на муниципальный уровень), здравоохранение (автономизация поликлиник и больниц, переход от финансирования койкомест к финансированию услуг) и реформа социального обеспечения (повышение адресности социальной помощи за счет проверки нуждаемости).

Идея, лежащая в основе двух первых реформ, проста: низкое качество образовательных и медицинских услуг, предоставляемых госсектором, объясняется не только и не столько недофинансированием, сколько неправильными стимулами, которыми руководствуются экономические агенты, взаимодействующие в этих отраслях. Необходимо сделать так, чтобы образовательные и медицинские предприятия — как и предприятия в других отраслях экономики — сосредоточились прежде всего на интересах клиента, а не на выколачивании денег из бюджета.

Речь идет о новом общественном договоре.

Вы делаете вид, что нам платите, мы — что работаем, — таким был общественный договор между государством и людьми в годы советского застоя.

Вы нас не трогаете, мы не трогаем вас — примерно так выглядели отношения между властью и обществом в первые два десятилетия независимости.

Ни тот, ни другой договор не выдержал проверку жизнью. Советский Союз, уничтоживший не только целые классы, но и стимулы к труду, распался, Третья украинская республика оказалась заманчивой мишенью для агрессии.

Что должно прийти им на смену?

Украине не обойтись без глубокого переосмысления роли государства — и в экономике, и в других сферах жизни. Ключевым принципом преобразований должна стать максимизация свободы. Единственный путь, обеспечивающий независимость и процветание, — это свобода, экономическая и духовная.

Государство, построенное в Украине в годы независимости, — это государство, вымечтанное последним поколением советских людей. Людей, открывших для себя шведский социализм и западное общество всеобщего благосостояния. «Сделайте нам такое же, — таким был общественный консенсус в последние годы советской власти.

Не важно, что западноевропейское социальное государство (и его специфический вариант — «шведский социализм») как раз в 1980-е переживали глубокий трансформационный кризис. Не важно, что европейское welfare state базировалось на совершенно другом институциональном фундаменте. Не важно, что экономических оснований для построения социального государства в постсоветских странах не было — они были слишком бедны, чтобы позволить себе такую же долю социальных расходов в ВВП, которую поддерживали гораздо более производительные и эффективные экономики Запада.

Украина относится к числу стран, построивших преждевременное социальное государство. Та же проблема, в том или ином виде, присуща многим постсоциалистических странам. Не случайно само выражение premature welfare state в 1992 году ввел в оборот венгерский экономист Янош Корнаи, описывая проблемы своей родины.

Чем опасно преждевременное социальное государство? Чрезмерные социальные расходы оборачиваются непосильным для слабой экономики налоговым бременем. Предприниматели уходят в тень. Политики ударяются в популизм. Результат — регулярно повторяющиеся девальвации, банковские кризисы, макроэкономическая дестабилизация.

На тех, кто внимательно следит за украинской экономической политикой, дискуссия 2014–2015 годов относительно снижения бюджетных расходов производила впечатление дежа вю. «Сокращение государственных расходов объявляли невозможным и противоречащим украинской экономической модели, о которой твердил каждый, но никто не знал, что это такое», — писал Андерс Ослунд об экономических дискуссиях лета 1994 года[54]. В первой половине 1990-х здравый смысл, поощряемый отсутствием денег, восторжествовал: государственные расходы с 1994 по 1996 год сократились на 11 % ВВП, бюджетный дефицит уменьшился с 8,7 % до 3,2 % ВВП. Примерно такого же масштаба фискальная консолидация должна быть достигнута и в ходе текущего кризиса.

Мы должны взяться за ум. Когда наступят «тучные годы», Украина должна сохранить жесткую бюджетную политику. Дело не только в серьезном долговом бремени (более 90 % ВВП) и внушительных пенсионных обязательствах (13,4 % ВВП в 2015 году). Как мы имели возможность убедиться, накачка так называемых социальных отраслей деньгами не решает проблему их модернизации. Чтобы образование (прежде всего высшее) и здравоохранение вышли из перманентного кризиса, мы должны задействовать в этих сферах рыночные механизмы.

Рыночной революции в социальной сфере будет способствовать дискредитированность левых идей в Украине. Коммунистический эксперимент обернулся геноцидальным голодом 1930-х, а в постсоветские десятилетия коммунисты оказались — как это было и в странах «народной демократии» после Второй мировой войны — проводниками политики Кремля. Несистемные левые группы заняли во время Революции достоинства двусмысленную позицию, некоторые из них поддержали действия России в Крыму и на Донбассе.

Либерал по убеждениям, я считаю более чем желательным появление в Украине «новых левых». Они должны быть не только новыми, но и честными, то есть готовыми признать тот факт, что к благосостоянию трудящихся ведет рост производства, а не перераспределения. Если они будут честны, то признают и тот факт, что «большое государство» не подспорье, а помеха, особенно в ситуации, в какой очутилась современная Украина.

Откуда наше небогатое население возьмет средства на то, чтобы подкрепить свой выбор?

Быстрый (и, конечно, устойчивый) экономический рост должен стать украинской национальной идеей. Социальная справедливость и расцвет культуры — приложатся.

«Если не обеспечивать развития в чисто материальном плане, а говорить только о духовной и эстетической стороне жизни, об искусстве, культуре, вы далеко не уйдете, — говорил творец сингапурского экономического чуда Ли Куан Ю. — Искусство и культура являются плодами достаточно высокого уровня жизни — такого уровня, который позволяет людям упражняться в непроизводительной сфере, развивать музыку, балет, живопись и прочее свободное творчество»[55].

* * *

2016 год будет решающим для судьбы украинских реформ. Этими словами начинается отчет Макроэкономической экспертной группы, подготовленный в конце ноября 2015 года. В организации ее работы участвовал созданный незадолго до этого Центр свободной экономики имени Кахи Бендукидзе. В группу вошли опытные реформаторы из Центральной и Восточной Европы — неоднократно упоминавшийся на этих страницах Иван Миклош, бывший первый зампред Банка России Сергей Алексашенко, президент варшавского аналитического центра CASE Марек Домбровски, бывший премьер-министр и председатель Центрального банка Латвии Эйнарс Репше.

«Во-первых, зимой 2015–2016 годов на население будет возложена основная тяжесть отсутствия реформ в прошлом, прежде всего — повышение цен на газ, — констатируют авторы отчета. — Во-вторых, на 2016 год приходятся основные усилия по фискальной консолидации — дефицит государственных финансов должен снизиться с 15 % ВВП до менее, чем 4 % ВВП. В-третьих, должен быть создан фундамент для экономического роста — экономика Украины отброшена на уровень 2003 года, и не только российская агрессия тому причиной».

Фундамент мы заложили в 2015-м. Авторы индекса реформ IMORE констатируют, что из 300 с лишним законов и нормативных актов, принятых в течение 2015 года, почти 90 % были реформаторскими, то есть вели к улучшению ситуации[56]. Самой важной реформой эксперты назвали приближение тарифов на газ к рыночному уровню. Лишь пять законов и нормативных актов были отнесены к категории «антиреформ» (в их числе — запрет на экспорт древесины).

Быстрые реформы в Украине невозможны, говорил в конце февраля 2014 года архитектор грузинских либеральных реформ Бендукидзе[57]. «Очевидно, радикальные реформы в стиле прибалтийских стран начала 1990-х или Грузии после Революции роз 2003 года при президенте Саакашвили в Украине после победы Евромайдана были невозможны», — вторит ему профессор Университетского колледжа Лондона Эндрю Уилсон[58]. Опросы общественного мнения, казалось бы, подтверждают этот прогноз: украинцы не видят ни быстрых, ни глубоких реформ.

Нисколько не стремясь снять ответственность с власти, скажу: мы имеем дело с очень высокими общественными ожиданиями, но радикально изменить ситуацию всего за один год не смог бы никто. В 2015 году преобразования шли широким фронтом — пусть и не так быстро, как хотелось бы. Это и реформа государственных закупок с повсеместным внедрением электронной системы Prozorro, и создание полиции и Антикоррупционного бюро, и реструктуризация прокуратуры, и формирование Агентства по предотвращению коррупции. Прошла корпоратизация железнодорожной монополии, начата реформа корпоративного управления «Нафтогаза». Существенно либерализовано регулирование в морских портах и сельском хозяйстве. Нацбанк беспощадно чистил финансовую систему от неплатежеспособных и занимающихся нелегальными операциями кредитных учреждений. Вступил в действие закон, усиливающий ответственность руководителей и акционеров банков. Начато создание рынка газа. Из унаследованного от советской системы Министерства внутренних дел выделена Национальная полиция, лишенная политических функций. Наконец, Украина выполнила все требования ЕС и теперь ожидает получения безвизового режима во второй половине 2016 года.

С учетом того, что все это происходило на фоне войны и глубокого финансово-экономического кризиса Украины — не так мало.

На каких реформах необходимо фокусироваться в 2016 году? Ключевыми считаю девять направлений (не в порядке значимости, а в порядке перечисления).

Реформа госуправления связана не только с внедрением в жизнь принятого в 2015-м закона о госслужбе. Необходимо повысить зарплаты до уровня сопоставимого с рыночным. В первую очередь это касается судов и правоохранительной системы, а также госслужащих, облеченных правом принимать решения. Приложим все усилия к тому, чтобы это было сделано.

Судебная реформа. Первая проблема, которая волнует инвесторов, — это даже не налоги, а суды. Нам необходимо перезагрузить судебную систему, а для этого — принять поправки в Конституцию. Очищение судов от лиц, принимавших неправосудные решения — пока только во время Майдана, уже началось. В 2016 году можно начинать реорганизацию некоторых судов, с заменой — полной или частичной — состава судей. Полная перезагрузка судебной системы займет не менее трех-четырех лет.

Реформа правоохранительных органов. Уверен, что в течение тех же трех-четырех лет Украина получит качественную полицию. Пуповина между полицией и Министерством внутренних дел будет разорвана. На очереди — реформа Службы безопасности. На завершающий этап выходит реформа прокуратуры, которая к концу 2016 года будет «разгружена» от следствия. Эта функция перейдет в Государственное бюро расследований.

Реформа высшего образования и здравоохранения. Без глубоких преобразований в этих сферах мы далеко не продвинемся. Обе отрасли (здравоохранение — в большей степени, образование — в меньшей) вполне могут стать драйверами экономического роста, источниками экспортной выручки. Для этого нужно открыть дорогу частной инициативе. Реформа здравоохранения, связанная с автономизацией больниц и поликлиник, столкнулась с серьезным сопротивлением. Руководители медицинских учреждений слишком привыкли к освоению бюджетного финансирования. Недавно с ужасом узнал, что в государственных медицинских институтах скопилось нераспакованное оборудование, на покупку которого пару лет назад было потрачено свыше сотни миллионов евро. А в то же время в полуторамиллионном Харькове просто отсутствует ряд элементов реанимационной аппаратуры. В некоторых случаях пострадавшим от инсульта не помогут ни частные клиники, ни государственные. И это во втором по численности населения городе страны! Ситуацию нужно менять, и чем быстрее, тем лучше.

Тарифная реформа. Цены на электроэнергию, газ, воду должны быть приведены к рыночному уровню. Это даст толчок инвестициям в энергосбережение и потянет за собой смежные отрасли.

Налоговая реформа. Следует четко определить, какой мы видим налоговую систему через два-три года. После того, как она будет внедрена, мы должны принять закон, возможно, даже поправки в Конституцию, усложняющие процедуру повышения налогов. Это даст предпринимателям уверенность в том, что государство настроено на сохранение стабильных правил игры.

Параллельно необходимо провести либерализацию валютного законодательства. Пока украинские граждане и компании лишены права свободно распоряжаться своими сбережениями, Украина будет оставаться экономически несвободной страной — какие бы ставки налогов ни утвердила Верховная Рада.

Налоговая реформа не может считаться завершенной, пока не проведена налоговая амнистия. Если налоговики продолжат копаться в эпизодах пяти— и десятилетней давности, далеко мы не продвинемся.

Земельная реформа. Необходимо как можно скорее запустить земельный кадастр, после чего рынок земли должен быть либерализован, а земля — стать товаром. Возможно, первый шаг должно сделать государство, выставив на продажу часть своих сельскохозяйственных угодий (их у него — миллионы гектаров). Все разговоры о том, что земля — это национальное достояние, которым нельзя разбрасываться, я считаю безответственной болтовней. Почему-то Польша, Аргентина, Россия и много других стран «разбрасываются», и ничего страшного с ними не происходит. Не говорю уже о том, что отсутствие полноценной частной собственности на землю — прямое нарушение конституционных прав нынешних владельцев земельных участков.

Децентрализация. Перенос полномочий и ответственности с центрального уровня на региональный и местный — один из самых эффективных способов одолеть коррупцию. Знаю, что это не панацея. Попытки усилить экономические стимулы за счет децентрализации, имевшие место за последние десятилетия во многих странах мира, принесли смешанные результаты[59]. И тем не менее, я считаю эту реформу одной из важнейших — она реализует практическую формулу народовластия.

Реформа госсектора заслуживает отдельного разговора.

Приватизация — это такая операция, которую надо или делать и без промедления, или не делать, писал десять лет назад Леонид Кучма[60].

Государственный сектор — один из основных источников коррупции. Можно насчитать десятки способов нечестно нажиться на государственной собственности — от продажи товара по заниженной цене (и покупке комплектующих и услуг — по завышенной) до размещения депозитов в сомнительных банках. Вокруг такого «бизнеса» выстроена целая инфраструктура: свои политики, чиновники, прокуроры, судьи. Если не перекрыть «трубу», в которую утекают народные деньги, борьба с коррупцией так и останется страшно увлекательным, но никогда не прекращающимся процессом.

В течение 2015 года Кабинет Министров пытался овладеть ситуацией на госпредприятиях. Их директора и стоящие за ними группы интересов оказывали отчаянное сопротивление. В поддержку старых боссов нередко выступали профсоюзы. Парламентское большинство несколько раз проваливало голосование за законопроекты, которые позволили бы ускорить приватизацию. Любая попытка выставить на продажу государственное предприятие, даже разрешенное к приватизации, наталкивается на бешеное сопротивление и беспощадные PR-атаки.

