Сэди Джонс

В серию Европейский BEST вошли лучшие романы европейских писателей, признанных мастеров жанра. Книги этой серии стали бестселлерами в Старом Свете и продолжают покорять читателей новых стран и континентов. Знакомьтесь с самыми громкими именами литературной Европы!

Сэди Джонс родилась в Лондоне, в семье писателя и актрисы. В молодости она несколько лет путешествовала и пробовала свои силы в разных профессиях, прежде чем нашла призвание в киноиндустрии. Много лет она писала сценарии для фильмов и телепередач. Книга «Изгой», опубликованная в 2008 году, — ее первый роман, который был восторженно принят и критиками, и читателями. Сэди Джонс получила за него награду Costa First Novel Award, а также стала финалисткой конкурса Orange Prize.

Читается словно триллер, напряжение и угроза мастерски нагнетаются… Два главных героя, Льюис и Кит, описаны великолепно. Этот роман — сильная, многообещающая дебютная работа.

Financial Times

Предисловие

Когда рассказываешь об этой книге, сама собой вырывается фраза: «Книга заставляет задуматься». Но тут же одергиваешь себя. Нет, такая фраза была бы ложью — именно этот автор не заставляет, не учит, не морализирует. Сэди Джонс просто рассказывает, но рассказывает так, что сердце и разум откликаются. Переворачивая последние страницы, не хочется возвращаться в здесь-и-сейчас, расставаться с героями книги Льюисом и Кит и их родной Англией.

Хочется надеяться, что послевоенная Англия с ее пуританскими нравами очень далека от наших реалий. Однако, к сожалению, это не так. История главного героя, Льюиса, не привязана к месту и времени действия. Именно ее универсальность, а также великолепный стиль автора позволили выдвинуть роман Сэди Джонс на соискание литературной премии «Orange» за лучшее прозаическое произведение, написанное женщиной на английском языке. Кроме того, книга получила престижную награду Costa First Novel Award. Это весомое достижение для дебютанта. Ведущие издания Великобритании также не оставили без внимания восходящую звезду литературы. Рецензии на книгу «Изгой» напечатали Publishers Weekly, Sunday Telegraph, Financial Times, The Times и другие издания. Литературные критики отмечают, что эта книга проводит читателя через свет и тень, разрывая сердце, но оставляя надежду.

Главный герой книги — юноша, только что вышедший из тюрьмы после двухлетнего заключения. Вернувшись в родной город, он надеется изменить свою жизнь, но очень скоро понимает, что ему нет здесь места. Ярлык изгоя прилип к нему намертво. …Когда-то Льюис был счастливым мальчишкой. Мать любила его больше всех на свете, отец вернулся с войны живым, у парня были друзья. Но все разрушилось, когда трагически погибла его мать. Так получилось, что, потеряв одного человека, он утратил весь мир. Вернет ли он уважение земляков? И есть ли в целом мире кто-нибудь, кто сможет полюбить изгоя?

Стать отверженным очень легко. Несмотря на тысячелетия, отделяющие человека от пещер каменного века, он во многом остался стайным существом. Если вожак зарычал на тебя — берегись, скоро вся стая будет скалить зубы! Правда, в нашем цивилизованном мире роль вожака выполняет глава общины, или школьный учитель, или пожилая соседка… Да мало ли желающих ткнуть пальцем в не такого, как все, и сказать: «Он угроза! Он нарушает привычный порядок! От него надо избавиться!» Как правило, громче всех кричат те, у кого есть свои скелеты в шкафу. Ими забыто евангельское изречение «Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень».

Да, в романе есть боль и отчаяние, и тем не менее он наполнен светом и искренней любовью — тем самым чувством, которое дарит крылья даже изгою.

Читайте эту книгу — и вы узнаете немного больше о любви, потере и о самих себе.

А. Кобец

ИЗГОЙ

Пролог

Август 1957 года.

Встречать его было некому. Он стоял в очереди позади еще троих мужчин и смотрел, как они получают свои вещи, подписывают какие-то бумаги и уходят; все они проделывали это совершенно одинаково, словно других вариантов не существовало, — и это после такого долгого ожидания. Именно ожидание сделало их всех одинаковыми.

Когда подошел его черед, ему выдали одежду, в которой он сюда попал, бумажник и опасную бритву. Ему показали, где расписаться за все это да еще за бланк почтового перевода, полученного от отца, после чего его отвели в соседнюю комнату, чтобы он мог переодеться. Его старая одежда теперь плохо сидела на нем: брюки были явно слишком короткими, а манжеты рубашки не доходили даже до запястья. Одевшись, он вернулся к стойке, засунул свой бумажник с вложенным в него почтовым переводом в задний карман брюк, бритву — в другой, после чего подождал, пока снова откроют все двери, чтобы выпустить его. Не поднимая глаз на надзирателей, он прошел через тюремный двор к маленькой двери в стене, сбоку от больших ворот. Щелкнул замок, дверь открылась, и он шагнул на улицу.

Людей, вышедших перед ним, там уже не было — впрочем, там вообще не было никого. Он вполне владел собой и не слишком расстроился по этому поводу. Он уже давно находился в состоянии постоянного ожидания, хотя ожидал не собственно освобождения — ему не терпелось вернуться домой. Два года — срок небольшой, но в возрасте с семнадцати до девятнадцати он тянется, пожалуй, дольше, чем в другие периоды жизни.

В первый момент его больше всего поразили краски окружающего мира — такие сочные и яркие — и ослепительный солнечный свет. К тому же здесь было непривычно просторно, и глаза его могли видеть далеко, самый конец улицы, где как раз сворачивал за угол маленький голубой автомобиль.

Он посмотрел по сторонам и подумал, что мог бы вечно стоять вот так, вдыхая чистый и прозрачный воздух, глядя вдаль; разглядывать кирпичную кладку окружающих домов всех оттенков желтого и коричневого цветов, траву, пробивающуюся между булыжниками мостовой; просто смотреть перед собой, осознавая, что здесь никого нет. Затем он вспомнил о тюрьме у себя за спиной, и ему захотелось побыстрее отсюда уйти. Но потом ему пришло в голову, что только это и было у него в течение долгого времени, и поэтому уходить расхотелось; однако он тут же отогнал эту мысль и зашагал по улице прочь от тюрьмы, в том направлении, куда скрылась голубая машина.

Чтобы добраться до вокзала Виктория и сесть на поезд, идущий домой, Льюису предстояло попасть на другой берег реки. Но сначала нужно было зайти на почту, чтобы получить свой перевод, а потом уже отправляться на станцию. По пути он решил, что надо купить какую-то одежду, потому что в этой он чувствовал себя глупо, а возвращение домой уже само по себе было достаточно тяжелым испытанием, даже если не учитывать, что вид у него такой дурацкий. Необходимость заходить то в одно место, то в другое и разговаривать при этом с незнакомыми людьми пугала его и заставляла по-прежнему чувствовать себя заключенным в большей степени, чем он ожидал. Поэтому, дойдя до вокзала Виктория, он остановился, не переходя улицу, чтобы собраться с духом и заставить себя войти внутрь.

Тени здесь не было. Он купил себе две белых рубашки, светло-серый костюм с дополнительными брюками, немного сигарет, колоду карт и металлическую зажигалку. Комплект одежды он надел сразу, а остальные вещи положил в картонную коробку, которую купил у продавца в том же магазине; сейчас он поставил эту коробку на землю, вынул из кармана своих новых брюк сигареты и, прикурив одну из них от своей новой зажигалки, стал ждать, пока будет в состоянии войти в здание вокзала.

Раньше он себе одежду никогда не покупал. Странно, что человек, который мог совершить то, что сделал он, не имел понятия, как и где себя одеть. Его отец прислал ему достаточно денег, чтобы можно было не ехать домой; но, с другой стороны, отец ведь не просил Льюиса этого не делать.

Размышления о том, что он совершил и что об этом думает его отец, не помогали, поэтому он стал разглядывать людей на улице. Краски вокруг по-прежнему казались очень яркими. Над ним было огромное синее небо, деревья на тротуарах виделись ему удивительными, а женщины выглядели просто красавицами, и ему приходилось сдерживать себя, чтобы не пялиться на них. Бросая взгляд на кого-нибудь из них, он ощущал в себе биение жизни; это был светлый огонь, не имеющий ничего общего с темными помыслами: в том, как женщины двигались, в ощущении легкости, исходящей от них, ему мерещилось обещание. Он старался не таращиться на них, но был ослеплен и загипнотизирован буквально каждой, проходившей мимо. Стараться не показывать этого, но все же разглядывать их как можно дольше было для него своего рода игрой, прекрасным способом не потерять голову и снова почувствовать себя живым человеком. Интересно, а могут ли его арестовать за то, что он битый час пялится на женщин, стоя напротив вокзала Виктория? Он представил себе, как судья прямо сегодня, в день его освобождения, опять отправляет его за решетку за то, что он мысленно видит всех этих женщин раздетыми. После таких рассуждений он уже был готов перейти через дорогу и купить на вокзале билет.

В поезде все было точно так же, как и при его предыдущих поездках по железной дороге: тот же ритм движения, те же звуки, те же панели из лакированного дерева. Сиденья были жесткими и местами вытертыми до блеска. Не раздумывая, он прошел в голову состава, в последний вагон второго класса, и сел у окна лицом против хода поезда, чтобы видеть, как перрон будет уплывать от него.

Элис знала, что Льюис должен вскоре выйти из тюрьмы, и он ей часто снился; причем в этих снах он всегда был еще совсем мальчиком, его все время куда-то уводили или он терялся; в некоторых снах она и себя видела ребенком и даже не всегда могла понять, была ли тогда она им или собой.

Она проследила за тем, чтобы комната Льюиса была готова к его возвращению. Она проветривала ее, просила Мэри перестилать постель, проверяла, вытерта ли пыль, после чего снова закрывала дверь. Она не знала точно, сколько времени его еще не будет, а сам он не писал, когда освободится. Она думала, что, если он не приедет сюда, они так и не узнают, куда он делся.

Лето выдалось жарким, и они постоянно оставляли окна и полностью застекленные двери в сад открытыми; в доме часто было так же жарко, как и снаружи, и падавшие на ковер солнечные лучи делали его горячим. Элис пошла к себе в комнату, чтобы проверить, как выглядит, затем спустилась в кухню и отдала Мэри распоряжения относительно ужина. После этого она села в гостиной у неразожженного камина и попыталась читать, сама не зная, ждет она Льюиса или нет.

Перрон в Уотерфорде был пустынным. Льюис сошел с подножки вагона и не увидел ни единого человека. Деревья аркой нависали над дорогой, и пробивавшийся сквозь их ветви солнечный свет разукрашивал мостовую светлыми пятнами. Льюис шел, понурив голову, а когда услышал позади себя шум автомобильного мотора, просто отступил к обочине, не поднимая глаз.

Машина проехала мимо. Затем остановилась. Он слышал, как она дала задний ход и поравнялась с ним.

— Эй! А я тебя узнала.

Рядом с ним стоял автомобиль с открытым верхом, за рулем сидела белокурая девушка. Это была Тамсин Кармайкл, и она улыбалась ему.

— Привет, Тамсин.

— Я не знала, что ты вернулся!

— Вернулся. Только что.

— Запрыгивай. — Он не двинулся с места. — Так ты собираешься садиться или нет?

Он сел на переднее сиденье «остина» — рядом с ней. На Тамсин были короткие белые перчатки и светлое летнее платье. После того первого взгляда на девушку Льюис теперь отводил от нее глаза, глядя на проплывающий мимо ландшафт.

— Ну, как ты? — бодро спросила она таким тоном, будто он только что набрал сотню в крикетном матче. — Ты абсолютно ничего не пропустил. Я тебя уверяю. Кэролайн Фостер вышла замуж, но, знаешь, если не считать этого, мне кажется, за это время больше вообще ничего не произошло. Ты сейчас домой?

— Да, если можно.

— Можно. Для меня это не такой уж и крюк.

Тамсин высадила его в начале подъездной аллеи и уехала, помахав на прощанье рукой в перчатке; шум автомобиля быстро стих. Вряд ли она понимает, подумалось Льюису, что для него значило такое ее любезное поведение по отношению к нему. Но он тут же забыл о ней, потому что перед ним был дом его отца. Да, теперь он был дома.

Он шел по дорожке, чувствуя себя так, будто все это ему снится. Когда он постучал, дверь открылась почти мгновенно. На пороге стояла радостно улыбающаяся Элис.

— Льюис!

— Элис… Ты знала, что я приеду?

— Мы знали, что тебя должны освободить. Ой, прости. Здравствуй.

Он шагнул через порог, она закрыла за ним дверь; какое-то время они смотрели друг на друга в полумраке прихожей, потом Элис поцеловала его в щеку.

— Ты вырос, — сказала она. — Мы просто не знали, приедешь ли ты. Ты выглядишь по-другому. Твоя комната ждет тебя.

Льюис отправился наверх, а Элис осталась в холле, раздумывая над тем, позвонить ли ей Джилберту, чтобы сказать, что Льюис вернулся, и действительно ли Льюис выглядит иначе, как ей показалось сначала, или она просто плохо помнила, каким он был.

У нее возникло такое чувство, будто в их доме появился мужчина, причем мужчина незнакомый. Он сидел в тюрьме, и она понятия не имела, через что ему пришлось там пройти; к тому же он всегда был непредсказуемым. Ей было тревожно, и она осталась ждать в холле, потому что Джилберт уже должен был уйти из своего офиса и звонить ему было некуда.

Спальня Льюиса была примерно такого же размера, что и его последняя камера в Брикстоне; ну, возможно, немного больше. Стены там были зелеными, а не белыми, и в камере он был не один. Он поставил коробку на кровать, подошел к окну, закурил сигарету и выглянул в сад.

Об оконное стекло билась большая сине-зеленая муха. Она то обследовала его края в поисках выхода, то с размаху бросалась на стекло, предпринимая несколько коротких атак, потом опять отползала к краю; немного отдохнув, она снова штурмовала стекло, болезненно билась об него, но не останавливалась — пытаясь выбраться, терпя неудачу, вновь и вновь она повторяла попытку.

У часов, стоявших на камине, был приятный металлический бой, и Льюис из своей спальни услышал, что они пробили шесть.

Элис начала потихоньку подготавливать все ингредиенты, необходимые для приготовления кувшина «пиммз»[1], а сделать это надо было ровно к шести тридцати, к моменту, когда в дверь войдет Джилберт. Она готовила напиток медленно, но сначала — небольшую порцию для себя, на пробу, чтобы убедиться, что пропорции подобраны правильно. Когда она зашла в кухню за мятой, яблоком и льдом, то попыталась как-то успокоить Мэри. Мэри не знала, что Льюис должен освободиться; ей стало известно об этом, только когда она услышала его голос в холле. Она расстроилась и не хотела оставаться с ним в одном доме. Это стало поводом для перебранки, и теперь Элис хотела попросить Мэри не поднимать шум. В кухне она ходила за Мэри по пятам, увещевая ее, но через некоторое время сдалась, взяла свою мяту и дольки яблока и вернулась в гостиную.

Когда Льюис услышал, как отец поворачивает ключ в замке, он вышел на лестничную площадку. Джилберт стоял в дверях с портфелем в руке, еще не успев снять шляпу. Элис вышла из гостиной и смотрела на них обоих. Джилберт снял шляпу и положил ее на стоящий у двери стул с высокой прямой спинкой.

— Так ты дома.

— Да, сэр.

— Пойдем со мной. — Он сказал это тихо, но в голосе слышался гнев.

— Джилберт…

— Пойдем!

Льюис спустился по ступенькам к отцу и вышел за ним из дома. Не говоря друг другу ни слова, они сели в машину.

Джилберт вел машину на довольно большой скорости, направляясь к центру деревни, и Льюису не нужно было спрашивать, куда они едут. Ему было тяжело снова сидеть рядом с отцом и ощущать его присутствие — он как бы заполнял собой весь салон автомобиля, и Льюис попытался вспомнить, что намеревался сказать отцу.

Джилберт съехал на обочину и, остановившись, заглушил мотор. Льюис был не в состоянии поднять глаза и сидел потупившись, глядя на опущенные руки. Он ждал, что скажет отец. Раньше он собирался произнести целую речь, пообещать, заверить его, что происшедшее никогда не повторится, но теперь не мог даже оторвать взгляд от своих рук, и Джилберт сказал:

— Посмотри туда, или ты не можешь?

Он послушно поднял голову.

Перед ними высилась церковь, ее золотили лучи вечернего солнца, и от нее веяло тишиной и покоем.

— Она точно такая же, — сказал Льюис.

— Да. Мы все хотели, чтобы она была точно такой же. В ее восстановлении принимали участие множество людей. Огромную помощь оказал Дики Кармайкл. Для всех было очень важно, чтобы она была точно такой же.

Льюис молча смотрел на церковь. Вокруг было тихо.

— Ну? Может быть, ты хочешь что-то сказать? — спросил Джилберт.

Льюис промолчал.

Джилберт снова завел машину и поехал к дому, больше уже не делая попыток заговорить с сыном.

Вся семья сидела в столовой у раскрытого окна, а Мэри, прежде чем уйти на ночь к себе домой, заносила блюда и ставила их на стол. Небо было еще светлым, и свечи пока не зажигали. Льюис был обескуражен, увидев стоявшие на столе предметы. Там были разнообразные держатели и сосуды буквально для всего. Серебро, хрусталь и кружева действовали на него гипнотически. Он изо всех сил старался не думать о вине, которое Джилберт наливал себе и Элис. Он чувствовал аромат льющегося красного вина, который смешивался с запахом свежих овощей. Весь разговор за столом сводился к просьбам что-нибудь подать и к благодарности за такую услугу, а Льюису хотелось смеяться, он уже ностальгировал по невероятному шуму, сопровождавшему прием пищи в многолюдной столовой тюрьмы. Это очень напоминало школу, все было таким успокаивающим, но в то же время таким стесняющим и напряженным. Он и прежде ненавидел это в своем доме. Льюис решил, что, поскольку он скорее предпочел бы оказаться в Брикстоне, чем в этом доме, с ним действительно не все в порядке.

Джилберт произнес целую речь о том, что ожидается от Льюиса и как он должен себя вести: устроиться на работу, быть вежливым, не пить. Пока отец говорил, Льюис сидел, уставившись на предметы сервировки, но был уже не в состоянии их видеть.

Элис отодвинула свой стул и встала из-за стола. Она извинилась и вышла из комнаты, и Льюис с отцом заканчивали ужин в полном молчании. Джилберт сложил вместе нож и вилку и аккуратно вытер рот. Затем он положил салфетку на специальную тарелку, стоявшую сбоку, и поднялся.

— Хорошо, — сказал Джилберт.

Он ожидал, что Льюис тоже встанет, но тот продолжал сидеть, бессмысленно глядя на стол. Подождав пару секунд, Джилберт вышел, чтобы присоединиться к Элис в гостиной.

Льюис дождался — он услышал, как отец что-то сказал Элис, затем раздался звук закрывающейся двери. Винная бутылка на столе была пуста. Он поискал выпивку в буфете. Джина там не было. В графинах были виски и бренди, рядом стояли бокалы. Он не пил спиртного с той ночи, когда его арестовали. Теперь такая возможность появилась. Он не принимал решения больше не пить и никаких обетов не нарушил бы. Он набрал побольше воздуха в легкие и подождал, после чего шагнул через открытую застекленную дверь в сад и пошел по лужайке.

В лесу уже стемнело. Небо было еще серым, позади горели огни дома, но впереди стояла сплошная тьма. Льюис вглядывался в деревья, и ему даже показалось, что он слышит шум воды; но на самом деле ничего слышно не было — река не могла оказаться так близко. При мысли о том, что река подошла ближе к его дому, по спине у него пробежал холодок.

— С тобой все в порядке?

Рядом с ним стояла Элис, а он просто не заметил ее и не слышал, как она подошла.

Он посмотрел на нее, пытаясь вернуться мыслями к действительности.

— Я хотела сказать, — начала она, — я хотела сказать… может быть, постараемся подружиться на этот раз, как ты думаешь?

— Конечно.

Она выглядела такой обеспокоенной, и он просто не мог разочаровать ее.

— Твой отец, — продолжила она, — он ведь скучал по тебе.

С ее стороны было очень любезно сказать это, хотя он и не верил, что это могло быть правдой.

— Там было плохо?

Он сначала не понял, что она имеет в виду, но потом сообразил, что она спрашивает о тюрьме. Впрочем, вряд ли ее это интересовало на самом деле.

— Бывают вещи и похуже.

— Мы не приезжали к тебе.

Они действительно ни разу не приехали к нему. В самом начале, когда он был так напуган, то, что они не навещали его, было невыносимо, он писал им несколько раз, просил навестить его, но потом ему стало проще не видеть их и почти не получать от них известий, и он уже не думал об этом — или почти не думал.

Элис молчала, выдерживая паузу, сколько могла, но потом попробовала снова. Она, указывая рукой на его руку, немного потянулась пальцами к ней.

— Больше без глупостей? — спросила она.

Он отдернул руку и спрятал ее в карман.

— Правильно, — сказала она, — правильно. — Затем она снова улыбнулась, но на этот раз уже с извиняющимся выражением лица.

Трава была мокрой от росы, и, выходя за ним в сад, она сняла туфли, а теперь, возвращаясь в дом, несла их в руках.

Это был все тот же сон, и, когда он проснулся в темноте, его от страха прошиб холодный пот. Ему пришлось сесть, поставить ноги на пол и заставить себя не закрывать глаза. Он говорил себе, что не был там и все это неправда, а если и правда, то — старая правда, и он должен забыть о ней. Этот сон снился ему в тюрьме, но в последнее время уже намного реже, чем раньше; иногда он не видел его целыми неделями и тогда надеялся, что наконец-то отделался от него.

Он подождал, пока страх уляжется, пока вернется ощущение, что он снова дышит воздухом, а не находится под водой; он сидел с открытыми глазами и искал за окном луну, но ее там не было. Он подумал об Элис, вспомнил тот ее жест в сторону его руки, и предплечье снова напомнило ему о себе, словно какой-то посторонний предмет, притягивающий взгляд, и через некоторое время он действительно посмотрел на него. Было слишком темно, чтобы разглядеть шрамы, но кончиками пальцев он чувствовал их; они были одновременно и онемевшие, и будто не покрытые кожей, вызывающие ощущение чужеродности.

Он подошел к окну и попытался угадать реальные объекты в саду по их темным контурам. Он различил яблоню и линию леса, упирающегося в небо. Он заставлял себя стоять спокойно, но ему было очень тяжело не двигаться и очень тяжело стоять здесь; он содрал бы с себя всю кожу, если бы мог, только чтобы скрыться от самого себя. Он говорил себе, что это потрясающе — иметь возможность вставать ночью и при этом никого не будить, что это блаженство — подойти к окну, когда тебе этого хочется, и что на окне нет решетки, а за ним находится сад. Он продолжал так уговаривать себя, но все было напрасно.

Часть первая

Глава 1

1945 год.

Джилберт демобилизовался в ноябре, и Элизабет повезла Льюиса с собой в Лондон, в отель «Чаринг Кросс», чтобы встретиться с мужем. Льюису тогда было семь. Они с Элизабет сели на поезд в Уотерфорде, и она крепко держала его за руку, чтобы он не упал, забираясь в вагон по крутым ступенькам. Льюис сел напротив нее, у окна, собираясь смотреть, как станция будет становиться все меньше и меньше, когда они поедут, а Элизабет сняла шляпу, чтобы она не мешала ей откинуть голову на спинку сиденья. От прикосновения к этому сиденью голые ниже края шорт ноги Льюиса чесались, но ему нравилось и это неудобство, и то, как поезд на ходу раскачивается из стороны в сторону. У него возникло ощущение исключительности происходящего; его мама молчала, и от этого все вокруг выглядело необычно. У них был свой секрет, и не было нужды что-то произносить вслух. Он посмотрел в окно и снова подумал, будет ли его отец одет в военную форму, а если да, то будет ли у него с собой пистолет. Он размышлял о том, что если пистолет у него будет, то даст ли он его Льюису подержать. Вероятно, не даст, решил он. Пистолета у отца, скорее всего, не будет, а если и будет, то давать его Льюису слишком опасно; ему, конечно же, не разрешат поиграть с ним. Облака висели над полями очень низко, и из-за этого весь пейзаж казался каким-то сомкнувшимся и плоским. Льюис подумал, что, может быть, их поезд и не едет никуда, а все происходит наоборот: это дома и небо несутся им навстречу. Из этого следовало, что его отец, остановившийся в отеле «Чаринг Кросс», тоже сейчас движется к ним, но тогда все люди должны были бы упасть. Он подумал, что его может укачать, и взглянул на свою маму. Та пристально смотрела прямо перед собой, словно увидела там что-то захватывающее. При этом она улыбалась, и он толкнул ее ногу своим ботинком, чтобы она улыбнулась и ему. Она так и сделала, и он снова стал глазеть в окно. Он не мог вспомнить, ели они сегодня или нет, и в какое время дня это происходило. Он попытался вспомнить их завтрак. Он помнил, как накануне вечером, когда он ложился спать, мама поцеловала его и сказала: «Завтра мы увидим папу», и помнил, как у него внезапно все сжалось в животе. Сейчас ощущение было то же самое. Его мама называла этот нервный спазм «бабочки в животе», но он ощущал это иначе: будто вдруг вспоминаешь, что у тебя есть желудок, о котором в повседневной жизни забываешь. Он решил, что если будет вот так сидеть и продолжать думать о своем отце и своем желудке, то его определенно стошнит.

— Можно я пройдусь?

— Да, можно. Только не прикасайся к дверям и не высовывайся. А как ты будешь знать, где тебе меня искать?

Он огляделся и увидел букву «G».

— Купе G.

Он не мог открыть дверь купе, она была очень тяжелой, и им пришлось двигать ее вдвоем. Она помогла ему справиться с дверью, и он пошел по коридору — одна рука на стенке, где были окна, другая — на стенке с дверьми в купе, — удерживая таким образом равновесие и повторяя про себя «вперед-вперед-вперед».

За день до этого, поговорив с Джилбертом по телефону, она села на стул в холле и заплакала. Она так рыдала, что решила подняться наверх, чтобы ее не увидела Джейн или Льюис, если он зайдет в дом из сада. Она не плакала так с тех пор, как они расстались, когда он ушел в первый раз, а еще она так рыдала в мае, когда они узнали, что война в Европе закончилась. Сейчас она чувствовала себя очень спокойной, как будто это было совершенно нормально — ехать, чтобы встретиться с мужем, который в течение четырех лет каждый день мог погибнуть. Как она боялась этого! Она посмотрела на пряжку своей новой сумки и подумала обо всех других женщинах, отправляющихся встречать с войны своих мужей и покупающих сумки, на которые никто так и не обратит внимания. За стеклом показался Льюис, борющийся с тяжелой дверью, и она открыла ему, а он стоял в проходе, балансируя вытянутыми в стороны руками и улыбаясь ей.

— Посмотри…

Он так старался не упасть, что от усердия даже открыл рот и высунул язык. Один из его носков сполз. Пальцы на обеих руках были растопырены. Элизабет так любила его, что от внезапно нахлынувших чувств у нее перехватило дыхание. Она порывисто обхватила его за талию.

— Не надо! Я же не падаю!

— Я знаю, мне просто захотелось тебя обнять.

— Ну, мам!

— Прости, дорогой. Сам держи равновесие. — Она отпустила его, и Льюис продолжал балансировать.

Они взяли такси от вокзала Виктория до «Чаринг Кросс» и смотрели из окна автомобиля на дома и на огромные ямы, где раньше стояли дома. Теперь в городе было гораздо больше неба, чем раньше, и просветы выглядели более реальными, чем сами здания, которые здесь представлялись второстепенными. На тротуарах толкались множество людей, а дороги были забиты машинами и автобусами. Благодаря пасмурной погоде казалось, что все — руины, пальто и шляпы прохожих, серое небо — все это составляло одну всеобщую серость, за исключением разносимых ветром осенних листьев, которые на этом фоне смотрелись яркими пятнами.

— Приехали, — сказала Элизабет, и такси остановилось у бордюра.

Выбираясь из машины, Льюис поцарапал ногу, но не заметил этого, потому что неотрывно смотрел на гостиницу и следил за всеми входящими и выходящими мужчинами, думая, что один из них может оказаться его отцом.

— Я должна встретиться в баре со своим мужем.

— Да, мадам. Следуйте за мной.

Льюис взял Элизабет за руку, и они пошли за мужчиной. Отель был огромным, полутемным и неухоженным. В баре было много военных в форме, они радостно приветствовали друг друга, а в воздухе висело облако табачного дыма. Джилберт сидел в углу возле высокого грязного окна. Он был в форме, в шинели, курил сигарету и разглядывал толпу, двигавшуюся снаружи по тротуару. Элизабет увидела его раньше, чем он заметил ее, и остановилась.

— Вы видите своего супруга, мадам?

— Да, благодарю вас.

Льюис дергал ее за руку:

— Ну, где? Где он?

Элизабет смотрела на Джилберта и думала: «Я должна сохранить это в памяти. Я должна запомнить это. Я буду помнить это всю свою жизнь». Он перевел взгляд и увидел ее. Возникло мгновенное замешательство, затем он улыбнулся, после чего она уже не принадлежала сама себе — вся она была с ним. Он раздавил сигарету в пепельнице, поднялся и направился к ней. Она выпустила руку Льюиса. Они поцеловались, неловко обнялись, но потом позволили себе прижаться друг к другу, порывисто и очень крепко.

— Господи, мы снимем с тебя эту проклятую форму…

— Лиззи, ты здесь…

— Мы сожжем ее, устроим настоящий ритуал.

— Что за непатриотичные настроения?..

Льюис смотрел снизу вверх, как обнимаются его мама и отец. Его отпущенная мамой рука чувствовала себя как-то странно. Он ждал. Наконец они отступили друг от друга, и Джилберт посмотрел вниз на Льюиса.

— Привет, малыш!

Льюис смотрел на своего отца, и в голове его крутилось столько мыслей, что выражение лица стало растерянным.

— Ты собираешься поздороваться?

— Привет.

— Что? Я не слышу!

— Привет.

— Теперь пожмем друг другу руки!

Льюис протянул свою ручонку, и они обменялись рукопожатиями.

— Он был так возбужден, Джилберт. Хотел задать тебе столько вопросов. Просто не мог ни о чем другом говорить.

— Мы не можем оставаться здесь целый день. Давайте выбираться из этого жуткого места. Чего бы вы хотели? Что будем делать?

— Я не знаю.

— Ты что, собираешься заплакать?

Льюис встревоженно поднял глаза на Элизабет. С чего это она должна плакать?

— Нет, не собираюсь. Мы могли бы немного перекусить.

— Ладно, только не здесь. Пойдемте, но прежде я должен забрать свои вещи. Подождите меня.

Он подошел к столу, за которым до этого сидел, и взял вещевой мешок и сумку. Льюис крепко держался за свою маму. Она сжала его руку. У них по-прежнему был свой секрет, и она по-прежнему была с ним.

Они отправились обедать, и неожиданно отбивные, маленькие и очень зажаренные, лежавшие на большой серебряной тарелке, вызвали настоящий ажиотаж. Льюис думал, что он не голоден, но ел очень много. За столом он следил за разговором своих родителей. Они говорили об экономке Джейн, о том, насколько приемлема ее стряпня. Они говорили о розах, которые Элизабет только что посадила, и о том, что у Кармайклов намечается большая рождественская вечеринка. Льюису казалось, что его сейчас разорвет от скуки, и все его внутренности разлетятся и заляпают эти стены и белую куртку официанта. Он тихонько похлопал отца по руке.

— Простите, сэр.

Отец даже не взглянул на него.

— Я поеду на поезде, я должен подумать…

Льюис решил, что тот его не услышал.

— Простите, сэр… Простите.

— Ну ответь же ему, Джилберт.

— Что, Льюис?

— А в пустыне было очень жарко?

— Очень.

— А змеи там были?

— Было немного.

— И вы застрелили их?

— Нет.

— А верблюды были?

— Да, множество.

— А вы на каком-нибудь ездили?

— Нет.

— А вы много людей застрелили или взорвали?

— Льюис, дай папе доесть.

— Так вы застрелили их насмерть, или вы их взрывали?

— Льюис, никто сейчас не хочет говорить о таких вещах. Он видел, что они действительно этого не хотят. Тогда он решил переключиться на безопасные темы.

— Вам понравились отбивные?

— Отбивные — просто замечательные. Ты со мной согласен?

— Неплохие. А вам давали отбивные в пустыне?

— Обычно нет.

— А желе?

— Какой он разговорчивый, верно?

— Это далеко не всегда так. Просто он возбужден.

— Я вижу. Кушай, Льюис, и помолчи. Будь хорошим мальчиком.

Льюис к этому моменту уже закончил есть, но прислушался ко второй части отцовской просьбы и замолчал.

В его комнате было темно. Шторы были задвинуты, но с лестничной площадки через неплотно прикрытую дверь пробивался лучик света и падал на его кровать. Снизу доносились звуки радио и голоса его родителей, но о чем именно они говорили, он разобрать не мог. Он еще сильнее сжался в своей постели. Простыни были холодными. С лестницы послышались шаги мамы. Она вошла к нему в комнату и села на край кровати.

— Спокойной ночи, дорогой.

— Спокойной ночи.

Она нагнулась и поцеловала его. Он любил, когда она была так близко к нему, любил ее запах, но поцелуй получился немного влажным. Он почувствовал, что сейчас она дальше от него, чем обычно, и не знал, что и подумать об этом.

— Сядь, — сказала она.

Она обняла его и крепко прижала к себе. Ее блузка скользила по его лицу, ее кожа была теплой, а жемчужное ожерелье приятно касалось его лба. Ее дыхание знакомо пахло сигаретами и тем, что она пила, и этот аромат был таким же, как всегда. Он слышал, как бьется ее сердце, и чувствовал себя в полной безопасности.

— Все в порядке? — спросила она.

Он кивнул. Она отпустила его, и он снова лег.

— Что скажешь про папу? — спросила она.

— Теперь, когда он вернулся, мы будем настоящей семьей.

— Конечно. Попробуй запомнить, что не следует приставать к нему с расспросами о сражениях и тому подобных вещах. Люди, пережившие тяжелые времена, обычно не хотят разговаривать о них. Понимаешь? Ты запомнишь это, дорогой мой?

Льюис кивнул. Он не знал, что мама имеет в виду, но ему очень нравилось, когда она вот так доверительно говорила с ним и просила что-то сделать для нее.

— А папа придет, чтобы сказать мне спокойной ночи? Я не могу вспомнить, делал он это раньше или нет.

— Я спрошу у него. Ложись-ка спать.

Льюис закрыл глаза, а она вышла. Он лежал в темноте, вслушивался в голоса и звуки музыки, доносившиеся снизу, и ждал, когда к нему поднимется его папа, но потом вдруг заснул, очень быстро — так в комнате исчезает свет, когда закрывается дверь.

— Война закончилась? Закончилась! А у нас по-прежнему нечего, черт возьми, надеть, и нечего, черт возьми, поесть!

— Лиззи, не надо при ребенке.

— Он уже привык к моей ругани.

— Льюис, беги поиграй.

Льюис наблюдал за тем, как они собирались в церковь. Раньше он частенько лежал на маминой кровати, пока она одевалась, но отцу не нравилось, когда он приходил к ним в спальню, и поэтому через два дня после возвращения отца Льюису пришлось ограничиваться промежуточным пунктом — он останавливался на пороге их комнаты.

— Льюис! Уйди.

Льюис вышел. Он сел на верхнюю ступеньку и принялся сдирать краску со стойки перил. Отсюда ему были слышны голоса родителей.

— Ради Бога, Джилберт! Церковь!

— Я воспитан церковью.

— А я — нет?!

— Как видно, нет; похоже, что ты и твоя мамаша-язычница вместо этого отплясывали с друидами.

— Да как ты смеешь!..

Наступила пауза, потом раздался короткий смешок его матери. Они, должно быть, целовались. Льюис поднялся, съехал по перилам лестницы и вышел на аллею перед их домом. Здесь он принялся пинать камешки, дожидаясь родителей.

Маленькая церковь была сложена из кирпича и песчаника, небо очень низко нависало над ней и было полностью затянуто облаками. Вокруг по опавшим листьям бегала детвора, шаркая своими воскресными туфлями, а их родители общались, беседовали; последнее время это происходило не так спокойно, как раньше, потому что каждую неделю кто-нибудь возвращался домой, и еще одна семья представала здесь уже в новом, более полном составе.

Элизабет, Джилберт и Льюис вышли из машины и прошли в церковный двор; Льюис вырвал руку из руки матери и присоединился к детям, игравшим среди могил. Игра заключалась в том, чтобы поймать соперника, который старался добраться до дерева и при этом мог укрыться от погони на могильных плитах. Правила постоянно менялись, и никто никогда не пытался их сформулировать. Льюис был здесь одним из самых маленьких мальчиков. Еще был мальчик по имени Эд Роулинс, на два года старше его, и Льюис бросился с ним наперегонки к дереву. Эд водил, но Льюис обогнал его и теперь стоял у дерева, стараясь отдышаться, и смотрел на церковь.

Он видел девочек, игравших возле своих мам. Он видел, как с его родителями поздоровались Кармайклы. Он знал, что всем им уже скоро нужно будет заходить внутрь, и думал о холодных и жестких церковных скамьях, сидеть на которых было практически невыносимо. Его родители стояли, касаясь друг друга. Отец заметил его и подал ему знак рукой, Льюис оторвал руки от дерева и приготовился идти к нему, когда сбоку на него налетел Эд.

— Поймал!

— Нет.

— Поймал!

— Я уже все равно не играю.

— Нет, играешь!

Стараясь сбить Льюиса с ног, он толкнул его сбоку, а затем опасливо посмотрел по сторонам, ожидая, что Льюис может заплакать и привлечь к себе внимание. Льюис поднялся и посмотрел на свою слегка ободранную ладонь.

— Отвали, — сказал он и пошел к своему отцу.

— Льюис, веди себя хорошо. Это тебе не школа, а церковный двор.

— Да, сэр. — Он взял маму за руку.

— Привет, Льюис!

Льюис посмотрел на сияющие пуговицы форменного пиджака Дики Кармайкла, и этот человек ему не понравился. Он не понимал, почему мистер Кармайкл мог оставаться дома, в то время как его отец пошел на войну; ему не нравилось, что тот всеми командует и что опять будет начальником его отца. Льюис считал, что его отец сам должен быть для всех начальником.

— Хорошо, когда отец снова дома?

— Да, сэр.

Тот подмигнул:

— Может быть, теперь мы будем видеть тебя в церкви почаще.

Это была шпилька в адрес его мамы, но Льюис ничего не сказал. Джилберт громко засмеялся.

— Я вернулся, и теперь в моем доме будет полный порядок.

Льюис взглянул на маму: на ее лице появилась светская улыбка.

— Что, черной мессы[2] больше не будет? — сказала она. — Чем же я займусь?

Дики со своей женой Клэр прошли в церковь в сопровождении двух дочерей, одной взрослой и одной маленькой, которые были одеты в двубортные пальто, шляпы и лакированные туфли.

— Что, обязательно было отпускать такие безвкусные шуточки? — спросил Джилберт.

— Конечно обязательно, дорогой. — Элизабет поцеловала его в щеку, и они вошли внутрь.

В церкви было настолько плохо, насколько это вообще возможно. Единственное, что помогало вынести всю эту обстановку — так это то, что они с мамой постоянно обменивались понимающими взглядами. Казалось, конца этому не будет. Льюис думал, что он умрет у этой высящейся впереди кафедры, и тело его сгниет прямо там. Он старался не ерзать на скамье и пытался считать стропила, а также пробовал читать свой сборник церковных гимнов. Потом он думал про обед. Затем — про уши викария. Он уставился в затылки девочек Кармайкл, пытаясь заставить их обернуться, но Тамсин было девять, и она не обращала на такие вещи внимания, а с Кит это вообще было бессмысленно: в свои четыре года она была слишком мала для чего-либо подобного. Еще он думал о том, что крикета не будет до самого лета.

И без того низкие тучи опустились над церковью еще ниже, поднялся холодный ветер, к которому добавился мелкий моросящий дождь, и вскоре крыши домов уже блестели из-за стекавших по ним струй. Под этими крышами готовился воскресный обед, разгорался огонь в очагах, чтобы встретить хозяев после церкви. Дорога в деревню была извилистой, а отходившие от нее подъездные дорожки к домам были обсажены рододендронами и кустами лавра, так что сами дома прятались друг от друга. Большой дом Кармайклов в стиле поздней английской готики своей задней частью буквально упирался в довольно густой лес, и при желании оттуда можно было пройти к дому Олдриджей напрямую, не выходя на дорогу. Элизабет частенько проделывала это, когда Льюис был поменьше, а Клэр Кармайкл была беременна младшей из девочек, Кит. На главной улице располагались почта и магазин, рядом с ними находилась церковь. По мере удаления от центра деревни дома рассыпались, отстояли все дальше и все больше отличались один от другого. Некоторые из них были построены в двадцатые годы, как и дом Олдриджей, другие — еще позже, третьи представляли собой коттеджи, которые впоследствии были присоединены к дому Кармайклов.

Железнодорожная станция, напоминавшая вокзал игрушечной железной дороги, находилась в миле от деревни, и к ней вела дорога, над которой с обеих сторон нависали деревья; в Лондоне работало так много людей, что дорогу на станцию местами пришлось расширять, чтобы могли разъезжаться встречные машины. Во время войны станция приобрела новое, очень важное значение. Там происходили многочисленные расставания и встречи, вызывавшие сильные эмоции, а доносившийся в дома шум поездов уже не воспринимался как привычные для всех повседневные звуки. Хотя домой вернулось уже много людей, казалось, не наступит такой момент, когда можно будет сказать, что все закончилось. Было много разговоров о восстановлении разрушенного, о необходимости все начинать с нуля, но на самом деле после первых восторгов победа стала казаться какой-то странной, потому что множество людей все еще не вернулось, а приходившие каждый день новости были далеко не мирными — они были полны смертей и нарастающего ужаса.

Дождь уже закончился, когда все вышли из церкви и отправились к своим машинам или пошли домой пешком. Элизабет тащила Джилберта к машине все быстрее и быстрее, словно убегая от кого-то, и это смешило его. Дома за обедом они мало разговаривали и почти не различали вкуса пищи, а вторая половина дня — для Льюиса, по крайней мере, — оказалась пустой и какой-то тяжелой. Он почему-то не мог заниматься обычными вещами, а отец по-прежнему казался ему незнакомым и встревоженным. Он уже привык к тому, что в доме постоянно присутствует женщина, и ощущение мужского начала после появления отца было странным и даже угрожающим. Образ отца волновал его и вызывал восхищение, но отец оставался для него чужим, и его появление нарушило равновесие в их доме. Военную форму Джилберта так и не сожгли: она висела в шкафу в пустой комнате, где тот переодевался, и Льюис предпочел бы, чтобы отец продолжал носить ее и оставался далеким и героическим, вместо того чтобы стать реальным человеком, влияющим на повседневную жизнь Льюиса, как это и происходило теперь. В своих костюмах и твидовых пиджаках он был похож на прежнего отца, казался более доступным, но это впечатление было обманчивым, потому что он оставался чужаком. Лучше бы он не был похож на очень близкого Льюису человека, но при этом все же был им.

В первую ночь после возвращения Джилберта все происходило так, будто они с Элизабет никогда раньше не занимались любовью; но потом, внезапно, все опять стало знакомым, таким же, как раньше. От благодарности она расплакалась, а он обнял ее и спросил:

— Что же это происходит? — как будто не знал этого сам.

— Непривычно быть дома?

— Конечно непривычно. А что бы ты хотела услышать от меня по этому поводу?

— Сама не знаю. Думаю, мне бы хотелось знать все, о чем ты думаешь. Я бы хотела знать, каким все это выглядит для тебя. Я хочу знать, о чем ты думаешь в это самое мгновение, и счастлив ли ты. Ты ведь никогда ничего не говоришь.

— Ну хорошо. Я думал, как замечательно лежать на настоящих простынях.

— Нет, ты не об этом думал!

— Об этом.

— А еще о чем?

— О, а еще о том, какой великолепный был обед.

— Прекрати!

— Но это чистая правда. Каким бы поверхностным ты меня при этом не считала.

Элизабет хихикнула.

— Выходит, там, в Северной Африке, желе вам не давали?

— На самом деле было разок. На Рождество.

— Так что же ты не рассказал ему об этом? Он был бы в восторге от таких подробностей.

— Ладно, а что ты? Какой война была для тебя, дорогая?

— Ха-ха.

— Ха-ха.

— Я знаю, что пишу ужасные письма, но в них все было.

— Про Льюиса?

— И про Льюиса, и про то, как я жила здесь, редко выезжая в город.

— Не слишком ли тебе было одиноко?

— Конечно одиноко. Но пару раз в день ко мне заглядывала Кейт, когда ей удавалось оторваться от своих мальчишек. Да и с Льюисом мы просто замечательная компания.

— Ты его портила.

— Я так не считаю. Я его особо не баловала.

— Ты делала это, проводя с ним много времени.

— Завидно?

— Разумеется нет, но тебе следовало бы нанять ему няню. Я тебя не понимаю. Ты могла бы больше уделять времени себе.

— Если бы у меня было больше времени для себя, я бы частенько напивалась до чертиков.

— Лиззи!

— Я уверена, что так бы оно и было. Господи, да на что мне нужно было время? Чтобы сходить к Клэр Кармайкл или к Бриджет Каргилл? Или чтобы поехать в город, где меня, скорее всего, разбомбило бы к чертовой матери?

— Ты ужасно выражаешься.

— Не будь таким напыщенным.

— В сентябре он пойдет в школу.

— Да. Надеюсь, что пойдет.

— Мне кажется, что и в восемь лет он еще слишком мал для этого.

— Всем остальным там тоже будет по восемь.

— Тебе будет его не хватать.

— Ему меня — тоже.

— Для него это будет хорошо.

— Да, наверное.

— Теперь, когда я вернулся, ты не будешь одинока и не будешь скучать.

— И ты каждый вечер будешь дома.

— Каждый вечер.

— Не могу в это поверить.

— Я знаю.

— А если я засну, ты все равно останешься здесь? Будешь здесь завтра, я имею в виду?

— Ну конечно. Знаешь, Лиззи, а ты действительно хочешь знать, о чем я думаю? Я думаю… я просто…

— О нет, не нужно говорить мне, если это вызывает у тебя слезы. Не нужно…

Глава 2

Рождество, 1947 год.

Дики Кармайкл хотел бы иметь зал с потолками двойной высоты — он видел такие в некоторых домах, — где было бы место для по-настоящему высокой елки. Но пока он довольствовался залом, который у него был; правда, на фоне панелей из темного дерева рождественская красавица действительно смотрелась великолепно. Однако такие старые дома обязательно имеют один серьезный недостаток — это всегда не совсем то, чего бы вам хотелось. Он подумывал о том, чтобы построить новый дом, где можно было бы полностью реализовать все свои пожелания. Этот дом в стиле эпохи Тюдоров был вытянутым, некоторые комнаты были проходными. Торжественная часть праздника должна была проходить в гостиной с тремя каминами и многостворчатыми окнами. На столах в двух соседних комнатах были выставлены закуски а-ля фуршет, стояли чаши с пуншем и ящики шампанского, и Клэр говорила, что все это на самом деле «не еда, а только много шума». Она наняла в помощь своей домоправительнице двух девушек из деревни, и во всех комнатах нижнего этажа были разожжены камины.

Эта вечеринка была ежегодным событием, здесь люди собирались, чтобы поговорить. Она была посвящена не столько началу нового года, сколько окончанию года старого. Так как начиналось празднество в обеденное время, здесь всегда было много детей, и это считалось приемлемым, поскольку в основном их территория ограничивалась малой гостиной и комнатой, известной как розовая гостиная, хотя на самом деле она была красной и когда-то использовалась в качестве столовой, потому что находилась ближе к кухне, чем комната, которой они пользовались для этих целей сейчас. Чтобы присматривать за детьми, нанимали нянь, но в течение дня дети частенько оказывались на свободе, уходили наверх и играли там в «сардинки»[3] или в «убийство в темноте», а няни, держа на коленях только самых маленьких, усаживались перед огнем, чтобы перекусить остатками праздничного пирога.

Когда все уже было готово, когда начищенные серебряные приборы, бокалы и бутылки были расставлены на столах во всем своем идеальном великолепии, Кит Кармайкл улеглась на живот под елкой в зале. Время от времени мимо проходили служанка, ее мама или Дики, которые что-то несли или отдавали кому-то всякие распоряжения. Ей было очень неудобно в своем платье с оборками, кожа под тугой резинкой на талии зудела, а свои волосы она просто ненавидела: они были заплетены в косу и стягивали кожу на голове. Постепенно все звуки стихли, когда слуги ушли в кухню на ранний ленч. Родители находились в библиотеке, а где была Тамсин, Кит не знала — наверное, сидит у себя в комнате и страдает из-за того, что придется быть со всеми детьми, хотя ей уже исполнилось одиннадцать. Самая интересная часть праздника начнется вечером, когда дети разойдутся по домам, где их уложат спать.

Кит перевернулась на спину и стала смотреть вверх сквозь ветви рождественской елки. Глаза ее были полуприкрыты, она представила себе, что находится в лесу и чувствует, как на лицо ее падает снег. Она представляла, что он падает очень медленно, и снежинки постепенно тают на ее щеках и веках. Рядом с ней горит небольшой, но жаркий костер, а за деревьями прячутся волки, и отблески пламени отражаются в их желтых глазах. Она слышала теперь только треск хвороста в огне и завывание ветра в вершинах сосен. Но все это было прервано внезапными звуками. Послышался плач, звон разбитого бокала и затем тяжелый удар.

Кит осталась лежать. Ее лес со снегом и волками исчез. Она услышала голоса родителей и еще какой-то резкий звук, но не вышла из своего укрытия, только еще больше отодвинулась под дерево. Ее отец бил маму, и она не хотела этого видеть.

Дики часто бил Клэр, у него это стало привычкой и настолько вошло в их семейный быт, что между ними уже даже не обсуждалось. Никто из них никогда даже не упоминал об этом, но Кит это так злило, что она плакала от ярости. Это были слезы бессилия: ей всего шесть лет, и она ничего не может изменить. Она часто воображала, как Дики предстает перед Богом и Бог говорит ему: «Я знаю, как ты обращаешься с мамой, ты очень, очень плохой человек, и я собираюсь отправить тебя в ад». Дики, конечно, приходит в ужас и начинает просить прощения, но уже слишком поздно, и ему теперь придется вечно гореть в огне. Кит представляла, как она связывает его, когда тот спит, пинает ногами и бьет кочергой, пока он не начинает плакать, но она все равно не останавливается — хочет, чтобы он понял, как несправедлив был по отношению к маме, и извинился перед ней.

На самом деле Кит знала, что все это очень глупо, потому что мама вовсе ее не любит и не была бы ей благодарна, даже если бы Кит удалось каким-то образом спасти ее, и Кит плакала из-за этого, но всегда только в своей комнате, когда ее никто не видел. Она научилась быть осторожной с людьми, и для нее было очень важно не плакать на людях. Когда плакала Тамсин, что случалось часто, она выглядела такой жалкой, с понуренной головой и текущими по щекам крупными слезами, что люди непроизвольно тянули к ней руки, чтобы успокоить. Плач Кит был сдержанным и одиноким; она не хотела, чтобы кто-нибудь при этом обнял ее, даже ее воображение не рисовало таких картин.

Она продолжала лежать под елкой, вслушиваясь, не доносятся ли новые звуки из библиотеки, но там было тихо. Она чувствовала, как сильно стучит ее сердце и как в груди разливается тепло. Она снова стала смотреть на дерево снизу, изо всех сил стараясь представить, как на нее падают снежинки, но теперь ничего не получалось. Затем она услышала, как открылась дверь библиотеки и узнала мамины шаги. Кит затаила дыхание. Клэр остановилась у подножия лестницы и посмотрела на торчащие из-под елки ноги Кит.

— Почему ты там лежишь? Ты испортишь свое платье.

Кит выползла наружу, а Клэр быстро отвернулась и пошла наверх, так что дочь не увидела ее лица, только прямую серую шерстяную юбку и кардиган со спины, да еще каблуки, стучащие по полированным ступенькам.

— Как мне все это надоело, Кит! Ты только и делаешь, что создаешь беспорядок и портишь вещи. Если это платье испачкалось, ты должна будешь переодеться. Ты слышала, что я сказала?

Гости начали сходиться ровно в час. Платье Кит было испорчено, так что ей пришлось надеть другое, для которого ее тело было слишком худым, и под поясом, затянутым потуже, юбка сложилась в складки, скрывая тощую фигуру. Кит стояла в тени лестницы и смотрела, как заходят люди, как они снимают свои пальто и шляпы. Длинный стол в холле был завален шинелями, мехами норки и лисы, шарфами и мужскими шляпами; девочке хотелось запрыгнуть на все это, закопаться поглубже и повертеться там, и ей пришлось спрятать руки за спину, чтобы остановить себя.

Перед домом Престон помогал ставить прибывающие автомобили. В паре машин были водители, которые отправились в кухню, чтобы ждать там своих хозяев. Элизабет хотела сэкономить бензин и отправиться на вечеринку через лес пешком, но Джилберт не желал даже слушать об этом. «Идти туда по грязи и возвращаться домой в темноте? Да ты с ума сошла!» Поэтому они поехали на машине, а Льюис подскакивал на заднем сиденье и постоянно бился плечом в дверцу, за что его все время ругали.

— Это наше третье Рождество с тех пор, как папа вернулся домой, — сказал он.

Для Льюиса точкой отсчета стало главное событие его детства, и с ним он связывал воспоминания своей жизни, сопоставляя, был ли тогда с ним его отец или нет.

Джилберт остановил автомобиль у ступенек, все вышли, после чего он отдал ключи Престону и поблагодарил его. Зима не была холодной, морозы еще не наступили. На улице было темно и сыро, а в доме все сияло огнями.

Во второй половине дня, в разгар веселья, Джилберт увидел, что Элизабет стоит в одиночестве спиной к окну с раздвинутыми занавесками, и направился к ней через толпу соседей и друзей.

— Нужно отдать должное Дики и Клэр: выпивки у них всегда хватает, — сказала она.

— Лиззи, ты обещала мне вести себя в этом отношении должным образом.

— Дорогой, я обожаю вечеринки.

— Ты ненавидишь их. И еще ты ненавидишь людей.

— Чушь. Люди очаровательны. Интересно, чем там дети занимаются? Думаю, вертятся вокруг праздничного пирога.

— Дики хотел потолковать со мной в своем кабинете. Или в библиотеке.

— В кабинете, или в библиотеке, или в оружейной комнате, или в синей комнате, или в розовой…

— Элизабет…

— Кстати, по линии какой королевской династии он вообще появился тут? Ох, какая же я глупая! Это ведь Северная линия[4], я не ошиблась? И она ведет сюда прямо из Камдена[5].

— Тс-с-с! Лиззи, ты тут продержишься, пока я вернусь?

— Разумеется продержусь. Я найду Томми Малхолла и буду с ним флиртовать.

— Вот этим и займись. И поешь чего-нибудь, а то пойдешь ко дну.

— Ха-ха! Увидимся позже, дорогой.

Он ушел, а Элизабет осталась ждать, повернувшись спиной к темным окнам.

Джилберт нашел Дики в библиотеке; тот стоял у камина, широко расставив ноги, и курил большую сигару, как будто репетировал роль Уинстона Черчилля. Джилберт подумал о Лиззи и улыбнулся.

— Дики, прекрасная вечеринка. Как всегда.

— Еще один год прошел.

— Интересно, будет ли следующий год хоть немного лучше?

— Похоже, что modus operandi[6] людей заключается в том, чтобы все запутывать и убивать друг друга. И тут уже ничего не поделаешь. Бренди?

Дики пригасил Джилберта на разговор, потому что собирался продвигать его по службе, и они оба это знали.

— Довольно забавно следить за всякими начальниками на ваших вечеринках. Все такие важные. А у тебя ведь есть квартира в Челси, верно?

— На Кэдоган-сквер.

— Ну конечно, мы ведь были там, не так ли? Думаю, что Элизабет все это не очень-то нравится. Скучные деловые обеды по старинке и все такое.

— Чепуха.

— Ну ладно, посмотрим. Клэр всегда замечательно справлялась с такого рода вопросами.

— Клэр — прекрасная хозяйка.

— Ну, она из такой семьи, сам понимаешь… — Он выдержал паузу, и в комнате словно бы стал витать дух высшего общества, к которому принадлежала Клэр, о чем они оба знали. — К тому же Элизабет не…

— Меня долгое время здесь не было.

— Знаешь, социальному статусу сейчас придается такое значение…

— Я понимаю.

— Клэр говорит, что редко видится с Элизабет. Интересно, чем они вообще занимаются, наши жены? Собственно, чем занимается Клэр, я себе представляю: она тратит мои денежки. — Он рассмеялся. — Насколько я знаю, Элизабет не очень любит ходить по магазинам, верно? Не слишком интересуется жизнью светского общества? Но, насколько мне известно, вечеринки ей нравятся.

— Она очень здравомыслящая.

— Не сомневаюсь. Не сомневаюсь. Но все-таки очень важно принадлежать к одному слою общества, верно?

Джилберта слишком переполняла злость, поэтому он не ответил, а только улыбнулся и кивнул.

— Тем не менее, принимая все это во внимание, я бы все равно хотел, чтобы старик Робертс передал тебе бразды правления. Начиная с апреля. Если тебе это интересно.

Он еще немного потянул разговор, не вдаваясь в подробности относительно зарплаты, а Джилберту что-то не нравилось — то ли сам Дики, то ли его манера говорить, то ли то, как он стоял; но он смирился со всем этим и сказал себе, что весьма доволен, и постепенно, уже к концу вечера, и в самом деле ощутил удовлетворение. Это было хорошее предложение, и он был рад, что получил его. Ему хотелось поскорее уйти, чтобы не видеть физиономию Дики, хотелось забрать Лиззи домой, где она была сама собой, и любить ее там. Она была слишком хороша для любого из них. У нее был свой взгляд на вещи. Она принадлежала ему, она была умной, просто восхитительной; он не знал, что она в нем нашла, но был благодарен ей за то, что она с ним.

— Тогда будем здоровы, — сказал Дики. — За Новый год. Тяжелые времена позади, на подходе времена светлые, что бы там ни говорили. За новый, 1948-й!

— За 1948-й!

Мужчины выпили бренди, скрепляя таким образом договор. На первом этаже было жарко и душно; а наверху в это время Льюис лежал в бельевом шкафу на теплых деревянных досках за спиной Тома Грина. Мальчик по имени Норман, которого все плохо знали, устроился на нижней полке. Льюису было больно находиться в скрюченном состоянии и он заерзал.

— Ой! Прекрати!

— Ш-ш-ш! Здесь кто-то есть.

Они затаили дыхание. Было слышно, как по лестничной площадке кто-то идет. Под чьими-то ногами поскрипывали доски.

— Выгляни, — еле слышно прошептал Том.

Льюис медленно приоткрыл дверцу, надавливая пальцем. Снаружи было довольно темно, свет пробивался только из одной из спален. Ему была видна зимняя луна в окне и маленькая фигурка, идущая мимо них на цыпочках.

— Это Кит.

— Кто?

Том запаниковал, и Льюис подумал, что это очень глупо с его стороны: худшее, что могло произойти в этой ситуации, — это не три «сардинки» в такой тесноте, а четыре.

— Давайте ее впустим, — прошептал Норман таким странным сиплым голосом, что Льюису захотелось рассмеяться.

— Чего это? — запротестовал Том.

— Того, что иначе мы тут будем сидеть вечно, — сказал Норман, которому все это явно надоело. Он не стал дожидаться согласия товарищей и просто слегка толкнул дверцу шкафа.

— Нет! — вскрикнул Том, но Льюис уже шикнул в сторону Кит, чтобы та обернулась.

Кит думала, что, скорее всего, только она продолжает искать, что другие давно пошли вниз есть гренки с сыром по-валлийски и потом будут над ней смеяться. Она решила прекратить поиски. Быстро повернувшись на шиканье Льюиса, она едва не вскрикнула от неожиданности.

— Кто здесь?

— Льюис. И Том. Давай сюда. Залазь.

Кит послушалась. Она оказалась на нижней полке бельевого шкафа вместе с Норманом и через две секунды была уже прижата к горячим трубам отопления.

— Привет.

— Привет.

Мальчики захихикали.

— А где остальные? — спросил Том.

— Не знаю. Я видела Тамсин, но, думаю, она уже не играет.

— А Эда видела?

— Я уже сто лет никого не видела.

Кит не стала рассказывать им о своих страхах оказаться последней и о потере надежды; ее пригласили туда, где прятались мальчики, и среди них Льюис Олдридж, и она не хотела упускать такой случай. Это был самый лучший вариант из того, что могло произойти.

Кит не очень хорошо помнила себя в раннем детстве, но, насколько все-таки могла вспомнить, ей всегда хотелось быть такой, как Льюис. Он полностью подходил ей. Он выглядел именно так, как и должны выглядеть люди. Она помнила, как увидела его однажды во время летних каникул, когда пыталась присоединиться к мальчишкам, которые лазили по деревьям в лесу позади их дома. Ей было пять лет, и у нее ничего не получалось. Там был Льюис, и он в свои девять показался ей таким взрослым (вначале просто взрослым, а потом даже героем), потому что одернул мальчика, который дразнил Кит, а потом и вовсе вывел ее на опушку леса, чтобы она могла найти дорогу домой. Не то чтобы он разговаривал с ней или сделал для нее что-то еще: он просто был добрым. Ей хотелось быть такой, как он, и осознание того, что он должен прийти к ним на вечеринку, было для нее чем-то очень приятным, и когда она об этом думала, то поневоле улыбалась и немного нервничала — а вдруг он окажется не таким хорошим, как она считала.

— Может быть, они на улице. — Это был Том, он все еще волновался.

— Мы на улице не играем, — сказал Льюис.

— А они, может, играют.

— Они могут быть на чердаке.

— Там мыши. И крысы, — сообщила Кит, которая по ночам слышала, как над ее комнатой бегают мыши. Она старалась не шепелявить, как маленькая, но без передних зубов это ей удавалось с трудом.

— Здесь тоже есть мыши, — скрипучим голосом произнес Том, глядя на нее сверху через щель между дощечками полки.

— Ничего здесь нет, — заявила Кит, стараясь обернуться и одновременно вжимая голову в плечи.

Норман сдавленно хихикнул.

— И пауки, — добавил Том, чувствуя, что нащупал ее слабое место.

Льюис взглянул на Тома.

— Точно. У тебя паук на голове, — сказал он.

Том подскочил и стукнулся головой о полку. Всех четверых мгновенно охватила паника. Послышались шаги. Все замерли. В щелях вокруг двери шкафа появился свет и раздался голос одной из женщин, присматривающих за детьми:

— Мальчики и девочки! Выходите! Пора идти. Я ищу Льюиса Олдриджа, Джоанну Наппер и Эда Роулинса. И побыстрее, пожалуйста!

Дети обменялись смиренными взглядами.

— Ты можешь продолжать играть, — сказал Льюис Тому.

— Теперь уже неинтересно, — откликнулся Том, и они все вчетвером вывалились из шкафа.

Кит все время пыталась заставить себя перестать улыбаться Льюису, но теперь это было неважно — он собрался уходить.

— Пока, — бросил он через плечо всем, кто оставался, а сам направился вниз по лестнице.

— Ну, теперь-то ты рада, что мы добрались сюда на машине? — спросил Джилберт, когда они отъехали от дома.

— Ужасно рада, — ответила Элизабет, прислоняясь головой к холодному стеклу и представляя себе, как они бежали бы через темный лес.

Была уже глубокая ночь. Лобовое стекло заливал зимний дождь.

Джилберта внезапно охватил приступ веселья. Он решил, что должен немедленно сообщить Лиззи о своей новой работе. Он планировал сначала добраться домой, уложить мальчика спать, а потом спокойно, с расстановкой рассказать ей обо всем, но теперь момент показался ему самым подходящим. Он на мгновение снял руку с руля и, положив ее поверх лежавших на коленях рук Лиззи, заглянул ей в глаза.

— Лиззи, Дики предложил мне должность Робертса. Ты же знаешь — он уходит на пенсию.

— Не может быть! Джилберт! Льюис, ты слышишь? Джилберт, это просто великолепно!

При выезде на основную дорогу машину резко качнуло.

— Осторожно!

— Но, Джилберт! Это же потрясающие, фантастически хорошие новости! — Свет фар практически не помогал при езде сквозь темноту и стену дождя. — Мы теперь будем очень богаты.

— Ну-ну, я бы так не сказал. — Ему нравилось, что она так думает, и он рассмеялся. Льюис протиснулся между спинками передних сидений, чтобы участвовать в общей радости. Джилберт преодолел крутой поворот. — Ни черта не видно!

— Возможно, это все замерзнет, и завтра будет удивительно красиво.

Разговор прервался, так как показалась их подъездная дорожка, и Джилберт свернул на нее. Впереди они увидели свой дом, который белел в темноте.

Глава 3

Двадцать девятого декабря Льюису исполнилось десять лет и сам он считал этот возраст особенно важным. Элизабет всегда украшала их места за столом к торжественному завтраку по поводу дня рождения: остролистом и маленькими белыми снежинками место Льюиса в декабре и нарциссами место Джилберта весной. В ноябре, надень рождения Элизабет, Джилберт посылал Льюиса пораньше в мокрый сад поискать там цветы, а затем они вместе высушивали их и старались красиво разложить вокруг ее столового прибора, сетуя на то, что они мужчины и не очень разбираются в таких вещах. Если погода стояла теплая, иногда на ее праздник сохранялись даже розы, и Льюис срезал их и нес в дом, роняя на траву опадающие лепестки. Что бы еще ни происходило на день рождения, какие бы ни были угощения и подарки, ничто не могло вызвать большее удовольствие, чем украшенный стол и необычное ощущение уголка сада внутри дома.

Джилберт произнес речь по поводу десятилетия Льюиса, которому в честь этого дня подарили велосипед и перочинный ножик. Велосипед пока был слишком велик для него — и это было хорошо, — а ножик оказался достаточно острым, чтобы можно было обстругивать довольно толстые палки, и Льюис был счастлив получить такие подарки.

Это был хороший год, и все они с удовольствием придерживались заведенных порядков, не стремясь каждый раз все переиначивать. По-прежнему оставалось какое-то странное опустошающее ощущение, что война закончилась и возврата к прошлому уже нет. Теперь все будет по-новому. Работа, занятия в школе и церковные ритуалы делали их существование нормальной человеческой жизнью, а ее основы казались достаточно прочными и ценными, чтобы за это стоило воевать и побеждать.