Директора государственных предприятий, которые достались новому правительству в наследство от Януковича и его предшественников, в чем-то схожи с «красными директорами» 1990-х, которые решительно и долго сопротивлялись рыночным реформам[61]. В каком-то смысле новые «красные директора» оказались для реформаторов еще более сложными оппонентами, чем их предшественники. У них более изощренный ум, и они гораздо крепче интегрированы в существующую политическую систему.

Министр экономического развития Айварас Абромавичус исходил из того, что обновить руководящий состав помогут конкурсы — с сильной и беспристрастной конкурсной комиссией. Этот путь оказался очень тяжелым. В некоторых случаях решения комиссий блокировались судами.

Сильных претендентов на посты руководителей почти не было. Одна из причин — низкая зарплата.

Возьмем для примера компанию масштаба «Укргазвидобування» — крупнейшее в Украине предприятие, занимающееся добычей газа. Очевидно, что менеджер, способный руководить компанией такого масштаба, не пойдет на зарплату 5000 долларов в месяц. И на 50 000 не пойдет. Минимальное жалованье для CEO компании с выручкой под миллиард долларов — от одного до трех миллионов долларов в год. Поскольку это условие не выполняется, руководители соответствующего профиля на такой конкурс просто не подавались.

На конкурс шли либо авантюристы, либо люди с недостаточной квалификацией — второй и третий эшелон вместо первого. Найти волонтеров, соответствующих высоким требованиям, удавалось лишь в исключительных случаях. Например, возглавить «Укргазвидобування» согласился выходец из McKinsey Олег Прохоренко.

Без масштабной приватизации паразитическую прослойку «новых красных директоров» ликвидировать не удастся.

В 2016 году приватизацию необходимо решительно ускорить. Для этого уже в первом квартале правительство должно принять решение, какое количество из 3000 госпредприятий (из которых лишь 1600 — работающие, остальные подлежат ликвидации) останется в государственной собственности. Речь может идти о 200, максимум 300 компаний. Некоторые из них можно частично приватизировать с сохранением контрольного пакета акций у государства.

Все остальные предприятия нужно выставить на продажу. Для того, чтобы она не растянулась на долгие годы, следует радикально изменить существующие процедуры приватизации. 2015 год показал, что процедуры эти чрезмерно усложнены. Это позволяет министерствам всячески затягивать передачу «своих» предприятий Фонду государственного имущества, который отвечает за их продажу. Но даже если министерство добросовестно старается выполнить поставленное задание и избавиться от активов, дело идет очень туго. Например, Министерство аграрной политики добросовестно старалось избавиться от подведомственных предприятий. Результат — из более чем 80 компаний в ФГИ было передано лишь восемь.

В декабре я беседовал с разработчиками так называемого «Одесского пакета реформ», которые придумали красивый механизм быстрой приватизации небольших и средних госпредприятий. Если в двух словах, они предлагают задействовать метод кнута и пряника: у руководителей предприятий и ФГИ появляются стимулы к максимально быстрой предпродажной подготовке. Подготовил документы, необходимые для приватизации, — молодец, не успел — уволен. Финальным аккордом должны стать открытые электронные аукционы, победителями которых станут те, кто предложит максимальную цену. Надеюсь, этот механизм позволит сдвинуть процесс с мертвой точки.

В конечном итоге массовая приватизация устранит необходимость постоянного субсидирования госсектора[62], даст дополнительные поступления в бюджет, снизит коррупцию и повысит легитимность власти. Нельзя закрывать глаза на то, что этот процесс будет крайне болезненным. Нас ждут и уличные протесты трудовых коллективов, требующих сохранить рабочие места, и скандалы между претендентами на активы, и попытки рейдерских захватов или подкупа судей. Правительство будут обвинять в том, что оно по дешевке распродает национальное достояние. Поэтому мы не должны затянуть с принятием окончательных решений. Если процесс не будет запущен до середины 2016 года, дальше Кабмину будет уже просто не до приватизации.

Как должно быть организовано управление предприятиями, которые останутся в госсобственности? Ключевая задача — внедрить современные правила корпоративного управления. Несмотря на форму собственности государственные компании работают на рынке, поэтому и управление на них должно быть устроено по образу и подобию лучших рыночных образцов.

Во-первых, все они должны проходить аудит у компаний «большой четверки». Во-вторых, в них должны быть сформированы полноценные советы директоров, причем от трети до половины директоров должны быть независимыми, с опытом работы в крупных европейских или американских компаниях соответствующего сектора. В-третьих, руководители этих компаний должны получать рыночные зарплаты. Если вы нанимаете гендиректора с зарплатой миллион евро в год, вероятность того, что он будет обворовывать свое предприятие, значительно ниже, чем если бы вы платили ему 400 долларов месяц.

Уровень вознаграждения топ-менеджеров государственных компаний определить довольно просто: находим восточноевропейские компании сопоставимого масштаба и заказываем хедхантинговым агентствам раскладку по зарплатам. Допускаю, что доходы наших топ-менеджеров могут быть на 20–30 % ниже, чем у их восточноевропейских коллег. Но не в 20 и не в 100 раз!

В начале 2016 года у правительства наконец появилась возможность назначать генеральным директорам государственных предприятий вознаграждение, близкое к рыночному. Уверен, это серьезно оздоровит систему стимулов в государственном секторе. Прохоренко, о котором я писал выше, будет теперь зарабатывать 398 000 гривен в месяц (около $15 000). Парадокс в том, что первые шаги в этом направлении вызвали бурю возмущения даже у реформистски настроенной части общества.

Кто будет нанимать новых руководителей? В будущем эта функция должна быть возложена на советы директоров. На переходный период, пока новые советы не сформированы, придется сохранить конкурсные процедуры. Для комиссий, которые будут осуществлять отбор претендентов, я бы сформулировал пять-десять условий, которые позволяли бы проводить отсев на самых ранних стадиях. К «отягчающим» обстоятельствам я бы относил незнание английского языка, отсутствие опыта работы в западных компаниях или, наоборот, опыт работы на руководящих постах в госпредприятиях или на госслужбе. Это позволило бы резко ограничить пространство для маневра всевозможным лоббистам. Возможно, имело бы смысл использовать детектор лжи.

Отдельный элемент реформы госсектора — всепроникающая прозрачность. Остающиеся в госсобственности крупные компании должны проходить серьезный аудит, а их отчетность быть общедоступной.

Результатом реструктуризации госсектора станут не только дополнительные доходы бюджета или сокращение коррупционных потоков. Мы резко повысим эффективность государственного управления, потому что в министерствах останутся лишь функции по выработке политики. Уверен: в итоге выяснится, что некоторые министерства вообще не нужны и их можно спокойно ликвидировать, а в некоторых министерствах можно будет оставить 100–150 сотрудников, которые будут прекрасно справляться с оставшимися функциями. Мы устраним одну из самых опасных с точки зрения коррупции активностей на госслужбе, и в министерства перестанут рваться люди, которые рассматривают бюрократическую работу как специфический вид бизнеса.

* * *

Структурные реформы — обязательное условие для возобновления роста. Достаточное ли? В средне— и долгосрочном периоде — наверняка (при условии, конечно, если не произойдет откат). Проблема в том, что реформы происходят в политической реальности. «Корабль затонул при входе в гавань» — это сказано в том числе и про реформаторов, не успевших воспользоваться плодами своих трудов из-за утраты поддержки в обществе. За примерами далеко ходить не надо. Возьмем Россию в первые два десятилетия после распада СССР. Мощный экономический рост и потребительский бум 2000-х были результатом рыночных реформ, проведенных в предыдущее десятилетие. Однако авторы этих реформ были к тому времени бесповоротно дискредитированы, а их достижения послужили фундаментом для построения авторитарного и все более опасного для мира и своих граждан режима.

Главным драйвером экономического роста для Украины должен стать рынок Европейского Союза. Мне близка мысль Бендукидзе о том, что в ближайшие годы украинские компании могут потеснить на европейском рынке китайских конкурентов. «Рабочая сила в Украине либо такая же, либо дешевле, чем в Китае, квалификация и трудовая мораль никак не хуже, может, даже лучше, навыков, которые легко не осваиваются, нет ни в Китае, ни здесь, — размышляет Бендукидзе в книге «Ґудбай, імперіє». — Плюс — транспортное плечо. Во Львове изготовил мебель — довез до Берлина на машине… В Синьцзяне изготовил что-то, довез до Шанхайского порта — это как из Екатеринбурга довезти до Берлина или даже, может быть, до Мадрида. По более плохой дороге»[63].

В 2014 году страны ЕС импортировали товаров из Китая на 302 млрд евро. Из Украины — на 13,7 млрд евро. Потенциал для наращивания торговли с Европой — колоссальный. Вопрос в том, как его реализовать.

Профессор Принстонского университета Дэни Родрик настаивает на том, что для выхода на траекторию роста одних структурных реформ недостаточно. По мнению Родрика, необходимо делать акцент на так называемых «связывающих ограничителях» (binding contstraints)[64]. В качестве примера он приводит Грецию, которая благодаря структурным реформам, проведенным с 2010-го по 2015 год, поднялась в рейтинге Doing Business на 40 строчек, но это не вывело страну из депрессии. Наибольший эффект, полагает Родрик, Греции обеспечило бы повышение отдачи от экспорта, а здесь структурные реформы могут иногда даже мешать. Например, снижение энергетических субсидий, предпринятое ради сокращения госрасходов, сделало греческих экспортеров менее конкурентоспособными. Родрик рекомендует греческому правительству создать специальный орган, который будет идентифицировать и убирать «связывающие ограничители», часто имеющие локальный характер и поэтому не устраняемые с помощью «горизонтальной» экономической политики.

Работа с инвесторами — совершенно отдельное направление экономической политики, значимость которого невозможно переоценить.

Крупные инвесторы, как правило, требуют индивидуального подхода. В январе-феврале 2015 года перед конкурсом по продаже лицензий на мобильную связь третьего поколения совладельцы и топ-менеджеры трех крупнейших мобильных операторов встречались с Президентом. Всем им было важно получить гарантии, что они могут без опасений вкладывать деньги в Украину. Они получили все необходимые гарантии, после чего мы провели успешный конкурс на частоты, заработав для казны больше 400 миллионов долларов. Это происходило на фоне Дебальцевского сражения, в разгар финансового кризиса. Иными словами, успешный прецедент имеется. Задача в том, чтобы поставить эту работу на конвейер.

Крупным деньгам нужны хорошая норма дохода и гарантии того, что сделанные инвестиции не пропадут.

Что сможет предложить глобальным корпорациям Украина? Понятные, комфортные налоговые правила. Даже умеренно консервативный вариант налоговой реформы, одобренный парламентом в конце декабря 2015 года, создает условия, более либеральные, чем в большинстве европейских стран.

Допускаю, что с инвесторами, готовыми вложить более 100 млн долларов, правительство может подписывать специальный договор, оговаривающий все возможные вопросы, с которыми они могут столкнуться в Украине — включая компенсацию издержек, понесенных из-за ошибок государственных органов. При этом споры между инвестором и государством могут рассматриваться в международном арбитраже.

Ли Куан Ю вспоминает в своих мемуарах о том, как власти молодого города-государства лезли из кожи вон, чтобы привлечь на свою территорию лучшие мировые компании[65]. Однажды представители Hewlett-Packard сообщили сингапурским властям, что берут в аренду два верхних этажа шестиэтажного здания. Основатель и президент компании Уильям Хьюлетт собирался лично приехать для осмотра помещения — да вот незадача: лифт, предназначенный для подъема крупного технологического оборудования, не работал, не было трансформатора. Как поступили сингапурцы? Сотрудники Управления экономического развития, созданного специально для решения проблем инвесторов, перекинули силовой кабель из соседнего здания, и к приезду Хьюлетта лифт заработал. Типичный случай успешного устранения «связывающего ограничения», о котором говорит Родрик.

В Украине функции УЭР могло бы исполнять компактное государственное агентство, в котором работало бы 10, от силы 15 сотрудников (желательно с опытом работы в инвестиционной компании). Для создания такой структуры времени нужно немного. От силы несколько месяцев.

Насколько хорошо будет работать в XXI веке модель, вытянувшая из бедности страны Юго-Восточной Азии во второй половине XX века? От массового производства однотипных товаров мир движется к кастомизации, к мелкосерийному производству, 3D-принтерам. Не думаю, впрочем, что в ближайшие десятилетия человечество откажется от массового производства. Реструктуризация украинской экономики высвободит миллионы рабочих рук, а это значит, что инвесторам не грозит кадровый голод.

Инвестиции в сервис — медицину, образование — могут быть не менее масштабными, чем когда-то — в заводы и фабрики. Речь не обязательно о high-tech лабораториях. Сервисная экономика создает возможности и для «синих воротничков», а организации, целенаправленно работающие со «связывающими ограничениями», помогут расшивать узкие места, занимаясь, например, быстрым переобучением высвобождающихся работников.

Глава 10

Возвращение в Европу

Один из самых внимательных исследователей Украины Эндрю Уилсон сравнивает революцию, которую он застал в Киеве в феврале 2014 года, со «старым добрым народным восстанием, о которых можно прочитать в учебниках по истории девятнадцатого века»[66].

Украинская революция — продолжение тектонического процесса, начало которого можно датировать нидерландской революцией XVI века, закончившейся победой буржуазных республик над испанской империей. В том же ряду две английских революции XVII века, Великая французская революция, Весна народов 1848 года, крушение европейских империй после Первой мировой, «бархатные революции» конца 1980-х. Медленно, с отступлениями и кровавыми эксцессами новый мир индивидуальных свобод, верховенства права и демократии двигался с Запада на Восток, пока центром борьбы не стала Украина.

Не случайно, вглядываясь в украинские события 2014–2015 годов, историки находят в них множество параллелей с XIX веком, когда складывались современные европейские нации и вырабатывалась модель либеральной демократии.

Насколько такая Украина совместима с современной Европой, принявшей облик Европейского Союза? Это не праздный вопрос. Ни Италия Гарибальди-Кавура, ни Германия Бисмарка не вписались бы в копенгагенские критерии членства в ЕС.

Украина сделала окончательный цивилизационный выбор в непростые времена.