Во время весеннего семестра, когда снег еще не растаял, мальчишки из подготовительной школы Льюиса играли в регби на поле, где снег был перемешан с грязью. Летом они играли в крикет на хороших площадках с низкой зеленой травкой, которые были укатаны и за которыми постоянно следили. Льюис был капитаном команды по крикету. Тренер сказал, что назначил его капитаном не потому, что он был лучшим, а чтобы он проникся командным духом — он был мечтательным мальчиком и не слишком старался в чем-либо превзойти других. Он относился к типу ребят, которые популярны среди своих сверстников, потому что с ними легко — они не выдвигают особых требований. При общении с Льюисом часто складывалось впечатление, что к настоящему делу своей жизни он не приступал, и это привлекало к нему людей, потому что они не ощущали ответственности перед ним. Где он на самом деле витал мыслями, знал только он сам, и в этом он был очень похож на Элизабет. Он писал длинные рассказы и поэмы в классическом стиле о морских сражениях или о безрассудных кавалерийских атаках, но не для того, чтобы это кто-то читал, а просто потому, что это ему было интересно; когда он писал их, то мысленно путешествовал и делал этот мир справедливым.

Когда он приехал домой на летние каникулы, оказалось, что он очень вытянулся, и Элизабет пришлось поехать с ним в Лондон, чтобы купить ему новую одежду. Сначала они зашли в «Симпсонс» на Пиккадилли, а затем — в «Корнер-Хаус», чтобы выпить чаю. Льюис решил, что не может быть более ужасного дня, чем день, потраченный на покупки, но зато ему нравилось смотреть на все эти автобусы и машины, снующие вокруг них.

Повсюду им попадались строительные площадки или странные просветы на улицах, где такие площадки еще предстояло развернуть, и Льюис пытался угадать, на каких из них будет вести строительство компания Кармайкла. Ему нравилось думать об этом: это будет след, оставленный в городе его отцом.

Перед тем как ехать домой, Элизабет сказала, что, поскольку до отхода их поезда остается еще двадцать минут, они должны зайти в гостиницу рядом с вокзалом, где она собиралась немного выпить в баре.

Она взяла себе мартини, а Льюису досталась оливка из него. Льюис никогда прежде не пробовал оливки, и ему запомнился ее необычный вкус — солоноватый и с привкусом джина. Они едва не опоздали на свой поезд и, когда бежали по перрону, то и дело роняли сумки и коробки с обувью. Льюис заскочил в вагон первым и помог маме подняться, взяв у нее из рук пакеты. Он чувствовал себя взрослым, поскольку помог даме сесть в поезд, и гордился своей мамой, которая была такой красивой.

Дома их ждал полученный почтой школьный отчет об успеваемости Льюиса, и вечером состоялся обычный ритуал: отец читал отчет и задавал вопросы Льюису, а происходило это в гостиной; «разбор полетов» — так называл это отец.

Джилберт почему-то всегда удивлялся, когда Льюис приезжал домой на каникулы; ему каждый раз приходилось снова привыкать к сыну. Он знал, что Элизабет чувствовала себя более счастливой, когда Льюис был дома, что ей очень скучно все время оставаться одной. Она сама признала, что рисует не слишком хорошо, и хотя она любила делать это, трудно увлеченно заниматься чем-то, если знаешь, что ты в этом деле лишь посредственность. Частенько, когда во время школьных каникул Джилберт приезжал домой, он, войдя, видел стол, накрытый на троих, и ломал себе голову, кого она еще, черт побери, пригласила на обед, а только потом вспоминал, что сейчас каникулы и дома Льюис.

По будним дням Джилберт возвращался домой вскоре после половины седьмого. Поезд приходил почти в шесть двадцать; Джилберту надо было еще спуститься с платформы, сесть в свою машину и доехать до дома. Если погода была плохой, Элизабет и Льюис были в доме; Льюис обычно что-то читал у себя наверху, а Элизабет устраивалась в гостиной с книжкой и стаканчиком какой-нибудь выпивки либо в кухне разговаривала с Джейн. Джейн уходила в семь, а в восемь они ужинали. Зимой еду всегда разогревали, и она была не очень вкусной, но вот летом на ужин у них был мясной рулет или, если повезет, ветчина, которые было трудно испортить даже Джейн.

Лето было теплым и душным, и ближе к августу раскаленное небо и липкая жара начали раздражать взрослых. Детей же духота не беспокоила, они радовались, что не было дождя и они могли кататься на своих велосипедах. А дождя не было неделями, и при этом по-прежнему стояла жара. Погода словно соответствовала духу постоянного ожидания — безоблачное небо, унылая жара и сухая трава, как это бывает в засуху при полном безветрии, — а Элизабет томилась без Джилберта.

Когда Льюис играл на улице, она, погрузившись в мысли, часто бесцельно ходила из комнаты в комнату или выходила в сад и снова возвращалась в дом. Она пыталась придерживаться жестких правил относительно выпивки, но в ожидании хереса в половине первого утро для нее тянулось слишком медленно. Ей не разрешалось пить абсолютно ничего после кофе во время ленча, и ей приходилось приноравливаться, зная, что придется ждать своего коктейля до половины седьмого. Она понимала, что это не должно так много значить для нее и что очень важно сохранять контроль над собой, но часто ей было трудно вспомнить почему именно, ведь выпить казалось ей такой прекрасной идеей, тем более что Льюис еще во время ленча начинал беспокойно ерзать за столом и все время порывался уйти играть со своими друзьями.

Она любила, когда все эти друзья стучали в их дверь — славные лица, детские руки на поручнях лестницы: Том Грин и Эд Роулинс, Тамсин Кармайкл, Джоанна Наппер, братья Джонсоны и маленькая Кит позади всех.

— Добрый день, миссис Олдридж, а Льюис дома?

— Он в саду. Сейчас позову.

Она останавливалась у выходивших в сад застекленных дверей гостиной и звала его. Льюис, который читал в саду или стучал мячом в стенку, прыгая по растрескавшемуся покрытию теннисного корта, сразу отзывался:

— Сейчас иду!

Погода в основном была хорошая, и в такие дни она нормально себя чувствовала и могла рисовать или читать и жить в своих мыслях счастливой жизнью; но бывали и плохие дни, и тогда приход детей и вызов Льюиса из сада превращались в событие всего дня. Она следила, как он садится на велосипед и уезжает с ними, и их велосипеды виляют из стороны в сторону и пересекают друг другу дорогу, вытянувшуюся под чистым раскаленным небом. После этого она возвращалась в дом и читала, или слушала радио, или вела длинные и запутанные разговоры с Джейн.

У них с Джейн были две главные темы. Первой была еда — не приготовление пищи, скорее, вопросы обеспечения: что бы она или Джейн могли бы достать, или где они что-либо слышали о каких-нибудь поставках, а также все уловки, чтобы эту пищу заполучить. Вторая тема — это обсуждение членов их семейств и тех частей страны, где они проживали. Они обсуждали одну из этих тем или обе одновременно, насколько это было возможно; Элизабет слушала Джейн и представляла себе Льюиса с его друзьями, размышляя, как далеко они могут заехать и весело ли им.

Льюис уже привык к велосипеду, он не казался ему чересчур большим. В группе детей они с Эдом и Томом обычно оказывались впереди, Тамсин — где-то посередине, вместе с теми, кто еще был в их компании в этот день, а маленькая Кит всегда плелась в хвосте. Она постоянно падала, ей с трудом удавалось проходить повороты, и время от времени кому-то приходилось останавливаться, чтобы помочь ей, что одновременно вызывало у нее и чувство гордости, и раздражение. Льюису было жалко Кит: она была такой тихой и старательной и всегда, когда была с ними, казалась несчастной, но все равно стремилась в их компанию. Он думал, что ужасно иметь такую сестру, как Тамсин, которая была красивой и, казалось, всегда получала от осознания этого большое удовольствие. С десяти лет мальчишки помогали ей переносить велосипед через канавы и отцеплять одежду от колючей проволоки, и ни у кого никогда не возникало сомнений в том, что она самая лучшая и самая любимая, даже в компании детей. В этот день было безветренно и роились мухи, так что детям приходилось ехать быстро, чтобы удрать от них.

— Не открывайте рот! — крикнул Эд. — Я только что одну проглотил!

Еще появились маленькие черные жучки, цеплявшиеся к одежде, которых они называли «хлопающие жуки». Если давить их между ногтями, они громко трещат, и внутри у них нет никакой крови.

По-прежнему стояло полное безветрие. Они ехали на вершину холма Нью-Хилл, и это был тяжелый подъем, зато если уж туда попасть, можно было очень-очень быстро скатиться по противоположному склону, а потом купить ирисок в Турвиле. Когда они поднимались в гору, их велосипеды виляли из стороны в сторону. Их прерывистое дыхание напоминало пыхтение маленьких паровозиков. С трудом крутя педали, Льюис считал про себя и думал о походных кострах. Раздался металлический скрежет и знакомый шаркающий звук: Кит снова упала. Они остановились, кто где был; кто-то оперся на одну ногу, а кто-то развернул велосипед, оказавшись лицом к подножию холма.

— Типичная картина, — сказала Тамсин, используя свое любимое словечко.

— Что там у тебя, Кит? — окликнула девочку Джоанна, но та не могла ответить.

Было видно, что у велосипеда порвана цепь, а у самой Кит на локте рана, из которой течет кровь — если и не сильно, то, по крайней мере, вполне заметно.

— Ты в порядке? — крикнула Тамсин, и Кит, немного кривясь от боли, кивнула.

— Она должна вернуться, — сказал Эд. — Ты должна ехать назад!

— Она сама вернуться не сможет, — возразила Джоанна. — Это несколько миль.

Все посмотрели на Кит, которая тоже смотрела на них, виновато, но и вызывающе. Она нагнулась, как будто пыталась починить цепь, и подняла ее болтающийся конец.

— Брось, не делай ничего, это просто глупо. Ее нужно заменить, тут уже ничем не поможешь. — Тамсин хотелось хотя бы раз пойти куда-нибудь развлечься одной, без того чтобы Кит постоянно находилась рядом.

Горло у Кит саднило. В глазах пекло, частично из-за пота, частично — от слез. Ей хотелось, чтобы все перестали пялиться на нее. Она прикусила кончик языка, чтобы не разреветься по-настоящему, но в горле застряла боль. Кит стояла на одной ноге и чесала икру сандалией второй ноги.

— Ты должна вернуться, — сказала Тамсин.

— Иди домой! — крикнул Эд так, как прогоняют собаку.

Кит не двинулась с места. Она продолжала стоять и смотреть на них снизу. Они все стояли выше ее на склоне, и силуэты их замерли в разнообразных позах неодобрения и скуки на фоне светлого неба. Все это напоминало сцену правосудия.

— Возвращайся! — сказала Тамсин. — Ну, давай, Кит!

Кит решила, что уже может справиться со своим голосом.

— А что мне делать с велосипедом? — спросила она.

— Ты должна будешь нести его, — сказал Эд, хотя все понимали, что это нелепо.

— Кит, ты все всегда портишь! — раздраженно бросила Тамсин, терпение у которой лопнуло.

Льюис заметил, что подбородок у Кит начал дергаться; он раньше никогда не видел ее плачущей и не хотел видеть этого и сейчас.

— Все нормально — сказал он, обращаясь к остальным, и повернулся к Кит: — Оставь свой велосипед в кустах, мы заберем его на обратном пути. Ты можешь ехать у меня на раме.

Никто спорить не стал — поскольку Кит перестала быть проблемой, это всех устраивало. Один за другим они снова поехали вверх по склону холма. Без разгона сначала было тяжело тронуться с места. Льюис положил свой велосипед и подошел к Кит. Подняв с земли ее велосипед, он сказал:

— Похоже, он у тебя почти развалился.

Он толкнул его в кусты. Кит вытерла лицо и глаза грязными руками, а Льюис сделал вид, что не заметил этого.

— Пойдем, нам нужно будет подняться на вершину пешком.

Они пошли рядом, и оказалось, что движутся они ничуть не медленнее, чем виляющие велосипедисты. Кит вывернула руку, чтобы посмотреть на свой содранный локоть, а затем вытерла его о свои шорты. Наверху Льюис сел на велосипед. Они смотрели вниз, наблюдая, как остальные с криками и воплями удалялись от них. Перед ними раскинулась панорама сельского ландшафта. Склон холма резко уходил вниз. Он был достаточно крут, чтобы можно было испугаться, но не настолько, чтобы оскандалиться на спуске, просто надо было ехать аккуратно. Тамсин и Эд стали спускаться сразу же, за ними последовали и все остальные; когда велосипеды разогнались, крики детей затихли очень быстро.

— Ты уверена, что сможешь? — спросил Льюис, и Кит кивнула.

Она панически боялась этого холма. Она боялась его во время всего подъема, даже когда была еще на своем велосипеде, а теперь необходимость сесть боком на раму велосипеда Льюиса Олдриджа представлялась ей самой ужасной перспективой, какую только можно было себе вообразить. Она понимала, что вполне может свернуть себе шею, но пути назад уже не было.

— Тогда поехали, — сказал он.

Ей казалось, что он думает о чем-то другом, поэтому она просто молча забралась на раму. Льюис же думал, как он будет объяснять миссис Кармайкл, что ее младшая дочь разбилась на скорости сто миль в час, спускаясь на его велосипеде с Нью-Хилл. Когда она села впереди него, ему стало неудобно управлять рулем.

— Тебе нужно будет держать равновесие и стараться сидеть посередине, иначе мы оба свалимся, поняла?

Она кивнула. Во рту у нее пересохло, так что она не могла говорить. Все остальные съехали уже почти до подножия холма.

«Вот черт! Теперь все на нас смотрят», — подумал Льюис.

Он оттолкнулся, и на первых нескольких футах они сразу же едва не завалились набок — сначала в одну сторону, потом в другую, и еще раз, и еще; руль работал не так, как должен был, а коленки Льюиса все время бились о Кит. Она сползла назад и вбок, но теперь велосипед уже разогнался достаточно, чтобы можно было удерживать равновесие, и казался Льюису более устойчивым. Накатившая крутизна склона застала их врасплох, когда они понеслись вниз.

— Откинься назад! — завопил он.

Они оба откинулись и теперь катились довольно быстро. Ее косы били его по лицу, и он не был вполне уверен, что они едут прямо. Из-за встречного ветра ему приходилось щуриться. Его охватили и ужас и восторг, и как раз на середине спуска наступил момент, когда все потеряло значение, кроме скорости и равновесия. Они не упадут, все летело так стремительно и так замечательно! Но внизу они оказались как-то слишком быстро, и на их пути вдруг возник этот глупый Том Грин. Льюис чуть не ободрал ногу, стараясь затормозить, но в результате они вылетели на обочину и оба упали на спину. Кит головой ударила Льюиса по губам, и он почувствовал во рту вкус крови. Они поднялись на ноги. Кит вся дрожала, как маленький зверек. Льюис приложил к губам тыльную сторону кисти и, посмотрев на нее, увидел кровь. Джоанна внимательно рассматривала место, куда ее накануне укусила пчела. Тамсин опять села на свой велосипед. Какое-то время все молчали.

— Давайте поедем назад короткой дорогой, через поля. Будем вести свои велосипеды и смотреть на реку, — предложил Эд, и, купив конфеты, они так и сделали.

Когда Кит пришла домой, она рассказала маме о порванной цепи и о том, где она оставила велосипед. Мама заявила, что, раз она поступила так беспечно, бросив его там, велосипеда Кит не заслуживает, и она не станет просить Престона забрать его оттуда. На самом деле это был велосипед Тамсин, но Кит любила его, да и другого у нее не было. Поэтому весь следующий день она посвятила тому, чтобы пойти на Нью-Хилл и привезти его назад. Велосипед был тяжелым и все время бил ее по ногам. Она попросила Престона отремонтировать его, но к тому времени, когда у него дошли до этого руки, каникулы уже закончились, пришло время идти в школу.

Каждые несколько дней Элизабет просила Льюиса остаться дома, и они отправлялись на пикник в лес или на берег реки. Там они вместе читали и плавали, и он любил быть с ней рядом. Иногда она после обеда засыпала, а он, понаблюдав за ней немного, отправлялся полазать по деревьям или поплавать в одиночку, но не уходил далеко — на случай, если она проснется и позовет его.

Льюис нес покрывало и полотенца для купания, а вокруг раздавалось жужжание мух и пчел и стрекотание кузнечиков в траве и зарослях папоротника. Шерстяное покрывало из машины было колючим, и в нем застряли крошки. Элизабет несла корзинку с хлебом, бутылкой вина и пирожками с мясом, в которых на самом деле было в основном не мясо, а соленый свиной жир. На закуску они брали с собой клубнику из их сада, которая была такой сладкой, что сливки и сахар к ней не требовались. Лес вокруг них был сумеречным и казался покрытым испариной, темные листья на деревьях были неподвижными. Вдали послышался гул пролетающего самолета, и Элизабет сразу подумала о войне и о том, как она ненавидит этот звук.

— Осторожно, крапива, — сказала она.

В это время года крапива была уже высокой, с крупными темными листьями, края тропинки заросли ею, и, хотя она жглась не очень больно, Элизабет и Льюис шли гуськом. Льюис зацепил один куст ногой, но она лишь немного чесалась, так что он ничего не сказал Элизабет.

— Хочешь, пройдем подальше, туда, где река глубже? — спросила она.

— Да, давай пойдем туда, где лежит та лодка, — согласился он.

Было приятно, что она спросила его, хотя это была всего лишь прогулка, и они знали, что, когда доберутся до места, будет уже очень жарко, и они устанут нести свои вещи, но зато это лучшее место на реке, куда можно пойти, поскольку здесь река широкая и глубокая. К тому же так больше было похоже на путешествие.

— Ненавижу такую погоду, — сказала Элизабет, и Льюис удивился: было лето, когда можно много гулять, и он не понимал, что она имеет в виду.

Прогалина возле места, где река расширялась, была песчаной, с небольшими островками низкой травы. Время полевых цветов прошло, но Льюису больше нравилась высокая трава, которая разрослась на их месте. Это напоминало ему африканские прерии, которые он как-то видел на рисунках, и он подумал, что, будь он помладше, то затеял бы здесь игру, будто тут водятся львы. Впрочем, он и теперь представлял, что видит львов, или, по крайней мере, что они здесь есть и наблюдают за ним.

Элизабет расстелила покрывало, и они буквально упали на него. На ней было темно-синее с белым платье с квадратными плечами, короткими рукавами и прямой запахивающейся юбкой. Раньше она надевала его вместе с элегантными туфлями, когда они выбирались на люди, но теперь носила его постоянно, потому что оно уже было стареньким, хотя все еще выглядело хорошо. Они посмотрели на пироги с мясом, просвечивавшие сквозь пропитавшуюся жиром бумагу, в которую они были завернуты, и она открыла бутылку вина. Она взяла с собой кружки, потому что стаканы могли разбиться, и они смеялись, когда она наливала себе вино.

— Попробуешь? — предложила она, и он, сделав глоток, скорчил недовольную гримасу.

Единственным приятным моментом во всем этом была внутренняя связь с ней. Он ел пироги с мясом, а она только пила, видимо считая, что после вина они должны показаться вкуснее. Ее платье прилипало к телу, и она чувствовала, как под ним струится пот, но купаться ей пока не хотелось: она знала, что, как только залезет в воду, тут же замерзнет, и поэтому решила повременить с купанием.

— Я иду купаться. Ты со мной?

— Давай сначала ты, а я посмотрю.

Льюис спрятался за деревом, чтобы переодеться, а Элизабет это показалось очень забавным, и она принялась подшучивать над ним. Он быстро выбежал и с разбегу прыгнул в воду, поджав ноги. Река словно не заметила, что стоит лето, причем наступило оно уже очень давно. В холодной воде он принялся без остановки плавать взад и вперед, пока немного согрелся, а затем отдался течению, сплавал за поворот реки и вернулся обратно.

Он обследовал скрытый под водой остов семифутовой деревянной лодки и попытался вытащить руль.

— Не получается, — сказал он, подойдя к Элизабет.

Затем он снова вернулся к лодке, снова попробовал и, тяжело дыша, вынырнул на поверхность.

— Иди сюда и поешь клубники, пока я ее всю не прикончила. Ты там закоченеешь, — позвала Элизабет и опять вернулась к своей книге.

Она почти допила вино, а пироги с мясом так и не стали более аппетитными. Он вышел на берег, досуха растерся полотенцем и опустился рядом с ней.

— Замерз?

— Не очень.

— Вытащил?

— Что?

— Руль.

— Нет, я же сказал, что нет. Он сильно увяз в ил.

Она вылила в свою кружку остаток вина. Он лежал на спине и смотрел в бесцветное небо. Она выпила, затем поднялась и пошла к реке, широко раскинув навстречу ей руки.

— О, как я люблю все это! — Он продолжал смотреть в небо; он привык к тому, что она любит разные вещи. — Мы должны как-нибудь привести сюда папу. Он никогда не был тут. Он никогда этого не видел. Чему ты смеешься?

— Как папа будет плавать.

— Твой папа — прекрасный пловец. Ох… — Она споткнулась и чуть не упала, опершись одной рукой о землю. — Я могу стоять на одной ноге, — сказала она.

— Мама, любой может стоять на одной ноге.

— Но ты только посмотри, я делаю это прекрасно.

Он посмотрел.

— Я пошла! — заявила она.

— Пошла?

— Этот проклятый руль. Сейчас вытащу его.

— Ты не сможешь этого сделать. Ты всего лишь девушка.

— А я говорю, что смогу, и ставлю на это пятьдесят фунтов.

— Ставлю двести пятьдесят, что не сможешь.

— Я смогу, черт побери, смогу, Льюис Олдридж!

Возбужденно смеясь, она стащила с себя платье. Под ним была надета комбинация, и в ней она и отправилась в воду. Она немного повизгивала, но на самом деле совсем не ощущала холода, просто было так странно и приятно чувствовать, как вода пробирается все выше по ее телу. Раскинув руки в стороны, она заходила все глубже и глубже и совсем забыла, что нужно плыть, пока ей не пришлось это сделать, но после этого плыть ей показалось очень легко и просто. Она вспомнила про руль и развернулась в воде, перебирая руками. Внезапно она заметила стрекозу.

— Ну, и где эти обломки?

— Ты сама прекрасно знаешь, где. Там они, там.

Он поднялся на ноги и показал ей нужное место, а она подплыла туда и попыталась посмотреть вниз сквозь воду, но нечаянно окунула в нее лицо.

— Ты не сможешь его достать, — сказал он и засмеялся, глядя на ее мокрые волосы.

— Сейчас увидишь, — ответила она и нырнула.

Он видел прозрачный кремовый шелк у нее на спине, нижний край ее комбинации, видел, как в воздухе мелькнули ее белые ноги и как по воде пошли круги. Он видел под водой ее светлый силуэт, но не мог разобрать, что она там делает. Он подумал, что, когда она находится там, под водой, он чувствует себя здесь совсем одиноким, хоть она и совсем близко. Он оглянулся на лес, посмотрел на белесое небо. В лесу было очень тихо, эта тишина ощущалась просто физически. Он увидел стрекозу. Потом Элизабет вынырнула и убрала с глаз прилипшие волосы.

— Ты прав. Его затянуло в ил, — убежденно сказала она.

Она снова нырнула. Льюис, улыбаясь, ждал, но постепенно его улыбка начала таять. Ему стало жарко. Он почувствовал что-то на руке и опустил взгляд. Это была капля воды. Под ней его загорелая кожа была еще более темной. Это был дождь. Он посмотрел вверх. Небо по-прежнему было бледным и очень плотным, и нельзя было определить, насколько оно высоко. Он снова посмотрел на воду, ища свою маму. Внутренние часы подсказывали ему, что она должна сейчас вынырнуть. Она не появлялась, но он видел в том месте волнение воды. Он думал о том, сколько времени она уже под водой, и решил, что ей пора появиться. Он соображал, подумал ли он о том, что ей пора появиться, тогда, когда она должна была вынырнуть, или уже позже. Он надеялся, что, может быть, думал про дождь дольше, чем это было в действительности. Он немного зашел в воду. Ему хотелось, чтобы прошло меньше времени. Или чтобы оно тянулось дольше. На руку упали еще две крупных капли, и он услышал раскат грома.

— Мамочка, — произнес он неожиданно для самого себя.

Он по-прежнему видел, только очень смутно, белый контур ее тела, ее ноги, которые продолжали двигаться; вода была коричневой и блестела, а на глубине она еще и замутилась, и он ничего четко не мог разобрать. Он зашел еще глубже. Он понимал, что мама не поднимается, и знал, что должен вытащить ее. Он рванулся к тому месту, но ему казалось, что он движется очень медленно. Сначала он забыл, что нужно плыть, потому что думал только о том, как добраться до нее, но потом проплыл это короткое расстояние очень быстро. Он подумал, что вот сейчас она вынырнет и будет над ним смеяться — но это была последняя мысль перед тем, как его накрыла волна страха.

Он не чувствовал своего тела, дыхание его было очень частым, но он этого не замечал. Он нырнул, не думая и не успев набрать достаточно воздуха, но ничего не смог увидеть из-за пузырей и ему пришлось всплыть на поверхность. На этот раз он сделал глубокий вдох, но его сердце колотилось так часто, что все длилось не как обычно, и к тому же он понятия не имел, что ему делать; поэтому он просто поплыл вглубь, глядя сквозь воду, и увидел ее. Голова ее была повернута, рот открыт, и он подумал, что она пытается что-то ему сказать, но не знал, почему она этого не делает. Ему было плохо видно, потому что у дна вода была мутной. В глаза ему попал песок. Он снова посмотрел на нее и увидел, что она лежит на боку, словно отдыхающая русалка, и не мог осознать, что он видит. Воздух в его легких закончился, и он выскочил на поверхность. Ему нужно было бы немного подождать, но он сделал быстрый вдох и снова ушел под воду.

Теперь вода стала еще мутнее, и он вообще ничего не видел и поэтому просто потянул маму на себя, не понимая, за что он тянет, за руку или за комбинацию, но это не дало никакого результата. Потом он понял в чем дело, почему она лежит на боку, как русалка: ее ногу придавила лодка. Он принялся толкать лодку, но это было бесполезно, и ему опять не хватило дыхания. Он вынырнул и почувствовал в голове странную легкость. Для него наступил момент полной ясности, концентрации силы и целеустремленности. Он четко подумал: «Я должен спуститься туда, обхватить ее за пояс и упереться ногами в лодку». На этот раз он поплыл прямо к ней и рванулся так, что ударился головой о край лодки. Боли от удара он не почувствовал и обхватил ее тело обеими руками. Он потянул, и она пошевелилась; его охватила бешеная радость, и он оттолкнулся от дна, но она неожиданно начала отчаянно извиваться; она обхватила его, и они оба остались внизу. Вода над ними казалась очень тяжелой; Элизабет так и не высвободилась полностью, и они боролись вместе, и он уже не понимал, за что они борются, а только чувствовал, что совсем не осталось воздуха, и грудь разрывает сильная боль. Он начал задыхаться. Ее пальцы вцепились в него и тянули вниз. Он начал глотать воду и в ужасе снова сильно оттолкнулся от дна; он выкрутил ее руки в стороны и освободился, но когда вынырнул, над поверхностью оказалось только его лицо, полностью всплыть у него не получалось. «Почему она не всплывает, — думал он, — почему она не выныривает из воды?» Он попытался приподняться и набрать в легкие воздуха; он был очень зол на нее, но снова нырнул: частично — с конкретной целью, частично — потому что просто не мог этого не сделать. Между ними, перед ее лицом, плавали ее волосы, вокруг в воде повсюду клубились поднятые со дна песок и ил. Он снова попытался потянуть ее, но на этот раз она почему-то оказалась тяжелее, и, хотя теперь она уже не хваталась за него, он все равно не мог ничего с ней поделать. Он взял ее за руку и попробовал плыть, но он уже сильно устал, и сил у него не было. Льюис тянул ее руку и пытался плыть — как будто вел ее за собой, чтобы что-то ей показать, — но рука выскальзывала. Он снова всплыл. Он очень ослаб и не мог сообразить, что ему делать. В голове тоже растекалась слабость, тело не слушалось его, и он как бы со стороны услышал вырвавшийся изо рта звук, хотя и осознавал, что сам издает его.

Он снова попытался нырнуть, но оказалось, что не может это сделать. Он пробовал смотреть под воду, но его дыхание и суетливые движения слишком взбудоражили все вокруг, чтобы можно было что-то разглядеть. Вокруг было так мутно, что он уже не знал, где она находится. Он почувствовал, что его тело сводит судорогой: его ноги, его дыхание и все остальное, что делало его пловцом, вдруг перестало работать, и он понял, что сейчас утонет. Он знал, что сам не в состоянии выбраться из воды. Затем он подумал, причем совершенно спокойно: «Все это длится не так уж долго, я могу побежать за помощью». Было такое чувство, что все это, сколько бы оно там ни длилось, вообще никогда не происходило. Он много раз слышал о людях, которые едва не утонули, которые не дышали целую вечность, а потом их спасли.

Это было совсем близко к берегу, — не к тому, где они устроили пикник, а к противоположному, — и он рванулся туда. Он едва смог на него выбраться, а когда это ему удалось, он упал. После нескольких безуспешных попыток подняться, злясь на свое непослушное тело, он побежал к деревьям, пытаясь вспомнить, к какому дому ближе всего отсюда, и не мог. Он не мог вспомнить ни одного дома, не соображал, где деревня, куда ведет эта тропинка; перед ним был только лес, и он не имел ни малейшего представления, что находится за лесом. Он опять побежал к воде, но это казалось бесполезным, и он был так напуган, что снова бросился к лесу. Он представлял себе, как кто-то идет по лесу со своей собакой как раз навстречу ему, и думал, что этот кто-то обязательно ему поможет. Он кричал «помогите!», думая, что человек с собакой услышит его, но потом осознал, что никакого человека с собакой нет, что его мама находится под водой, и у него нет времени искать какого-нибудь человека с собакой. Поэтому он опять побежал к реке и остановился у края воды.

Муть улеглась, и теперь он мог видеть ее; он мог видеть белизну ее тела и темную тень там, где была голова, только лица не было видно. Она находилась под водой, недвижимая. Казалось, что она двигается, но на самом деле это двигалась вода. Он должен был вернуться за ней. Он очень четко представил себе, как он заходит в воду, как ныряет, чтобы спасти ее, какой она будет на ощупь, когда он обхватит ее, но внезапно он оказался на земле. Его сознание рисовало ему сотни картинок, как он находится в воде, как он тянет ее, как к нему подходит человек с собакой и смотрит на него, но при этом он оставался лежать на берегу. Его мама была под водой. Она находилась на расстоянии десяти футов от него и неподвижно лежала под водой.

Сначала капли дождя падали редко, потом они стали холоднее. Он оставался на месте. Он думал, что зайдет в воду и вытащит ее, когда сможет двигаться. Он не знал, когда это может произойти. Временами дождь усиливался, но по-настоящему так и не пошел; а потом прекратился, и небо опять стало таким же белесым, и лес остался точно таким же, как был.

Льюис лежал у воды. Глаза его были полуприкрыты, и он уже перестал дрожать. Его вырвало, и он передвинулся с этого места немного ближе к воде. Уже начало темнеть, но он, не отводя взгляда, продолжал смотреть на другой берег и по-прежнему видел там корзинку на покрывале, полотенца и мамину книжку. Он видел лежащую на боку бутылку из-под вина и стоявшие рядом на земле свои туфли. Время текло мимо него, и он уже потерял ощущение времени, но все еще продолжал смотреть на противоположный берег и на вещи, оставшиеся после их пикника.

Утро было туманным, а взошедшее солнце окрасило все вокруг в перламутровые цвета и сделало очень ярким. Джилберт, выйдя вместе с полицейским на солнечный свет из леса, увидел Льюиса и следы пикника на земле на том берегу. Мальчик не отвечал ни на какие вопросы и, казалось, даже не видел их. Джилберт поднял его на руки, чтобы отнести домой, и голова Льюиса прижалась к отцовской груди. Джилберт рассуждал о том, что могло здесь произойти, высказывая самые ужасные предположения, а шедший рядом с ним полицейский отвечал ему, когда вдруг Джилберт остановился. Он опустил Льюиса на землю и пошел назад, к реке. Он посмотрел в воду, а затем опустился на колени, не сводя с нее глаз. Уилсон подбежал к нему, и теперь уже оба мужчины смотрели в воду, а Льюис, лежавший на земле, даже не пошевелился.

Глава 4

Кейт, старшая сестра Элизабет, приехала из Дорсета в понедельник накануне похорон. В поезде она думала, что нужно будет сделать для Льюиса, если он станет жить вместе с ней, ее мужем и сыновьями. Ехать пришлось с пересадкой, путешествие было долгим, она взяла с собой бутерброды и поделилась ими с маленькой девочкой, которая ехала одна, — ее мама попросила Кейт присматривать за ней. Они с девочкой играли в «разори соседа»[7], раскладывая карты на сиденье между ними, и Кейт абсолютно не нервничала, хотя ехала на похороны своей сестры. Она, аккуратно раскладывая карты на наклонном сиденье, планировала проведение похорон и представляла себе, как увозит Льюиса к себе домой.