В конце 1980-х — начале 1990-х мечта о возвращении в Европу вдохновила правительства и народы стран бывшего социалистического лагеря на решительные реформы. Евросоюз был на подъеме. Преодолев кризисы 1970–1980-х и приближаясь к введению общей валюты, Европа была едина как никогда, а крах Советского Союза — главной угрозы западной цивилизации, казалось, подтверждал тезис Френсиса Фукуямы: у либеральной демократии не осталось альтернатив.

В нынешнее десятилетие Европейский Союз, сыгравший решающую роль в рыночной и демократической трансформации центральноевропейских и балтийских стран, вступил с тяжелым грузом накопленных проблем. Усталость от расширения, финансовый кризис в Греции, низкие темпы роста, отсутствие — как показал украинский кризис — действенных рычагов для противостояния агрессивным аутсайдерам — вот лишь некоторые из них. Добавьте к этому кризис лета-осени 2015 года, вызванный наплывом беженцев с Ближнего Востока и намеченный на июнь 2016 года референдум в Великобритании, результатом которого может стать выход из Европейского Союза.

Террористические акты в Париже в ноябре 2015 года только подчеркнули масштаб проблем, стоящих перед современной Европой.

Нет смысла преуменьшать трудности, которые стоят перед обеими сторонами интеграционного процесса. Тем не менее, я убежден: Украина может и должна стать полноценной частью европейского дома.

Украине нужна Европа — как союзник, как якорь, как источник ценностей.

Украина нужна Европе — как напоминание о смысле самого европейского проекта и о том, что история не окончена.

Поражение Украины вернет континент во времена баланса сил (XIX век) или разделения на блоки («холодная война»). В этом случае бетховенская «Ода к радости» станет не выражением торжества, а напоминанием об упущенных возможностях. Поражение Украины станет поражением Европы.

* * *

Украина должна не просто заимствовать западные технологии и институты. Украина должна стать Западом, его интегральной частью. В процессе этой трансформации мы научимся смотреть на себя самих и наши задачи по-взрослому, по-европейски.

Без Европы мы вряд ли сможем решить наши задачи. Успешная конвергенция центральноевропейских стран, сближение их жизненного уровня с западноевропейским — это не норма, а счастливое исключение, ставшее возможным благодаря мощному институциональному магниту Евросоюза. Нормой для среднеразвитых стран являются скорее откаты в авторитаризм и популизм, с которыми Украина сталкивалась на протяжении двух первых десятилетий независимости. Об этом свидетельствует опыт и Латинской Америки, и Европы в промежутке между мировыми войнами.

В 2020 году Украина должна отвечать критериям членства в Европейском Союзе. Насколько реалистична эта установка, заданная Президентом? В ноябре 2015-го вся страна наблюдала за тем, как Рада из раза в раз не могла принять критически важные законы, необходимые для того, чтобы украинцы могли путешествовать по Европе без виз (это удалось сделать только с шестой попытки). Среди прочего депутаты никак не решались поддержать поправку в трудовое законодательство, запрещающую дискриминацию по признаку сексуальной ориентации. Прямо скажем, не самая радикальная реформа из возможных — и, тем не менее, коалиция, весь смысл существования которой заключается в европеизации страны (не случайно ее название — «Европейская Украина»), оказалась не в состоянии быстро принять правильное решение.

Несмотря на тяжелейшую «окопную» борьбу за единство коалиции и выполнение принятых ею на себя обязательств убежден, что решительность Президента, задавшего жесткие временные рамки для проведения необходимых реформ, целиком оправданна.

Реформаторы в странах Балтии и Центральной Европы, поставившие перед собой цель вступления в Европейское сообщество в начале 1990-х, тоже казались отчаянными (кому-то — даже не вполне адекватными) смельчаками. В те годы правые и левые евроскептики внутри исторического ядра Евросоюза еще не были столь же сильны, как сейчас. Но серьезные проблемы у Европейского сообщества имелись и тогда: рецессия 1992–1993 годов, которой предшествовали глубокие спады в Швеции и Финляндии, бойня на развалинах югославской федерации, в урегулировании которой Европейское сообщество уступило лидерство Североатлантическому альянсу, острый кризис Европейской валютной системы с сентября 1992-го по март 1993 года… Впечатление гладкого, поступательного движения вперед оказывается обманчивым, стоит тщательнее всмотреться в детали исторического процесса. У такого подхода к истории есть и вдохновляющая сторона: несмотря на множество кризисов, пережитых после Второй мировой войны, новая, объединенная Европа всегда находила из них выход и продолжала развиваться.

Европа — это движущаяся цель. Европейский Союз 2010-х разительно отличается от себя же двадцатилетней давности. Европейское экономическое сообщество 1970-х — от Европейского объединения угля и стали, образованного через несколько лет после обескровившей континент Второй мировой войны.

Опыт стран, присоединившихся к Европейскому Союзу в 2000-е годы, говорит о том, что в процессах интеграции многое, если не все, зависит от политического лидерства внутри Украины. В начале 1990-х мало кто мог предположить, что меньше чем через полтора десятилетия — по историческим меркам, буквально завтра — бывшие страны социалистического лагеря вступят в Европейский Союз. Но уже в 1994–1995 годах страны Балтии и Вышеградской четверки подали заявки на вступление, чтобы 1 мая 2004 года стать членами ЕС.

В 1997 году Словакию называли «последней диктатурой Европы», что не помешало правительству Микулаша Дзуринды, который пришел на смену одиозному Владимиру Мечьяру, догнать партнеров по Вышеградской четверке и вступить в ЕС одновременно с соседями — Чехией, Венгрией и Польшей.

Чтобы повторить успех первопроходцев, Украине предстоит проделать серьезную работу над собой, причем сразу в двух измерениях.

Для начала нам необходимо правильно организовать внедрение европейских норм в украинское законодательство.

В начале ноября Макроэкономическая экспертная группа, о которой я упоминал в предыдущей главе, представила набор рекомендаций, в которых я с приятным удивлением отметил несколько совпадений со своей собственной позицией. В числе прочего группа рекомендовала ввести в Кабинет Министров специального вице-премьера, который отвечал бы за евроинтеграцию. Считаю, что без такой фигуры, наделенной полномочиями и вооруженной серьезными инструментами, никакой Кабинет Министров в современной Украине не может полноценно выполнять свою работу.

Принятие законов, необходимых для получения безвизового режима с ЕС, — не самая сложная задача, но для ее решения было необходимо четко выполнить множество разнообразных требований. Без координирующей фигуры это оказалось сделать весьма тяжело. А ведь впереди — огромная работа по сближению украинского законодательства с европейским acquis communautaire, которая потребует немалых менеджерских усилий и внушительного политического веса. Вице-премьеру по евроинтеграции придется не просто координировать усилия десятка министерств и ведомств, но и продавливать соответствующие решения в парламенте, причем быстро. Несмотря на то, что задачи, стоящие перед вице-премьером «по Европе» на 90 % технократические, это должен быть настоящий политик, обладающий ярко выраженными лидерскими качествами. Ему предстоит вести за собой и политический класс, и все общество, объясняя, что необходимо совершить Украине для возвращения в свой европейский дом.

Такому вице-премьеру будет чем заняться и за границей. Решение о вступлении Украины в ЕС должно быть поддержано всеми членами Союза. Добиться согласия на это будет не просто, учитывая, что европейская Украина — это серьезное смещение баланса политических сил внутри Союза. Мы помним, как война в Ираке, поддержанная новыми членами ЕС и осужденная Францией и Германией, поставила европейцев перед угрозой глубокого раскола. Опасения «старой Европы» относительно того, что Украина усилит влияние «новичков» (а значит и США, сдержанное отношение к которым на Западе континента хорошо известно), можно понять, и мы должны убедить наших партнеров, что эти опасения напрасны.

Сегодня главные адвокаты Украины в ЕС — это Польша, Швеция и страны Балтии. Варшава и Стокгольм стоят у истоков «Восточного партнерства» — проекта, который, как мы понимаем сегодня, привел в движение геополитическую лавину. Москва нанесла упреждающий удар, на который не нашлось адекватного ответа ни у моей страны, ни у ЕС.

Украине нужно подобрать «ключики» к Берлину и Парижу, чтобы сделать их активными союзниками нашего евроинтеграционного проекта. Мы благодарны Германии и Ангеле Меркель, которые сыграли огромную роль в сдерживании российской агрессии. Мне трудно представить, как без лидерства федерального канцлера можно было бы обеспечить консенсус 28 членов ЕС относительно санкций против России. Германия, связанная с Россией тысячами экономических нитей, пошла на серьезные жертвы. По некоторым оценкам, в момент введения европейских санкций против агрессора торговля с Москвой обеспечивала работой 300 000 жителей ФРГ.

В то же время нельзя забывать о том, что Германия и Евросоюз встали на защиту Украины не только ради нее самой. Речь идет о защите основополагающих принципов международного права и европейских ценностей. Легко могу себе представить, что Берлин занял бы аналогичную позицию и в том случае, если бы жертвой агрессии оказалась какая-нибудь другая страна, не являющаяся членом НАТО и ЕС. Позиция Германии свидетельствует о том, что эта страна ставит принципы и ценности выше непосредственной экономической выгоды.

Наша задача — убедить немецкий (и французский) политические классы в том, что присоединение Украины приведет не к ослаблению, а к усилению Союза, сделает бизнес-круги Германии и Франции основными лоббистами расширения общеевропейского рынка труда, капитала и услуг.

Команде, которой предстоит воплощать интеграционную стратегию, не нужно ни сгущать краски, ни добавлять в картину розового цвета. То, что Украина рассказывает о себе миру, не должно отличаться от того, что происходит в нашей стране на самом деле. Некоторые отличия неизбежны, как неизбежны отличия между идеалом и его воплощением. Но без идеала, без «правдивого мифа» о стране, которую мы строим, нам будет труднее оценивать расхождения между нашими целями и практикой, между пройденным путем и дистанцией, еще отделяющей нас от цели.

* * *

Вторая часть нашего домашнего задания — принять европейские ценности не на словах, а на деле, сделать их общими для всех украинцев, а не только для активного меньшинства. Коротко говоря — привить их обществу.

Европейский выбор — это, прежде всего, выбор цивилизационный. В главе о внутренней культурной революции, меняющей систему моральных координат, я говорил о ценностях Майдана, подразумевающих приоритет прав личности над правами государства. В европейской парадигме закон сильнее, чем власть. В имперской, которую отстаивает Россия, — власть не сдерживается ничем, люди для нее — лишь инструменты.

Европейский цивилизационный выбор гласит: я хочу быть свободным человеком, я против того, чтобы государство вмешивалось в мою жизнь. Государство и власть не являются главным, что есть в моей жизни. Я уважаю мое государство, я даже готов проливать за него кровь, но я буду сражаться не за власть предержащих, а за свои ценности и свободы.

Мне могут возразить, что на словах можно декларировать что угодно, но практики в Украине ближе к российским, чем к европейским. В рейтинге «Индекс верховенства права» Украина — 70-я, Россия — 75-я (ближайший к Украине в этом рейтинге член ЕС, Болгария, занимает 45-е место), в индексе восприятия коррупции Transparency International Россия — 119-я, Украина — 130-я (Болгария — на 69-м месте), в рейтинге экономической свободы Heritage Foundation Россия отнесена к числу «преимущественно несвободных» стран (153-е место), а Украина — к числу «репрессивных» (162-е). Ближайший член ЕС в списке, Словения — на 90-м месте (Греция — 138-я, но это особый случай).

В статике — возможно, это и так. Но я предпочитаю оценивать факты в динамике.

Чтобы стать Западом, установить на своей территории прочный политический порядок, Украина должна выполнить три условия, сформулированные Френсисом Фукуямой в книге The Origins of Political Order: а) построить сильное, функционирующее государство; б) обеспечить верховенство права; в) сделать власть подотчетной обществу.

Дальше всего мы продвинулись по третьему пункту. Еще в Третьей республике была обеспечена регулярная сменяемость власти с помощью демократических процедур, реальная политическая конкуренция. Оранжевая революция и Революция достоинства были народными выступлениями против попыток навязать Украине авторитаризм. Чтобы закрепить демократический характер украинской политической системы, предстоит еще много сделать. Закон о государственном финансировании политических партий — шаг именно в этом направлении. Он должен обеспечить автономизацию политической жизни, которая у нас порой неотделима от бизнеса или лоббизма, обезопасить политический процесс от влияния олигархических денег.

После Майдана в Украине прошли уже три избирательных кампании. Выборы президента, парламента, мэров и депутатов местных советов были — несмотря на некоторые замечания европейских наблюдателей — свободными и справедливыми.

Работа по восстановлению государственной машины только начинается. Думаю, что при концентрации усилий на этом направлении основные реформы можно завершить к концу 2017 года. К окончанию нынешнего политического цикла мы должны получить компактный, эффективный, некоррумпированный государственный аппарат, который сможет сконцентрироваться на выполнении существенно сокращенного списка государственных функций. Тем, кому такая постановка задачи кажется излишне оптимистичной, хочу напомнить один факт. К лету 2015 года украинская армия построила хорошо эшелонированную оборону на линии разграничения, надежность которой неоднократно — и безуспешно — пытался протестировать противник. А ведь не далее, как в августе 2014 года, когда россияне нанесли удар по нашей группировке на восточном Донбассе, на всей территории между зоной боевых действий и Киевом нашлось бы лишь несколько боеспособных частей.

Установление верховенства права объективно — самый длительный процесс. Тем не менее, считаю возможным и в этой сфере добиться к 2020 году серьезного прогресса, приблизившись к показателям, которые демонстрируют сегодня страны Южной Европы.

Сближение с Европой затрагивает не только судебную или правоохранительную систему. Речь не только о регулярных избирательных кампаниях и сильных, некоррумпированных бюрократических структурах. Главное — кому служит государство. Главное — чтобы власть осознала, что она наемный служащий, чтобы она поставила индивидуума выше себя.

Мы должны приступить к систематической отмене всевозможных ограничений, мешающих жить человеку. Это касается и однополых браков, не важно — нравятся они кому-то или не нравятся, и огромного количества регуляций, мешающих жить нормальному человеку. Сегодня получить справку о смерти — это нетривиальная задача. Как, кстати, и свидетельство о рождении. Другой пример: медосмотр водителей перед сменой. Я как-то спросил Михаила Саакашвили:

— А у вас такое есть?

— Нету, — отвечает он.

На самом-то деле водителей никто не осматривает, они просто откупаются от проверяющих: кто — деньгами, кто — бензином.

Все правовые акты, ограничивающие индивидуальный выбор человека в экономической сфере, в культурной, в социальной, должны быть максимально очищены от запретов или отменены. Чем больше свободы, тем выше ценность каждой человеческой жизни, тем больше возможностей для индивида проявлять себя так, как он хочет, не сталкиваясь с властью во всех ее проявлениях. Я сторонник того, чтобы действовать здесь революционно.

Предвижу, что в ответ мне станут приводить ссылки на «украинский менталитет». Мол, украинцы слишком консервативны и слишком дорожат стабильностью — кровавый XX век научил нашу нацию, что синица в руке надежней журавля в небе. Наиболее популярной визуализацией национальных менталитетов является Карта культур Инглхарта-Велцеля, которая ранжирует различные культуры в соответствии с их положением на двух осях координат: традиционализм — рационализм и ценности выживания — ценности самовыражения (все оценки варьируются в диапазоне от –2,5 до 2,5). Оппоненты радикальных реформ ссылаются на эту карту, когда хотят подчеркнуть, что реформы не будут приняты украинцами: мол, смотрите, у нас безопасность ценят выше, чем даже в России, о каких ценностях самореализации вы говорите? В случае с европейской модернизацией Украины этот аргумент немного модифицируют: украинцы предпочитают гарантированный минимум (отсюда такие надежды на помощь всесильного государства), а не безграничные возможности, которые еще надо реализовать.

Картина мира, рисуемая Инглхартом-Вельцелем, не статична. Например, на самой свежей диаграмме (см. выше), полученной в результате шестой волны World Values Survey, Украина (опрос проводился в 2011 году) смещена влево по шкале «выживание — самовыражение» по сравнению с предыдущей волной (для Украины взяты данные 2006 года). Ничего удивительного в этом нет: между двумя волнами опроса пролегал глубочайший экономический кризис, который обошелся Украине в потерю 15,1 % ВВП в 2009 году. Сдвиг в сторону ценностей выживания может иметь и еще одно, дополнительное объяснение: акцент на безопасности — это ответ на тупиковую государственную политику, когда издержки самореализации гораздо выше, чем издержки поддержания статус-кво.

В европейском контексте (точнее в антиевропейском) наши оппоненты используют и шкалу традиционализм-рационализм. Украинцы, мол, слишком традиционны, слишком религиозны, чтобы когда-нибудь согласиться на признание нетрадиционных семей. Но по этой шкале Украина куда более рационалистична, чем Соединенные Штаты и Великобритания, благополучно легализовавших однополые браки.

Повторюсь: я не считаю ценности чем-то раз и навсегда данным. Успешная политика, направленная на раскрепощение творческих способностей людей, способна радикально менять и ценности. Восстановление Европы после Второй мировой войны — один из самых ярких примеров такой трансформации.

* * *

Когда мы думаем об интеграции Украины в ЕС, нужно помнить о двух факторах, объективно мешающих реализации этой стратегии.

Прежде всего, есть общая усталость граждан стран ЕС от расширения. Шутка ли — с 1994 года число членов ЕС увеличилось с 12 до 28 стран.

Есть и специфический фактор, связанный с Украиной. Комментаторы называют его Ukraine fatigue — «усталость от Украины», усталость от того, что нашу страну нужно вечно спасать, что украинцы никак не могут взять свою судьбу в собственные руки.

Чтобы стать желанным членом Европейского сообщества, Украина должна прийти в него не с пустыми руками.

Европейская интеграция — это не только наше движение навстречу ЕС, но и встречное движение. И здесь перед руководством страны стоит задача убедить европейцев в том, что на этот раз движение в Европу — это не дань внутриполитической конъюнктуре, что мы действительно готовы к выполнению домашнего задания, а не пытаемся с помощью европейцев решить тактические вопросы своего политического выживания, как это часто бывало на протяжении 1991–2013 годов.

Нам еще предстоит найти правильные слова, правильную тактику и стратегию во взаимоотношениях с тем миром, в который Украина хочет интегрироваться.

Почему я думаю, что на этот раз все будет иначе?

Народ Украины выполнил свою часть работы. Если до ноября 2013-го сближение с Европой имело декларативный характер, то после азаровского виража украинцы перешли к ненасильственному массовому протесту, чтобы защищать европейский выбор и лежащие в его основе ценности. Это произошло впервые за всю историю независимой Украины. И, на мой взгляд, это самая надежная порука того, что общество готово платить за европейский выбор. Над Майданом реяли не только национальные желто-голубые флаги, но и флаги Европейского Союза — 12 золотых звезд на синем фоне.

Я вижу три крупных причины, которые делают Украину важным и желанным участником европейской интеграции. Речь о ценностях, экономике и обороне.

Сегодня ЕС — это объединение стран, значительная часть граждан которых сомневаются в необходимости его существования. Эксперты называют это «кризисом легитимности». У этого кризиса, мне кажется, есть хорошее визуальное выражение (точнее, его отсутствие). Можете ли вы представить себе современных европейцев, сражающихся без оружия, под флагом Евросоюза с притеснителями, как это делали украинцы зимой 2013–2014 годов? Я пробовал, у меня не очень получается.

Присоединение к европейскому проекту Украины — даже если мы говорим не о скором вступлении в Евросоюз, а пока лишь о полноценном партнерстве — поможет укрепить сам ЕС, придать энергию его «мягкой силе». Нет, наверное, сейчас больших евроэнтузиастов в мире, чем украинское гражданское общество, готовое, по словам национального гимна, положить «душу и тело» на алтарь общей Европы.

Успех Украины — и политический и экономический — позволит смягчить кризис европейской идентичности, покажет скептикам, что европейский путь действительно обеспечивает человеку лучшую, более богатую и осмысленную жизнь.

Верно, на мой взгляд, и обратное. Если Украина будет отвергнута, это только усугубит кризис самого Евросоюза. Никто ведь не спорит с тем, что Украина — европейская страна. Она была частью общего европейского пространства и 2600 лет назад — когда греки выводили свои апойкии в Северное Причерноморье, и 1000 лет назад — во времена Киевской Руси, и 500 — во времена Речи Посполитой (по замечанию британского историка Нормана Дэвиса, самой толерантной в то время страны Европы), и 200 — во времена Австрийской империи, многонационального государственного образования, в котором многие видят прообраз будущей объединенной Европы. И если Европа говорит, что Украина не может стать частью общеевропейского проекта, то возникает вопрос: а что же такое тогда Европа? Отвечает ли столь узкое понимание ее пределов самой сути «европейскости»?

Украинцы для Европы — в каком-то смысле люди другой эпохи. Цивилизационно мы стоим на одной платформе, но на правах «современников» Гарибальди и Бисмарка можем позволить себе много детских вопросов: «А почему так»? В эпоху заката социального государства у европейцев может не найтись простых и ясных ответов на эти вопросы. Усиление коммуникации с Украиной может стать для европейцев поводом переосмыслить то, что им кажется само собой разумеющимся. Расширение многообразия в рамках общих ценностей пойдет европейскому проекту только на пользу.

* * *

Когда мы слышим, что Украина выбрала европейскую модель развития, нельзя обойтись без уточнений. Несмотря на глубокую интеграцию, экономики европейских стран устроены по-разному. Не случайно экономисты говорят о скандинавской модели, о германской модели, о южноевропейской (прямо скажем, не очень успешной) модели.

Один из ключевых моментов, хотя и далеко не единственный, в определении экономической модели — размер государствав. Украина не может позволить себе таких больших государственных расходов, как, например, Финляндия (58 % ВВП в 2015 году) или Франция (57 % ВВП). Оставляя в стороне спор о будущем европейского welfare state, отмечу лишь, что нынешний уровень госрасходов в Украине (около 53 % в 2014 году) — это разбазаривание и так скудных ресурсов. Старое государство чудовищно неэффективно, а новое еще не построено, и, как показывает опыт наших успешных соседей из Восточной Европы, на это уходит не год и не два.

К сожалению, ссылки на европейский опыт и построение социального государства в Украине часто играли отрицательную роль. Псевдоевропейская политика привела к непосильной для украинских граждан и компаний налоговой нагрузке, к раздутым расходам, когда финансируются не то чтобы бесполезные, но и прямо вредные вещи. Достаточно сказать о сотнях высших учебных заведений, получающих государственное финансирование и массово коррумпирующих молодежь через взяточничество на зачетах и экзаменах, о системе ухода за сиротами, которая «заточена» не на благополучие детей, оставшихся без родителей, а на собственное самовоспроизводство.

Европейский Союз служит щедрым источником идей для тех политиков в менее развитых странах, которые под предлогом внедрения лучших практик хватаются за отжившие. Украинские популисты не исключение.

Другое дело, что никто не критикует ЕС жестче, чем сами европейцы. «Типичный европейский ответ на провал государственной программы — придумать несколько новых государственных программ», — иронизируют экономисты Альберто Алесина и Франческо Джавацци в своей книге «Будущее Европы: реформы или упадок»[67].

В мире хватает стран, которые развиваются динамичнее, чем страны «старой Европы» — США, Канада, азиатские «тигры». Но является ли Европа, даже в своем брюссельском варианте, тормозом для украинских реформ?

Однозначно — нет.

Во-первых, то давление, которое оказывают европейцы на нашу бюрократию, требуя реформ, в подавляющем большинстве случаев работает на либерализацию украинской экономики. Даже там, где речь идет об усилении регулирования, проблема не в позиции ЕС, а в слабой позиции (или отсутствии таковой) со стороны Украины.

Во-вторых, представление о том, что регулирование, на котором настаивает Брюссель, ведет к удушению экономической свободы, просто не соответствует действительности. Возьмем тот же рейтинг экономический свободы, составляемый Heritage Foundation: в первую двадцатку самых свободных стран мира входят Эстония, Ирландия, Дания, Литва, Германия, Нидерланды и Финляндия, и никакая «евробюрократия» им в этом не помеха. Сохранение (или построение) либерального экономического и социального порядка в контексте acquis communautaire вполне возможно.

Какую работу могла бы делать Украина для Европы? Если рассуждать прагматически, Украина — это квалифицированная рабочая сила для европейского бизнеса, площадка для производств, которые Европа по разным причинам не размещает на своей территории, наконец, рынок для европейских товаров. Чем лучше будет развиваться Украина, тем более богатым и интересным будет этот рынок для европейских компаний. Представьте себе на мгновение, что население Польши увеличилось в два с лишним раза. Думаю, это стало бы весьма заметным драйвером для всей европейской экономики.

А обретение нового динамизма Европе совсем не помешает.

Международный валютный фонд прогнозирует, что в 2016 году экономика Европейского Союза утратит статус крупнейшей в мире. Впервые за два последних века лидером станет Китай (см. график далее)[68]. Особенно впечатляющим относительный упадок ЕС выглядит с учетом того, что всего четверть века назад европейская экономика была почти в семь раз крупнее китайской. Несмотря на несколько волн расширения, медленно растущая экономика ЕС неуклонно теряла свой вес в мировой табели о рангах.

West and the Rest

Европейские избиратели и политики, похоже, пока не осознали этой угрозы. «Относительный упадок может обернуться упадком абсолютным. Опыт Аргентины как призрак реет над Европой, — писали в 2006 году Алесина и Джавацци. — В начале XX века Аргентина была одной из богатейших стран мира — вдвое богаче Италии, почти столь же богатой, как Франция. Потом мир изменился, но аргентинцы продолжали думать, что экспортировать зерно и говядину — это все, что требуется для процветания. На протяжении долгого времени, вплоть до кризиса 2001 года, большинство аргентинцев не осознавали — или отказывались признать — глубину своих проблем. Когда внезапно разразился кризис, аргентинцы обнаружили, что они бедны[69]». Похожая судьба — пусть и на более коротком временном горизонте — постигла Грецию.

То, что одновременный относительный упадок переживала экономика США, не может служить утешением. Напротив, это дополнительный повод для беспокойства. Мир не становится безопаснее. Россия не скрывает, что ее цель — заменить однополярный мировой порядок, в котором доминирует Запад, многополярным. Другие крупные развивающиеся державы ведут себя осторожнее, но тайно или явно поддерживают ревизионистскую линию Кремля.

Вскоре после захвата Крыма Россией, 27 марта 2014 года, Генеральная Ассамблея ООН рассматривала резолюцию в поддержку территориальной целостности Украины — чрезвычайно обтекаемый документ, в котором не было ни слова про аннексию полуострова или про то, что он является неотъемлемой частью Украины. От членов ООН требовалось лишь зафиксировать незаконность крымского «референдума» и подтвердить признание территориальной целостности Украины в «международно признанных границах». Все четыре партнера России про БРИКС (Бразилия, Китай, Индия, Южно-Африканская республика) воздержались от того, чтобы поддержать территориальную целостность Украины[70].

* * *

У европейского кризиса несколько измерений. Это и кризис еврозоны, о котором многие экономисты предупреждали еще в 1990-е годы, доказывая, что невозможно иметь прочный монетарный союз, не построив банковского и фискального союза, не открыв полностью внутренние рынки труда и услуг. Второй — это кризис легитимности, нежелание многих европейцев и дальше подчиняться Брюсселю, который воспринимается как инстанция неэффективная и неподотчетная избирателям. Третий — это кризис европейского социального государства, связанный с тем, что в эпоху глобализации уже не работают те механизмы перераспределения, которые сложились в Европе на излете экономического бума 1950–1960-х годов. Но возможно, самый серьезный вызов нынешнему положению Евросоюза — это кризис европейской системы безопасности.

Не выйдет ли так, что Украина, претендуя на участие в европейском проекте, добавит дополнительное, четвертое измерение к кризису Евросоюза — на этот раз геополитическое?