Джилберт встретил ее на вокзале в Уотерфорде. Дом показался Кейт странным и холодным, и она пыталась быть деятельной, тогда как Льюис и Джилберт почти все время молчали и оба старались держаться особняком.

Во вторник утром к ним пришли коронер, доктор, два полисмена и стенографистка, чтобы поговорить с Льюисом и выяснить, как погибла его мать. В дальнейшем, уже на следующий день, расследование должно было проходить в Гилфорде. Кейт привела Льюиса в гостиную и усадила на принесенный из холла стул с прямой спинкой.

— Что ж, Льюис, как ты себя сейчас чувствуешь? — Это был доктор Страчен.

— Спасибо, хорошо.

Джилберт сидел рядом с Льюисом на подлокотнике кресла с цветочным орнаментом на обивке и внимательно рассматривал свои лежащие на коленях руки.

— Позволь представить тебе всех этих людей пугающего вида, — сказал доктор, и Льюис посмотрел на окружавшие его лица.

— Меня ты, конечно, знаешь — а я-то знаю тебя с самого твоего рождения. Этого джентльмена зовут мистер Лайли, он — коронер. Так называют служащих, которые занимаются расследованием всяких происшествий, в том числе и таких печальных, как смерть. С констеблем Уилсоном вы знакомы, не так ли? А это детектив сержант Уайт. Твой папа будет с тобой рядом, и все, что от тебя требуется, — это отвечать на вопросы, которые мы тебе зададим, отвечать спокойно и внятно, и говорить только правду. Тебе все понятно?

Льюис кивнул.

— Боюсь, что тебе нужно сказать «да» или «нет», потому что вот эта леди — стенографистка, и она с помощью этой умной машины будет записывать все сказанное нами, чтобы мистер Лайли мог потом просмотреть это, а она не может записывать твои кивки или качания головой. Договорились?

— Да.

— Давай начнем с самого простого. Как тебя зовут?

— Льюис Роберт Олдридж.

Он ответил так, что Кейт, следившая за происходящим, бросила на него быстрый взгляд.

— Сколько тебе лет, Льюис?

— Десять.

— Хорошо. Молодец. А теперь ответь, ты помнишь, что произошло в четверг? Ты помнишь, что случилось в тот ужасный день?

— Да.

— Ты отправился со своей мамой на пикник, верно?

— Да.

— Куда вы пошли?

— К реке.

— Это ведь довольно далеко, не так ли? Возле места, которое называется Олений парк, рядом с Оверхил-хаус, так?

Кейт ощущала умиротворение и спокойствие. Она думала, нужно ли ей действительно увозить Льюиса с собой в Дорсет, нужно ли ей предлагать Джилберту такой вариант. Так поступили бы многие. Это, возможно, самый лучший выход: не трое мальчишек, а четверо; а Джилберт помогал бы им деньгами.

— Вы хорошо проводили время? Ты купался?

— Да.

— Твоя мама тоже пошла купаться?

— Да.

— Значит, вы купались вместе?

— Нет, я пошел первым.

— А она потом?

— Да.

— Я понимаю, что все это очень тяжело для тебя, Льюис; нам всем тебя искренне жаль. Как ты думаешь, мог бы ты рассказать нам — своими словами, — что случилось с твоей мамой?

Все молча ждали.

«Никто ничего не знает, кроме этого ребенка», — подумала Кейт; она посмотрела на Джилберта, пытаясь угадать, о чем он думает в ожидании ответа. Затем она посмотрела на Льюиса и поняла, что не может оторвать глаз от его лица. Теперь она уже не просто хотела знать. Она должна была все узнать.

— Ты можешь сказать нам, что произошло с твоей мамой? — повторил вопрос доктор. Льюис взглянул на доктора Страчена. — Льюис, расскажи нам, что произошло.

— Он понимает, о чем его спрашивают? — Джилберт, продолжавший сидеть на подлокотнике кресла, подался вперед.

— Мы все должны это знать, Льюис.

— Льюис, ответь нам, пожалуйста.

— Я пошел купаться и пытался там достать руль из остова лодки.

Его отец по-прежнему сидел, подавшись вперед, и пристально смотрел на него голодными глазами. Льюис начал сначала, теперь глядя на отца.

— Я не мог вытащить его. Моя ма… Моя ма… Она… Моя…

Это было ужасно. Все ждали его рассказа, а он не мог говорить. Каким образом человек оказывается в состоянии, когда не может произнести ни слова? У них в школе был мальчик, который чудовищно заикался, и Льюис думал, что сейчас он сам выглядит точно так же. Он почти не осознавал себя и никак не мог заставить себя говорить.

— Все в порядке. Попробуй еще раз, — сказал доктор.

Льюис изо всех сил старался думать о словах, но очень скоро склонил голову, признавая свое поражение. Кейт видела, как голова его опускается, и это было невыносимо. Она не могла понять, почему Джилберт не возьмет его за руку или почему он не остановит их, ей хотелось встать и крикнуть ему это. Она подумала о своих собственных сыновьях, о своем доме, о том мире, который она выстраивала столько лет, и четко осознала, к своему стыду, что не возьмет этого мальчика. Она не хотела, чтобы Льюис находился в ее доме. Она представила, как ей придется все внутри себя ломать из-за необходимости любить его и разбираться со всеми неминуемыми потасовками и проявлениями ревности из-за того, что она всегда будет видеть в нем Элизабет. Это было сильнее ее; она не хотела видеть это лишенное матери существо в своем доме. Она смотрела на макушку его понуренной головы и думала, что это мог быть один из ее мальчиков. Ее дети тоже были очень ранимы. Ей нечем было гордиться — она знала, что не будет помогать ему. Она быстро поднялась и вышла в сад. Эту дверь немного заедало, и поэтому раздался громкий звук, на который обернулись все, кроме Льюиса. Кейт быстро уходила от них подальше в сад, догадываясь, что плачет, потому что ничего не видела. До этого она не проронила ни слезинки. «О Господи, — думала она, — вот оно, вот оно как».

Собравшиеся в комнате снова сосредоточили свое внимание на Льюисе.

— Льюис, — окликнул мальчика доктор. — Льюис!

Тот поднял на него глаза.

— Попробуй еще раз, Льюис, — очень ласково сказал доктор.

— Я х… Я х-х… Я х-х… — Он набрал побольше воздуха. — Я хотел вытащить руль наверх. Из лодки, которая была там.

— Хорошо. Молодец. И ты попросил ее помочь тебе?

— Нет, она сказала, что сама сделает это.

— Ты ей помогал?

— Нет, я смотрел. — Он понимал, как это звучит со стороны.

— Был ли там, Льюис, кто-нибудь еще, или вы были только вдвоем?

— Мы были только вдвоем.

— Только вы двое, ты в этом абсолютно уверен?

— Мы были только вдвоем. Пожалуйста, сэр, извините меня.

— Тебе не нужно извиняться, Льюис, все в порядке. Ты побежал за помощью?

Это был неудачный вопрос, и его сознание закрылось.

— Когда ты заметил, что она попала в беду там, в воде? — Это спросил уже другой голос, из дальнего конца комнаты.

— Ты видел, что там получилось не так?

— Ты пытался ей помочь?

Он чувствовал, как над его головой смыкается вода.

— Ты нырял к ней, заходил в воду?

Он слышал, как в голове его переливается вода, и не мог дышать. Внезапно Джилберт взял его за руку, и это шокировало его.

— Расскажи мне, как это произошло! Расскажи мне! Льюис, расскажи!

— Она… она… она…

— Льюис, ты должен попытаться рассказать нам, что случилось с твоей мамой.

— Ничего не выйдет. Посмотрите на него.

— Думаю, что он уже не понимает нас.

— Я отведу его наверх. Мы должны перенести это на другой день. Джилберт, с тобой все в порядке?

Доктор Страчен отвел Льюиса наверх и дал ему успокоительное. До этого он уже два дня принимал успокоительные средства и вернулся к ощущению пустоты и онемения в голове с чувством, похожим на благодарность.

За день до того, как Льюис вернулся в школу, Джилберт решил сводить его на чай в магазин Напперов. Мэри Наппер, встретившая их у дверей, обняла Льюиса. С тех пор как умерла его мама, встречавшиеся ему люди почему-то старались прикоснуться к нему. Они либо жали ему руку, либо гладили по голове, либо похлопывали по спине, как будто теперь, когда он больше не принадлежал своей маме, он принадлежал всем. На похоронах какая-то дама наклонилась и молча завязала ему шнурок на ботинке, а ему при этом хотелось отдернуть ногу; он даже не знал, чья это была мама.

— Джилберт, я так рада, что вы зашли к нам! Льюис, все сейчас на улице; может быть, ты пойдешь поищешь их?

Льюис вышел из дома и пошел на крики играющих детей. Неподалеку от дома была оборудована площадка для бадминтона; она не была ровной, с гладкой стриженой травой, как у Кармайклов, а уходила под наклоном от дома из красного кирпича с отгороженным двором и заброшенным колодцем.

Он увидел Тамсин и Эда, игравших в бадминтон. Другие дети — Джоанна, близнецы Джонсоны, Роберт, Фред и все остальные — смотрели на них или лазили по старой яблоне, которая росла рядом. Яблок на ней было мало, да и те пока были кислыми, а над валявшимися на земле гнилыми плодами вились осы. Кит, высоко сидевшая на дереве, первая заметила направлявшегося к ним Льюиса. Он остановился и смотрел на них, засунув руки в карманы.

Тамсин и Эд перестали играть и теперь тоже смотрели на него. Остальные дети замерли.

— Привет, Льюис! — сказала Тамсин, и Кит подумала, что голос ее звучит совсем как у их мамы. — Хочешь поиграть?

— Нет, но со мной все нормально, — ответил Льюис, оставаясь на месте.

Никто не двигался; казалось, все забыли, чем занимались до этого. Льюис прислонился к дереву и наблюдал за остальными со стороны, а затем из вежливости сыграл с Эдом, который выиграл у него, но потом все время извинялся.

Когда Джилберт пришел забрать Льюиса, его черный костюм на ярком сентябрьском солнце произвел гнетущее впечатление, и дети молча смотрели, как Льюис направился навстречу отцу. Смерть его мамы стесняла их, вызывала неприятные ощущения. Им не хотелось видеться с ним. Все вежливо попрощались и продолжили играть.

Кит наблюдала за тем, как он идет по траве рядом со своим отцом. Он уже не казался ей тем настоящим Льюисом. Она прижалась щекой к коре яблони и попыталась представить себе его маму. И не смогла. «Интересно, — подумала она, — а может ли это сделать Льюис?»

На следующий день Джилберт отвез Льюиса в школу на машине и, прежде чем уехать, переговорил с директором школы. Льюис стоял за дверью в коридоре и ждал. Он слышал, как собираются прибывавшие ученики. Наконец Джилберт и директор школы вышли, и Джилберт, перед тем как уйти, вполне ласково положил руку на голову сыну.

Джилберт поехал оттуда прямо на квартиру. Не открывая штор на окнах в гостиной, он сел на стул и положил руки на колени. Было три часа пополудни.

— Лиззи умерла десять дней назад, — сказал он.

С улицы доносился шум автомобилей, заглушаемый окнами и плотными шторами, из-за краев которых пробивался солнечный свет.

— Лиззи умерла, — сказал он. — Лиззи умерла десять дней назад. Моя жена умерла. Моя жена недавно умерла.

На следующий день он вернулся в офис, и работа у него спорилась.

Когда он вечером вернулся домой, он обошел все комнаты и собрал вещи Элизабет. В шкафу висели ее вечерние платья, приготовленные специально для Лондона; он снял все их с плечиков и кучей свалил посреди гостиной. Туда же отправились ее духи, туфли, книги и кое-что из вещей Льюиса: комбинезоны, настольная игра и какие-то сувениры, появившиеся после походов в музеи и хранившиеся в коробке из-под печенья.

Он еще раз внимательно осмотрел дом и убедился, что ничего, напоминавшего о ней, больше не осталось. Эта куча вещей на полу совершенно не ассоциировалась с ней. Все это выглядело как подержанная одежда, просто барахло, груда никчемностей, но вещи, принадлежавшие Льюису, все путали, и поэтому он отобрал их и бросил отдельно в кухне. Он спустился к швейцару и попросил его организовать вывоз вещей на следующий день, пока он будет на работе. Он заплатил швейцару пять фунтов, стесняясь такой расточительности, и все переживал, что этот человек может нажиться на вещах Лиззи, которые были хорошего качества. Затем он снова поднялся к себе, налил выпить и сел, поставив рядом бутылку и глядя на груду вещей на полу. В самом низу лежала фотография в рамке, где были сняты он и Льюис, она стояла возле кровати Лиззи. Ему был виден только уголок, высунувшийся наружу, но он очень хорошо помнил этот снимок: он был сделан на первое Рождество после войны, там Джилберт и Льюис стояли в саду и держались за руки. Они оба улыбались. Фото было перекошено, потому что она смеялась над ними и держала фотоаппарат криво, а пальто у Льюиса было застегнуто не на ту пуговицу. Джилберт сидел на стуле и смотрел на уголок этой фотографии. Он хотел было вытащить ее оттуда, но все-таки не сделал этого, а просто остался сидеть и смотреть на нее.

Когда на следующий день он вернулся с работы, швейцар уже убрал все вещи, и на полу ничего не было.

В эту ночь он остался ночевать в этой квартире, как оставался здесь и все последующие ночи, и даже не думал возвращаться в Уотерфорд. Через пару недель его начали приглашать в гости. Он принимал каждое такое приглашение, и на коктейль, и на ужин. Джилберт был очень востребован. Он почти не оставался один. Он не упускал ни одной возможности побыть среди людей и чувствовал, что попал в другой мир.

Глава 5

Как-то в четверг после обеда, ближе к середине декабря, Джейн позвонила Джилберту, чтобы напомнить ему о том, что на следующий день у Льюиса начинаются рождественские каникулы. Напоминать ему об этом не было необходимости: каждое воскресенье вечером Льюис должен был писать домой, и в его последнем письме говорилось, что он с нетерпением ждет этих праздников. В пятницу Джилберт ушел с работы раньше и отправился на вокзал Виктория, чтобы встретить школьный поезд.

Он никогда раньше не встречал этот поезд, и ему показалось нелепым ждать его за ограждением в толпе женщин; поэтому он зашел в кафе на вокзале и взял себе чашку чая. Там он дождался, пока все матери со своими сыновьями разошлись и Льюис остался на платформе один, после чего вышел из кафе, чтобы забрать его.

Льюис стоял возле своего чемодана вместе с носильщиком и каким-то мужчиной, который, как предположил Джилберт, мог быть одним из учителей. Увидев приближающегося отца, Льюис бросился ему навстречу и вцепился в него своими маленькими, но сильными ручонками. Джилберт чувствовал тепло и напряжение прижавшегося детского тела. Он крепко взял Льюиса за руки, оторвал их от себя и отстранил его.

— Вот этого — не нужно, — сказал он, не глядя на сына, — нам пора идти.

Поездка в Уотерфорд заняла у них полтора часа, и по дороге Льюис заснул на пассажирском сиденье, прижавшись щекой к дверце. Джилберт молча вел машину сквозь холодную синеву вечера.

Они остановились перед домом, и Джилберт заглушил мотор. Он взял Льюиса за руку.

— Давай, малыш, вставай, — сказал он, и Льюис проснулся.

Он сонно взглянул на отца, затем на дом впереди, и Джилберт увидел, что он постепенно приходит в себя. Он уловил момент между непониманием и осознанием происходящего, когда Льюис просыпался, и узнал его, потому что сам просыпался точно так же. Ему захотелось уничтожить это. Ему хотелось схватить голову сына и выбить из нее это ощущение. Хотелось крепко прижать его к себе и поцеловать, но в то же время недостаточно любить его, чтобы таким образом заставить Лиззи вернуться к ним. Ему хотелось закрыть лицо руками и больше никогда в жизни об этом не думать.

— Мы дома, — сказал он. — Выходи, Джейн сейчас приготовит нам ужин.

В течение рождественских праздников Джилберт ездил на работу на поезде, поскольку ему приходилось в основном ночевать дома, чтобы все выглядело более или менее пристойно. Он ни разу не упомянул об Элизабет, и Льюис интуитивно поддерживал его, тоже не говоря о ней. Они не воспоминали о ней, и это молчание было хрупким и опасным, но никто не решался нарушить его. Льюису, с одной стороны, так было лучше, но с другой — очень одиноко, потому что в школе тоже никто никогда не упоминал о его маме. Он занимался обычными вещами, и все было в порядке, к тому же он изобрел свой способ укладываться спать, который срабатывал, даже если он просыпался из-за постоянно мучившего его ночного кошмара. Он представлял себя в гардеробе у нее в спальне, где часто играл. Когда он уставал, ему было очень легко мысленно пробираться туда, поверх ее туфель, где стоял запах лаванды и дерева и сохранялось ощущение прикосновения мягкой ткани ее одежды. Тогда вода, заполнявшая его голову, на время утекала, и он очень быстро засыпал. В первую ночь после приезда домой, оставшись наверху один и готовясь ко сну, он подошел к дверям родительской спальни — он не собирался туда заходить, хотел только посмотреть, — но гардероба там уже не оказалось, и на его месте у стены было пусто.

После смерти матери Льюис инстинктивно искал другие привязанности. Это был слепой инстинкт: так детеныш животного, которого забрали у родителей, стремясь выжить, цепляется за все что угодно; поэтому Льюис тянулся к Джейн и своему отцу. Он провел все рождественские каникулы, следуя за Джейн по пятам, пытаясь помогать ей по хозяйству или просто сидя и наблюдая за нею; в половине седьмого он каждый день у края подъездной дорожки ждал своего отца. Джилберт, выехав из-за крутого поворота, видел топчущегося возле ворот Льюиса. Он останавливал машину, говорил сыну: «Запрыгивай!», и Льюис проезжал оставшуюся часть дороги к дому вместе с ним. Джилберт вскоре начал бояться увидеть его там; дошло до того, что, уже отъезжая от железнодорожной станции, он начинал испытывать беспокойство при мысли об этой маленькой фигурке, дожидавшейся его у ворот. Если день был сырым или холодным, как сегодня, он надеялся, что Льюис не будет его ждать; но тот был на месте, пинал гравий на дорожке, а затем поднял на него напряженный взгляд.

Джилберт притормозил машину, но не потянулся, чтобы открыть ему дверцу, а нетерпеливым жестом показал Льюису, чтобы тот шел к дому. Льюис в замешательстве вглядывался в его лицо через окно и ждал, чтобы ему открыли дверцу. Джилберт опустил стекло.

— Господи, ты даже пальто не надел! Немедленно иди в дом!

Когда он открыл входную дверь, Льюис бросился к нему, чтобы обнять. Джилберт даже не взглянул на него.

— Да заходи ты уже!

Льюис вошел в холл, подождал, чтобы увидеть, в какую комнату пойдет отец, и затем последовал за ним. Джилберт в этот день не хотел на него сердиться, он хотел быть добрым. В Лондоне он купил сыну рождественские подарки, и пока они были спрятаны в багажнике машины.

Льюис появился в проеме двери и остановился, глядя, как Джилберт смешивает себе виски с водой.

— Льюис, присядь. Мне хотелось бы с тобой поговорить кое о чем.

Он сел напротив отца, как в день получения школьного отчета, и замер в ожидании.

— Льюис, у меня для тебя хорошие новости. У тебя теперь будет новая мама — ну, ты понимаешь, приемная мама. Несколько недель назад я познакомился с очаровательной молодой дамой, которая, как я полагаю, тебе очень понравится, а весной мы с ней собираемся пожениться.

Серые глаза Льюиса смотрели на него, не мигая.

— Ее зовут Элис. Элис Феншо. Я подумал, что ты мог бы познакомиться с ней на твоем дне рождения, мы устроим по этому поводу торжественный обед в городе, это будет очень мило, верно, Льюис?

— Да, сэр.

— Я не хочу, чтобы для тебя это стало проблемой. Ты поймешь, что это правильное решение. А теперь беги и будь хорошим мальчиком.

Джилберт допил свой виски и пошел переодеться к ужину у Дики и Клэр. Дверь в комнату Льюиса была закрыта. Джилберт по-прежнему одевался в комнате для гостей, как и тогда, когда была жива Элизабет, и уже приучил себя не замечать тишину в спальне, отсутствие запаха ее духов, пустое место на стеклянном туалетном столике, где раньше лежала ее щетка для волос.

Он расчесывался, когда вдруг услышал удар и звук разбиваемого стекла, а потом грохот от падения чего-то тяжелого, отчего содрогнулся пол. Он бросил расческу и выскочил на лестничную площадку. Внизу у ступенек стояла Джейн и смотрела наверх.

Он распахнул дверь комнаты Льюиса, и оттуда пахнуло холодом. Стекло было разбито, а оконная рама — сломана. Комната казалась пустой, и он подскочил к окну.

На мерзлой земле внизу валялись осколки стекла, перевернутый выдвижной ящик шкафа и вывалившаяся из него одежда. В этот момент раздался детский плач, и, обернувшись, Джилберт увидел съежившегося за дверью Льюиса.

Чтобы добраться до него, Джилберту пришлось идти по битому стеклу. Рот Льюиса был уродливо искривлен, казалось, что он не может его закрыть; мальчик плакал, пристально глядя на своего отца. Подойдя к нему, Джилберт крепко схватил его за руки, а Льюис принялся отчаянно сопротивляться, лягая его ногами и стараясь ударить головой. Он оказался на удивление сильным. Лицо его было мокрым от слез.

— Прекрати это! — крикнул Джилберт. — Перестань плакать. Замолчи! Замолчи! Тихо!

Джилберт потянул руки Льюиса вниз и, используя свой вес, зажал его в углу, после чего тот перестал плакать и попытался закрыть лицо руками, но Джилберт схватил его за запястья и силой оторвал кисти от лица.

Джилберт запыхался. Он оглядел комнату; комод лежал на боку, его ящики были выдвинуты. На этом комоде раньше стояло зеркало, осколки которого теперь покрыли ковер.

— Джейн! — закричал он, и Льюис снова забился у него в руках, но теперь уже молча. — Джейн!

Они оба ждали, тяжело дыша. Джилберт удерживал Льюиса, прижимая его к стене, а тот трясся всем напрягшимся телом, словно не мог контролировать себя.

Джилберт слышал, как Джейн поднялась по лестнице и остановилась в дверях.

— Господи… — прошептала она. — Льюис…

— Выведи его отсюда. А я здесь все уберу.

— Нет уж. Это ты выведи его. И давай каждый из нас будет заниматься своими обязанностями.

Джилберт был шокирован тем, как она ему ответила; он осознавал, насколько сложившаяся ситуация была чрезвычайной и недостойной, но теперь также понял, что эта женщина не одобряет его поведения. Он рывком поставил Льюиса на ноги и потащил его из комнаты и по лестничной площадке. Джейн молча проводила их взглядом, она видела, что Льюис упирается изо всех сил. Джилберт ударом ноги захлопнул за собой дверь, не желая, чтобы она видела это.

Теперь он стоял в своей спальне, крепко удерживая сына за запястья. В комнате было очень тихо, и Джилберт подумал, что Льюис должен понимать всю бессмысленность сопротивления. Внезапно он показался ему совсем маленьким.

Он начал беспокоиться, не повредил ли он Льюису руки, и ослабил хватку. Льюис по-прежнему вел себя спокойно, и поэтому Джилберт подвел его к кровати и усадил на нее.

Он стоял над ним, не отваживаясь сесть рядом, но затем он все-таки сел. Выражение лица Льюиса было отсутствующим. Он словно находился в другом месте.

— Тебе уже лучше? — спросил Джилберт ласковым голосом, стараясь установить с сыном контакт, но Льюис даже не шелохнулся. — Многие отцы на моем месте выпороли бы тебя за то, что ты натворил. Но ты мой маленький мальчик, и я хочу гордиться тобой, а не стыдиться тебя. Неужели ты такой плохой, раз совершаешь такие дурные поступки, как этот? Неужели ты действительно хочешь быть таким? Я прошу выслушать меня очень-очень внимательно.

Он заметил, как сверкнули глаза Льюиса — тот повернул голову, и взгляды их встретились.

— Тебе не следует ни перед кем оправдываться из-за смерти твоей мамы. Это было бы просто ужасно и каждый раз доставляло бы ей боль.

Джилберт ждал. Сын не отвечал: он, не отрываясь, смотрел ему в глаза. Джилберт встал и подошел к двери. Он широко распахнул ее и отступил в сторону.

— А теперь почему бы тебе не помочь Джейн справиться со всем этим беспорядком, который ты тут устроил? Я скоро уйду — меня пригласили на обед. Мы с тобой увидимся утром. И ничего такого больше не повторится.

Льюис встал и вышел, пройдя мимо него.

— Посмотри на меня, Льюис.

Льюис остановился и поднял на него глаза.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Он ждал и заметил, как Льюис нахмурился, пытаясь сообразить, каких слов от него ждут.

— Извините меня, сэр. Спасибо.

— А теперь, пожалуйста, иди.

И он закрыл за ним дверь.

Джейн накрыла Льюису ужин в кухне, и пока он ел, она убрала все осколки с пола в его комнате. Вместо разбитого стекла она вставила деревянный поднос и заткнула щели по краям стеганым одеялом. Ей хотелось успокоить его, но он уже не плакал.

Джилберт выпил у Кармайклов слишком много, чтобы возвращаться домой на машине. Такое случалось с ним и раньше. Казалось, что смерть Элизабет позволила ему делать все те вещи, которые при других обстоятельствах были бы неприемлемы, причем у людей не портилось мнение о нем. Позднее забылось, что он, бывало, засыпал у Кармайклов на диване после обеда и что однажды он встал из-за стола до того, как было подано основное блюдо, и затем Клэр с большим опозданием привела его обратно из сада. Поскольку никто никогда не упоминал об этом, все выглядело так, будто ничего такого и не происходило.

Кит, вставшая раньше всех, в шесть утра, оделась и прокралась вниз, намереваясь выбраться в сад. Она заскочила в гостиную, чтобы взять коробок спичек, и увидела торчавшие из-за края дивана ноги Джилберта. Он спал прямо в одежде: голова свесилась набок, галстук был развязан. Рядом с ним стояла пепельница и наполовину пустая бутылка с виски. Кит огляделась по сторонам, ожидая увидеть здесь и Льюиса. Она еще немного понаблюдала за спящим Джилбертом, размышляя, какими старыми и некрасивыми иногда выглядят взрослые, а также почему все всегда говорят, что мистер Олдридж «такой привлекательный», и не останется ли он у них на завтрак. Было бы здорово, если бы Льюис тоже был здесь, и она смогла бы показать ему свой лагерь, но она за все каникулы так ни разу его и не видела; сам он не приходил, а когда она была со старшими детьми, они никогда не звали его с собой, как это было летом. Она взяла спички, лежавшие у камина на ведре с углем, и на цыпочках вышла.

Кит пересекла кухню и вышла на улицу через заднюю дверь. Когда она бежала в сторону леса, замерзшая трава хрустела у нее под ногами; она предвкушала, как разожжет костер, согреется и будет представлять, что она цыганка, пока не наступит время идти домой.

Глава 6

В магазине воздух был сухим и горячим, а дневной свет совсем не попадал сюда, поэтому трудно было определить, который теперь час. Прижавшись щекой к линолеуму и заглянув под вешалку с плащами, Кит и Льюис могли видеть ноги Тамсин, ее мамы и продавщицы. У Кит в кармане было три стеклянных шарика, а у Льюиса — семь и кусочек мела. Усевшись напротив, разведя ноги и касаясь друг друга ступнями, они могли играть шариками, не давая им укатиться. Они оба были голодны, и утро тянулось бесконечно долго. Льюис должен был встретиться со своим отцом и Элис Феншо в квартире ее матери в Найтсбридже и оттуда идти с ними в отель «Ритц» на торжественный обед по поводу его дня рождения. Он не думал об этом, просто играл в шарики с маленькой Кит; время от времени его вытаскивали отсюда, чтобы примерить одежду, купленную для него миссис Кармайкл, которая взяла у Джилберта пачку накопившихся у него талонов на одежду и прихватила Льюиса с собой, выбравшись за покупками для своих девочек.

— Ты должен выглядеть очень опрятным, — постоянно повторяла она, покупая для него вещи настолько «на вырост», что, как ему казалось, ничего другого в своей жизни он надевать уже не будет. С одной стороны, эта перспектива была ужасна — вечно носить одно и то же, к тому же то, что тебе не нравится, но, с другой стороны, это его вдохновляло, поскольку больше никогда не придется ходить по магазинам, где тебя все время меряют и где на тебя дышат разные дамы, у которых изо рта плохо пахнет.

— У меня теперь шестнадцать, — сказала Кит, умышленно шепелявя.

Льюис обратил внимание на то, что она старается говорить в сторону, не раскрывая широко рот, чтобы скрыть просветы на месте недостающих зубов; он подумал, как это будет выглядеть, если ей придется всегда так разговаривать, и решил, что не слишком красиво.

По случаю его дня рождения отец и Джейн этим утром украсили стол веточками и сохранившимися ягодами из сада. Когда Льюис спустился и увидел этот стол, у него к горлу подкатил тошнотворный ком, как будто кто-то хотел сыграть с ним злую шутку. Он стоял в дверях столовой и смотрел на обеденный стол и свое украшенное место за ним. Джилберт уже сидел за столом и, когда Льюис вошел в комнату, поднялся.

— С днем рождения, Льюис.

Льюис чувствовал себя скованно, глупо, и ему почему-то было стыдно.

— Спасибо, сэр, — сказал он и сел.

Ему казались несуразными эти ветки остролиста перед ним, они мешали ему сосредоточиться на завтраке. Он развернул свои подарки, после чего все приступили к еде, не глядя друг на друга, но когда Джилберт уже уходил на работу, то на мгновение задержался в дверях, поднял руку и погладил Льюиса по голове.

— Молодец, — сказал он. — Хороший мальчик.

Джилберт ушел, а Льюис остался сидеть на ступеньке лестницы, пока на машине не приехала Клэр Кармайкл с Тамсин и Кит, чтобы забрать его с собой в Лондон, и теперь он стоял перед многоквартирным домом в своем новом, слишком большом для него джемпере, шортах и пальто из бобрика, в окружении коробок и пакетов. Ему казалось, что он выглядит как эвакуированный, причем эвакуированный в Лондон, а не из него. Он позвонил в колокольчик, а Клэр, Тамсин и Кит смотрели на него с тротуара. День был очень холодный, но ему во всех этих одежках было жарко. Дверь открыл швейцар в униформе, который подозрительно взглянул на Клэр Кармайкл, словно та была взломщицей.

— Добрый день, мадам.

— Я лучше сама отведу его наверх. Зайдите и подождите меня в вестибюле, — сказала она девочкам, и голос ее прозвучал очень устало, как будто необходимость проводить Льюиса была непосильной обязанностью.

Она поднялась по ступенькам и взяла его за локоть; они вошли оба, после чего начались пререкания с привратником относительно того, оставлять ли все свертки и девочек внизу, а также о том, какая им нужна квартира, какой этаж и следует ли вызвать лифт. Льюис боялся, что он сварится в своем пальто, и мечтал, чтобы миссис Кармайкл отцепилась от его руки. Она была какой-то блеклой и равнодушной особой и всегда носила одежду одного цвета — бежевато-коричневого. Они с трудом поднялись по лестнице, выстланной красной ковровой дорожкой, на второй этаж и позвонили в колокольчик второго номера. Льюис был спокоен, он не собирался переживать по поводу Элис Феншо: ему было все равно, понравится он ей или нет.

— Я ему уже не нравлюсь.

— Он не тот человек, которому ты обязана нравиться.

— Не так все просто. Я бы хотела понравиться ему.

— Зато ты нравишься мне.

Официант убрал со стола тарелки, и Элис придвинулась ближе к Джилберту. Ее светло-каштановые волосы были очень мягкими, как у младенца. Он подумал о том, будет ли она выглядеть старше, если станет зачесывать волосы наверх, и хочет ли он, чтобы она выглядела старше, или пусть уж сохраняет этот свой стиль инженю. Вероятно, в двадцать шесть лет она была уже слишком взрослой для такого образа, но она была для него единственной, она казалась ему ужасно юной, она пахла фиалками — причем не духами, а свежими цветами, — и он не хотел задумываться над тем, как она это делает.

— Можно, я вручу ему его подарок, когда он войдет?

— Конечно.

— А он ему понравится?

— Все дети любят сладкое.

— Джилберт, как ты думаешь, я нормально выгляжу?

— Ты просто очаровательна.

— А для него — нормально?

— Нормально для кого угодно.

Льюис вошел в зал. Зал был очень большой и весь увешан зеркалами; стены, потолок и гардины были розовыми с золотом, и на высокие окна, выходившие в парк, ложились розовые тени, так что казалось, что все цвета искажаются. В дальнем конце зала за угловым столиком он увидел отца и Элис. Они о чем-то говорили шепотом, склонившись друг к другу. Он всю жизнь видел отца именно таким — то же выражение лица, та же поза, — только на этот раз он был не с его мамой. Он просто выглядел таким же рядом с другой женщиной, и приятное ощущение близкого ему человека, возникшее при виде отца, каким он его помнил, исчезло.

Льюис посмотрел направо и увидел там официантов, стоявших у дверей, словно часовые. Дальше был длинный проход с пальмами в горшках, с диванами и кушетками, где сидели дамы в шляпах и пили чай, а еще дальше была уже улица, где свет казался голубым и ярким по сравнению с розоватым и теплым освещением в зале. Его отец и Элис не видели его, и он сам не осознавал, что пытается избежать встречи с ними, пока не прошел официантов, ожидая, что они остановят его; только после этого он понял, что убегает.