Начнем с того, что не следует преувеличивать «вклад» Украины в расшатывание европейской системы безопасности, сложившейся после окончания «холодной войны». Для России Украина — лишь один из театров глобального противостояния с Западом, в первую очередь с Америкой. Если бы украинской революции не было, Путину пришлось бы придумать что-нибудь другое. Не случайно весной 2014 года так остро встал вопрос, готовы ли солдаты НАТО «умирать за Нарву» — преимущественно русскоязычный город на восточной границе Эстонии. Для авторитарного режима конфронтация с Западом, ревизия норм международного права — это способ увековечивания своей власти с помощью имперской мобилизации. Европа не решит эту проблему, даже если «сдаст» Украину Путину.

Независимая, сильная Украина будет не «ахилессовой пятой» Европы, а ее оборонительным заслоном. Наши успехи сведут на нет усилия авторитарного Кремля по превращению России в ощетинившуюся ракетами крепость. В противостоянии с нынешним российским режимом Украина может сыграть роль Западной Германии, десятилетиями служившей магнитом для жителей Германии Восточной и подрывавшей коммунистический режим изнутри.

Империи — а пока Россия будет воспринимать себя как империя — всегда будет требоваться «приграничье». Если Европа откажется от поддержки Украины, тогда это «приграничье» сдвинется на полторы тысячи километров западнее и на переднем крае окажутся не только страны Балтии, но и Вышеградская четверка, Румыния и Болгария.

Думаю, что Украина по отношению к Евросоюзу может занять позицию, аналогичную британской: участие во многих, но не во всех интеграционных проектах, при особых связях в сфере обороны и безопасности с США. И если в случае с Соединенным Королевством особая позиция связана с традиционным евроскептицизмом британцев, украинский путь к евроинтеграции во многом обусловлен геополитическими обстоятельствами. Континент, бывший ареной самых кровопролитных сражений двух мировых войн, больше не хочет воевать. Украина, пострадавшая в этих войнах, пожалуй, сильнее всех других европейских стран, вынуждена осознать, что война или угроза войны будет сопровождать ее на протяжении десятилетий.

После вторжения 2014 года ни у кого в Украине нет сомнений, что страна должна стать частью западной системы безопасности. Как на деле это будет осуществлено — через вступление в Североатлантический альянс или тесный военный союз с Соединенными Штатами, как в случае с Израилем, — не так важно. Для того, чтобы в Европе сохранялся мир, потенциальный агрессор должен видеть, что издержки, которые он понесет, несоразмерны с теми приобретениями, на которые он может рассчитывать.

Для Европы сильная независимая Украина — это дополнительная страховка от непредсказуемости кремлевских лидеров. Есть и другой аспект: если Украина не сможет восстановить сильные государственные институты, если власть в стране перейдет в руки военизированных криминальных группировок, наша территория станет постоянным источником угроз для ЕС.

Даже если предположить, что в Евросоюзе возобладает мнение геополитических «реалистов» и Украина будет «отдана» России, сомневаюсь, что Москва сможет установить в нашей стране свои порядки. Посмотрите на Северный Кавказ, который и по размеру территории и по численности населения в разы меньше Украины. Несмотря на сверхусилия российских властей регион уже второе десятилетие остается горячей точкой. Горы? В Украине они тоже есть. Номинально подконтрольная России, фактически неуправляемая Украина — это лишь одна из вариаций описанного выше сценария — огромной нестабильной территории, откуда в Европу накатывают волны насилия, контрабанды и нелегальной иммиграции.

Нежелание защищать себя и собственные ценности приводит иногда к поразительным аберрациям. Передо мной лежит книга Раджана Менона и Юджина Румера «Конфликт в Украине: Распад мирового порядка, сложившегося после “холодной войны”»[71]. Она написана в духе доктрины политического реализма. Один из тезисов, с которым работают авторы: судьба Украины должна решиться в результате большой сделки между Россией и США. Понятно, что это решение, которое больше всего устроило бы Россию. Есть только один маленький «технический момент»: для «Большой сделки» с Москвой потребуется лишить права голоса страну с 45-миллионным населением.

Любая сделка за спиной Украины будет иллюзорной. Договоренности, невыгодные Украине, станут поражением не только моей страны, но и всех, кто попытается навязать ей волю, отвергаемую украинским народом и его политической элитой.

В начале 2016 года Киевский международный институт социологии опубликовал данные опроса, проведенного в 110 населенных пунктах всех областей Украины. Если бы референдум о вступлении в ЕС проходил в первой половине декабря 2015 года, то в нем приняло бы участие почти 76 % граждан, имеющих право голоса. «За» проголосовало бы 70 % из них, против — 30 %[72].

Далекая от стопроцентной поддержка украинцами вступления в Евросоюз — еще одно подтверждение того, что мы вполне европейская страна. Возьмем для сравнения результаты аналогичного референдума в Австрии, прошедшего 12 июня 1994 года. Тогда за вступление в ЕС высказались 66,6 % австрийцев (при явке 82,3 %). В Финляндии 16 октября 1994 года вступление в ЕС поддержало 56,9 % из 74 % избирателей, принявших участие в референдуме. Возможно, наиболее близкий нам пример — Латвия, тоже бывшая республика СССР. 20 сентября 2003 года 66,9 % граждан Латвии проголосовали за вступление в ЕС, 32,3 % — против.

Как можно договориться за спиной почти двух третей избирателей Украины? Это не просто аморальная гипотеза. В ней нет ни капли реализма.

Глава 11

Угроза с Востока

Будущее Украины — как бы мы к этому ни относились — неразрывно связано с будущим России.

Дело не в трехсотлетней (кто-то скажет — тысячелетней) истории борьбы, взаимопроникновения и сосуществования двух стран в пределах общей евразийской империи.

Фактор России, последствия российской агрессии будут еще долго определять экономическую и политическую повестку дня Четвертой республики. Скорая нормализация отношений маловероятна. Проблемы модернизации армии, проблема Крыма, проблема Донбасса — я уже не говорю о проблеме переориентации украинского экспорта на Запад — не решатся ни за год, ни за два. Не менее сложный характер и у вопросов гуманитарного характера. Украинская политическая нация только приступает к выработке трезвого взгляда на имперское наследие, на место и роль классической и современной русской культуры в жизни страны. Этот процесс имеет отношение не только к внешнеполитическим аспектам существования республики, но и к политике внутренней. Миллионы украинских граждан исторически тяготеют к русской культуре, да что там тяготеют — просто являются носителями русской культурной традиции. Наша задача — сделать так, чтобы они не чувствовали себя чужими внутри украинского политического проекта.

Одно я знаю точно. Демократизация России отвечает жизненным интересам Украины. Может ли Украина внести свой вклад в этот процесс? Если да, то какой? Какова формула примирения между двумя странами? Все это — предмет широкой общественной дискуссии. В этой главе можно лишь обозначить общие подходы к решению этих вопросов, наметить основу и рамки дискуссии.

Российская агрессия в 2014–2016 годах показала, что Кремль сделает все от него зависящее, лишь бы Украина — как минимум — не сумела построить успешную рыночную демократию, как максимум — прекратила существовать как суверенное целостное государство. Уверен, что справедливо и обратное. Успешная демократическая Украина может стать ключевым фактором демократизации России.

Почему в ночь с 22 на 23 февраля 2014 года российский президент принял роковое решение аннексировать Крым?[73] Решение, повлекшее за собой череду всех последующих катастроф — агрессию на Донбассе, гибель малайзийского боинга, многотысячные жертвы среди военных и мирного населения…

Москва давно вынашивала планы по захвату Крыма. В 1994–1995 годах часть российской элиты вела дело к присоединению полуострова, финансируя и идеологически подкармливая сепаратистские группы в Крымской автономии. В тот раз решительные действия Киева помогли предотвратить такой исход. Следующей пробой сил был конфликт 2003 года вокруг косы Тузла в Керченском проливе. Но и тогда быстрая реакция Леонида Кучмы позволила снять напряженность.

В конце зимы-начале весны 2014-го Путину, как он думал, представился отличный шанс — без масштабных боевых действий захватить Левобережную Украину, которую он в апреле стал публично называть «Новороссией». Власть в Киеве была парализована, что показала почти бескровная аннексия Крыма. В начале апреля сепаратисты захватили областные администрации в Донецке и Харькове, здание СБУ в Луганске. Метастазы пошли бы распространяться и дальше, если бы Украина не начала сопротивляться. Переломным моментом стало освобождение Харьковской областной администрации ранним утром 8 апреля 2014 года. В ответ на это кремлевская «партия войны» дала отмашку на переход к открытому вооруженному противостоянию в Донецкой и Луганской областях. 12 апреля отряд Гиркина захватил Славянск. На следующий день Совет национальной безопасности и обороны принял решение о начале Антитеррористической операции на востоке страны…

Понимание субъективной логики Кремля помогает планировать ответные действия. Имеется несколько гипотез (я насчитал шесть, их наверняка больше), почему Кремль решил напасть на Украину.

Первая, геополитическая, версия гласит, что Путин воспринял победу украинской революции как удар по модели управляемой демократии. Большая часть постсоветского пространства, от Беларуси до Таджикистана, находится под властью недемократических режимов, которые воспринимаются Кремлем как естественные союзники, поскольку их дрейф на Запад представляется маловероятным. По этой версии главный мотив Путина — предотвратить эффект домино, не позволить расползтись «революционной заразе» в своей сфере влияния, показать Америке (похоже, в Москве всерьез считают именно американцев главными спонсорами революции), что на своем заднем дворе Кремль не потерпит никаких других хозяев. Если цель была именно такой, то она не достигнута. Союзники Путина по Евразийскому экономическому союзу постарались дистанцироваться от действий Москвы против Украины. Президент Беларуси Александр Лукашенко продемонстрировал готовность идти на сближение с Европой, Казахстан усилил политическое взаимодействие с Китаем. Призрак революций если и побежден, то ценой ослабления влияния России на ее «заднем дворе».

Другое объяснение ищет причины в сугубо внутрироссийской ситуации. Аннексия Крыма и атака на Украину должны были послужить сразу двум целям: повысить рейтинг Путина, который монотонно падал, начиная с 2012 года, и показать россиянам, что революции не ведут ни к чему хорошему, только к хаосу. В результате рейтинг Путина подскочил до небес, а неприязнь к украинцам (и их демократическому выбору) охватила широчайшие слои российского общества. Что ж, если цели действительно были таковы, то достигнуты они крайне высокой ценой — руководители России изолируют ее от развитого мира, что приведет лишь к еще большему отставанию от Запада, к еще более острой форме имперского синдрома.

Третья интерпретация поведения Путина — его страх перед успешной демократической Украиной, способной подорвать легитимность авторитаризма в глазах населения России. Глядя на соседнюю, культурно близкую страну, которая динамично развивается в условиях политической конкуренции, россияне, по этой теории, должны были бы возжелать тех же прав и свобод, которыми пользуются украинцы. Скажу сразу, что разделяя эту теорию в целом (действительно, я полагаю, что процветающая демократическая Украина — это приговор авторитаризму в России), я сомневаюсь в том, что такие соображения играли существенную роль в расчетах Кремля в конкретной обстановке февраля 2014 года. Мы хорошо понимаем, что переход от тупиковой политико-экономической модели занимает не год и не два. Даже при наиболее благоприятном сценарии Украина стала бы притягательным для россиян образцом демократизации и рыночной трансформации не раньше конца 2010-х.

Некоторые наблюдатели рассматривают российскую агрессию исключительно как продолжение конфронтации России с Западом. Украина в этой (четвертой по моей классификации) трактовке — лишь удачно подвернувшийся повод, случайное поле битвы. Мол, Запад нарушил свои обязательства перед первым и последним президентом СССР Михаилом Горбачевым, которому было обещано, что НАТО не будет продвигаться на Восток. Не важно, имело ли такое обещание место в действительности (документы, относящиеся к взаимоотношениям Запада и СССР в конце 1980-х, свидетельствуют, что это не более чем миф)[74], но в реальной политике важна не истинность тех или иных утверждений, а то, насколько глубоко они пустили корни в общественном сознании. В этом смысле пресловутое «коварство Запада» играло и продолжает играть огромную роль в российской политической жизни и в риторике Путина. Не знаю, верит или нет в эту теорию сам Путин, но для российского истеблишмента — это почти аксиома. Аргумент про угрозу со стороны Украины, вступившей в НАТО, не так легко парировать, если ты находишься в плену у советской мифологии. Достаточно взглянуть на карту: от Луганска до Волгограда по прямой — 381 километр.

Другое дело, что выбранный Путиным способ решения этой проблемы превратил ее из воображаемой в реальную. Украина не была разгромлена, и теперь интеграция в военно-политические структуры Запада — будь-то НАТО или военный союз с Соединенными Штатами — представляется едва ли не единственным способом обеспечить безопасность страны. В политической элите по этому поводу достигнут консенсус, но, что гораздо важнее, идея о присоединении Украины к Североатлантическому альянсу теперь пользуется поддержкой большинства граждан. Если в 2012 году за вступление в НАТО проголосовало бы лишь 15 % украинцев, то в июле 2015-го — 64 %[75].

Пятая версия сводится к тому, что в Украине Кремль ищет идеологической легитимности, ответа на вопрос, а где, собственно, корни современной России. Ведь если Украина больше не имеет к России отношения, если Украина отделилась окончательно, то как быть с одной из главных идеологем Российской империи, которая ведет свою родословную от Киевской Руси, а Киев считает матерью городов русских и неотъемлемой частью «русского мира»? Если Киев — это самостоятельный центр принятия решений, если он ведет диалог с Москвой на равных, то что остается от идеи, на которой построена вся имперская историография — от Карамзина и Соловьева до сталинских академических историков?

Свободная Украина — отправная точка переосмысления всей русской культурной и исторической традиции, а к этой работе в современной России, как мы видим, почти никто не готов. На мой взгляд, это даже более значимый для Кремля фактор, чем стремление украинского народа к демократии. Для лоскутной империи, которой остается Российская Федерация, выдвинутая Путиным концепция «духовных скреп», отличающих россиян от материалистических народов Запада и Востока, — способ продлить время жизни авторитарного режима, отсрочить неизбежные изменения. Судя по рейтингам Путина, подавляющее большинство россиян готовы принять эту концепцию.