Он шел по очень длинной ковровой дорожке к голубому свету и стоявшему в конце швейцару. Спиной он чувствовал свою уязвимость, и его новые туфли терли ему пятки. Когда он дошел до выхода, швейцар открыл ему двери, и Льюис шагнул на тротуар под серую колоннаду. Вокруг было множество машин и куда-то спешащих людей, и он не сразу сообразил, что ему делать; но он понимал, что здесь его могут увидеть из отеля, и поэтому он, прежде чем остановиться, немного отошел влево.

Он был без пальто. Он никогда раньше не был в Лондоне один, и, оказавшись среди спешащих людей, которые не заговаривали с ним, испытывал странное ощущение собственной незначительности.

Было очень холодно, мороз жег кожу до онемения, как бывает перед снегопадом. Люди постоянно выходили из дверей отеля, и Льюис каждый раз думал, что вот сейчас это будет Джилберт, но это был не он. Нельзя сказать, что он очень переживал: он не был расстроен и не собирался устраивать сцену. Через какое-то время он вернется к столу и будет вести себя совершенно нормально.

Он пытался держаться естественно и проявлять интерес к проезжающим автобусам и разным предметам, но понимал, что выглядит, как потерявшийся ребенок. Но он не потерялся, он просто ждал. Он ждал, пока поймет, что сможет справиться с ситуацией.

— Льюис?

Он повернулся на звук своего имени и увидел Элис.

Она тоже была без пальто и зябко обхватила себя руками, чтобы было не так холодно. Мимо них шли прохожие в темных пальто и шапках, а Элис была в светлом, и на ней было только платье или костюм — или как там все это правильно называется — из очень легкой и совсем тонкой ткани. Позади нее он увидел швейцара, который с любопытством взглянул на них и сразу отвел глаза.

— Не мог бы ты сейчас снова зайти внутрь? — Она улыбнулась ему, и голос ее звучал очень ласково и доброжелательно.

Льюис уловил в этих словах мягкость. Он не чувствовал этого ни в ком уже, казалось, целую вечность — по отношению к себе, по крайней мере. Больше ему ничего и не требовалось. Она выглядела замерзшей, а он хотел, чтобы ей было тепло, и она не казалась такой уж встревоженной. Он готов был расплакаться. Он уже успел привыкнуть не испытывать вообще никаких чувств, а сейчас ему хотелось плакать. Он с ужасом уставился на нее, хотя и не хотел этого делать.

— Почему же ты не заходишь? — она снова улыбнулась.

Ему хотелось, чтобы она прекратила все это: ей не стоило быть с ним такой доброй.

— Вернись, у меня есть для тебя подарок. Ты же хочешь получить свой подарок?

Она произнесла это соблазняющее, с легкой улыбкой, как будто теперь уже не оставалось других вариантов, кроме как отдать ему подарок, заручившись его согласием. Дальше все было просто. Он теперь уже не испытывал печали, она ушла, он был тверд как никогда, тверд, как алмаз. Она дрожала и продолжала обнимать себя, но это на него не действовало: сам он мороза не чувствовал, он вообще больше не чувствовал ничего.

— Льюис! Зайди внутрь. Пожалуйста.

Что ему оставалось делать? Он зашел.

Коробка с миндалем в сахаре была завернута в целлофан и папиросную упаковочную бумагу и перехвачена тремя разноцветными лентами, завязанными в бант. Льюис в жизни ничего подобного не видел.

— С днем рождения, — сказала Элис, а затем заговорщическим тоном добавила: — Это конфеты.

Конфеты, которые он видел до этого, были в бумажных кульках и перепачканных банках. Никаких коробок не было и в помине, не говоря уже о том, что еще и упаковка могла кого-то обрадовать. А эта коробка была блестящей и яркой. Ее как будто доставили с другой планеты. Один только целлофан был очень необычен.

— Моя мама купила их в Нью-Йорке. Я попросила ее привезти их специально для тебя.

— Что ты об этом думаешь, Льюис? Прямо из Америки!

— Они такие замечательные! Я уже много лет не видела ничего подобного.

— Открой их прямо сейчас.

— Тебе не кажется, что это самая красивая коробка, которую тебе доводилось видеть?

— Нужно сказать «спасибо». Он не знает, что там внутри, — сказал Джилберт.

— Ну, он должен открыть ее.

— Давай.

— Там миндаль. Думаю, он тебе понравится. А зернышки еще покрыты сахаром. К тому же они разноцветные. Выглядит слишком красиво, чтобы прикасаться к этому, верно?

Льюис посмотрел ей в глаза, напоминавшие глаза куклы. Он выжидал. Он пристально смотрел на нее и получал от этого удовольствие.

— Девчачий подарок, — сказал он.

Она быстро замигала. Она выглядела не очень-то умной. «Так вот что не так с ее лицом, — подумал он. — Она не очень умная, и добавить тут нечего». Она могла быть мягкой, могла быть женственной, если этого хотела, — но это не имело для него никакого значения; она не была умной, и она не была его мамой.

— Льюис, это невежливо, — сказал Джилберт. — Извинись.

Льюис подумал. И решил этого не делать.

— Извинись перед Элис.

— Джилберт, все в порядке, — сказала Элис.

«Трусиха», — подумал Льюис.

— Я хочу, чтобы ты сказал «извините» и «спасибо», иначе придется все это отдать. И никаких конфет у тебя не будет.

Льюис пристально и не мигая посмотрел на нее и пододвинул коробку к ней через весь стол. Она опустила глаза на коробку. Потом поправила на ней бант.

— Я попрошу счет, — сказал Джилберт и повернулся в сторону зала.

Льюис посмотрел на Элис, теребившую ленты на коробке. Он ненавидел себя, но к этому он уже привык, да и теперь уже ничего не мог с этим поделать.

Глава 7

Джилберт женился на Элис в марте и после этого увез ее в Шотландию, где они провели две недели своего медового месяца. Элис стремилась поскорее вернуться в Уотерфорд. Ей очень хотелось, чтобы здесь ее приняли и полюбили. Друзья же и соседи Джилберта говорили у него за спиной о том, что этот брак ему нужен, чтобы забыть прежнюю любовь, о наивности Элис, но, как и следовало ожидать, приглашали их к себе на ужины и на вечеринки.

Элис обожала заниматься хозяйством. Она уволила Джейн и пригласила в качестве экономки женщину по имени Мэри. Мэри жила в Тарвиле, имела взрослых детей и не знала ни Элизабет, ни кого-либо, кто был с ней как-то связан. Мэри в большей степени руководила Элис, чем та ею, но Элис нравилось, что Мэри вела себя по-матерински и что она знала о ведении домашнего хозяйства много такого, с чем Элис сталкивалась впервые. Элис чувствовала себя так, будто надела на себя одежду своей матери и играла роль жены. Она надеялась забеременеть. Она наносила визиты. Когда Джилберт приходил домой, Элис уже ждала его с готовыми коктейлями, каждый вечер. Сначала это было для нее просто игрой — появиться с бокалом и спросить: «Как у тебя прошел день?» Но вскоре это стало нормой. Она всегда была на месте: в половине седьмого, в гостиной, со свежим макияжем, одетая для ужина, с кувшином «пиммз», или мартини, или еще чего-нибудь, о чем ей удавалось где-то вычитать. И Джилберт, который вначале находил это восхитительным и забавным, очень скоро стал воспринимать это как должное.

День Элис обычно проводила в Лондоне, занимаясь покупками в магазинах одежды и завтракая с друзьями, но во время школьных каникул она решила все время оставаться дома. Она провела сама с собой ободряющую беседу. Она должна стать Льюису образцовой приемной матерью и не бояться его. Она представляла себе, как он постепенно смягчится и сдаст свои рубежи. Она напоминала себе, что, когда они познакомились с Льюисом, со дня смерти Элизабет не прошло и пяти месяцев, но ей сложно было не забывать об этом, потому что жизнь Джилберта до нее казалась ей очень далекой и туманной.

В первый раз она отправилась на вокзал Виктория встречать школьный поезд в апреле, на пасхальные каникулы. Сначала ей показалось, что все мальчики одеты одинаково, и она испугалась, что может не узнать его и все поймут, что она приемная мать. Она стояла рядом с какой-то женщиной у загородки и всматривалась в толпу. Но при внимательном рассмотрении мальчики не оказались одинаковыми, как она того опасалась, многие из них выглядели довольно странно или смешно: с неправильно выросшими зубами, нескладные или чересчур маленького роста. К Льюису это не относилось: у него было все в порядке и с одеждой, и с телосложением, причем и то и другое его не заботило. Он выбрался из вагона вместе с группой из троих или четверых ребят. Они все время толкались и подшучивали друг над другом, пока осматривались на перроне в поисках багажа и родителей; они явно были из одной компании, так что она убедилась, что его в школе не избегают, и испытала гордость за него.

Она понятия не имела, как именно принято встречать ребенка, приехавшего на поезде, и поэтому стала оглядываться на других матерей. Всем им было уже, по меньшей мере, лет по сорок, и большинство из них выглядели устрашающе со своими сильно завитыми волосами и озабоченным выражением лица. Женщина, стоявшая рядом с ней, пыталась остановить своего сына, кричала, чтобы тот не бежал к ней, а вернулся к остальным школьникам, но он все равно продолжал со смехом бежать к ней. У него были мокрые губы и сбитые коленки, и Элис совсем не понравился его внешний вид. Ей хотелось воскликнуть: «Посмотрите на моего, вон тот, высокий и красивый!», но (и ей это показалось скучным), здесь, похоже, было не принято выказывать особое удовольствие при виде своих отпрысков. Поэтому Элис просто небрежно подняла руку, чтобы помахать Льюису, в надежде, что он заметит ее и подойдет. Для нее было очень необычно, что он действительно мог так сделать: он был с ней едва знаком, но, с другой стороны, выбора у него просто не было.

Льюис не смотрел вдоль перрона в сторону загородки, в отличие от других мальчиков, и поэтому не видел, как она ему помахала. Он вытащил свой чемодан из столпотворения, возникшего возле багажного вагона, и просто ждал. Она направилась к нему, умудрившись по пути найти носильщика. Что она должна ему сказать? Что в таких случаях говорят другие матери? «Привет, дорогой»? «Привет, Льюис»? Просто «привет»? Она приближалась к нему. Она подошла уже совсем близко, а он все еще не замечал ее.

— Привет, Льюис.

Он поднял на нее затуманенный взгляд.

— Привет.

Во взгляде этом не было ни удивления, ни теплоты — вообще ничего, Он стоял рядом, пока она отдавала распоряжения носильщику относительно чемодана, а затем они пошли по платформе на свой поезд, следующий в Уотерфорд.

Она сидела лицом по ходу поезда, а он, сидя напротив нее, наблюдал за тем, как убегают назад рельсы. Когда он выходил из вагона вместе с остальными, в нем чувствовалась жизненная сила и его вид согревал ее, но теперь он выглядел так же, как в ее воспоминаниях, — безропотным.

— Как здорово будет вернуться домой, — радостно сказала она, и он согласно кивнул.

Дома он сразу ушел в свою комнату, а она, оставшись одна, через некоторое время решила, что ведет себя как слабохарактерная особа, и поднялась к нему. Она постучала в дверь его комнаты. Она не знала, принято ли так вести себя с детьми, но подумала, что следует быть вежливой. Она решила, что заговорит с ним о лобзиках, и вошла внутрь. Он сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрел в окно. Подоконник был довольно узким, и ему, чтобы удержаться, пришлось, сжавшись, обхватить колени руками. Казалось, что это привычная для него поза, но он стал для нее чересчур большим. Она подумала о Джилберте, и ей захотелось подойти и обнять его.

Впервые она увидела Джилберта на одной вечеринке, которую кто-то устроил в Лондоне. Он посреди комнаты разговаривал с женщиной, стоявшей спиной к Элис. Он как раз молча слушал и улыбался, и Элис подумала, что это самый печальный мужчина из всех, кого ей приходилось встречать. И тогда ей точно так же захотелось подойти к нему и обнять. Она выяснила, кто он такой, и устроила так, чтобы его ей представили, и она почему-то тут же заговорила с ним о его утрате, о смерти Элизабет. Они ушли с той вечеринки и вместе пошли ужинать, а потом напились, и он плакал за столом, прикрывая лицо рукой и удивляясь самому себе. Она близко к сердцу приняла его горе и считала честью быть рядом с ним. Было такое чувство, что они знают друг друга долгие годы. С самого начала они не испытывали подозрительности или любопытства, не нужно было искать общие темы или интересы; с самого начала она чувствовала необходимость любить его, и его боль притягивала ее к нему.

Однако этот ребенок, в котором жила та же печаль, казалось, совершенно в ней не нуждался и не хотел видеть ее рядом с собой. Его печаль ощущалась через всю комнату, и Элис, ощутив ее, остановилась, так как не знала, что с этим делать.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем.

Элис была ошеломлена настолько сильным нежеланием общаться.

— Скоро домой вернется папа, — сказала она и вышла, закрыв за собой дверь.

Она пошла к себе в комнату и села перед туалетным столиком на скамеечку с подушкой кораллового цвета. Скамеечка была новой, потому что Элис чувствовала себя неуютно, сидя там, где сидела Элизабет; зеркало тоже было новым, потому что она не хотела смотреться в зеркало утонувшей женщины. Впрочем, она все-таки уговорила себя разложить свою косметику в ящиках туалетного столика Элизабет. Она немного подкрасила губы помадой. Скоро уже должен прийти Джилберт. Она улыбнулась своему отражению в зеркале. Она не собиралась отступать. Она сделает Льюиса лучше. Она что-нибудь придумает. Сейчас ей нужно было приготовить напитки для Джилберта, и, если она не поторопится, у нее не останется времени, чтобы пропустить пробный стаканчик до его приезда. И она спустилась на первый этаж.

— Итак, Льюис, чем займемся сегодня?

— Не знаю. — Он теребил в руке ложку, и ему хотелось побыстрее выйти из-за стола.

— Сегодня довольно холодно, чтобы играть на улице. О, знаю! В качестве особого развлечения мы могли бы съездить в Лондон и пойти в музей. Примерно в половине десятого есть поезд, и мы, я думаю, успеем на него; тогда в половине одиннадцатого мы будем уже на вокзале Виктория. Как тебе такой план?

— Ну, хорошо.

— Да ладно, Льюис, а сам-то ты что планировал на сегодня? И ты вообще думал об этом?

Он кивнул и опустил голову.

— Тогда почему бы нам с тобой действительно не съездить в музей? Это будет интересно.

Элис испытывала облегчение оттого, что у нее появилось какое-то занятие и что для этого нужно было ехать в город. Утро они провели в Музее естественной истории, затем перекусили бутербродами и пошли гулять в парк Кенсингтон-Гарденс. Элис чувствовала себя в Лондоне более свободно, и необходимость что-то разглядывать делала пребывание с Льюисом не таким напряженным. Был очень холодный весенний день, и народу в парке было немного. Они подошли к Круглому пруду. Льюис убежал вперед, к воде, и Элис шла, пряча лицо от ветра в меховой воротник.

Льюис бежал к качавшейся на воде парусной лодочке. Выглядела она впечатляюще: длиной около двух футов, лакированная, с голубым парусом. Запустивший ее мальчик был примерно одного возраста с Льюисом, и Элис с любопытством наблюдала за исполнением Льюисом ритуалов детского общения: сначала он стоял и смотрел на лодку, засунув руки в карманы, потом подошел немного ближе и снова принялся смотреть. Затем он начал бросать взгляды в сторону мальчика, которому принадлежала лодка, и который, уже заметив Льюиса, играл с ней, демонстрируя, как он ею гордится. Элис выбрала лавочку и присела на нее, тогда как мальчишки все кружили один вокруг другого, пока в конце концов не произошел контакт, закрепленный затем словами.

— Может, хочешь попробовать?

— Давай.

Был хороший день, чтобы пускать парусные лодки: волны размеренно катились в одном направлении, так что, когда они запускали лодку на одном конце пруда, она очень быстро плыла к другому берегу без каких-либо задержек в пути. Мама второго мальчика тоже следила за ними, сидя на другой лавочке, и, кроме них, вокруг никого не было. Соблюдая уже свои ритуалы, женщины обменялись взглядами, несколько раз улыбнулись друг другу, а потом сели на одну лавочку, находившуюся посередине между ними.

— Бодрящий холод.

— Просто ужасный.

— Отличная лодка.

— Это его гордость и радость. Сколько вашему мальчику?

— Одиннадцать.

— Он у вас довольно высокий для своего возраста. Полу уже двенадцать, но мы надеемся, что он еще подрастет.

Элис чувствовала себя мошенницей. Она порывалась сказать: «Я не его мать», и была уверена, что эта женщина засыплет ее всякими коварными вопросами про корь и прочие вещи, на которые она не сможет ответить. Она постоянно чувствовала себя так, будто всего лишь выдает Льюиса за своего сына, пытаясь обмануть окружающих.

Льюис поднял глаза и улыбнулся Элис, и эта улыбка была совершенно естественной, потому что ему было хорошо, и она тоже улыбнулась ему в ответ и внезапно почувствовала себя очень счастливой. Затем он снова принялся укреплять парус или делать что-то там еще, и Элис в порыве чувств неожиданно сказала:

— Они выглядят такими счастливыми, верно?

Женщина удивилась.

— Ну, сейчас ведь каникулы. Наша гувернантка уехала к своей заболевшей матери, и мы пока не нашли ей замену. Честно говоря, я просто доведена до отчаяния, но моя троица, похоже, чувствует себя прекрасно.

Элис рассмеялась.

— У нас нет гувернантки.

Внезапно она подумала, что из этого можно сделать вывод, будто они не могут себе позволить гувернантку, а сама она похожа на одну из тех безнадежных молодых мамаш с нечесаными волосами, которые все время проводят в парке со своими сыновьями, и поэтому она поспешно добавила:

— У Льюиса никогда раньше не было няни, а теперь он пошел в школу… Я хочу сказать, что я ему не родная мать, а приемная. А его мать никогда не приглашала нянь, она была… — Она чуть не сказала «эксцентричной» об Элизабет, но подумала, что это будет неправильно.

— Она умерла?

— Да, погибла в прошлом году.

— Погибла? Как это ужасно! И как же это произошло?

Элис почувствовала в этом вопросе и любопытство, и какое-то злорадное ликование, но это не имело значения. Рассказать об этом было для нее облегчением.

— Она утонула.

— Да что вы говорите!

— Да, в реке возле ее — то есть нашего — дома.

Последовал многозначительный взгляд.

— А когда же вы?..

— Я познакомилась с его отцом в прошлом ноябре.

— А она умерла?..

— Летом.

— Что ж, мужчины не в состоянии оставаться одни. А как его зовут, вашего мальчика?

— Льюис.

Элис уже жалела, что начала этот разговор. Сначала ей хотелось все рассказать, а теперь она раздумывала, как из этой ситуации выкрутиться. Ей не хотелось останавливать игру Льюиса и уводить его домой.

— А как его отец? Он часто вспоминает о своей бывшей жене?

— Нет. Он уже привык. Он почти не говорит о ней.

— Думаю, это не удивительно. Да, в семьях, конечно, бывает, погибают отцы, но чтобы мать!..

— Верно.

— А где именно вы живете?

— В Уотерфорде, графство Суррей.

— Я знаю, где это. Мы знакомы кое с кем из тех краев.

— Правда? — Это была более безопасная тема, и Элис почувствовала облегчение.

— В деревне очень трудно оставаться одной. Даже в Суррее. Как вы чувствуете себя в том обществе?

— Хорошо, все там очень доброжелательны. — Элис начинала испытывать неприязнь к этой женщине.

Послышался детский крик, и к ним подбежал Льюис. Он ступил одной ногой в воду, был виден край промокшего насквозь шерстяного носка. Из его ботинка просачивалась вода, и он смеялся. Он остановился напротив нее, словно щенок, готовый залаять, и выставил вперед ногу в мокром ботинке.

— Посмотри!

— Пустяки, — со смехом сказала Элис, очень довольная им; ей нравилось, что он смеется и думает, что ей это тоже покажется забавным.

— Льюис, не так ли? Я Марджори Данфорд-Вуд.

У Льюиса от смеха сбилось дыхание.

— Здравствуйте…

— Я очень расстроилась, услышав такое о твоей маме.

Подобное человек испытывает, когда на его глазах происходит несчастный случай, а он не в состоянии его предотвратить. Элис видела, что Льюис предпринимает громадные усилия, чтобы справиться с этим.

— Спасибо, — сказал он, — все в порядке.

— Тебе понравилось играть с лодкой? — поспешно спросила его Элис. — Думаю, нам с тобой уже пора.

Женщина одними губами извинилась перед Элис за свою оплошность, и Льюис это заметил. Элис поднялась, не глядя женщине в лицо, и взяла Льюиса за руку.

— До свидания, — сказала она и отвернулась.

Мальчик с лодкой выпрямился, помахал им рукой и заулыбался.

— Пока! — крикнул он и затем, думая, что его могли не услышать, добавил: — До встречи!

Они двинулись в обратном направлении, к Кенсингтон-Гор, и всю дорогу, пока шли через парк, Элис пыталась как-то сгладить впечатление от происшедшего, но Льюис не отвечал ей. Холод был пронизывающим, и еще более неприятным из-за того, что стояла весна. В ботинке Льюиса хлюпала вода, издавая каждый раз смешной звук, над которым дети обычно любят посмеяться; Элис и пыталась рассмешить его этим, но не могла придумать, что еще сказать. Они шли через пустой парк, и единственными звуками здесь были стук ее каблуков и хлюпанье в его ботинке.

— У тебя пар идет изо рта, — сказала она.

Они продолжали идти дальше.

— Мы скоро уже придем.

Ей хотелось плакать, и она чуть было не расплакалась, просто чтобы заставить его пожалеть ее, но потом подумала, что нечестно так поступать с ребенком. Когда они ехали в такси к вокзалу Виктория, она видела, как он смотрел в окно на проезжавший мимо отряд Королевской конной гвардии. Льюис выглядел как совершенно нормальный ребенок, прижав ладони и лицо к стеклу, чтобы лучше рассмотреть блестящие сабли и цветные перья на шлемах всадников. Совсем как любой другой мальчик. Она почувствовала глубокое одиночество и безысходность и решила дождаться Джилберта на вокзале Виктория.

Было около пяти, и к этому времени уже стемнело, поэтому дожидались они в отеле. Элис выпила чашку чая, потом, неожиданно для самой себя, заказала коктейль и практически сразу же второй. Она вынула из бокалов оливки и положила их в переполненную пепельницу.

— Льюис, прекрати! Ты что, не знаешь, что это невежливо?

— Я ничего не сделал.

— Сделал! Ты уставился на меня!

— Я смотрел совсем на другое. На оливки.

— С чего это вдруг? Ты что, никогда оливок раньше не видел?

— Конечно видел.

— Слушай, скажи мне одну вещь. Просто скажи мне одну вещь. Объясни мне, как ты можешь спокойно смотреть на лошадей и лодки и вести себя как обычный ребенок, если при этом ты испытываешь такие чувства? Как это может быть?

Он понятия не имел, о чем это она говорит: какие еще лошади?

— И как это получается, что ты приберег все это… — Она жестикулировала, делая ударение на отдельных словах — …все Это для Меня? Как это так, Льюис?

Ему хотелось думать совсем о другом.

— Ну, давай! — Ее глаза неотрывно смотрели на него. — Почему бы тебе не предпринять такое усилие? Все остальные, черт возьми, могут это.

Льюис смотрел на зеленые оливки в пепельнице. Они были влажными и блестящими, но с одной стороны измазались в сигаретном пепле.

Она попросила счет и, рассчитываясь, рассыпала мелочь. Они спустились на платформу и пошли вдоль поезда, высматривая Джилберта.

— Пойдем. Не отставай ты, ради Бога! С меня уже достаточно.

Джилберт был очень удивлен и обрадован, увидев их, и это, как она и ожидала, стало для нее громадным облегчением. Льюис заметил, что при виде отца она опять надела на лицо обычную красивую маску. Они вошли в вагон, но сесть было негде, и им пришлось искать свободное купе в вагоне третьего класса.

— Льюис, ты выглядишь очень неопрятно. Где твои перчатки? И почему твой ботинок в таком плачевном состоянии?

— Я намочил его.

Элис не сообразила захватить его перчатки и не заметила, что руки у него замерзли. Она почувствовала, как к глазам снова подступают слезы, и на этот раз решила дать им волю.

— Что происходит, черт побери?

После этого уже нельзя было как-то изменить ход происходящего. К моменту прибытия в Уотерфорд для них стало проблемой выйти из поезда вместе со всеми своими знакомыми, делая вид, что у них все в порядке. Льюис полностью замкнулся, и с этим невозможно было что-то сделать, и Джилберту пришлось напомнить Элис, что она должна собраться, а еще он уверил ее в том, что она выпила и расплакалась из-за Льюиса.

Неловкое положение, в какое они попали, да еще и на людях, вызвало у Джилберта приступ беспомощной злости, и по возвращении домой он запер Льюиса в его комнате. Элис приняла ванну, снова навела для него красоту, и после ужина все встало на свои места: Льюис был невозможным, Элис сделала все что могла, а Джилберт простил их обоих. Он простил Элис в постели, но Льюис никогда не узнал об этой части прощения. Он ужинал у себя в комнате, лег спать, не раздеваясь, а за завтраком никто уже не вспоминал о вчерашнем дне.

Элис наблюдала за Льюисом и пришла к выводу, что тот сломлен. Она никогда никому не говорила об этом, особенно Джилберту, которому очень хотелось думать, что мальчик перерастет это, но она чувствовала, что он сломлен и что с этим ничего нельзя поделать. Она надеялась, что он оправится, но уже не верила, что может помочь ему в этом. Он был похож на птицу-подранка. А они всегда погибают, подумалось ей.

Глава 8

Наверху, на террасе, было ветрено, резкие порывы ветра ворошили шелестящие страницы партитур, а полосатые тенты над балконами хлопали и дрожали на ветру. Отель был похож на океанский лайнер, особенно когда над ним бежали облака и казалось, что он отправляется в открытое море. Яркие солнечные лучи играли на меди музыкальных инструментов, так что на них было больно смотреть; дамы, танцующие на террасе со своими кавалерами, вынуждены были прижимать разлетающиеся юбки и придерживать волосы руками.

Внизу, на берегу возле скал было не так ветрено, и июльское солнце раскалило морской песок до такой степени, что можно было обжечься. Здесь Льюис играл в свою игру. С камня он спускался на песок и стоял босой и ждал. Сначала ничего не происходило, потом появлялась боль, после чего он ждал еще немного. Боль поначалу была незначительной, какой-то далекой, но чем больше пекло, тем больше он чувствовал свою связь с ней; потом она становилась невыносимой, ему приходилось двигаться, и, заскочив обратно на камень, он ощущал ее еще явственнее — жесткую, грубую, охватывающую обожженные ступни; потом наступало облегчение, как будто он снова возвращался в этот мир.

Сначала ноги болели только в момент, когда он проделывал это, и сразу после того, но потом оказывалось, что боль продолжалась, он чувствовал жжение и позже, даже через несколько часов. Это напоминало ему о том, что он существует и связан с окружающей обстановкой, и тогда исчезало тупое оцепенение, которое господствовало в его мозгу большую часть времени.

Когда он долго ни с кем не разговаривал, он чувствовал себя очень далеким от других людей. По-французски он говорил не очень хорошо, а поскольку большинство людей вокруг него, если не считать Элис и отца, были французами, ему, когда что-то требовалось или он просто хотел с кем-то поговорить, необходимо было составить фразу на французском. Для начала он формулировал мысль и повторял предложение в уме для тренировки, но потом был уже не в состоянии остановиться и забыть это. «Un verre d’eau, s’il vous plaît»[8] — эти слова всплывали в его голове снова и снова, и хотя он знал, что фраза эта очень простая, он волновался, произнося ее, поскольку официант мог что-то ответить, чего он не понял бы. Он боялся, что выразится неправильно или начнет заикаться, хотя раньше такого с ним никогда не случалось. Он сам не знал, откуда у него было такое четкое и пугающее представление о заикании, но у него часто возникал страх, что он не сможет произносить слова или что он запнется и окажется в беспомощном положении между началом произнесения слова и его концом. Ему представлялось, что тогда время для него остановится и поймает его в западню, тогда как для всех остальных оно будет продолжать течь как обычно.

— Давай, Льюис, скажи это, пожалуйста, по-французски.

— Un verre d’eau, s’il vous plaît.

— Молодец. А себе мы возьмем бутылочку «сансерре». Только охлажденного, ладно? Действительно холодного.

Элис смотрела на него из-под широких полей своей белоснежной шляпы, которую она придерживала одной рукой, а Льюис чувствовал, как подошвы его ног в сандалиях горят и щиплют, причиняя завораживающий дискомфорт.

— Ты уже успел с кем-нибудь подружиться, Льюис? Здесь много англичан — и я видела Трехернов!

— Прямо в этом отеле? — спросил Джилберт, и они начали обсуждать Трехернов и выяснять, имеют ли они отношение к каким-то другим Трехернам, и Льюиса опять оставили наедине с его собственными мыслями.

Обычно после того, как он произносил вслух какую-нибудь дурацкую фразу — про стакан воды или что-то в этом роде, — она уходила из его головы, но сегодня она оставалась там, прокручиваясь опять и опять; это настолько раздражало его, что ему хотелось трясти головой, чтобы выбить ее оттуда, но приходилось сдерживать себя. Un verre d’eau, ип verre d’eau…

— Не царапай ножом по столу, будь хорошим мальчиком. И постарайся не ерзать.

Он старался. Он старался сидеть спокойно, обед тянулся бесконечно долго, а Элис и его отец вели себя, словно дети, постоянно перешептывались и хихикали. С Элизабет Джилберт никогда не был таким; они прижимались друг к другу, обменивались взглядами, прикасались и все остальное, но то было совсем другое. Элизабет и Джилберт сражались между собой. Со стороны это казалось чем-то прелестным. Льюис понимал, что эти сражения — своеобразный ритуал, шуточная борьба, которая подтверждала их восхищение друг другом. За Элис и Джилбертом наблюдать было ужасно скучно и неприятно; казалось, что между ними все строилось на лести и одобрении, и выглядело это довольно противно, потому что они только и делали, что смотрели друг на друга и постоянно держали друг друга за руки, а нежной борьбы не было совсем. Льюису хотелось находиться в их компании, чтобы не оставаться все время одному, но вскоре он уже жаждал остаться один, стремился уйти от них.

Он смотрел, как играют английские дети, и не мог придумать, как ему к ним присоединиться. Этому его никогда не учили, знакомство всегда происходило как-то само собой, но сейчас так у него почему-то перестало получаться. Другие дети в плавательном бассейне ныряли, прыгали «бомбочкой», но эти крики и брызги были не тем, чего хотелось Льюису. Он сидел рядом с Элис, которая устроилась в шезлонге у воды и листала журнал. На ней была шляпа и темные очки, рядом стоял высокий бокал с напитком, а сама она была полностью поглощена рассматриванием картинок, изображавших модную одежду. Льюис подумал, что если бы внезапно отель и все вокруг нее рухнуло в море, то она при этом даже не шелохнулась бы. Его отец просто спал. Среди бела дня. И совсем не после работы. Льюис поднялся и подошел к кромке воды. Он смотрел вниз и следил за рябью и солнечными бликами. Затем он поднял глаза на громадное темно-синее море; оно сначала сжималось, а потом разглаживалось, нарастало волнами, которые ритмично накатывали и отступали.

Бетон под его ногами был теплым, а голоса людей снова стали очень далекими. Он подумал, видит ли его кто-то, или, может быть, он стал невидимкой. Он оперся одной рукой о край камня и, скользнув в воду, почувствовал, как она сомкнулась у него над головой. Вода была соленой и совсем не похожей на речную. «Интересно, — подумал он, — сколько я смогу находиться здесь без дыхания?» Он позволил воздуху полностью выйти из легких и стал медленно опускаться, пока не достиг дна. Под водой было намного спокойнее. Здесь все больше походило на него самого. Он лег на дно и раскинул руки.

Но это не могло продолжаться долго — возникла необходимость всплыть на поверхность; первый вдох он сделал не потому, что так решил, а потому, что просто должен был это сделать, и это ощущение было прекрасным. Он играл так целый час. Пребывание глубоко под водой без воздуха заставляет ощущать себя очень живым, когда выныриваешь на поверхность, не говоря уже о том, что для него это было хоть каким-то занятием.

Часть вторая

Глава

Июль 1952 года.

Солнечные лучи падали на прическу идущей Тамсин, но не все время, а только когда пробивались сквозь листву; зато, когда это им удавалось, ее волосы просто сияли. Вся ее кожа казалась золотистой, как будто то, что она теперь была блондинкой, делало всю ее блестящей с головы до ног. Все цвета ее тела и одежда прекрасно гармонировали. На ней было бледно-желтое платье; у нее была очень узкая талия, а юбка ее платья, расширяясь книзу, доходила до колен, так что из-под нее были видны икры ее красивых ног. Руки были голыми, но особенно голой казалась шея, возникавшая над платьем, и Льюис не мог понять, почему это так: голые руки и шея есть у кого угодно, но у других они не выглядят настолько обнаженными. Ее щека, если смотреть на нее сбоку и немного сзади, как это сейчас делал Льюис, была изящно очерчена. Затем он увидел и ее улыбающиеся губы. Однако выделялись именно ее волосы, их бледность, их мягкость, и то, как они были зачесаны назад и удерживались белой лентой — а может, и не лентой, а обручем, или обручем, который был закрыт белой лентой; в общем, что-то их удерживало. Они спускались тяжелой волной к основанию ее шеи, и ему представлялось, что он знает, какие они на ощупь.

Все остальные просто шли рядом. Никто больше, казалось, не обращал на нее никого внимания, кроме этого чертова Эда Роулинса, который был ее одногодком и таковым всегда и останется. Он шел рядом с Тамсин, им обоим было по шестнадцать, и своим присутствием они словно делали всем одолжение, осознавая, что на самом деле они должны находиться совсем не здесь.

На прошлые каникулы ей еще не было шестнадцати, и она не была блондинкой. День рождения у нее был в мае, и Клэр наконец-то отвезла ее в город, чтобы ей сделали прическу. Тамсин посмотрела на себя в зеркало в салоне «У Генри» на Уолтон-стрит и сразу поняла, что пришла пора ей по-настоящему появиться на свет. Она чувствовала, что внешне должна вернуться к тому, какой она всегда была внутри. Из-за того, что в детстве она была беленькой, а потом ее волосы потемнели, она чувствовала себя обманутой. Она знала, что на самом деле была натуральной блондинкой и что однажды все еще увидят это. Так ужасно было ходить с темными волосами, ждать и не показывать окружающим себя настоящую. Она была блондинкой до шести лет, а когда волосы потемнели, она не могла с этим смириться. И каждое лето, когда они немного выгорали на солнце, она думала: ну вот, это мои волосы пытаются снова стать светлыми. Поэтому ее появление «У Генри» и все действа там, когда сам Генри смывал отбеливающий лосьон, накручивал ей бигуди, проверял тон и текстуру, а все его ассистенты, ее мать и даже посетители смотрели на нее с выражением, которое иначе как изумлением и не назовешь, было просто-напросто возвращением на трон. Она снова стала собой. Теперь Эд Роулинс был явно влюблен в нее, Льюис Олдридж, как она полагала, — тоже, хотя он и молчал все время. Рядом с Льюисом шли Фред и Роберт Джонсоны, и она думала, что они еще слишком маленькие, чтобы влюбиться в нее, хотя ее бы это и не удивило. Льюис казался старше их, ростом он был такой же, как Эд, и у него не было видимых недостатков, какие обычно бывают у четырнадцатилетних мальчишек. Но если физически он был ладным парнишкой, то другие проблемы у него определенно были. Он был очень тихим и странным, и никто больше уже не мог с ним нормально поговорить.

Льюис шел, опустив голову, и мечтал, чтобы близнецы наконец заткнулись. Фред и Роберт всегда были не как все остальные люди; возможно потому, что они были двойняшками, им было недостаточно просто присутствовать, они испытывали потребность постоянно делиться всякой информацией. Они все еще были маленькими мальчиками и вели всякие, не вызывающие возражений, разговоры про комиксы «Бино», про насекомых, и все это было Льюису неинтересно.

Неподалеку, за деревьями, шла Кит, предоставленная сама себе. Джоанна Наппер уехала, а больше десятилетних детей, с которыми она могла бы общаться, не было. С ней была маленькая девочка по имени Энни, за которой поручили присматривать близнецам Джонсонам, но они ее игнорировали, потому что она действительно была очень маленькой. Она ходила за Кит по пятам все лето, и Кит постоянно должна была сносить обращение «вы, малыши», пока ей все это до смерти не надоело. Энни и сейчас плелась позади, и Кит была к ней добра, потому что знала, каково ей, но она ненавидела быть доброй, вид у нее был хмурый, к тому же становилось жарко, и она чувствовала себя несчастной.

Первые две недели каникул шел дождь, и Кит почти дочитала «Бремя страстей человеческих»[9], тогда как Тамсин все время занималась своей прической и болтала с матерью о платьях. Они постоянно ездили вдвоем в Лондон за покупками и даже ходили на коктейли, и одна мысль об этом была для Кит смерти подобна. Она решила, что ни за что не пошла бы туда, даже если бы была достаточно взрослой для этого.

У Льюиса не было на это лето каких-то особых надежд. Днем они с Элис старались избегать друг друга, а затем оставалось лишь гадать, будут ли они с Джилбертом ругать его вечером или нет. Некоторые вечера получались лучше других, причем основными факторами, влиявшими на это, были наличие алкоголя и то, как родители настроены по отношению друг к другу. Он мог бы зайти к Эду, Тому или к близнецам, но отвык от этого за несколько лет, и считал, что сделать это ему будет не так просто.

По воскресеньям они всей семьей ходили в церковь, и Льюис нормально к этому относился, потому что привык ходить в школьную часовню каждый день. Стоя под дождем, он видел, как у ворот из своей машины выходят Кармайклы. У Клэр и Тамсин было по зонтику, а Тамсин еще прикрыла волосы шелковым шарфом. Он ее не видел все каникулы — первые две недели они с матерью постоянно пропадали в городе — и теперь, когда она взбежала на крыльцо церкви, со смехом снимая с головы свой шарф, одетая как настоящая женщина, и, более того, выглядевшая соответственно, он просто не мог оторвать от нее глаз. Единственной женщиной, которую он видел с тех пор, как у него появился интерес к женщинам, была их экономка, а она, естественно, была не в счет. Тамсин побежала в его сторону, и ему пришлось снова выйти на дождь, чтобы пропустить ее. Сдергивая шарф, она заметила его и бросила через плечо:

— О, привет, Льюис.

Всю службу он тайком смотрел на нее.

Она знала, что он смотрит на нее, она замечала всех, кто на нее смотрел, и это вовсе не смущало ее, наоборот, делало счастливой. Дождь так громко тарабанил по крыше, что голос викария едва можно было разобрать, даже напрягая слух. Было довольно холодно, так что от мокрых пальто шел пар. После службы все семьи разъехались на воскресный обед.

Льюис иногда думал о Тамсин, и когда через несколько дней он увидел ее с Эдом, а также всех остальных, идущих мимо их ворот в сторону леса, он вышел и присоединился к ним. Он не сходил по ней с ума, он просто хотел увидеть ее и убедиться, что она действительно так красива. Это подтвердилось. Близнецы казались прежними, как и Кит, за исключением того, что она подросла и у нее появились зубы на месте дырок. По крайней мере, хотя бы она была рада его видеть, а остальные, когда он к ним обращался, или отворачивались, или смотрели на него так, будто видели в первый раз. Тем не менее все они опять были вместе, шли по лесу в сторону реки, и Льюис все думал, куда именно они идут, и надеялся, что вскоре они сменят направление. Ему нравилось быть со всеми, смотреть на Тамсин было здорово, но лес действовал на него угнетающе, и ему хотелось отсюда поскорее выбраться.

Кит смотрела на Льюиса и пыталась вспомнить, каким он был перед тем, как стать таким.

— Можем пойти в Тарвиль, — сказал Эд.

— Слишком далеко, — сказал Фред.

— Слишком жарко, — сказал Роберт.

— Зато там хорошо купаться, — сказал Эд, улыбаясь Тамсин.

— Я не взяла купальный костюм. И никто не взял, — возразила Тамсин, догадываясь, что Эд сейчас фантазирует, как она выглядит в купальнике и без него, и улыбнулась ему.

— Тогда давайте вернемся, возьмем все необходимое и поплаваем, — предложил Эд.

Тамсин взглянула на Льюиса, который до сих пор не проронил ни слова. Он по-прежнему смотрел вниз и выглядел так, как всегда, — замкнутым и отстраненным. Она решила, что ей его ужасно жалко. Очевидно, он не хотел идти к реке, и со стороны Эда было бестактно продолжать настаивать на этом. В конце концов, все они не могли не помнить, что произошло с его матерью. В последний раз она (да и все остальные, как она полагала, тоже) видела его на Пасху; тогда было очень тепло, и Эд праздновал свой день рождения во дворе. Он пригласил Льюиса, потому что было бы невежливо не сделать это. Всем было очень весело, только Льюис все время молчал. Он вообще не произнес ни слова, хотя для такого поведения не было ни малейших причин. Было не удивительно, что он не ладит с людьми, но ей казалось, что зачастую он даже и не стремится к этому. «Интересно, — подумала она, — как он смотрится у себя в Харроу[10]»; мальчики оттуда, которых она знала, все были из старших классов. Он почувствовал, что она смотрит на него, и поднял глаза — и она тоже почувствовала его взгляд и отвернулась. Она думала: «Господи, ему же всего четырнадцать, я должна держать себя в руках, он ведь не тот, кого можно брать в расчет, это всего лишь ребенок! Эд что-то там сказал про купание, но почему он продолжает говорить об этом?»

— Я не хочу купаться, — сказала Тамсин. — А ты, Льюис, ты ведь тоже не хочешь?

— Нет, не хочу.

— Ну, Льюис и не должен хотеть, — брякнул Эд.

— Вот и я не буду, — заявила Тамсин. — И если уж мы должны идти к реке, то я бы пошла в Уолтхэм, где мы могли бы выпить чая или поесть мороженого.

Все не сразу заметили, что Льюис остановился, и обратили на это внимание только потому, что Кит спросила:

— Что случилось?

Тогда уже все остановились и обернулись. Льюис стоял и смотрел на Эда.

Кит наблюдала за ними обоими. Она смотрела на Льюиса сбоку. Он почти не разговаривал, но до сих пор казался вполне нормальным. Теперь все морали, а Льюис продолжал пристально смотреть на Эда, которому все это в конце концов надоело.

— Ну, что?

— Почему это я не должен?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему это я не должен хотеть идти на реку?

Наступила тишина. Все молчали. Льюис смотрел на него так, что в его взгляде и во всем облике чувствовалась реальная угроза, причем это было не обещание опасности, а сама опасность, сиюминутная. Кит испугалась, но Эд, похоже, не придал этому значения и получал удовольствие от такого противостояния.

— Почему это я не должен хотеть идти на реку?

— Да брось, Льюис, все ведь знают, почему.

— Нет, ты скажи.

Тамсин тронула Эда за руку:

— Эд…

— Из-за твоей матери, — сказал он, а потом насмешливо, нараспев добавил: — Потому что твоя мать умерла там.

Льюис резко направился к Эду, Тамсин быстро отступила назад, а Эд остался стоять на месте, он не сделал ни шагу вперед. Они выжидающие смотрели друг на друга.

— Ну и что? Ну и что из этого?

— Да ничего. Просто ты выглядишь смешно.

— А ты не смейся.

— Я и не смеюсь, — со смехом сказал Эд, — я просто говорю, что ты выглядишь смешно.

— А ну-ка, убери эту ухмылочку со своей физиономии!

— Какую еще ухмылочку? — Эд снова рассмеялся и оглянулся на остальных. — Должен сказать, что ведешь ты себя очень странно.

— Убери с лица эту хренову ухмылочку!

Кит никогда раньше не слышала, чтобы кто-то ее возраста произносил это слово. Она слышала, что так говорил ее отец, в другой комнате, слышала на улице, но это было совсем другое дело.

— Как ты смеешь говорить такое при девочках! — воскликнул Эд, и это прозвучало очень забавно, только почему-то никто не засмеялся, а Кит подумала, что Эд просто ужасный и что он ей никогда не нравился.

Льюис снова двинулся на Эда. Тот все же отошел в сторону и принял позу философа, а может комментатора, но он приготовился к нападению, и выражение лица у него было очень сосредоточенным.

— Мне кажется, что ты стал слишком чувствительным. Если идешь по лесу, через который протекают речки, да еще и в жаркий день, стоит ли удивляться, если возникает разговор о купании? Нам всем очень жаль, что твоя бедная пьяненькая мама…

Закончить фразу он не успел, потому что Льюис врезал ему кулаком в лицо. Эд знал, что Льюис собирается его ударить, и думал, что будет готов к этому, — он собирался тоже ударить его в ответ, — но он не ожидал, что удар у Льюиса окажется таким сильным и стремительным, и поэтому упал. Нос у него был сломан, боль была ужасная, он лежал на земле и кричал, и кровь сочилась у него между пальцами. В школе у них все было не так: во время драки никогда не били в лицо, и, даже если злились по-настоящему, это скорее походило на шоу, обходилось без серьезных повреждений. Больше хватали друг друга за одежду и боролись, чем собственно били.

Эд продолжал лежать, у него из носа текла кровь, и Тамсин повернулась к Льюису, который, похоже, готов был ударить противника ногой или накинуться на него, лежащего, чтобы добавить еще.

— Боже мой! Боже мой!

Энни расплакалась, близнецы выглядели изумленными и напуганными и жались поближе к Эду и подальше от Льюиса. Это было совершенно ненормально и выходило за рамки обыденного; в этом было что-то сюрреалистическое, все правила были нарушены, но Кит внезапно подумала, что для Льюиса, который никаких норм поведения не придерживался, это могло быть нормально. Это чувство ей было знакомо: когда отец бил ее мать, у нее всегда возникало головокружительное ощущение, что никаких правил нет.

Эд не вставал, и Льюис развернулся и пошел прочь, но не по тропинке, а напрямик, через заросли. Кит смотрела ему вслед. Она завидовала его жестокости и одновременно жалела его за это. Ей хотелось пойти за ним, но она только смотрела, как он уходит, а потом повернулась и двинулась к поляне, где Тамсин трогательно помогала Эду идти, а все остальные следовали за ними, словно группка ропщущих средневековых крестьян.

— Ужасно, просто ужасно, — приговаривала Тамсин.

— …еще получит по заслугам! — говорил Роберт.

«Все они, похоже, скоро превратятся в подобие своих родителей», — подумала Кит, ненавидя их за это.

Они вернулись на дорогу и направились к деревне. Кровь из носа Эда текла еще долго, но в конце концов остановилась. Он прикрывал нос рукой. Ближе всего к ним, после дома Олдриджей, был дом Тамсин и Кит, и Тамсин сказала, что Эд должен зайти к ним. Маленькую Энни она отослала домой с близнецами.

Тамсин отвела Эда в кухню, где тот умылся; это было немаловажное событие, поскольку Тамсин не была в кухне уже года два.

— Я сейчас позвоню доктору Страчену.

Эд убрал руку от лица.

— Плохо выглядит?

— Ужасно. Подожди здесь, я сейчас позвоню. Если нос сломан, доктор может вправить тебе его. Сам ты этого не сделаешь.

Она вышла через обитую сукном дверь, а Эд остался ждать за столом. Кит села напротив него, забравшись с ногами на стул. Одно колено у нее было сбито, но рана подсохла, и образовалась корка. Удастся ли ей когда-нибудь перерасти эти свои сбитые коленки, подумалось Кит; ее мама, похоже, считала, что это было и навсегда останется отличительной чертой ее дочки.

— Ты вел себя ужасно по отношению к Льюису, — сказала она.

Эд плохо говорил из-за того, что кровь сочилась из носа в рот, и он ее все время сглатывал, но это не помешало ему возмутиться.

— Он же меня ударил!

— Ты сам напросился. И прекрасно это знаешь.

— Он хотел подраться, — хрипло сказал Эд, — ты же видела это, я не мог отступить!

Она не могла больше сидеть здесь с ним. Она встала и направилась в холл. Рядом с Тамсин, которая только что отошла от телефона, стоял Дики.

— Нос сломан?

— Не знаю, папа. Похоже на то. Он ужасно распух.

— Где он?

— В кухне. Я не хотела, чтобы он залил нам вещи своей кровью.

— А что Льюис? Куда он пошел?

— Он убежал в лес.

— Ничего он не убежал, — уточнила Кит, — он ушел.

— Помолчи, Кит, — сказала Тамсин.

— О чем он, интересно, думал, вытворяя такое? — возмущенно произнес Дики, а Кит вспомнила случай, когда он сломал матери руку об угол камина в гостиной, и той пришлось всем рассказывать, что она упала с лестницы, когда собирала яблоки, что было полным абсурдом, потому что, во-первых, она ни разу в жизни не поднималась на лестницу, а во-вторых, потому что даже толком не знала, где у них сад.

Кит вспомнила слова Эда там, в лесу: «…твоя бедная пьяненькая мама».

— Папа, — сказала она, — Льюис ударил Эда, потому что тот кое-что сказал о его маме.

Ни Тамсин, ни Дики, казалось, не слышали ее.

— Позвони Гарри Роулинсу, Тамсин. Где Клэр? У нас должен быть лед, его следует приложить к ушибленному месту.

Кит видела, что для Льюиса все складывается плохо.

Дики вышел, чтобы поискать Клэр, а Тамсин принялась листать телефонную книгу, лежавшую на столе.

— Тамсин! Эд вел себя ужасно. Он сказал действительно жуткую вещь.

— «Р»… «Р». Роулинс. Я знаю, Кит, но такому все равно нет оправдания. Ты сама видела, каким был Льюис, как он смотрел. Он просто внушал ужас. Ты бы так никогда не поступила.

— Почему? Я бы сама ударила его, если бы он…

— Тс-с-с! Ступай. — Она подняла трубку телефона. — Гилфорд, 131, пожалуйста.

Льюис просто пытался выбраться из леса. Если бы он не захотел увидеть Тамсин, его бы здесь вообще не было. Рука его после удара болела, она до сих пор чувствовала, как голова Эда откидывается назад, и сохранила ощущение его кожи и хрящей носа под ней. День становился все более жарким. Впереди Льюис увидел яркий солнечный свет — там было открытое пространство. Он приближался к опушке леса и вскоре вышел из него.

Он точно не знал, где находится, вероятно, это были владения Питтов; вдалеке стоял амбар, а скошенное поле ощетинилось ярко-желтой стерней. Он остановился. Вокруг было просторно и тихо, и он чувствовал себя здесь неуютно. Ему не хотелось этого, но он ощущал, что начинает паниковать. Если бы он мог с кем-то поговорить, он бы преодолел эту тягостную тишину, а так он не мог думать ни о ком.

Он стал обходить поле, надеясь оказаться дома, сделав большой круг. Он подумал, что ему нужно бы извиниться перед Эдом, но, вспомнив его лицо и то, что он сказал, Льюис ощутил, что его тошнит. Ему хотелось вернуться, убедиться, что нос действительно сломан, а потом переломать ему еще и ноги в придачу. Он позволил своему воображению рисовать сцены жестокой расправы; в любом случае, это было лучше, чем охватывающие его тошнота, слабость и паника.

В итоге он принялся обходить лес, только чтобы больше не заходить туда, и это заняло у него целую вечность. Оказавшись на своей территории, он спрятался и не заходил в дом до самого ужина.

Он думал, что, придя домой, сможет все объяснить отцу, сообщив, что именно сказал Эд, — любому было бы ясно, насколько это плохо, — но он не мог заставить себя даже думать об этом, не то чтобы попытаться вытащить себя из беды. Они с отцом сели у камина друг напротив друга, а Элис расположилась за карточным столиком у окна со своим напитком и наблюдала за ним оттуда. «Лучше бы она пошла занялась еще чем-нибудь», — подумал Льюис.

— Почему ты это сделал?

— Не знаю.

— Похоже, ты доволен, что совершил такое.

— Нет, сэр.

— Ну, ладно, тогда расскажи мне! Я хочу знать, что побудило тебя…

— Ничего, сэр.

— Ничего? Ты сломал нос мальчику, ты ударил сына наших хороших друзей просто так, безо всякой причины? Ты ударил его кулаком в лицо…

— У меня была на то причина.

— Что же это за причина?

— Он… Это было… Я пытался остановить его.

— Пытался остановить его? — Молчание. — Что ты пытался остановить, Льюис? Ты пытался его остановить. А что же он делал?

— Ничего.

— Льюис! Но это же полный абсурд! Ты совершил ужасный, жестокий поступок, и ты находишь в этом удовольствие. И при этом у тебя нет объяснений? Что с тобой происходит?

Вот так было всегда: с ним постоянно происходило что-то не то. Льюис и сам не мог ответить на этот вопрос, но знал, что за этим что-то кроется.

— Почему ты не можешь ладить с людьми? Ты хотя бы понимаешь, насколько трудно уследить за тобой?

Льюис не отвечал, и его молчание только больше злило отца; Джилберт, похоже, был решительно настроен каким-то образом сломить его, но Льюис не понимал, чего он от него хочет. Он сидел, слушал его и был не в состоянии мыслить достаточно ясно, чтобы найти способ угодить отцу.

Когда его наконец отправили наверх к себе, он принялся ходить по своей комнате взад и вперед и не мог остановиться. Он уже не мог вспомнить, как все случилось и почему он сделал то, что сделал; он думал только о том, что отец ненавидит его, и считал, что тот имеет на это право.

Он все ходил по комнате, от окна к двери и обратно, и был не в состоянии остановиться; перед ним поочередно возникали дверь, потом окно, потом опять дверь, и он продолжал преодолевать этот короткий отрезок пути снова и снова.

Он слышал, как его отец и Элис поднялись к себе в комнату, и тишина повисла во всем доме, за исключением его головы. Он остановился и прислушался. Все в нем будто онемело. Он подумал, что было бы лучше, если бы он мог что-то чувствовать. Он царапал себя ногтями по лбу, пытаясь ощутить боль, — иногда это срабатывало, если делать это достаточно сильно, — но теперь царапанье не дало никакого эффекта, хотя на руке он уже ощущал кровь. Затем он вспомнил, что Эд сказал о его матери. Теперь это не выходило у него из головы. Он задыхался. Он вышел из своей комнаты, намереваясь спуститься по лестнице и выбраться из дома.

На лестнице было темно, и ему было странно находиться вне своей комнаты, когда Джилберт и Элис спали. Через открытую дверь гостиной он увидел столик с напитками. Он зашел внутрь и закрыл за собой дверь, чтобы они не смогли увидеть его, если выйдут на площадку лестницы; потом он посмотрел на бутылки и подумал о том, что может в них находиться. Он не мог припомнить, пробовал ли он алкоголь раньше. Возможно, еще ребенком отхлебывал из бокалов взрослых во время каких-то праздников.

Виски было темным на цвет, и ему никогда не нравился его запах, часто исходивший от отца. Поэтому он выбрал джин, и, когда он отпил прямо из бутылки, его горло едва не разорвалось; но этот вкус, горьковатый и сахаристый, был ему знаком, как будто он знал его всегда, и он воспринял его как совершенно нормальный. Он выпил еще немного и посмотрел на стену перед собой, ожидая, когда что-то начнет происходить.

Напиток обжигал его пустой желудок. Сначала появилось ощущение крепости джина во рту, сухое жжение в горле, после чего он почувствовал горячий удар в кровь и в сердце. Этот удар пронзил его насквозь, он казался одновременно опасным и успокаивающим. А потом он подействовал на голову. Мысли замедлились, их отвратительное непрерывное биение ослабло.

Он поднял бутылку, отхлебнул еще немного и улыбнулся. Он понял, что теперь он кое-что нашел. Он знал, что нашел то, что срабатывает.

Глава 2

Декабрь 1952 года.

Когда все разошлись, и пока слуги убирали, а Дики, Клэр и Тамсин обсуждали вечеринку, Кит ходила из комнаты в комнату и собирала всякие мелочи, оставленные гостями. Она нашла принадлежащую Элис Олдридж вечернюю сумочку из красного шелка с губной помадой и сигаретами. Нашла набойку от каблука-шпильки под обеденным столом. Нашла три зажигалки, две из которых были позолоченными, но только одна — с гравировкой. Она слонялась по комнатам, выискивая среди беспорядка сокровища, и думала о вечеринке.

День уже клонился к вечеру, когда она наконец набралась смелости заговорить с Льюисом.

— Что ты делаешь? — спросила Кит; она стояла у стены в холле, упираясь в нее согнутой ногой.

— Ничего.

Ей в течение всего вечера хотелось поговорить с ним, хотя, похоже, кроме нее ни у кого больше такого желания не возникало.

— С Рождеством тебя.

— И тебя тоже.

— Как дела?

— Все в порядке, спасибо.

Казалось, он не очень-то стремился поддержать разговор.

— Где твой отец?

— Он там, с Элис и всеми остальными. А твой где?

— Орет на официантов. Он выйдет через минуту.

Они стояли в том месте, где коридор сворачивал за лестницу и откуда им прекрасно были видны обе комнаты с гостями, обитая сукном дверь, лестница и парадный вход. Здесь было довольно темно, поэтому никто из проходивших мимо не обращал на них внимания.

— Мне уже одиннадцать, — сказала она и почувствовала себя полной дурой, и ей захотелось умереть на месте.

— Мои поздравления.

Она решила больше ничего не говорить, потому что при этом она выглядела еще более нелепо. Она будет молчать.

— Когда у тебя день рождения? — спросила она. — Тебе ведь будет пятнадцать, да?

Ну почему бы ей и в самом деле не помолчать?

— В четверг.

— О, с днем…

Ей наконец удалось оборвать поток слов, но было поздно.

Льюис смотрел на Кит, стоящую у стенки на одной ноге, и ему стало ее жалко.

— Помнишь, как мы с тобой спускались с холма Нью-Хилл на моем велосипеде? — сказал он и был вознагражден ее улыбкой, которая совершенно преобразила ее.

— Мне было шесть тогда! Я боялась до смерти!

— Я тоже.

— Правда?

Ей никогда в голову не приходило, что Льюис может чего-то бояться.

Еще раньше, когда она была совсем маленькой, он был для нее настоящим героем, и она не делала различия между ним и героями книжек. Она путала их и, показывая на картинку, говорила няне: «Это Льюис!» «Нет, дорогая, это один мальчик из сказки…» Потом она подросла, но, когда видела его на каникулах, понимала, что все равно еще слишком маленькая, да к тому же девочка, чтобы быть ему другом в полном смысле этого слова, хотя он и был всегда добр к ней. Он либо не замечал ее вообще, либо был к ней добр. Теперь, когда ей было уже одиннадцать, она знала, что влюблена в него. Он был ее тайной. Она им грезила. Она не тосковала по нему, не страдала, не испытывала многого из того, о чем читала в книгах про влюбленных, но он был у нее в сердце. Иногда ее удивляло, что он этого не знает.

— Ты больше ни с кем никуда не ходишь, — сказала она.

— Нет. В основном сижу дома. Читаю и все такое.

— Я тоже читаю!

Он хотел было ляпнуть какую-то чушь насчет успехов в учебе и школьных медалей, но остановил себя: она казалась такой искренней, а для него поговорить с кем-нибудь было большим облегчением — он уже начал забывать звучание собственного голоса.

— И что же ты читаешь? — спросил он.

— «Анну Каренину».

— Ну и как, нормально воспринимается?

— Да, представь себе.

— Мне нравится там отрывок про Левина. На ферме.

— Мне тоже. А Анна мне не нравится, она зануда.

— А что еще?

— Диккенс.

— Слащавый.

— Точно!

— Харди?

— Пока не читала. Я люблю Сомерсета Моэма, но мама против.

В этот момент из-за обитой сукном двери показался Дики, и они смотрели, как он направляется в гостиную. Льюис повернулся к ней и, увидев ее лицо, когда она наблюдала за своим отцом, обратил внимание на то, как изменилось его выражение.

— Так ты, значит, одна из этих «одаренных детей»? — спросил он.

— Я так не считаю, с чего ты взял?

— Ты, похоже, очень умная.

— Ну, не тупая.

— Рад это слышать.

Он улыбнулся ей, и Кит забыла, что хотела сказать.

Мимо них прошел Эд Роулинс, направлявшийся в гостиную, и Кит начала смеяться. Эд проигнорировал их, и Льюис тоже рассмеялся. Они стояли и смеялись, пока он не скрылся из виду.

— Какой он величественный! — сказала Кит, и оба снова разразились смехом, стоя у стены и не глядя друг на друга.

Эд не посмотрел ни на одного из них, но слышал их смех у себя за спиной. Они по-детски противно смеялись над ним. Он стоял в дверях длинной гостиной, искал глазами Тамсин, и лицо у него было красным от злости и обиды. Быть высмеянным Льюисом Олдриджем и младшей сестренкой Тамсин — это было совершенно невозможно! Сначала эта ужасная жестокая выходка летом, а теперь еще и вот это. Если бы он захотел, он повыбивал бы этому Льюису все зубы. Он шагнул в сторону, позволяя кому-то выйти из комнаты, и увидел у камина Тамсин, стоявшую рядом с ее отцом. Он прислонился к дверному косяку и стал ждать. Он не хотел подходить и говорить с ней, пока краска не отхлынет от его лица, да и мистер Кармайкл внушал ему страх. Тамсин и Дики разговаривали с кем-то, и она положила руку ему на плечо. Когда он говорил, она заглядывала ему в лицо, и Эд представил себе, как она вот так же, с восхищением, смотрит в лицо и ему.

— Вы только взгляните на Эда Роулинса! — засмеялась Элис, указывая на него пальцем. — У него просто слюнки текут при виде Тамсин Кармайкл! И не только у него одного.

Джилберт предпочел бы, чтобы она разговаривала потише. Она была пьяна, но при этом не выглядела забавной. Она выпила больше обычного, и ему было неприятно смотреть на нее.

— Мне нужно поговорить с Макеретом. Поболтать о делах. Увидимся позже.

Элис оглядела собравшихся и улыбнулась. Она взяла с подноса еще один бокал, не зная точно, что в нем было; коктейль с шампанским, вероятно. Ей хотелось поправить свой эластичный пояс, который врезался ей в бедра, но она не могла этого сделать незаметно. Она разгладила его на спине, надеясь, что он не выделяется под платьем. Платье было новым, она специально сшила его к этому празднику. Оно было из темно-красного переливчатого шелка, очень эффектное. Элис собиралась сюда два часа, и они опоздали. Она ненавидела момент своего появления в гостях. Она оглядела комнату, зная, что красивее большинства присутствующих женщин и что в свои тридцать она здесь также одна из самых молодых, но при этом она ужасно стеснялась. Она улыбнулась Бриджет Каргилл и попыталась вспомнить, когда они с Джилбертом последний раз занимались любовью. У нее тогда как раз были месячные, а потом ничего такого точно не было. Тогда она попыталась вспомнить, когда именно у нее были месячные… это было перед тем, как Льюис сорвался, когда они пригласили Джонсонов на обед. В любом случае, ей казалось, что с тех пор они этого не делали.

— Что, Элис, сбежал твой Джилберт?

Перед ней стояла Клэр Кармайкл.

— Сбежал, правда, с этим бухгалтером.

Клэр завела светский разговор, а Элис тем временем пила. В другом конце комнаты Эд мужественно пробился через толпу к Тамсин, которая была очаровательна, но как раз направлялась в другое место. В итоге ему пришлось терпеть расспросы Дики про школьные дела. Джилберт нашел Макерета в гостиной, и они битый час обсуждали какие-то цифры. А в это время в холле — после того как маленькая Кит неохотно оставила его ради выполнения своих детских обязанностей — Льюис остался один. «Нужно поискать, что бы можно было выпить», — подумал он. И направился в кабинет Дики.

В кабинете, где никого не было, был разожжен камин, а на письменном столе Дики горела единственная лампа. Остальная часть комнаты была погружена во мрак. На подносе стояли напитки, и Льюис, взяв бутылку джина, подошел к высокому, от самого пола, окну, открыл его и шагнул на траву за окном. Замерзшая трава ломалась под ногами, а холод вызывал облегчение. Он открыл бутылку и побрел по направлению к гаражам. Он слышал голоса людей, звучащую в гостиной музыку, и ему по-прежнему было жарко после духоты в доме. Джин был очень хорош, и он пил его медленно. Ему пришлось опустить руку с бутылкой, когда он проходил мимо двух водителей, которые рассматривали и обсуждали машины Дики, но те едва взглянули на него. Он пошел к теннисному корту. Ночь была черной, и высоко в чистом небе висела маленькая серебристая луна.

Кит сложила свою коллекцию вещей в салфетку и обвела взглядом комнату в поисках новых находок. Ее глаза пекло от усталости, но она ощущала возбуждение. Она нашла носовой платок, почти чистый, с инициалами «Т. М.» и попыталась сообразить, чей он. В камине дымилась гора золы и окурков, причем окурков было едва ли не больше, чем углей. Она открыла окно, и в комнату ворвался морозный воздух, колыхнувший висевший здесь дым.

Она вышла в холл и увидела отца.

— Привет, папа. Посмотри.

— Что это?

Она вывалила свои находки на столик.

— Оставленные вещи.

— Почему ты еще не в постели? Уже начало одиннадцатого.

— Мама сказала, что я могу пока не ложиться.

— Ты должна была идти в постель, когда других детей увели по домам. Никто и мысли не допускал, что ты можешь не ложиться спать.

— Извини.

— Ну, иди уже.

Она ненавидела эту его манеру разговаривать. Это очень злило ее. Но главным раздражителем был он сам. Из всех людей, которых она ненавидела за их самодовольство и агрессивность, за их придирки к Льюису, за то, что они считают себя лучше других, из всех, кого она ненавидела, он был самым главным. Она нагнулась, чтобы подобрать упавшую набойку от шпильки, и даже не посмотрела на него.

— Хорошо.

— Ты меня слышала? Иди немедленно и не разговаривай со мной в таком тоне.

— Я же сказала — «хорошо»!

Она выпрямилась, а он наотмашь ударил ее по лицу своей твердой ладонью.

После этого оба замерли в ожидании.

До этого он никогда не бил ее; насколько она помнила, он вообще к ней не прикасался. В прихожую вышла Клэр; она стояла поодаль, наблюдая за ними и не произнося ни слова.