Размышляя о причинах российской агрессии, я бы не сбрасывал со счетов и фактор элементарной обиды, азарта игрока — это шестая версия. Ну как же, мог рассуждать Путин, мы с Януковичем заключили сделку (в обмен на лояльность и готовность обсуждать участие российских корпораций в приватизации украинской оборонной промышленности Россия дает ему 15 млрд долларов, снижает цены на газ), а кто-то, кто не являлся легитимной стороной этой договоренности (США, Евросоюз, украинские националисты — нужное подчеркнуть) взял и все разрушил. Провал соглашения о мирном выходе из противостояния, заключенного оппозицией и Януковичем при посредничестве Запада 21 февраля 2014 года, должен был только усилить эту обиду. «Запад нас кинул» — это популярное объяснение любых поражений и провалов российской внешней политики, которое красной нитью проходит через публичные выступления Путина, начиная со знаменитой Мюнхенской речи в феврале 2007 года.

Все эти версии имеют право на существование — как и те, что я не стал здесь рассматривать. Ключевым сопутствующим фактором конфликта я считаю то, что ни Путин, ни российская элита, ни поддержавшее их население не понимают всю глубину различий между нашими странами. Все эти разговоры про «один народ» и «братские народы», которые так раздражают украинцев, ведет не только российский президент, но и его политические оппоненты. Для украинца мифологема «одного народа» — часть имперской идеологии, обосновывающей право Москвы решать судьбу Украины. Среднестатистический россиянин, напротив, считает это проявлением великодушия: украинец — брат, пусть и непутевый, ну да в семье разное бывает, достаточно, что я согласен на словах признавать его ровней.

Один из отрицательных героев булгаковской «Белой гвардии» называл украинскую государственность образца 1918 года «опереткой». В моменты наибольшего раздражения не скрывает такого отношения к Украине и Путин. Думаю, эта фраза могла вертеться у него в голове, когда в феврале 2014 года он принимал решение об оккупации Крыма.

* * *

Анализ субъективных мотивов Путина — необходимая, хотя и не самая, на мой взгляд, перспективная часть работы по осмыслению вызовов украинской независимости. Строить государственную политику на таком шатком фундаменте невозможно. Необходим объективный анализ угроз.

В этом плане важную работу проделал патриарх украинской политической мысли, 77-летний Владимир Горбулин. Владимир Павлович — один из творцов евроатлантического вектора украинской политики. Инженер-оборонщик, в конце 1970–1980-х Горбулин отвечал за ракетно-космические и авиационные программы в аппарате ЦК КПУ. Кого-кого, а его точно не заподозришь в «шароварщине».

Весной 2015 года Горбулин с двумя соавторами написал книгу «Украина и Россия: девятый вал или Китайская стена»[76]. Эпиграфом к ней могло бы стать латинское изречение Vis pacem — para bellum («Хочешь мира — готовься к войне»). За основу анализа украинско-российского противостояния Горбулин берет следующий тезис: «В вооруженных конфликтах следует полагаться прежде всего на оружие и победы, а не на дипломатию и договоренности».

Война России с соседями за советское наследство — вот тот геополитический фон, на котором осуществляется противостояние Москвы и Киева, единственной постсоветской столицы, способной бросить вызов Кремлю. Горбулин видит пять основных сценариев, описывающих развитие российско-украинского конфликта.

Первый из них (наименее вероятный из пяти сценарий тотальной войны) предусматривает полную милитаризацию украинского общества, мобилизацию всех наличных ресурсов — от экономических до культурных и пропагандистских — для ведения войны, максимальную опору на собственные силы ввиду неготовности Запада безоговорочно поддержать войну с Россией. Как ни парадоксально, в тотальной войне Украина имеет шансы на победу, убежден Горбулин: ресурсы России ограничены, армия «недомодернизирована», а стойкое сопротивление Украины рано или поздно вернет ей поддержку ведущих государств мира и усилит изоляцию России. Такая тотальная война не обязательно сопровождается массовыми жертвами: она имеет сугубо оборонительный характер, а готовность к ней Украины будет оказывать сдерживающее воздействие на агрессора, угрожая ему значительными потерями и переносом боевых действий на его территорию.

Сценарий «отрезанного ломтя» предполагает окончательный отказ Украины от оккупированных территорий и полный разрыв с ними. В конце концов на карте мира немало стран, терявших свои земли в пользу более сильных соседей, и, тем не менее, процветающих. Германия, потерявшая после Второй мировой войны ряд восточных земель, — возможно, самый яркий пример. «Необходимо подчеркнуть, что в случае реализации этого сценария речь идет не о каком-то «цивилизованном разводе», выгодном местному и общеукраинскому криминалитету (бандитам, контрабандистам и взяточникам), — пишут авторы. — Речь идет про жесткую и бескомпромиссную «ампутацию» с разрывом всех отношений и возведением «защитной стены» вдоль новообразованной «зоны общественно-политического отчуждения».

Сценарий «заморозки» конфликта по образцу Приднестровья, Абхазии, Южной Осетии, возможно, был бы наиболее приемлемым для России и части стран Евросоюза. По Горбулину, для Украины это будет означать торможение евроинтеграции и необходимость нести издержки на содержание «пострадавших» регионов без окончательного снятия напряженности в отношениях как с Донбассом, так и с Россией.

Сценарий «сателлитности» означает капитуляцию перед всеми требованиями Москвы: отказ от суверенитета над Крымом, признание автономии Донбасса, разрыв союза с Западом. Его проблематичность заключается не только в том, что это малореалистичный сценарий (если не случится катастрофы, украинское общество и политический класс никогда не согласятся на капитуляцию), но и в том, что его осуществление превратит Украину в соучастницу новых имперских авантюр, заставит ее нести издержки заведомо проигрышного противостояния с Евроатлантическим сообществом.

Сценарий «ни мира, ни войны» (или «ограниченной войны и перманентных переговоров») видится Горбулину наиболее желательным для Украины: «Он делает возможным достижение максимального результата с наименьшими жертвами и издержками, хотя и требует немало времени, умения и терпения для своего воплощения». Вот основные характеристики этого сценария: ограниченная сдерживающая война с Россией и коллаборационистами с целью нанесения противнику крупных демотивирующих потерь; постоянный переговорный процесс без окончательной фиксации его результатов; наращивание военно-технологического потенциала вооруженных сил и постепенный переход от пассивной к активной обороне; усиление интенсивности международных санкций и изоляции России; последовательное и коренное реформирование украинского общества; сближение с НАТО и Европейским Союзом, формирование оборонительных альянсов с некоторыми постсоветскими и центральноевропейскими странами.

Минский процесс — это мирный эквивалент военного «сдерживания России и коллаборационистов», о котором говорит Горбулин, входящий, кстати, в одну из переговорных групп. В этом процессе Украина идет не только на компромиссы, но и одерживает победы. Одна из недавних — перенос выборов, назначенных сепаратистами на 18 октября 2015 года. Вместе со своими западными партнерами мы настояли на том, что выборы без международных наблюдателей, без участия общенациональных партий, без контроля со стороны украинского Центризбиркома, наконец, без украинского флага над участками являются нарушением мирных соглашений. И конечно же, до вывода с территории Донбасса иностранных вооруженных формирований никакие выборы там невозможны.

Как и Горбулин, я исхожу из того, что Украина должна строить свою политику, исходя из наиболее пессимистичных гипотез относительно поведения и мотивов российского руководства. Я полагаю, что «партия мира» и «партия войны» в Кремле — понятия условные. Цель у обоих течений одна — получить контроль над Украиной, привести к власти в Киеве политиков, которыми можно управлять из Москвы. Просто кто-то в Кремле предлагает более изощренную тактику, с меньшим акцентом на насилие, без излишнего кровопролития. Эта «партия» предпочитает делать акцент на политические и финансовые методы подрыва украинского суверенитета.

* * *

Скатывание России в авторитаризм тем поразительнее, что в количественном и качественном отношении она, пожалуй, больше, чем любая другая из постсоветских республик, за исключением стран Балтии, была готова к модернизации. Человеческий капитал, аккумулированный в центре империи, обильные природные ресурсы, традиции государственного управления (в большинстве других республик или вовсе отсутствовавшие или искорененные империей) — все это делало Россию желанным членом клуба развитых держав. К сожалению, вместо модернизации российская элита выбрала во второй половине 2000-х путь ресоветизации.

Вскоре после инаугурации Петра Порошенко настало время налаживать контакты с Москвой. Мой первый разговор с главой администрации российского президента 61-летним Сергеем Ивановым состоялся в конце июня. Мы не обсуждали глубоких проблем, просто познакомились.

— Если необходимо, я в любое время на связи, — сказал я тогда. — Давайте решать все проблемы мирным путем, не стоит поддерживать незаконные вооруженные формирования на территории Украины.

В одном из следующих разговоров Иванов затронул тему Соглашения об ассоциации:

— Соглашение нанесет серьезный ущерб российской экономике, поэтому мы убедительно вас просим не подписывать.

— А можно в цифрах? — уточняю у него.

Он называет какую-то запредельную сумму — что-то вроде 10 миллиардов долларов (чуть позже, в августе 2014 года, Путин назвал более скромную цифру — меньше 3 миллиардов долларов). В ответ прошу Иванова представить нашим экспертам более подробные расчеты:

— Возможно, мы увидим, что какие-то оценки некорректны, или найдем какие-то компенсаторы.

Детальные расшифровки — откуда берется ущерб, о котором говорил Иванов, — нам так никто и не представил. По оценкам наших экспертов, от подписания Соглашения Россия оставалась бы даже в выигрыше, поскольку доступ на украинский рынок был бы облегчен и для ее компаний. Потери возникли бы у наших соседей лишь в том случае, если бы они ввели санкции против украинских производителей.

Позиция Иванова — все равно ничего не подписывайте:

— Вы перейдете на европейские технические стандарты.

— Давайте вместе будем переходить, России так тоже будет удобнее.

Эти беседы убедили меня в том, что в России всерьез не анализировали последствия более глубокой экономической интеграции Украины с Евросоюзом. То ли эксперты, услугами которыми пользуется Кремль, схалтурили, то ли перед ними изначально ставилась задача назвать как можно более впечатляющие цифры, чтобы, так сказать, рационально подкрепить иррациональное стремление не допустить сближения Украины с Европой.

2013 год Россия закончила с ВВП в два триллиона 79 миллиардов долларов. По итогам 2016 года, прогнозирует МВФ, размер российской экономики сократится до одного триллиона 179 миллиардов долларов. Минус 43 % по сравнению с 2013-м годом. Конечно, сыграло свою роль и падение цен на нефть, но вряд ли будет преувеличением сказать, что агрессия в Украине обошлась Москве в десятки миллиардов долларов.

Мои контакты с Ивановым активизировались осенью 2014-го — после Иловайской трагедии и подписания 5 сентября 2014 года первого Минского соглашения.

Хрупкое перемирие привело к возобновлению диалога по экономическим вопросам. Москву беспокоило, не будет ли блокировано железнодорожное сообщение с Крымом, нас — судьба четырех с лишним миллиардов гривен, зависших в симферопольском хранилище Нацбанка[77].

Другой постоянной темой разговоров были нарушения режима прекращения огня.

— Ваши стреляют там, — сообщал я Иванову.

— А ваши — там, — отвечал он.

— У нас нет такой информации.

— У нас есть.

После обмена такими сведениями мы подключали к разговору представителей генштабов, которые уже между собой выясняли, что к чему. Практическое решение экономических вопросов передавалось правительственным чиновникам.

После Минска-2 Иванов на несколько месяцев дистанцировался от украинской проблематики. Диалог возобновился летом 2015-го, когда дело шло уже к более устойчивому перемирию.

Что могу сказать о своем собеседнике? Сергей Иванов — человек обязательный и аккуратный, всегда оперативно выходил на связь — если только не уезжал куда-то далеко из Москвы.

Нынешние руководители России, как мне кажется, живут представлениями о государстве тридцати-сорокалетней давности, когда СССР был, по крайней мере внешне, на пике могущества. Отсюда — синдром «осажденной крепости» и стремление вернуться к моделям, которые показали свою жизнеспособность во время «холодной войны».

Некторые западные наблюдатели тоже ищут ответа на современные вызовы в недавнем прошлом. Но те, кто рекламирует «финляндизацию» как оптимальную модель взаимоотношений Украины с Россией, забывают, что мы живем во времена информационного общества. Ссылки на авторитет Збигнева Бжезинского[78] и Генри Киссинджера[79] тут ни при чем. В эпоху интернета, социальных сетей и Wikileaks никакая финляндизация невозможна (в отличие от балканизации или сомализации). Кстати, и для Бжезинского, и для Киссинджера «финляндизация» — не более чем метафора дружественного сосуществования стран с разными политическими системами. При внимательном рассмотрении ситуации мы легко убедимся в том, что в реальности такая стратегия невозможна. По большому счету, Украина уже была «финляндизирована» во времена Януковича, и именно это обстоятельство стало одной из причин Революции достоинства.

Благодаря интернету и американскому закону о свободном доступе к информации мы можем судить об этом феномене без розовых очков. У меня перед глазами доклад ЦРУ «Финляндизация в действии: опыт взаимоотношений Хельсинки с Москвой», датированный августом 1972 года.[80] Это чрезвычайно интересный документ, в котором каждый найдет и массу любопытнейших деталей, и аргументов в поддержку моей позиции.

Что такое «финляндизация» Украины в представлении патриархов западной геополитической мысли? Это внеблоковый статус и согласие на ограничение суверенитета. Внимательно изучив доклад, мы увидим, что воспроизвести «мирное сосуществование Финляндии и СССР» в современных условиях невозможно.

Вот что бросается в глаза прежде всего.

Во-первых, Финляндия потерпела поражение от Советского Союза (мало кто об этом помнит, но это Сталин напал 25 июня 1941 года на Финляндию, а не наоборот). Западные союзники СССР по антигитлеровской коалиции согласились с тем, что бывшая провинция Российской империи возвращается в сферу влияния Москвы. Финляндия была лишь частью огромной геополитической сделки.

Украина не проигрывала войну России. Как можно проиграть войну противнику, который делает вид, что ни на кого не нападал, а происходящее в соседней стране — гражданский конфликт? Уверен, что Запад будет до конца поддерживать нашу страну. Лишить Украину поддержки означает собственными руками разрушить мировой порядок, сложившийся после «холодной войны». У Москвы никогда не будет такой свободы рук в отношении Украины, какая была в отношении Финляндии после Второй мировой войны.