Щека у Кит горела, но она не прикасалась к ней и не сводила с Дики глаз, глядя ему прямо в лицо. Она видела на нем возбуждение.

Он снова резко поднял руку, и она отклонилась; она ненавидела себя за это, а он так и не ударил ее. Он улыбнулся ей, и они оба поняли, что это было только начало.

— Иди спать, — бросил он.

— Спокойной ночи, папа, — сказала Кит. — Спокойной ночи, мама.

Она отправилась наверх, а Дики посмотрел на Клэр.

— Почему бы тебе не вернуться к тому, чем ты занималась? — спросил он.

Кит поднялась по лестнице и направилась по площадке к своей комнате, которая находилась за комнатой Тамсин, в противоположном конце дома от комнат Дики и Клэр. Войдя, она села на свою кровать.

Она чувствовала, что столкнулась с неотвратимостью судьбы. Часть ее хотела бежать, плакать и искать кого-то, кого угодно, кто бы спас ее, но другая ее часть, большая, чувствовала себя сильной, как воин. Она думала, что будет отважной и будет сражаться. Она думала: я должна быть очень сильной, чтобы справиться с этим, и я не должна показывать ему, насколько я боюсь. Она встала с кровати и пошла по коридору в ванную.

В ванной было холодно, было видно, как изо рта идет пар, и морозный воздух прорывался между окном и подоконником, словно нож. Вся дрожа, она разделась, пожалев, что не взяла с собой халат. Она стянула с себя ненавистное праздничное платье и стала на него, чтобы не мерзли ноги, пока она будет снимать белье. На своих трусиках она увидела кровь. Сначала, не подумав, она решила, что кровь у нее идет, потому что отец ударил ее, но потом поняла, что это были ее первые месячные. Она вспомнила Тамсин и Клэр, их конспиративные разговоры о менструации, почувствовала усталость и поняла, что находится в начале того, что ей было неинтересно. Она накинула платье на плечи и босиком побежала по коридору к комнате Тамсин, мимо унылых портретов прародителей бывших владельцев дома, мрачно взиравших со стен на бегущую девочку. Она заглянула в ящик туалетного столика сестры, нашла примитивные, не вполне медицинские принадлежности, которые, как она знала, нужно использовать в этом случае, и, схватив это, снова побежала в ванную.

Закончив с этим, она надела ночную рубашку и почистила зубы. Свои трусики она завернула в туалетную бумагу и упрятала на самое дно мусорной корзины. Ей было слышно, как Тамсин и ее мать разговаривают и смеются, поднимаясь по лестнице. Посмотрев в зеркало, она увидела у себя на щеке след от руки Дики. Отпечаток был неполным, потому что его рука была намного больше ее щеки, не соответствовала размеру.

Глава 3

1953 год.

В начале пасхальных каникул Элис встречала Льюиса на станции в Уотерфорде. Она стояла в конце платформы, кутаясь в пальто и низко надвинув на лоб меховую шапку. Льюис подумал, что она похожа на Анну Каренину и неплохо было бы ей тоже прыгнуть под поезд. Мысль об Анне Карениной заставила его на мгновение вспомнить маленькую Кит Кармайкл: интересно, дочитала ли она этот роман до конца? Элис под поезд не бросилась, вместо этого она удивительно фальшиво, наигранно изобразила радость встречи, махая рукой, и двинулась ему навстречу.

— Привет, Льюис! Как холодно! Я здесь на машине. Пойдем.

Когда Джилберт вечером приехал домой, то расплатился с таксистом и стоял на дорожке, пока тот не уехал. Ему пришлось заставлять себя войти в дом. Элис оторвалась от приготовления напитков и радостно поздоровалась с ним. Льюис начал улыбаться. Джилберт рассматривал лицо своего сына. В нем было много от Элизабет, но все больше проявлялся и сам Льюис. Это нарушало его спокойствие. Он видел, что Льюис заметил это и перестал улыбаться. Так они и стояли втроем, безмолвным треугольником, — школьник, муж и жена, — и впереди их ждали три недели совместного времяпрепровождения.

В субботу они завтракали как обычно. Элис уже сделала макияж, только губы не накрасила, поскольку знала, что красить губы к завтраку — это вульгарно, но выйти совсем ненакрашенной не могла. Мэри поставила на стол чай, тосты и целое блюдо горячих сосисок в томатном соусе — по случаю выходных. На Джилберте был его старый пиджак. Льюис, как всегда, сидел спиной к окну. Сложенная газета Джилберта лежала рядом с его тарелкой. Он взял ее и развернул.

Элис ела, бросая быстрые взгляды по сторонам — это было постоянное действо, связанное с поиском чего-то интересного и повторявшееся каждый раз, когда они садились за стол. Иногда она бросала короткие замечания по поводу увиденного: «Нужно будет обрезать живую изгородь», «Эти цветы нужно поменять». Сегодня она сказала:

— Какая досада, что на уикенд опять похолодало.

Льюис ел быстро, глядя в свою тарелку, и старался не обращать внимания на повисшую в комнате тишину и не чувствовать, как истекающие мгновения касаются его.

Сейчас он читал «Преступление и наказание», он выбрал эту книгу, потому что она была толстая и напечатана мелким шрифтом; он решил, что читать ее будет достаточно скучно, и это не позволит ему свихнуться окончательно, но теперь он уже проникся клаустрофобией этого романа и пожалел, что вообще начал его читать, а остановиться уже не мог. За столом он читать не мог, и здесь ничто не отвлекало от того факта, что они находятся вместе, и того, насколько это плохо. Частенько Джилберт и Элис к ужину были уже довольно пьяны, поэтому атмосфера была не такая тягостная, как за завтраком и обедом, но иногда оттого, что они напивались, было только хуже — становилось видно, что скрывается за внешней оболочкой.

После завтрака он поднялся к себе и лег на кровать. Он смотрел на трещину в потолке, которую всегда рассматривал, когда был маленьким, и которая тогда была для него рекой с извилистой береговой линией и скалистым обрывом. На самом деле ничего этого не было: это была просто трещина на потолке, и Льюису хотелось, чтобы она разошлась и весь этот дом разрушился до основания.

Он поднял руку и взглянул на часы. Не было еще и десяти. В его комнате было холодно и сумрачно; было слышно, как в лесу кричат грачи и мимо их дома проезжает машина. До ленча оставалось два с половиной часа, после этого еще полдня до вечера, бесконечная ночь, снова завтрак, церковь, потом школа и пустое ожидание чего-то лучшего, которое никогда не наступит.

Он встал. Надел пальто, взял подаренные на день рождения деньги и вышел на улицу, где стоял жуткий холод. Льюис направился на станцию и купил там билет до Лондона.

Он очень замерз и боялся, что на машине приедет отец и заберет его домой, но никто не приехал, зато приехал поезд, и Льюис сел в него.

Состав набирал ход, а Льюис наблюдал, как станция Уотерфорд становилась все меньше и меньше, пока ее вообще нельзя было уже рассмотреть, и он оказался наедине с собой и вдали от них. Подавленное состояние оставило его, он чувствовал себя умным, энергичным и преисполненным добрых намерений.

Когда он сошел с поезда, начал идти мокрый снег; выйдя из вокзала, он направился к реке и двинулся вдоль нее. Вокруг него стояли высокие дома, а тротуары блестели от тающего снега. Уже почти стемнело, было очень холодно, его волосы были мокрыми от снега, и Льюис чувствовал себя причастным к жизни и полным жизненных сил. Проходившие мимо него люди разговаривали между собой, и никто не обращал на него никакого внимания. По дороге катили черные автомобили, и из-под их колес разлетались грязь и снежная слякоть.

По реке плыли баржи; они двигались медленно, груженные углем и чем-то, накрытым брезентом, а на носу стояли матросы с фонарями. С другой стороны тянулась улица с большими домами. Он удивился, когда увидел здание Парламента и Вестминстерский мост, ему показалось поразительным, что все эти достопримечательности, которые он сразу узнал, находились прямо здесь, перед ним, словно выставленные специально, чтобы он мог их рассмотреть.

Он прошел по Уайтхолл и вышел на Трафальгарскую площадь; город, раскинувшийся перед ним, был громадным, обветшалым и загадочным. Здесь было много людей и машин, но также возникало ощущение масштабных разрушений чего-то романтического.

Он пошел к Национальной галерее и остановился перед ней. Света в окнах не было, он представил, как картины висят внутри на стенах в полной темноте, и эта мысль ему понравилась. Он видел большие темные залы с полотнами Караваджо и Констебля, громадные холсты со множеством ангелов на них. Он пошел дальше, вверх по Чаринг Кросс-роуд и оказался на театральной улице. Здесь было более оживленно: одни, в вечерних костюмах, стояли перед входом в театр, другие, в пальто и шапках, пробегали мимо. Некоторые женщины были укутаны в меха, по мостовой цокали их каблучки, когда они выходили из такси, а воздух наполнял гул голосов. Он решил, что спектакли должны вот-вот начаться, потому что ступеньки и тротуары перед театрами были заполнены людьми. Он опустил голову, внезапно подумав, что может встретить здесь кого-то из друзей отца, и тогда придется объясняться. Он свернул на боковую улицу, которая была намного уже и темнее основной.

На маленькой и темной улочке он почувствовал себя совершенно по-другому. Позади него остались огни, такси и люди, которые могли его узнать, а впереди все для него было незнакомо. Здесь тоже были люди и пабы, но выглядели они иначе, и даже производимые ими звуки были другими.

Он смотрел на людей, которые стояли на улице, пили и разговаривали, но уже то, как они говорили, было для него немыслимо — половину их слов он вообще не мог понять. Как будто это была другая страна — или смесь разных стран; он шел мимо странных кафе с грязными окнами, через которые почти ничего не было видно, но было ясно, что там полно народу. Он глазел на женщин, которые прохаживались здесь одни, без мужчин, и только намного позже сообразил, что это проститутки. Он слышал о проститутках, он знал, что проститутки существуют — и даже знал о некоторых вещах, которые они делают для мужчин, но он просто не ожидал встретить их здесь, разгуливающих по тем же улицам, что и он. Для него это был шок, который вскоре сменился восторгом. Это была реальная жизнь, и ему было достаточно всего лишь сесть в поезд, чтобы приехать сюда, где его никто не знает.

Он продолжал бродить по улицам; Лисл-стрит, Олд-комптон-стрит, Фрит-стрит, Грик-стрит — он пытался запомнить, где он побывал, но смог только понять, что это было самое грубое и суровое место, какое ему доводилось видеть в жизни, и здесь ему очень нравилось. В конце одной улицы он остановился, не зная, в какую сторону ему идти дальше, и увидел на противоположном углу черную дверь без каких-либо опознавательных знаков. Некоторые люди останавливались перед ней, и тогда шторка на маленьком окошке сдвигалась, невидимый привратник смотрел, кто пришел, после чего дверь открывалась, впуская посетителя, и быстро закрывалась у него за спиной. Льюис забыл, что собирался куда-то идти, и остановился, чтобы понаблюдать.

Дождь не прекращался, вода стекала за воротник, Льюис очень замерз и продрог. Но возвращаться домой ему не хотелось. Снова к черной двери подошли какие-то люди, постучали в нее, шторка опять отодвинулась, и, когда дверь открылась, Льюис услышал музыку — это был джаз, труба и ударные. Он быстро пошел через дорогу на этот звук. Он старался держаться поближе к входящим людям, чтобы можно было подумать, будто он с ними, но дверь захлопнулась у него перед носом, и он ощутил полную безысходность.

Он слишком долго бродил по темным сырым улицам. Он не знал, где он находится, не знал, что ему делать дальше, его дом притягивал его, будто издеваясь над этой детской попыткой побега. Ему не помешало бы иметь трость с обернутой носовым платком рукояткой и пакетик леденцов в кармане.

Вдруг шторка в окошке черной двери со скрипом отодвинулась. Льюис ожидал увидеть там глаза, но внутри было темно.

— Ну, заходи уже, — неохотно произнес чей-то голос.

Дверь открылась, и Льюис шагнул внутрь. Его окутали шум и теплый, пропитанный дымом воздух; он оглянулся на человека, стоявшего за дверью, но разглядел только белую рубашку и сбившийся набок галстук-бабочку. Он уловил запах виски и на мгновение ощутил себя дома в отцовском кресле. Но он тут же отогнал это чувство и направился вниз по лестнице.

Облупленные стены были покрашены черной краской. В конце лестницы Льюис увидел край барной стойки, чьи-то ноги и подол зеленого платья, блеснувшего, когда его хозяйка усаживалась на высокий табурет перед стойкой. Стоявший здесь шум и суета были ему на руку — никто не обращал на него внимания, и, спустившись со ступенек, он остановился. Играл джаз-банд, у бара толпились люди, но было, очевидно, еще рано, потому что в зале были пустые столики, а в воздухе висела сырая прохлада.

Льюис попытался пробраться к стойке, плотнее кутаясь в свое пальто и ощупывая в кармане подаренные на день рождения деньги. Чтобы осуществить задуманное, ему пришлось развернуться боком и чуть ли не прижаться спиной к женщине в зеленом платье, глядя при этом вниз. Он пытался таким образом сделать заказ, оставаясь незамеченным.

— Нельзя ли поосторожнее? — сказала женщина в зеленом платье, и Льюис понял, что толкнул ее руку; он хотел было извиниться, но в этот момент его заметил бармен.

— Сколько тебе лет?

Бармен был чернокожим, говорил с акцентом, и Льюис пару секунд смотрел на него невидящим взглядом, прежде чем осознал, что нужно ответить.

— Восемнадцать.

— Хочешь, чтобы у меня были из-за тебя неприятности? Когда у тебя день рождения?

— В декабре.

Женщина в зеленом платье рассмеялась, а бармен широко улыбнулся, глядя на нее.

— Все в порядке, мисс Джини?

— Все в порядке, Джек, — ответила она.

— Что будем пить?

— Джин.

— Джин с…

— Просто джин. Пожалуйста.

Джек налил джин в низкий стакан и толкнул его по стойке к Льюису.

— Спасибо.

Льюис протянул ему деньги, надеясь, что этого хватит. Джек оставил сдачу на стойке и отошел, чтобы обслужить кого-то еще. Льюис смотрел вниз, на свою выпивку. Он не привык к стаканам. Одним глотком он выпил половину. Его пальцы до сих пор болели от холода, и он посмотрел по сторонам — на музыкантов и посетителей, ожидая, когда джин начнет действовать.

В джаз-банде было пять человек, они играли мелодии, которые Льюис знал с детства, но играли так, что их почти невозможно было узнать. Это было, как в «Алисе в стране чудес»: предметы были теми же, только другими. Ударник, на которого падал яркий белый свет, обливался потом; Льюис никогда не видел, чтобы кто-нибудь его возраста так потел, как будто бежал кросс по пересеченной местности; он никогда не видел такой белый свет, пронизывающий пыльный воздух и табачный дым, никогда не видел саксофон и чтобы люди танцевали так, как парочка возле сцены.

Он допил свой джин. Рука его дрожала, но не от холода или страха, а от возбуждения из-за всех этих новых впечатлений, и ему приходилось очень напрягаться, чтобы не начать улыбаться и не выдать себя. Сейчас он чувствовал себя смелее и повернулся к стойке бара. С момента, когда Льюис пришел сюда, людей стало намного больше; Джек был занят, выставляя напитки на поднос, который держала в руках официантка. В ожидании Льюис смотрел на бутылки на полках, на зеркало позади них и на отражавшихся в нем людей.

Тут он увидел женщину в зеленом платье. Она стояла рядом с ним. Это выглядело так, будто они были здесь вместе. Она смотрела вниз, в поисках сигарет роясь в своей сумочке, которая была такой же зеленой, как и ее платье. Кожа у женщины была очень бледной, а волосы цвета темной меди были скреплены бриллиантовой заколкой. Ее отражение в зеркале напоминало ему картину или кадр фильма, и, глядя на эту женщину, Льюис был полностью поглощен этим зрелищем. Внезапно она подняла голову, поворачиваясь к стоявшему рядом с ней мальчику, и Льюис понял, что теперь она смотрит на него.

— Так что же у тебя случилось? — спросила она.

Она была совсем близко. Губы у нее были накрашены.

— Совсем еще ребенок. Что ты здесь делаешь?

— Извините меня…

— За что?

— Вы ведь хотите, чтобы я ушел.

— Я так сказала?

Через стойку к нему наклонился Джек.

— Еще порцию?

Льюис кивнул. Джек взял у него стакан, а женщина снова перевела взгляд на Льюиса.

— Меня зовут Джини Ли. А тебя?

— Льюис.

— Льюис — а дальше?

— Льюис Олдридж. — Льюис вдруг представил себе свои имя и фамилию, написанные сверху на листках его школьных сочинений, но она, конечно, не знала, что это детское имя и поэтому не засмеялась.

— Ты рассматривал меня, Льюис Олдридж. Ты всегда так смотришь на женщин?

— Как — так?

— Непристойно.

Он не верил своим ушам: неужели она сказала это? Он постарался скрыть, что потрясен; он раздумывал, действительно ли смотрел на нее таким образом и должен ли теперь извиниться. Она похлопала его по щеке, а он смутился, не зная, как себя вести.

— Не переживай по этому поводу, мой сладкий. Это не грубая непристойность, это непристойность хорошая.

Она подошла к нему вплотную и принялась пристально изучать его лицо, словно скрупулезно подсчитывала годовые кольца на срезе дерева.

— Совсем еще ребенок, — задумчиво произнесла она.

Льюис не дышал. Она была совсем близко. Затем она взяла свой стакан.

— Мне нужно здесь кое с кем встретиться. Не уходи, — сказала она.

Она отвернулась от него и заговорила с невысоким широкоплечим мужчиной в мятом костюме: было похоже, что он прямо в нем и спал. Через мгновение они оба скрылись в заднем помещении.

Джек поставил стакан с новой порцией джина перед Льюисом, и тот быстро его выпил. Его по-прежнему трясло оттого, что она говорила с ним, касалась его лица, назвала его поведение непристойным. Джек продолжал обслуживать посетителей, кому-то жал руку, к другим обращался «сэр», легко переключаясь с одного на другого. Льюис сидел у стойки, ждал Джини и думал о женщинах.

Он думал о Тамсин Кармайкл, о ее знакомой красоте — он знал о ней все. Ей была присуща холодность, а вообще она выглядела как девушка, которую каждый представляет себе в мечтах. Он много думал о Тамсин, потому что, конечно же, так и должно было быть, и было очевидным то, что он хотел ее, он всегда мог захотеть ее, когда был в соответствующем настроении, и не думать о ней все остальное время. Он понимал, что все это абсолютно бессмысленно, поскольку в реальной жизни их ничего не связывало, и в его представлении ее красота была чем-то таким, от чего он всегда мог уйти. Он вспомнил жену одного из учителей в их школе, которая для старших мальчиков была вроде красотки с открыток, пока не забеременела. Больше Льюис ее никогда не видел. Он думал об актрисах и чьих-то матерях, о том, что матери обычно не воспринимаются как женщины, хотя иногда это и не так; это тревожило его, и ему было бы проще, если бы так было всегда.

Тамсин Кармайкл определенно была девушкой, а жена мистера Стивенса — определенно женщиной; но эта женщина в зеленом платье, эта Джини Ли, была не похожа ни на одну из них. Она не была похожа на чью-то мать, она не была слишком молодой или старой, и она была прекрасна. И просила его не уходить. Он взял себе еще один джин и ждал ее, как она и просила, и пропустил поезд домой, и не переживал по этому поводу. Дом казался ему чем-то очень далеким и нереальным, а тут громко играла музыка, и вокруг него непрерывно двигалась плотная толпа.

Наконец появилась Джини. Он не мог оторвать от нее глаз. Впрочем, он даже и не пытался. Она прошла через зал к столику, который пустовал целый вечер. «Это ее столик», — подумал Льюис. Она села, подняла голову, встретилась с ним взглядом и, как будто только этого и ждала, сделала ему знак рукой.

— Вот — возьми это. — Джек протянул ему высокий стакан с содовой, и Льюис понес его ей со странным чувством, будто бы на него все смотрели.

— Ну, садись, — сказала она, и он послушно сел.

Музыканты играли мелодии Коула Портера[11], а Льюис сжимал в руке стакан с остатками джина и старался не смотреть на нее. Он понимал, что должен что-то сказать. Всем девушкам нужно что-то говорить. Только он не знал, что именно.

Взгляд ее был беспокойным, она смотрела на кого-то мимо него, и он попытался придумать, о чем поговорить, но так и не придумал. Впрочем, это не имело значения, потому что она вскоре встала и что-то сказала каким-то людям, а когда снова села, то ее взгляд продолжал бегать по толпе, словно Льюиса здесь и не было. Она время от времени говорила ему несколько слов, не придавая им особого значения, а когда люди останавливались у их столика и перебивали ее, она, похоже, была рада этому и уже не продолжала начатый с ним разговор и не извинялась.

Было уже поздно. Но она хотела, чтобы он подождал ее. Она хотела, чтобы он сидел с ней и мило беседовал, и вела себя так, будто он ей нравится… Он был голоден, он слишком много выпил, он пропустил свой поезд и совершенно не понимал, что он здесь делает.

— Что такое, малыш?

— Ничего. Мне нужно идти.

— И куда?

— Уже поздно.

— Так где же твой дом?

— Это не имеет значения.

— Еще как имеет.

— Нет, не имеет. Я пошел.

— Посиди. Ты злишься.

Он опустил глаза.

— Нет, не злюсь.

Он понимал, что это просто глупо: как он может на нее злиться? Она ему ничем не обязана, он ее совсем не знает и никем ей не приходится.

— Злишься. А ты ревнивый. — Она рассмеялась, затем наклонилась к нему и продолжила нежным голосом: — Не ревнуй. Я должна поговорить с людьми. Это заведение моего брата Тедди, но и мое тоже, в какой-то мере. Мальчик… Это моя работа, понимаешь?

Она уговаривала его. Она беспокоилась, хотела, чтобы ему было лучше. Он пытался не расплыться в улыбке.

— Что?

— Ничего.

— И все-таки?..

Он смотрел на ее обнаженные руки, на ее губы, на блестящее платье. Он оторвал руку от стола, думая о том, хватит ли у него духу прикоснуться к ней и что он при этом почувствует. Джини молча наблюдала за ним. Медленно он опустил свою ладонь на ее руку, но не взял ее, а провел по ней вверх, остро ощущая и кожу, и всю ее под кожей. Она смотрела на него, но сидела совершенно неподвижно. Инстинкт говорил ему, что каким-то образом он одержал над ней верх. Он подумал, что мог бы поцеловать ее, но не сделал этого. Он продолжал смотреть на нее и видел, что его ладони на ее руке достаточно, что сейчас она забыла обо всем на свете, что она думает только о нем. Кто-то подошел к их столику; это были мужчина и женщина, они выглядели как богатая пара, развлекающаяся в бедном районе.

— Здравствуйте, мисс Ли, рады вас видеть.

Теперь все было уже не так, как до этого, и она не сразу посмотрела на них. Она сначала поймала его взгляд, а потом отвела глаза — медленно и неохотно. Когда она говорила с ними, то, казалось, не обращала на него внимания, но это было не так, они по-прежнему были вместе. Потом пара ушла, и Джини снова повернулась к нему.

— Сделай так еще раз, — попросила она.

Он опять положил ладонь ей на руку, большим пальцем на внутреннюю ее сторону, где кожа была белой и нежной, и нахмурился, пытаясь представить себе, что она должна чувствовать.

— Да, именно так, малыш, — сказала она.

Они ничего не делали; они не делали ничего такого, чего не следовало бы делать на глазах у других, но им обоим казалось, что именно так они и поступали. В этом было все. Он видел, что она чувствует то же, что и он, что она каждой клеточкой своего тела ощущает его. Толпа постепенно начала редеть, а они все продолжали сидеть, почти не разговаривая. Она взяла его руку и стала внимательно изучать ладонь, потом они сравнивали свои руки, положив их рядом, он рассматривал кольца на ее пальцах, а она рассказывала ему о других своих украшениях.

— Мне некуда идти, — неожиданно сказал он.

— Вот это кольцо очень хорошее.

— Нет, правда. Мне действительно некуда идти. Я опоздал на свой последний поезд.

— Твоя мама знает, где ты?

Его начало трясти.

— Нет.

— А она разрешает тебе шататься по городу?

— Нет.

— Ты знаешь, сколько мне лет?

Он покачал головой.

— Тогда я тебе и не скажу.

— Ладно.

— Можешь переночевать на диване в офисе, если хочешь.

Джини ушла в два, Льюис проводил ее — они вместе поднялись по лестнице и ненадолго остановились в темном дверном проеме. Это был тот самый проем, который он видел с другой стороны улицы в самом начале вечера, закрытый для окружающего и полный неизвестности.

— Хорошо, правда? — сказала она.

Было очень холодно, и она втиснулась к нему под пальто. Она смотрела на него снизу вверх, и была очень близко, как и до этого.

Он поцеловал ее. Он целовал ее очень долго, хотя на улице ее ждало такси. Джини страстно прижималась к нему, и Льюис чувствовал, как растворяется в ней, как его поглощает желание обладать ею; он готов был разорвать ее на части и при этом должен был заставить себя быть нежным. Он обнимал ее, и в нем не только горело желание, он ощущал благодарность и удачу. Он трепетал, прикасаясь к ней, она казалась ему драгоценной.

— Это так похоже на детство, — сказала она и прижалась лицом к его шее возле воротника; он почувствовал, что она улыбается, и не мог припомнить ничего более сладостного из всего, что произошло с ним в жизни.

Он не мог вспомнить, чтобы к нему вообще кто-то прикасался, не то что прижимался и обнимал, как сейчас, или как-то еще, и от этого внутри возникла боль, такая сладкая боль.

После того как она ушла, ничто больше не казалось ему удивительным или странным. Он снова спустился в бар. Джек показал ему офис и место, где он мог поспать, и это больше уже не было приключением, каким оно выглядело только что, это было просто чередой событий, которые произошли после того, как Джини ушла.

Глава 4

На следующий день Льюис вышел из клуба на улицу, залитую ярким солнечным светом, где было очень холодно. Он направился на вокзал Виктория. Было воскресенье, и он едва не опоздал на единственный в этот день поезд, так что ему пришлось бежать по опустевшей платформе и запрыгивать в вагон уже на ходу. У него было такое чувство, что он единственный пассажир и что он едет на необычном поезде, который летит сквозь морозное утро намного быстрее настоящего.

Дорога от станции была спокойной и солнечной. Здесь было холоднее, чем в Лондоне, иней еще полностью не растаял на обочинах и пятнами белел под деревьями, где солнце не успело растопить его. Везде было очень тихо, ярко светило солнце, а небо над головой было таким высоким и синим, каким он не видел его уже давно. Льюис глубоко вдохнул холодный воздух и улыбнулся, почувствовав, что жизнь переполняет его.

Кит думала, что холод в церкви является холодом смерти. Он не походил на холод на улице или где-нибудь в других местах; воздух здесь был затхлым и пах камнем, как возле могилы. Впереди, прямо перед скамьями, стояли керосиновые обогреватели на колесиках, которые не столько грели, сколько шипели. Она спрятала кисти под мышки. Чем больше людей входило внутрь, тем становилось лучше; запах духов делал воздух уже не таким, как в склепе. Органист начал играть что-то неопределенное, просто чтобы привлечь публику с улицы. Пришли Напперы, заговорили с Дики и Клэр и сели позади них.

— Как на кладбище, — прошептала Джоанна.

— Можешь меня прирезать прямо сейчас, — отозвалась Кит.

Двери закрылись, по проходу между рядами прошел викарий и повернулся к ним лицом. Джоанна сзади начала хихикать, и Кит закрыла лицо рукой, чтобы не фыркнуть.

— Нет Джилберта с Элис, — сказала Клэр, и Кит подняла глаза.

И правда: первое воскресенье пасхальных каникул, а Льюиса нет.

Льюис сошел с дороги перед поворотом, перелез через забор и, срезая путь, направился по краю леса и через сад, чтобы выйти к своему дому с тыльной стороны.

Было позднее утро. Он думал, что Элис и его отец в это время все еще в церкви. Он не знал, что им скажет, и это не очень его заботило. Ему хотелось поесть и поспать — очень простые желания.

Он вышел на лужайку и остановился. Через окно ему было видно, что в гостиной находятся его отец, Элис и полицейский в форме.

Минуту он не двигался с места, но они уже заметили его, когда он шел через сад, так что ему ничего не оставалось, кроме как идти дальше. Он подошел к дому, открыл застекленные французские двери и шагнул в комнату. После холодной улицы казалось, что здесь очень жарко, а через оконное стекло ослепительно светило солнце. Его отец встал.

— Льюис…

— Что, сэр?

У камина стоял полицейский — это был Уилсон.

— Значит, все в порядке?

Льюис кивнул, но Уилсон задал вопрос не ему, он обращался к его отцу.

Элис поднялась и проводила Уилсона в прихожую. Джилберт и Льюис стояли в гостиной и смотрели друг на друга; они слышали, как закрылась входная дверь. И вот они остались одни в своем доме, стоявшем среди других домов, сейчас опустевших, потому что все остальные люди были в церкви.

— Вы не пошли в церковь, — сказал Льюис, когда Элис вернулась в комнату.

Голос Джилберта звучал глухо:

— Ты не пришел домой, и мы волновались. Мы не знали, что с тобой случилось.

— Ничего со мной не случилось.

— Просто… просто помолчи, Льюис, прошу тебя.

Льюис замолчал. Он хотел оставаться бесстрастным, он хотел думать лишь о Джини и не ощущать, где он находится на самом деле, но не смог.

— Тебя не было всю ночь.

— Да, сэр. Простите меня.

— Если ты еще раз уйдешь без спроса, мы должны будем подумать, не отдать ли тебя в специальную школу. Ты знаешь, что это означает?

Джилберт подошел к нему ближе, и теперь, видя отсутствующее выражение его лица, говорил более зло и громко.

— Ты слышишь меня? Есть места, куда отправляют таких мальчиков; там тебя научат, как себя вести, и там ты будешь под контролем. Ты не будешь приезжать на каникулы домой, как это происходит сейчас. Жизнь твоя станет совсем другой, ты понимаешь это? То, как ты вел себя в последнее время, как ты относился ко мне и твоей приемной матери, а теперь еще и этот побег… Это совершенно недопустимо, ты это понимаешь?

Льюис смотрел в лицо отцу так напряженно, что поле его зрения по краям стало размытым.

— Ты живешь в моем доме и будешь соблюдать мои правила, а если ты не в состоянии делать это, тебя просто отправят отсюда, ты понял? Мы тебя отправим отсюда.

Льюис кивнул; ему для этого пришлось сделать над собой усилие. Он подумал, что должен сказать: «Пожалуйста, не нужно этого делать, пожалуйста…» Он взглянул на Элис, но та смотрела вниз, на свои лежавшие на коленях руки.

— А теперь иди наверх и подумай над тем, что я тебе сказал, а когда спустишься — если ты спустишься — к обеду, я хочу увидеть в тебе перемену. Ступай!

Эта маленькая спальня с белыми стенами была его детской комнатой, комнатой, где к нему на кровать присаживалась его мама, где он лежал без сна и размышлял о своей жизни. Его открытый школьный чемодан лежал на полу, половина вещей была выложена и ожидала стирки. На полках стояли его книги, среди них были и детские, которые он давно перерос. Его отправят отсюда. Для таких людей, как он, есть специальное место. Ему показалось, что он не может заставить вещи в своей комнате оставаться на привычных местах. Он стоял посреди рушащейся и расползающейся комнаты.

Внизу Джилберт и Элис сидели друг напротив друга у жаркого огня, но он грел их только с одной стороны, у обоих вторая рука и щека мерзли в холодном воздухе гостиной.

— Ты думаешь, он слушал меня? — сказал Джилберт. — Ты считаешь, это подействует на него?

— Думаю, ты его напугал.

— Я и хотел его напугать. Но, думаю, что он меня даже не услышал. Думаю, что все это не имеет для него никакого значения.

Элис смотрела на пламя в камине, а Джилберт повернулся в сторону замерзшего сада.

Льюис подошел к окну. Прямо перед его лицом было стекло, твердое и тонкое. Внезапно он вспомнил, как Джини обнимала его, каким сладостным было это чувство, и устыдился его.

Он положил руку на холодное оконное стекло. Ему казалось, что он на самом деле находится где-то очень далеко. Он представил себе свой кулак, пробивающий стекло, дырку в стекле и осколки, торчащие из деревянной рамы. Он представил, как протягивает по ним свое запястье, так что они режут его. Он думал, что не почувствует этого. Воображение нарисовало картину, как он пробивает стекло лицом, и ему стало интересно, почувствует ли он, как осколки будут разрезать его кожу.

Он закрыл глаза, чтобы остановить это видение, но ничего не изменилось; вид разбиваемого стекла засел в его сознании, требуя выполнить это. Сердце его бешено колотилось, разгоняя холодную кровь. Льюис отвернулся от окна. Он понял, что царапает свою руку второй рукой, и перестал делать это.

Внезапно все замерло, как бывает в промежутках между тиканьем часов, когда следующего удара так и не последовало.

Голосов внизу он не слышал: должно быть, там сидели молча. Он представил, как они сидят друг напротив друга, уставившись в пространство и не шевелясь.