Во-вторых, ограниченный суверенитет Финляндии означал, что и демократия в этой стране была ограниченной. Мирный советско-финский договор 1947 года запрещал финнам допускать существование на своей территории любой организации, которая ведет антисоветскую пропаганду, проще говоря — ограничивал свободу слова. С помощью энергетических эмбарго, торговых санкций и дипломатических демаршей (этот арсенал прекрасно знаком не только Украине, но и многим другим государствам на территории бывшего СССР) в 1950-х годах Москва добилась дополнительных ограничений финской независимости. «В 1958 году Советский Союз де-факто получил право вето в отношении партий, участвующих в формировании правительства. С помощью пропагандистской и дипломатической кампаний, подкрепленных экономическими санкциями, Советы добились отставки неугодного им правительства… — писали 43 года назад аналитики ЦРУ. — Наиболее беззастенчивым образом этот принцип был применен после выборов 1970 года, когда, несмотря на отчетливый сдвиг электората вправо, СССР дал понять, что не поддержит какие бы то ни было изменения в составе правящей коалиции: финны подчинились, сформировав коалицию из тех же партий, что входили в нее до выборов»[81].

Любое решение, навязанное Украине извне, не будет принято украинским народом. Тем более если речь идет о такой международно-правовой архаике, какую представляла собой реальная «финляндизация» сороковых-восьмидесятых годов прошлого века.

«Мы, украинцы — упрямый народ… — писал Леонид Кучма. — Когда нас к чему-то принуждают, мы поступаем наоборот»[82].

* * *

До настоящего примирения с Россией — такого, какого достигли после столетия войн немцы и французы, — нам еще далеко. Даже в случае либерализации в России потепление отношений не гарантировано. В конце концов, и в демократические 1990-е среди российских политиков были широко распространены имперские настроения. Когда в России начнется настоящая политическая конкуренция, имперцы продолжат играть в ней одну из ведущих ролей. Это тем более вероятно, что, с высокой степенью вероятности, политическая трансформация в России будет сопровождаться глубоким экономическим кризисом. Лозунг «Даешь Константинополь и проливы» станет мощным анестетиком для россиян, приходящих в себя после десятилетия (если не десятилетий) агрессивного промывания мозгов.

До появления в России консолидированной демократии, которая отринет имперский образ мышления, пройдет еще не одно десятилетие. Тем не менее, задуматься о формировании платформы для примирения ответственные украинские политики должны уже сейчас.

Украина не воюет с российским народом. Украина защищает себя от агрессии со стороны режима, который, эксплуатируя исторические мифы, лишает будущего прежде всего собственный народ.

С территории Украины не исходила и никогда не будет исходить угроза российской безопасности. Интеграция Украины в военно-политические структуры Запада — объективная необходимость. Украина идет на это не для атаки, а для защиты. В обозримом будущем — для защиты от тех агрессивных групп в Кремле, которые ищут во внешней экспансии способ отвлечь народ от внутренних проблем, увековечить собственную власть, превратить ее в наследственную. В дальнейшем, когда Россия пройдет собственную модернизацию и станет частью Запада, — от тех сил, которые попытаются расшатать справедливый миропорядок.

Восстановление нормальных отношений невозможно, пока не будет подведена черта под российско-украинской войной 2014 года, не будет восстановлен статус-кво, существовавший до появления в Крыму «зеленых человечков». Ни одно правительство в Киеве не признает ни аннексию Крыма, ни оккупацию части Донбасса. Дело не только в том, что ни одно правительство не получит такого мандата от украинского народа. Смириться с результатами агрессии — значит, принять участие в демонтаже мирового правопорядка. Твердая позиция в отношении аннексии и оккупации — вклад Украины в поддержание международного права.

Первый шаг к урегулированию — выполнение Россией Минских договоренностей. Украинский Донбасс должны покинуть российские войска и наемники, Украина — восстановить контроль над границей с Россией.

Следующим шагом станет возвращение Крыма.

Отдельная тема — переговоры о компенсации ущерба. Украине не нужна чужая земля, но мы никогда не согласимся с тем, что все бремя восстановления Донбасса, а в перспективе и Крыма ляжет на украинский народ. Необходимо понимать, что для Украины это вопрос не только внешней, но и внутренней политики. Российская агрессия повлекла за собой гибель тысяч украинцев, десятки тысяч получили ранения, миллионы покинули свои дома или потеряли имущество. Только государственная украинская собственность, захваченная Россией в Крыму, оценивается в десятки миллиардов долларов. Без решения вопроса о компенсации ущерба этот фактор будет долгие годы отравлять украинскую политику.

Чтобы примирение было прочным, после урегулирования всех спорных вопросов Россия должна дать надежные гарантии, что агрессия не повторится, что право украинцев решать собственную судьбу на своей земле больше никогда не будет поставлено под угрозу.

А пока этого не случилось, нам необходимо укреплять армию и государство.

Дорога в будущее, или Вместо послесловия

Чтобы добиться успеха, Украине предстоит консолидировать демократию и открыть свою экономику, прежде всего для собственных граждан. Задача не тривиальная, ведь у нас пока нет такого мощного институционального якоря, какой был у стран Центральной и Южной Европы. Осязаемая перспектива вступления в Европейский Союз помогла им совершить успешный переход к демократии и рыночной экономике.

Мир стремительно меняется, и нам нужно уже сегодня думать о роли страны в глобальной повестке 2020–2030-х годов.

Конвейерное производство начинает уступать место производству мелкосерийному, «кастомизированному». Это значит, что странам второго-третьего эшелона будет все труднее угнаться за странами-лидерами с помощью традиционной индустриальной модели.

IT-революция в образовании, здравоохранении и государственном управлении накладывается на трансформационный кризис этих отраслей, заставляет задуматься о смене моделей оказания и финансирования этих услуг.

В январе 2016 года одной из главных тем Всемирного экономического форума в Давосе стала «Четвертая промышленная революция». Вот как описывает ее сущность основатель Форума Клаус Шваб[83]:

«Первая промышленная революция использовала энергию воды и пара для механизации производства. Вторая — электрическую энергию для того, чтобы производство стало массовым. Третья — электронику и информационные технологии для автоматизации производства. Сегодня Четвертая промышленная революция продолжает Третью, цифровую революцию, разворачивавшуюся с середины прошлого века. Ее характеризует смешение технологий, которое размывает границы между физической, цифровой и биологической сферами»[84].

Технологические инновации, сопутствующие Четвертой промышленной революции, способны породить настоящее экономическое чудо, обеспечив долгосрочное повышение эффективности и производительности. Как мы знаем по опыту предыдущих промышленных революций, это влечет за собой повышение доходов и качества жизни.

Но у этой монеты есть и обратная сторона. Как и любая революция, эта ставит перед человечеством серьезные вызовы.

В ситуации, когда двигателем роста становятся инновации, есть риск, что новая структура экономики повлечет за собой рост неравенства и коренное изменение структуры современного общества. Вице-президент США Джо Байден говорил в Давосе о том, что цифровая революция угрожает уничтожить средний класс, без которого трудно представить себе работающую демократию.

Перед лицом технологического цунами, которое до неузнаваемости изменит лик планеты, я думаю о том, что главная задача нынешней волны реформ — обеспечить максимальную гибкость украинского ответа на глобальные вызовы. Мир будет меняться, и меняться быстро. Темп «созидательного разрушения» многократно вырастет. Привычные представления о карьере, жизненном успехе, правильной экономической политике будут поставлены под вопрос.

Характерный пример — Финляндия. В начале 2016 года о стране, на протяжении десятилетий служившей образцом эффективности «скандинавской модели», заговорили как о новом «больном человеке» Европы[85]. Страна, породившая в 2000-е годы глобального технологического лидера Nokia, лидирующая в мире по качеству дошкольного и школьного образования, сохраняющая наивысший кредитный рейтинг, пятый год балансирует на грани стагнации и спада. И просвета в тучах пока не видно.

Гибкие ответы на грозные, но плохо прогнозируемые вызовы возможны только в рамках экономической и политической свободы, когда граждане берут ответственность за себя и своих детей в свои руки.

От масштаба задач, стоящих перед нами, захватывает дух. Насколько эффективно украинский политический класс распорядился временем, отпущенным ему после победы Майдана?

Главный итог двух лет после Революции достоинства — нам удалось сохранить страну. Запущено реформирование вооруженных сил. Начались — пусть не так решительно, как хотелось бы, — экономические реформы. Мы инфицировали систему новыми людьми. Создали и все это время поддерживали консенсус мирового сообщества по отношению к событиям в Украине.

Мы сохранили единство власти, не допустили внутреннего раскола, неприемлемого во время войны.

Мы начали строить эффективную систему государственного управления. Речь идет о нормальных зарплатах, оптимизации существующих структур и о реформе госпредприятий. Мы начали реформу правоохранительных органов и судебной системы, почти завершили создание инфраструктуры борьбы с коррупцией.

И все же на пути к экономической и политической свободе мы, к сожалению, пробуксовываем. Часто в этом нет чьей-то злой воли. Не хватает знаний, не хватает профессионалов, понимающих, как и что изменять. Когда реформированию подлежат все без исключения государственные институты, приходится выбирать, на каком из направлений концентрировать ограниченные ресурсы.

Понимаю критику общества в адрес правоохранительных органов за слишком медленные темпы расследования дел по Майдану. Не добавляет очков правящему классу и то, что остаются безнаказанными многие преступления старого режима.

Какие уроки я вынесу для себя из этого этапа биографии? Что пригодится на «гражданке» — раз уж я воспринимаю нынешнюю свою работу как службу по призыву?

Самое фрустрирующее в моей работе — отсутствие конечного продукта, который можно предъявить людям. Министр инфраструктуры может, например, занести в свой актив корпоратизацию «Укрзализницы» или соглашение об открытом небе, министр экономического развития — реформу госпредприятий. Как человек из бизнеса, я инстинктивно доверяю деятельности, у которой есть конкретный KPI. Что может быть таким KPI в моем случае? Ты постоянно бежишь, не зная ни длины дистанции, ни как долго предстоит бежать.

Никогда раньше мне не приходилось одновременно решать такое количество разнообразных задач. Ситуация настолько стрессовая, что ты либо приобретаешь устойчивость и мультизадачность, способность быстро реагировать на различные вызовы, которые возникают, либо — сгораешь. Я не сгорел.

В будущем я хотел бы вернуться к частным инвестициям. Украина — страна с огромным потенциалом. Во многих отраслях — в сельском хозяйстве, в медицине, на транспорте, в IT — сохраняется пространство не просто для быстрого, а для взрывного роста.

Самый важный урок, который я получил на госслужбе, заключается в том, что главное богатство Украины — это люди. Мы должны создать условия, в которых они смогут наилучшим образом раскрыть свой потенциал, избавиться от комплекса отстающих. Экономический рост важен, но это еще не все. Необходимо инвестировать в подготовку профессионалов с правильными ценностями, в воспитание новой национальной элиты.

Я куда лучше, чем два года назад, представляю себе препятствия, лежащие на нашем пути в будущее. Но вместе со знанием выросла и моя уверенность в том, что Украина обязательно добьется успеха.

Киев, январь 2016

Сноски

1

Руководитель аппарата (англ.)

2

По версии Генеральной прокуратуры, приказ на силовой разгон студенческого Майдана отдавал непосредственно четвертый президент Украины. См. «Указание о разгоне Майдана в ночь избиения студентов дал лично Янукович», zn.ua, 17.11.2015, http://zn.ua/POLITICS/ukazanie-o-razgona-maydana-v-noch-izbieniya-studentov-dal-lichno-yanukovich–195714_.html.

3

См. «Разгон Майдана организовали Янукович, Захарченко и Клюев — ГПУ», Украинская правда, 17.11.2015, http://www.pravda.com.ua/rus/news/2015/11/17/7089079/, Горбатюк: «Как установлено следствием, непосредственное решение о разгоне Майдана и именно силовом способе принималось непосредственно бывшим президентом (Виктором Януковичем. — Ред.). Поручение на реализацию этого плана было дано бывшему министру внутренних дел (Виталию Захарченко) и секретарю СНБО Клюеву».

4

Андерс Ослунд. Вся власть — семье, Forbes Украина, № 3, 2012, c. 20.

5

Хороший очерк коррупции во времена Януковича дает Эндрю Уилсон (Andrew Wilson, Ukraine Crisis, Yale University Press, 2014, pp. 53–60. Основным источником обогащения «Семьи» оставался государственный бюджет. В декабре 2013 года старший научный сотрудник Peterson Institute for International Economy Андерс Ослунд оценивал масштаб разворовывания бюджетных средств в сумму от $8 до $10 млрд в год. См. Anders Aslund, Payback Time for the «Yanukovych Family», 11.12.2013, http://blogs.piie.com/realtime/?p=4162.

6

По словам бывшего депутата Верховной Рады Украины Андрея Сенченко, в 1990-е годы Аксенов «был обычным бригадиром в организованной преступной группировке». См. Дмитрий Волчек «Премьер по кличке “Гоблин”», Радио Свобода, 01.03.2014, http://www.svoboda.org/content/article/25281940.html.

7

Сергей Лещенко. «Теневое правительство». Новое время, 22.09.2015, http://nv.ua/opinion/leshenko/tenevoe-pravitelstvo-70011.html.

8

Петр Шелест — первый секретарь ЦК КПУ в 1963–1972 годах. Истинной причиной снятия с поста считалось слишком лояльное отношение к украинской национальной интеллигенции.

9

Дарья Марчак, Владимир Вербяный. Дорогая редакция, Forbes Украина № 10, октябрь 2013.

10

Anders Aslund. How Ukraine became a market economy and democracy, Peterson Institute for International Economics, Washington, 2009, p. 81.

11

Леонид Кучма. После Майдана. Записки президента, Киев; Москва, 2007, с. 634.

12

Прибыль до вычета расходов по выплате процентов и налогов и начисленной амортизации.

13

Индустрия прямых инвестиций (англ).

14

С покупателем мы подписали договор о конфиденциальности, поэтому называть сумму сделки я не имею права.

15

В рэнкинге 2016 World Military Strength, который составлен ресурсом Global Firepower, Украина, с точки зрения оборонного потенциала, занимает шестое место в Европе. См. http://www.globalfirepower.com/countries-listing-europe.asp.

16

«Под Луганском уничтожена рота псковских десантников — Муженко», liga.net, 21.08.2015, http://news.liga.net/news/politics/6474834-pod_luganskom_pogibla_rota_pskovskikh_desantnikov_muzhenko.htm.

17

Евгений Головаха. Война впервые научила украинцев помогать друг другу, 14.08.2015. http://news.liga.net/interview/politics/6382849-golovakha_voyna_vpervye_nauchila_ukraintsev_pomogat_drug_drugu.htm.

18

Олег Свирко. Реформы в Минобороны идут, несмотря на противодействие. — с 30 июня начала работу система электронных торгов. 07.07.2015. http://glavcom.ua/articles/30648.html.

19

Тимофій Милованов. Ідеологічна Карта Верховної Ради. Законодавча Ефективність Роботи Комітетів, Депутатів та Міністерств. 21.09.2015, http://voxukraine.org/2015/09/21/tymofiy-mylovanov-ideologichna-karta/.

20

Парафраз высказывания одного из объединителей Италии (то ли Камилло Кавура, то ли Массимо д’Адзельо): «Италию мы создали, осталось создать итальянца».

21

Richard Sakwa. Frontline Ukraine. Crisis in the Borderlands, London, 2015.

22

Oxana Forostyna. Poaching, simmering, and boiling: The declining relevance of identity discourse in Ukraine, in Andrew Wilson (ed), What does Ukraine think? ECFR 2015, p. 26.

23

За «Свободу» проголосовали тогда 10,44 % избирателей, принявших участие в выборах, — на 9,7 процентных пункта больше, чем на предыдущих выборах в 2007 году. Примечательно, что похожего результата добились экстремисты и на противоположном фланге: в 2012-м коммунисты улучшили свой результат на 7,8 процентных пунктов, получив 13,18 % голосов.

24

Данные экспертной группы Kwendi на 18 декабря 2015 года. Речь идет об аудитории старше 18 лет в городах с населением свыше 50 000 человек. См. http://www.mediabusiness.com.ua/component/option,com_rating/Itemid,55/lang,ru/.

25

См. отчет Министерства обороны Украины «Аналіз бойових дій в районі Іловайська після вторгнення російських військ 24–29 серпня 2014 року», 19.10.2015. http://www.mil.gov.ua/news/2015/10/19/analiz-illovausk-14354/.

26

«В СНБО рассказали подробности воздушного боя Су-25 и МиГ-29», liga.net, 18.07.2014, http://news.liga.net/news/politics/2576758-v_snbo_rasskazali_podrobnosti_vozdushnogo_boya_su_25_i_mig_29.htm.

27

См. отчет расследовательского ресурса Bellingcat «The Burning Road to Mariupol: Attacks from Russia during the Novoazovs’k Offensive of August 2014», 03.12.2012: https://www.bellingcat.com/news/uk-and-europe/2015/12/03/the-burning-road-to-mariupol/.

28

Міністерство оборони України. «Аналіз бойових дій в районі Іловайська після вторгнення російських військ 24–29 серпня 2014 року», 19.10.2015. См. http://www.mil.gov.ua/news/2015/10/19/analiz-illovausk-14354/.

29

Paul D’Anieri. Understanding Ukrainian Politics: Power, Politics, and Institutional Design. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2006, p. 72.

30

A. Aslund. How Ukraine Became… p. 84.

31

Джордж Фридман. «Интересы РФ и США в отношении Украины несовместимы друг с другом». Коммерсант, 19.12.2014: http://kommersant.ru/doc/2636177.

32

Соня Кошкина. «Игорь Коломойский: Я не готов к тому, чтобы мне сказали правила и я стал по ним жить, а Кононенко — нет», lb.ua, 03.12.2015: http://lb.ua/news/2015/12/03/322600_igor_kolomoyskiy_ya_gotov_tomu.html.

33

Опрос Фонда «Демократические инициативы» и социологической службы Центра Разумкова, проведенный в июле 2015 года.

34

http://www.razumkov.org.ua/ukr/poll.php?poll_id=1030.

35

По данным Киевского международного института социологии, по итогам 2015 года украинцы включили прокуратуру и милицию в пятерку самых коррумпированных органов власти — вместе с судами, расформированной Госавтоинспекцией и медицинскими учреждениями. См. http://www.kiis.com.ua/?lang=ukr&cat=news&id=586&page=1.

36

В декабре 2015 года Пивоварский объявил об уходе из правительства. Его команда проделала серьезнейшую работу. Чего стоит корпоратизация «Укрзализницы» — железнодорожной монополии, которая на протяжении 20 с лишним лет представляла собой нечто среднее между министерством и рыхлым, слабоуправляемым холдингом. В списке достижений Министерства инфраструктуры при Пивоварском — решительная дерегуляция в морских портах и начало наведения порядка в дорожном хозяйстве.

37

Юрий Марченко, Владислав Рашкован. «Мы будем гордиться, что жили в Украине именно в это время», 15 октября 2015 года. http://changers.platfor.ma/vlad-rashkovan/.

38

Anders Aslund. How Ukraine Became a Market Economy and Democracy, PIIE, 2009, p. 107.

39

Оба лидера «первого поколения “донецких”» погибли насильственной смертью. Брагина в октябре 1995 года взорвали вместе с телохранителями во время футбольного матча. Народный депутат Щербань был застрелен в ноябре 1996 года в аэропорту Донецка.

40

Леонид Кучма. После Майдана. Записки президента. 2005–2006, Киев; Москва, 2007, с. 636.

41

Anders Aslund. How Ukraine… p. 111.

42

«Лобби в «Укрнафте»: Коломойский доплачивал иностранным топ-менеджерам», РБК-Украина, 14.09.2015, https://www.rbc.ua/rus/news/kolomoyskiy-platil-inostrannym-top-menedzheram–1442214788.html.

43

Антимонопольний Комітет України. Презентація результатів комплексного дослідження ринків електричної енергії та енергетичного вугілля. Київ, 24.12.2015, с. 14, 17.

44

По прогнозу МВФ душевой ВВП Украины по текущему обменному курсу доллара по итогам 2015 года составит $2109 (World Economic Outlook Database, October 2015 Edition.

45

Angus Maddison project. http://www.ggdc.net/maddison/maddison-project/home.htm, с поправкой на рост численности населения.

46

Andrei Schleifer, Daniel Treisman, Normal Countries: The East 25 Years After Communism, pp. 16–18. Цитируется по https://scholar.harvard.edu/files/shleifer/files/normal_countries_draft_sept_12_annotated.pdf.

47

Андерс Ослунд. Строительство капитализма. Рыночная трансформация стран бывшего советского блока. Москва: «Логос», 2003, с. 208.

48

Эту позицию убедительно защищает Андерс Ослунд.

49

Станіслав Кульчицький. Помаранчева революція. Київ: «Генеза», 2005, с. 61.

50

Іван Міклош. Процес реформ потребує часу, або Що таке радикальна податкова реформа. Українська правда, 14.08.2015. http://www.pravda.com.ua/articles/2015/08/14/7077860/

51

«Реформи в Україні: громадська думка населення». http://dif.org.ua/ua/publications/press-relizy/reformi-v-ukselennja.htm.

52

В 2015 году нагрузка на заработную плату в Украине состояла из следующих налогов: подоходный налог по ставке 15 % (для зарплат до 12 180 гривен, или около $550 в месяц) и 20 % (для доходов свыше 12 180 гривен в месяц), военный сбор (1,5 %), единый социальный взнос, по которому насчитывалось несколько десятков ставок в зависимости от класса профессионального риска в диапазоне от 36,8 % до 49,7 %.

53

Согласно расчетам Dragon Capital, налоговая нагрузка на зарплаты (tax wedge) снизится в 2016 году на треть — до 31,5 %.

54

Anders Aslund. How Ukraine Became a Market Economy and Democracy, PIIE, 2009, p. 70.

55

Цитируется по: Том Плейт. Беседы с Ли Куан Ю. Москва: Олимп-Бизнес, 2012, с. 167.

56

VoxUkraine. Рік реформ в Україні: за якими напрямками Україна реформувалась найкраще, а за якими — найгірше. Економічна правда, 23,12,2015. http://www.epravda.com.ua/cdn/cd1/rik-reform-v-ukraine/index.html.

57

Володимир Федорін. Ґудбай, імперіє. Розмови з Кахою Бендукідзе. Львів, 2015, с. 109.

58

Andrew Wilson. Ukraine Crisis: What It Means for the West, New Haven and London, 2015. 159.

59

См. Daniel Treisman. The Architecture of Government. Rethinking Political Decentralization, Cambridge University Press, 2007, p. 273.

60

Леонид Кучма. После Майдана, с. 665.

61

В начале 1990-х «красными директорами» называли руководителей государственных предприятий, назначенных еще во времена СССР. Они, как правило, ничего не понимали в рыночной экономике и в большинстве случаев занимались максимизацией собственных доходов, а не прибыли фирмы.

62

По данным Минэкономразвития, убытки 30 крупнейших государственных компаний в 2014 году превысили 100 млрд гривен. Они получили от государства 13 млрд гривен субсидий и налоговых льгот, выплатив дивидендов на 1,2 млрд гривен. См. «Убытки 30 крупнейших госкомпаний Украины за год составили 100 миллиардов гривень». УНИАН, 18.08.2015. http://economics.unian.net/finance/1112792-ubyitki-30-krupneyshih-goskompaniy-ukrainyi-v–2014-godu-sostavili–100-milliardov-griven.html.

63

Володимир Федорін. Ґудбай, Імперіє. Розмови з Кахою Бендукідзе. Львів, ВСЛ, 2015, с. 215.

64

Dani Rodrik. The Mirage of Structural Reform, 08.10.2015, project-syndicate.org: https://www.project-syndicate.org/commentary/greece-structural-reform-mirage-by-dani-rodrik–2015–10.

65

Ли Куан Ю. Из Третьего мира в Первый. Глава 4. «Выживание в одиночку».

66

Wilson. Ukraine Crisis, p. 86.

67

Alberto Alesina, Francesco Giavazzi. The Future of Europe: Reform or Decline, Cambridge, Mass., London, 2006, p. 141: «Adding more government programs when a single one fails is a typical European response».

68

IMF, World Economic Outlook Database, April 2015. Ghbd.

69

Alesina, Giavazzi. Op.cit, p. 6.

70

См. https://papersmart.unmeetings.org/media2/2498292/voting-record.pdf.

71

Rajan Menon, Eugene Rumer. Conflict in Ukraine. The Unwinding of the Post-European Cold War Order, The MIT Press, 2015.

72

http://www.kiis.com.ua/?lang=ukr&cat=reports&id=584&page=1.

73

Ответам на эти вопросы посвящен специальный сборник Roots of Russia’s War in Ukraine, Wodrow Wilson Center Press, Columbia University Press, 2015.

74

Mark Kramer. The Myth of a No-NATO-Enlargement Pledge to Russia, Washington Quarterly, April 2009, pp. 39–61.

75

Опрос Фонда «Демократические инициативы» и Центра Разумкова 22–27 июля 2015 года. См. http://www.dif.org.ua/ua/publications/press-relizy/referenit-ukrainu-.htm.

76

В. П. Горбулін, О. С. Власюк, С. В. Кононенко. Україна і Росія: Дев’ятий вал чи Китайська стіна. Київ, 2015.

77

В январе 2015 года большая часть этих средств, 3,7 млрд гривен, была возвращена Украине.

78

Zbigniew Brzezinski. Russia needs a «Finland option» for Ukriane, ft.com, February 23, 2014 http://www.ft.com/intl/cms/s/0/7f722496-9c86–11e3-b535-00144feab7de.html#axzz3tA11J56P.

79

Henry Kissinger. To settle the Ukraine crisis, start at the end, Washigton Post, March 5, 2014 https://www.washingtonpost.com/opinions/henry-kissinger-to-settle-the-ukraine-crisis-start-at-the-end/2014/03/05/46dad868-a496–11e3-8466-d34c451760b9_story.html.

80

CIA, Directorate of Intelligence, Intelligence Report «Finlandization in Action: Helsinki’s Experience with Moscow», August 1972, RSS № 0059/72 http://www.foia.cia.gov/sites/default/files/document_conversions/14/esau-55.pdf.

81

CIA, op. cit.: «A de facto Soviet veto power over government participation was established in 1958, when the Soviets combined a press and diplomatic campaign with economic reprisals to bring about the collapse of a government they opposed… Indeed, the principle was applied most blatantly following the 1970 Finnish parliamentary election: in spite of a clear swing to the right by the electorate, the Soviets indicated that they would view any changes in the government coalition unfavorably: the Finns complied by forming a coalition of the same composition as its predecessor».

82

Леонид Кучма. Украина не Россия. Москва, 2003, с. 427.

83

Klaus Schwab. The Fourth Industrial Revolution: what it means, how to respond, 14.01.2016, http://www.weforum.org/agenda/2016/01/the-fourth-industrial-revolution-what-it-means-and-how-to-respond.

84

«The First Industrial Revolution used water and steam power to mechanize production. The Second used electric power to create mass production. The Third used electronics and information technology to automate production. Now a Fourth Industrial Revolution is building on the Third, the digital revolution that has been occurring since the middle of the last century. It is characterized by a fusion of technologies that is blurring the lines between the physical, digital, and biological spheres».

85

Raine Tiessalo, Nicholas Rigillo. The New Sick Man of Europe Has an AAA Credit Rating, Bloomberg Business, 27.01.2016, http://www.bloomberg.com/news/articles/2016-01–26/the-new-sick-man-of-europe-has-an-aaa-credit-rating.

Content

Борис Ложкин, при участии Владимира Федорина
Четвертая республика: Почему Европе нужна Украина, а Украине — Европа

Предисловие

Глава 1 Вкус власти

Глава 2 Без карты

Глава 3 Революция ценностей

Глава 4 Господин Президент

Глава 5 Построение современного государства

Глава 6 «Спецназ реформ»

Глава 7 Сумерки олигархов

Глава 8 Украинская экономика: что пошло не так

Глава 9 Борьба за реформы

Глава 10 Возвращение в Европу

Глава 11 Угроза с Востока

Дорога в будущее, или Вместо послесловия

Сноски