Он пошел в ванную, закрыл за собой дверь и запер ее. Он стоял перед зеркалом, смотрел на свое отражение, и его захлестнуло непреодолимое желание что-то сделать с собой. Он мог думать только о том, что должен причинить себе боль, и как он может это сделать. Он взял отцовскую бритву. Это была старомодная опасная бритва, которая раскладывается из рукоятки. Он раскрыл ее и посмотрел на лезвие. Он знал, что ничего не почувствует, если воткнет его в себя, — но вид лезвия на секунду остановил его. В нем таилась скрытая мощь, сила запретного, и это было захватывающе. Оно было прекрасно.

Его рука, державшая бритву, опустилась на умывальник, и он стал ждать. Он чувствовал себя крутым и не похожим на других, как будто он мог сделать что угодно, как будто все ему было нипочем. Он вытянул вперед левую руку и второй рукой, в которой была бритва, задрал на ней рукав. Он прижал лезвие к коже, и мгновенно, от одного только прикосновения острой бритвы к телу, сердце забилось учащенно и к голове прихлынула кровь. Желание сделать это заставило его затаить дыхание. Во рту он чувствовал странный привкус, очевидно из-за необходимости причинить себе боль, и когда он провел по руке лезвием, то вскрикнул от облегчения. Он сделал длинный разрез на внутренней стороне предплечья, кровь очень быстро заполнила красную полоску и потекла вниз. Он боялся крови и пытался резать не очень глубоко, только чтобы сделать себе больно, и боль действительно появилась. Он держал руку над умывальником, упираясь лбом в его край, а грусть и боль успокаивали его, потому что их он мог чувствовать.

Он подождал, свесив голову, пока рана перестанет кровоточить, потом промыл ее холодной водой и вернулся в свою комнату, чтобы попытаться там найти что-нибудь, чем можно было это прикрыть.

Сейчас он чувствовал себя жалким, маленьким и глупым. «Что за идиотский, сумасшедший поступок! — думал он. — Если они узнают об этом, они засадят меня в спецшколу, они упекут меня в психушку…»

Он нашел школьную рубашку с чернильным пятном на рукаве, разорвал ее на полоски и перевязал себе руку. Сделать это было непросто, и ему пришлось использовать зубы, чтобы затянуть узел, но с повязкой ему стало лучше, хлопчатобумажная ткань сжимала руку туго и надежно. Он опустил рукав и застегнул его, затем улегся на кровать и попытался разобраться с мыслями.

Он не привык ложиться поздно, к тому же со вчерашнего завтрака он ничего не ел. Его сознание безмолвствовало. Рука под повязкой из разорванной рубашки начала чесаться и болеть. Сконцентрировавшись на этом, он ждал, когда Элис позовет его обедать, но она так и не позвала. Она постучала в его дверь и вошла, прежде чем он успел сесть, но потом он все-таки сел, прислонившись к спинке кровати, и посмотрел на нее.

— Ты в порядке? — спросила она.

Льюис подумал, что не считает себя в порядке ни в каком смысле. Но кивнул. Она выглядела очень нервной и явно хотела ему как-то угодить, но не знала как. Она остановилась на пороге комнаты.

— Льюис… Может быть, это из-за того, что я сделала что-то не так?

Он подумал и решил, что вопрос этот очень глупый.

— Может, я чем-то обидела тебя? Знаешь, я ведь хочу тебе только добра.

Она делала то, что делала всегда. Ожидалось, что он должен пожалеть ее, сказать, что это не ее вина. Ей хотелось, чтобы виноватым остался он, а она была бы оправдана. Большую часть времени он мог просто игнорировать ее, но когда она делала такое лицо, он проявлял слабость: даже зная, что она принуждает его к этому, он все равно не мог ее не пожалеть. Он старался придумать, как лучше всего заставить ее замолчать, — пожалуй, дать ей то, что она просит, не анализируя причины и следствия.

— Я голоден, — сказал он.

Она улыбнулась ему. Она почувствовала такое облегчение, что улыбнулась ему широко.

— Как раз время обеда, — сказала она.

Глава 5

То, что он взял отцовскую бритву и порезал ею свою руку, напугало его. Он пообещал себе больше никогда так не делать. Его беспокоило, что ему было так хорошо, когда он делал это; он понимал, что это крайность и намного хуже всего, что он делал до сих пор; но это сработало, он получил облегчение, и больше всего его пугал именно сам этот порыв. Как можно не сделать то, что, как ты знаешь, поможет тебе? Как удержать себя от совершения дурного поступка, если он всего лишь причиняет боль?

Он решил никогда больше не резать себя, но все равно порезал. Второй раз он сделал это примерно через месяц, когда его рука уже зажила, а затем снова повторил это же еще через несколько дней. Потом он перестал считать. В школе он об этом не думал, но дома его ждала бритва в ванной комнате, аккуратно сложенная, она притягивала его к себе. После того как он резал себя, он должен был все убрать, очень тщательно, чтобы никто не узнал. У него сложился свой ритуал. В раковине не должно было остаться следов крови, бритву следовало положить точно на место. Каждый раз, когда он делал это, облегчение становилось все более мощным, а угрызения совести потом — все более глубокими. Это вошло в привычку, стало нормальным, а острые ощущения, ритуал и раскаяние тоже превратились в норму.

У него до следующих каникул не было возможности выбраться в Лондон, страх перед отцом удерживал его, но Льюис весь длинный весенний семестр хранил воспоминание о прижимавшейся к нему Джини, Он был в школе, он опять был ребенком, но помнил, что он обнимал Джини, целовал ее и тогда себя ребенком не чувствовал. Он связывал с нею все свои желания и надежды, и даже отец не мог изменить это.

Он незаметно выскользнул из дома в последнюю субботу каникул. До клуба он добрался задолго до его открытия и, чтобы скоротать время, зашел в паб. Он взял выпивку и сел со своим стаканом в углу. Паб весь пропах пивом, окна были очень грязные, а красные скамьи покрыты пятнами. Двое стариков рядом с ним разговаривали о собаках.

Выпивка не успокоила его, как это происходило обычно, он был возбужден и напуган предстоящей встречей с Джини и злился на себя за то, что пошел на это. Он выпил еще немного, после чего пошел к клубу и постучал, но ему никто не открыл и это разозлило его так, что, когда он принялся молотить в дверь, уже не чувствовал боли.

— Эй, парень! Ты, кажется, Льюис? Помнишь меня?

Льюис обернулся. Это был бармен Джек. Он стоял позади него, и Льюис его сразу не заметил. Какое-то время он вглядывался в бармена.

— Джек…

— Верно, Джек. Пойдем-ка, парень, со мной.

Джек повел его в кафе, купил ему пирог и чай, а сам принялся курить самокрутку и болтать с официанткой о полиции, лицензиях и облавах в знакомых им обоим местах. На куске пирога был толстый блестящий слой коричневой глазури, чай тоже был коричневым и очень крепким. Льюис положил в него сахар и выпил, хотя чай был таким горячим, что обжигал язык. Когда он закончил, Джек пододвинул к нему через стол свою жестянку с табаком, но Льюис отрицательно покачал головой.

— Ты пришел к Джини?

Льюис кивнул. Джек взял свою шляпу и некоторое время изучал тесьму от пота на внутренней ее стороне.

— Где твой дом, Льюис?

У Льюиса появилось ощущение, что сейчас ему прочтут лекцию. Взгляд у Джека был такой, какой иногда бывает у учителей. Льюис был ему благодарен, но не хотел с ним ничего обсуждать.

— А где дом, который ты считаешь своим? — в свою очередь спросил он.

Джек понимающе кивнул.

— У меня есть квартира — это тут, неподалеку, я делю ее с одним парнем, — сказал он, а потом добавил: — Ямайка.

У Льюиса перед глазами возникла смутная картинка из школьного географического атласа — крошечные острова на бумажном синем море.

— Льюис… Ты кажешься мне мальчиком, который попал в беду.

С этим трудно было спорить, но и сказать тоже было нечего.

— Когда она придет?

Джек улыбнулся.

— Джини любит доставлять себе удовольствие. Пойдем со мной обратно, мне нужно кое-что получить. И ты можешь мне помочь.

Джек стоял на тротуаре и подавал коробки стоявшему в подвале Льюису, который принимал их и складывал. Ему было жарко, и он на время работы снял рубашку, потому что другой рубашки на вечер у него не было. Джек сверху заглянул к нему. Начался дождь, и он вымок, снимая коробки с грузовика. Он засмеялся:

— Этот пот крепостью сорок градусов, парень!

Потом Джек показал ему, где можно помыться; Льюис снова надел рубашку, и они уселись в офисе, чтобы «немного передохнуть», а чуть позже Джек принялся вслух пересчитывать кассу в баре, пока старик-уборщик подметал пол.

Клуб открылся и начал медленно заполняться посетителями, а Льюис сидел в баре и ждал Джини. В ожидании ее он не сводил глаз с лестницы. Джек рассказывал ему о трубаче, который будет сегодня играть, о том, как им удалось договориться с ним, и Льюису было интересно и радостно слышать это, но ему казалось, что он ждет уже слишком долго. Этим вечером здесь было очень оживленно, и суета, полумрак и дым, казалось, давили на него. Джини никогда не придет, весь этот неудачный день только так и мог закончиться — и тут он увидел, как по лестнице спускается она. Сначала он увидел ее туфли, потом — ее ноги. На этот раз она была не в зеленом, она была одета в черное. Он видел ее черные туфли, чулки сеточкой, край шубы, потом и всю шубу, а затем руку в перчатке на перилах. Поверх перчатки был надет большой, украшенный бисером браслет перламутрового цвета, который просто сиял. Она приостановилась, ее глаза пробежали по комнате, и она заметила его и не удивилась. Она прошла мимо стоявших у бара людей и подошла к нему. Льюис хотел встать, но не мог двинуться с места.

— Привет, Джек, — сказала она, продолжая смотреть на Льюиса.

— Мисс Джини! — произнес Джек, не оборачиваясь.

— Бездомные и бродяги.

— Не мог же я оставить его на улице.

Джини улыбнулась Льюису.

— Какой же ты славный, — сказала она и поцеловала его в щеку.

Льюис не мог придумать ничего такого, что не прозвучало бы глупо, и поэтому промолчал.

— Где же ты был?

— Нигде, — ответил он.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Джек присматривал за тобой?

Льюис не знал, что ответить. Она была ему необходима, но он не знал, какая она, и это делало его беспомощным. Она подошла к нему вплотную, а он, забыв о людях вокруг них, прислонил голову к ее шее и стал рассматривать ее запястье, очень осторожно держа ее руку большим и указательным пальцами.

— Эй, — сказала она, и голос ее был нежен.

— Я ждал.

— И дождался, — рассмеялась она. — Пойдем со мной.

Что бы ни рисовало ему воображение — а картины эти были весьма туманными, — все оказалось иначе. Она повела его в офис, в задние помещения, где он когда-то спал. Там не было окон, а с потолка свешивалась яркая лампочка без абажура. По-детски смутно представляя себе это, он и подумать не мог, что она будет так деловита, или что он овладеет ею на диване, или что, когда он все-таки сделает это, ощущения будут именно такими.

Сначала была только необходимость ощущать ее, необходимость касаться ее, добраться до нее, не зная, как это сделать; а потом, когда он был уже внутри нее, чувство стало резким и переполняющим. Он закрыл глаза и вошел в нее, как погружался во мрак в собственной голове, а когда кончил, заплакал, и ему хотелось продолжать плакать, как дитя, и пришлось заставить себя остановиться.

Когда все закончилось, она расхохоталась. Ее смех шокировал его. Он не мог понять, что именно чувствовал, но смеяться ему не приходило в голову. Потом она перестала смеяться и выбралась из-под него. Она снова стала очень деловитой, поправляла свой макияж и одежду, приглаживала волосы, а Льюис чувствовал себя очень одиноким, хотя наблюдать за ней было приятно.

— Не беспокойся, — сказала она, — у меня не может быть детей.

Она стояла к нему спиной; он не мог видеть ее лица, только в зеркале отражение губ, которые она красила.

— Почему?

— Не твое дело.

— Не возражаешь, если я воспользуюсь телефоном? — спросил он.

— Нет, не возражаю, если ты воспользуешься телефоном.

Она подсмеивалась над ним. Он встал и подошел к аппарату. Она, наверно, догадалась, что он не хочет, чтобы его подслушивали, а возможно, просто не хотела ничего знать.

— У тебя на лице губная помада. Увидимся в зале, — сказала она и, отперев дверь, вышла.

Он подошел к зеркалу и стер помаду. Затем оглядел комнату. Нижняя часть стен была покрашена темно-зеленой краской, а верхняя была белой. Обивка на диване в одном месте разорвалась. Он поднял трубку.

— Гилфорд, 645, — сказал он телефонистке.

Через некоторое время его соединили, и он услышал голос Элис.

— Это Льюис.

— Льюис! Где ты?

— Я поеду в Юстон на школьный поезд. Ты могла бы приехать туда с моим чемоданом? — Сердце его бешено колотилось.

— Что? С тобой все в порядке?

— Ты приедешь туда? Мне нужен в школу мой чемодан.

— Да. Конечно. Твой отец…

Он положил трубку. На этот раз Джини увезла его к себе домой.

Утром Льюис чуть не опоздал на поезд, а когда явился в школу, его посадили под арест за то, что был одет не по форме. Это вызвало у него улыбку: получить детское наказание за то, что он спал с женщиной и перестал быть ребенком. Ему нужно было перевести несколько отрывков из «Одиссеи»; он писал об Одиссее, пытавшемся доплыть к себе домой, на Итаку, и вспоминал, как раньше сочинял всякие истории про разных героев. Он сидел в комнате для наказаний над невысохшими еще от чернил строчками и пытался вспомнить, о чем были эти истории, за что там сражались герои, и не мог. Из соседней комнаты к нему пробивался тусклый свет. Через некоторое время дожидавшийся Льюиса учитель встал, собрал исписанные им странички, бросил их в стоявшую в углу корзину для мусора и позволил ему идти в свою комнату.

Когда Льюис был маленьким, его жизнь виделась ему отрезками: до ухода отца на войну и после его возвращения, а позднее — жизнь с мамой и без нее. Период жизни, в котором он пребывал сейчас, имел более универсальный и общепризнанный поворотный момент — то, что было до Джини и после нее. К «до нее» относилось сладостное чувство, когда он целовал ее и когда она оказалась впервые так близко к нему, а к «после нее» — привычная холодность, которую он ощутил, переспав с ней, и все отсюда вытекающее.

Ситуация была странной даже для самого Льюиса. Он видел Джини всего по несколько раз каждые каникулы — когда мог выбраться из дома, оценив возможные последствия для себя, — а она практически не спрашивала его, где он был. Он даже не знал, догадывается ли она, что он — школьник, до того момента, когда однажды она сказала ему: «Тебя не было целую вечность», а Льюис, немного обрадовавшись, что она заметила его отсутствие, признался: «Я был в школе». Джини тогда опять рассмеялась, широко открывая при этом рот, а он, нервничая, ждал, когда она остановится. И тогда она сказала: «Я догадывалась, что дети аристократов не оканчивают школу такими молоденькими».

Поначалу он старался прятать от нее свою порезанную руку, но она все равно заметила шрамы, но ничего не сказала. В основном она была с ним мила, но он никогда не мог предположить, как она поведет себя в следующий раз. Иногда ему приходилось ждать в клубе целый вечер, прежде чем она заметит его, и он привык к такому ожиданию и коротал его за разговорами с Джеком и официантками. Вечера без Джини часто оказывались для него проще и приятнее, чем проведенные вместе с ней, если не считать его тяги к ней. Это давало Льюису возможность чувствовать себя достаточную свободным, чтобы быть другим человеком, встречаясь в Лондоне с Джини, но также заставляло его чувствовать себя ничтожеством, невидимым и не заслуживающим ничего хорошего. Частично он по-прежнему оставался ребенком, по-детски жаждущим, чтобы за ним ухаживали и успокаивали его, а Джини не замечала этого; даже находясь в ее постели и обнимая ее, он чувствовал себя совершенно одиноким.

До и после Джини, до и после клуба, до и после джаза, и Сохо, и первого знакомства с чернокожим, и джина из стакана, и умения водить автомобиль и курить… Джини научила его последним двум вещам, и он любил ее уже за это. Когда он закурил, то не мог поверить, что делает это, и он понятия не имел, что от этого можно так себя чувствовать. Взрослые курили и не подавали виду, что «крышу» у них начинает срывать или что они не могут четко мыслить. Он полагал, что к этому нужно привыкнуть. Он не мог понять, как можно курить трубку; так делал его отец, и это было ужасно. Он не мог даже представить, что сам попробует такое. С сигарет тоже не стоило начинать, хотя по своему действию они были почти так же хороши, как и выпивка, — но трубка, трубка — это было просто некрасиво, сложно, да и вообще годилось только для стариков. Он никогда этого не делал.

Дома он был осторожен и тщательно скрывал свои пороки. Он никогда не оголял рук, он смотрел Элис прямо в глаза. А когда она пыталась быть доброй по отношению к нему, он отворачивался от нее, хотя все время в своем детском сердце робко надеялся, что она поймет его, обнимет и поможет. Те плохие поступки, которые он совершал, вначале приносили ему пользу, но теперь они стали сильнее его. Он понимал, что нуждается в помощи Элис или кого-нибудь другого. Он боялся самого себя.

Глава 6

У Элис на кровати было разложено ее новое платье, а рядом стояли приготовленные к нему туфли. Она слышала, как в соседней комнате переодевается Джилберт — знакомый звук открывающегося гардероба, его шаги.

— Джилберт!

— Что, Элис?

Она надела чулки, села перед туалетным столиком и, посмотрев в глаза своему отражению в зеркале, попыталась заглянуть в себя поглубже.

— Что это такое? — сказал он, появившись в дверях. — Ты не одеваешься? Они будут здесь меньше чем через час.

— Джилберт!

— Что?

— У меня задержка.

Последовала пауза.

— На сколько?

— На неделю.

— Эта задержка… Ладно. Посмотрим.

— Джилберт…

— Не давай волю своим надеждам.

— Я и не даю. Целую неделю, по крайней мере. — Он сел на кровать. Она не должна была ему этого говорить. — А ты был бы этому рад?

— Ты же знаешь, что был бы. Для тебя ожидание тянулось так долго. Я понимаю.

— Тогда мы могли бы стать настоящей семьей.

— Я знаю.

Она поднялась, подошла и стала перед ним на колени.

— Я не должна волноваться.

Он погладил ее по щеке.

— Ты очень красивая, — сказал он. — Давай просто подождем, все прояснится. Попытайся не думать об этом.

— Нет. Я не могу.

— Это никогда не помогает.

— Я знаю!

— А теперь приведи себя в порядок. Они уже скоро будут здесь.

— Я сейчас.

Дики Кармайкл стоял в холле, постукивал пальцем по своим часам и ждал. Это был его большой дом, и он знал, где в нем находится каждый слуга, где его жена и его младшая дочка, знал состояние каждой комнаты: убрано ли в ней, насколько там тепло, пустует ли она или используется для каких-то целей. Он чувствовал, что у него здесь все под контролем и был этим удовлетворен. За исключением того, что ему очень не хватало Тамсин. Без нее этот дом казался другим: почти его, но все же не полностью. Когда она уехала в Лондон, для него стало практически невыносимо не знать, где она. Он представлял ее себе на приемах, воображал, как она флиртует с кем-то, он знал все ее платья и думал о том, в каком из них она сейчас, достаточно ли ей тепло, насколько поздно она ложится спать и с кем проводит время. Иногда воображение рисовало ему безликих юнцов, уводящих ее на веранды или в какие-то подозрительные спальни, и то, что они могли с ней делать, — что он и сам делал с девочками в этом возрасте. Представляя себе их руки на ее теле, он пытался, чтобы совладать с собой, обо всем этом не думать.

— Клэр! Кетрин! Спускайтесь немедленно!

Кит сидела на своем любимом подоконнике и читала. Она не хотела спускаться ни на минуту раньше того момента, когда должна будет это сделать. Она провела это утро в лесу, пробуя разжечь костер из сырых веток; она обожглась, от дыма у нее слезились глаза, и Клэр накричала на нее и заставила переодеться. Покусывая кончик своей косы, она перевернула страницу.

— Кетрин! СЕЙЧАС ЖЕ!

Этот тон значил следующее: если ты не спустишься прямо сейчас, я тебе это потом припомню, и если ты меня рассердишь, я тебя выпорю ремнем. Кит не собиралась доводить дело до побоев. Она прочла еще один абзац, просто ему назло, а потом медленно встала.

Спускаясь по лестнице, она видела, как ее отец и мать надевают перчатки, не разговаривая друг с другом.

Льюис лежал на своей кровати. Он был недостаточно пьян для обеда с Кармайклами. Для обеда с Кармайклами вообще нельзя быть достаточно пьяным. Он слышал, как смеется Элис. Он называл этот ее смех «люби меня, люби меня». Он перевернулся на спину, закрыл глаза, но, услышав шум подъехавшего автомобиля, подумал, что все-таки нужно встать.

— Льюис! Они приехали!

Под кроватью у него стояла бутылка джина, и он встал, чтобы определить, следует ли ему выпить сейчас еще немного или сделать это позже, когда Дики, Клэр, Элис и Джилберт уберутся восвояси. «Потом», — решил он.

В ванной он умылся и убедился, что рукав рубашки опущен и застегнут. Все было нормально, но тут он увидел на рубашке засохшую кровь. Он вернулся в свою комнату, надел чистую рубашку и спустился по лестнице.

Клэр и Элис стояли у дверей в сад и смотрели на по-зимнему голые клумбы. Кит сидела в кресле у камина и обкусывала ноготь на большом пальце. Дики и Джилберт стояли у огня со стаканами в руках.

Льюис присел к карточному столику у окна и сделался невидимым.

— И манжетка выглядит очень красиво, — сказала Клэр, глядя на голую землю.

— Да, но ее вечно объедают слизняки.

— Хосты.

— Да, конечно, я ошиблась, они объедают хосты, а не манжетку. Манжетка… очень красива под дождем.

— А как насчет того, чтобы вон там высадить немного колокольчиков? Это могло бы оживить картину.

— Да…

— Они скорее подходят для коттеджей, но здесь ведь тоже не такая уж большая клумба, верно?

— Колокольчики очень красивы, — согласилась Элис.

Льюис с отсутствующим видом смотрел прямо перед собой.

«Ну, давай, Элис, — думал он, — скажи ей, что ты не знаешь, как они выглядят. Нужно постоять за себя!»

— Я думала, что роза смотрелась бы тут лучше.

— А ты не считаешь, что у тебя уже достаточно роз?

Кит смотрела на Льюиса, он заметил это, и она отвела взгляд. Ей следовало бы прекратить жевать кончик косы и обкусывать ногти, это уже граничило с самоканнибализмом. Льюис следил за своим отцом и Дики, стоявшими у камина, и восхищался способностью Джилберта так живо смеяться над рассказами Дики. Джилберт слегка покачивался с каблука на носок, что делало его похожим на пса, ожидающего, когда ему бросят мяч.

Угрозы Джилберта по поводу спецшколы не осуществились. Почему-то наихудшие последствия поступков Льюиса так никогда и не наступали. Если Льюис был осторожен, он мог держать все под контролем и при этом практически избегать наказаний в школе. Ему просто нужно было правильно балансировать. Ему просто нужно было не терять контроль.

— Конечно, летом это выглядело прекрасно, — сказала Элис, и Льюис с ней мысленно согласился: летом все выглядело прекрасно.

Лето было долгим, ленивым, и в нем ощущался исступленный восторг, даже в одиночестве, Летом были поездки в Лондон, несколько раз, и простая радость оттого, что ты жив и что есть надежда. Зимой было труднее чувствовать себя так.

Кит украдкой бросила на него еще один взгляд: интересно, какие мысли сейчас вертятся у него в голове? Как он может сидеть вот так, совершенно неподвижно? Он сидел, уставившись в стену, а все остальные делали вид, что его здесь нет или что это совершенно нормально, когда человек сидит вот так и выглядит таким обособленным и таким — как бы поточнее сказать? — таким чужим.

— Думаю, наступило время обеда, — сказала Элис, и все пошли в гостиную.

Заливное, которое подали первым, было каким-то особенным. Все ели не спеша и разговаривали о гольф-клубе и о возможных изменениях в правилах о членстве. Рука у Льюиса болела и чесалась; он потер ее о ногу и, почувствовав, что задел порезы, решил, что ранки, возможно, открылись. Он извинился и поднялся к себе. В своей комнате он закатал рукав и увидел, что порезы кровоточат — и, если с этим ничего не сделать, кровь проступит сквозь рубашку. Его тошнило, он чувствовал себя уставшим и не хотел возвращаться вниз. Он сделал глоток джина из бутылки, извлеченной из-под своей кровати, и пошел в ванную, чтобы перевязать руку. Он был немного пьян, а одной рукой делать это было всегда нелегко. Один из порезов был слишком глубоким, вот почему он открылся и теперь болел.

— Льюис, что происходит?

В дверях стояла Элис, а он даже не слышал, как она подошла. Она все видела. Его рука была в ужасном состоянии, он недавно сделал новые порезы поверх еще не заживших. Она испуганно смотрела на него и казалась очень бледной.

— Что это? Что ты сделал?

Вся его холодность, вся защитная отрешенность начала таять под ее взглядом. Она выглядела такой расстроенной, такой взволнованной, что он не мог припомнить, когда с ней такое случалось в последнее время. Он догадывался, что от вида его руки действительно можно было расстроиться: зрелище было жутковатое.

— Льюис! Ради Бога, что ты сделал?

Он ощутил стыд, тошноту и, в какой-то мере, облегчение, причем оно нарастало.

— Я поранил себя. Прости.

В панике она оглянулась через плечо, думая о тех, кто остался в гостиной.

— У тебя течет кровь. Подожди, подожди. Подожди меня здесь. — Она почти вытолкала его из ванной, вошла внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя головокружение.

Она попыталась понять, что только что видела. Она пошла в ванную, так как боялась, что у нее начнутся месячные, и не хотела оказаться в такой момент в гостиной, Теперь она об этом вспомнила и, подняв юбку, потрогала себя пальцем. Она вытерла его о туалетную бумагу, Бумага стала розовой, совсем небольшое пятнышко розоватого цвета, и внизу живота появилась ноющая боль. Элис казалось, что окружающий мир теряет все свои краски. Она открыла тумбочку и вынула оттуда прокладки и пояс. Ребенка не будет. Не в этот раз. Она опустила крышку унитаза и села на нее. Она сидела очень прямо, широко открыв глаза, чтобы их не заливали слезы. Тут она вспомнила о Льюисе и о том, что перед этим увидела, и ее сознание напряглось, борясь с потрясением.

Она встала и открыла дверь, но на площадке его уже не было. Снизу раздавался смех Дики. Она видела, что дверь комнаты Льюиса закрыта. Он не мог просто так не присутствовать за столом во время обеда, и никто из них не мог — что подумают об этом Дики и Клэр? Ей хотелось плакать. Она подошла к двери комнаты Льюиса и открыла ее. Он снова пытался перевязать свою руку.

— Постой. Давай я. Мы должны будем спуститься.

Она подошла к нему и взяла у него бинт. Она чувствовала: он следит за тем, что она делает, и, уловив исходящий от него запах алкоголя, поняла, что он здесь пил. Ей тоже хотелось выпить, очень хотелось.

— Это ты сам сделал? — спросила она.

Он смотрел в пол, не отвечая, и она почувствовала, что он очень слаб. Но у нее нет на него времени. Но у нее ни на что это нет времени.

— Зачем нужно было это делать? — сказала она. Она продолжала неумело накладывать повязку — Господи, Льюис, это же…

Это было так ужасно, эта кровь, эти раны — о чем он думал? Просто жутко. Затем она вспомнила, что ребенка не будет, ребенка опять не будет, а она так рассчитывала на это и так долго этого ждала.

— Делать такие вещи — отвратительно. Просто отвратительно.

— Я знаю.

— Все там, внизу.

— Да. Мне очень жаль.

— Вот. Готово. Мы поговорим об этом позднее.

Он посмотрел на нее, посмотрел так, как делал это, когда ему было лет десять.

— Не говори папе. Пожалуйста.

— Льюис…

— Пожалуйста…

— Не скажу. Я обещаю. Пора спускаться в гостиную.

И они пошли.

— Давай, заходи первым.

Она подтолкнула его в спину и на мгновение задержалась на нижней ступеньке. Она снова сделала радостное лицо и подумала, что не будет смотреть на Джилберта — он догадается, и тогда она не сможет притворяться.

Кит, увидев, что Льюис вернулся, приложила все силы, чтобы не пялиться на него. Двое мужчин продолжали говорить о гольфе, но теперь уже о состоянии гринов[12], а потом вошла Элис и села за стол. Мэри убрала посуду после первого блюда, и после паузы, во время которой открывали разное вино, была подана говядина. Клэр и Элис принялись обсуждать мясника и то, сколько проблем он им создает.

Льюис обнаружил, что вполне спокоен, словно этой сцены с Элис не было вовсе.

— Ну, Льюис, — начал Дики, в то время как Джилберт резал мясо, — как там в Харроу?

Льюис смотрел на склонившееся к нему лицо Дики и мысленно старался перенестись к себе в комнату.

— Неплохо, сэр.

Элис восхитилась его самообладанием, подумав о повязке у него под рубашкой; она вспомнила, как завязывала узел на бинте, вспомнила вид засохшей крови. К горлу у нее подкатил ком. «Это не ребенок, — подумала она, — уже не ребенок».

— С тобой там нормально обходятся?

— Да.

— Ты по-прежнему завзятый игрок в крикет?

Льюис не удосужился ответить ему.

— Думаю, в это время года вы отдаете предпочтение регби.

Джилберт в ожидании поднял на него глаза.

— Ты язык не проглотил? — сказал Дики.

— Нет, сэр.

— По-прежнему попадаешь в неприятные истории?

— Что вы имеете в виду?

— Когда бы твой отец не заговорил о тебе, выясняется, что у тебя снова какие-то неприятности.

С Льюиса было довольно. Он уже не выглядел отрешенным, он ненавидел этого человека, и в нем начала подниматься волна ярости. Он посмотрел на него и, вместо того чтобы снова скрыть свои мысли, выразил в этом взгляде все, что думал о нем.

— Неприятности?

— Да, неприятности, мой мальчик. Вечно тебя за что-то порют, разве не так? Не можешь без этого обходиться?

— Но дела у тебя, Льюис, идут не так уж плохо, верно? — Джилберт попытался помочь сыну выпутаться из этой ситуации. Но Льюис не хотел ничьей помощи.

— Тебе ведь только что исполнилось шестнадцать, да?

— Вскоре после Рождества, — бодро ответил за него отец.

— Значит, учиться тебе еще почти три года?

— Ну, и что из этого?

— Льюис… — снова вмешался Джилберт; голос его звучал предостерегающе.

— Сдается мне, они вполне могут тебя оттуда выгнать, судя по тому, как ты себя ведешь. Что ты тогда будешь делать?

Его тошнило от всех этих разговоров.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Твой отец говорил мне, что ты подрался, что ты ударил другого мальчика. Это у тебя такая привычка?

Это была неправда, драка была честной, Холланд сам ее начал и сам был виноват, так что не ответить ему было просто невозможно. Об этом Джилберту написал их классный руководитель, потому что побил Льюис Холланда сильно. Но в остальном все было хорошо, и оценки у него в основном были хорошие. Он просто избегал других — с этим он ничего не мог поделать, потому что не понимал, как ему со всеми ними разговаривать.

Льюис знал, что сейчас все присутствующие смотрят только на него. Он видел, что Кит от волнения и любопытства уже почти легла на стол. Джилберт продолжал разделывать мясо и раскладывать куски по тарелкам. Льюису хотелось впиться ногтями в руку и расцарапать ее до кости, хотелось схватить нож, воткнуть его в шею Дики и посмотреть, как из него будет вытекать кровь.

— Я сказал, что у тебя уже привычка такая, подраться.

— Я слышал.

— Но ведь нужно отвечать, когда к тебе обращаются. Понятно? Ты же знаешь, что твой отец беспокоится о тебе, верно?

Джилберт наконец тоже заговорил, но голос его был тихим.

— Дики, все в порядке. Мы все держим под контролем.

— Ты это серьезно? — Дики громко расхохотался. — Да ради Бога, Джилберт, ты только посмотри на него!

Льюис молча встал и вышел из комнаты. Никто не шевельнулся.

— Итак, Элис, ты уже решила, какие цветы у тебя будут возле парадного входа? — спросила Клэр.

— Нет, — не унимался Дики, — простите меня, но так ведут себя невоспитанные дети. Ты не должен позволять ему вести себя так по-хамски.

Кит почувствовала, что быстро начинает краснеть.

— Замолчи! — крикнула она, понимая, что ее злость всем покажется странной. — Замолчи, ты просто ужасный! Почему ты не можешь оставить его в покое?!

Взрослые снисходительно посмотрели на нее. Клэр положила вилку и нож на тарелку.

— Кит, выйди из-за стола, пожалуйста, — сказала она, и Кит встала. Клэр снова взяла в руку вилку. — Это такой возраст… Она сейчас ужасно своенравная.

Кит вышла из гостиной и, хлопнув изо всех своих сил дверью, села на ступеньку, обуреваемая разными чувствами. Ее негодование и страх были невыносимы и делали ее беспомощной. Она не могла найти подходящих слов, чтобы высказать то, что думает. То, что она сделала, восприняли как выходку маленькой девочки, это совершенно не соответствовало тому, что она чувствовала. Она знала, что потом Дики побьет ее за это, и она тряслась от страха перед ним. На лестнице послышались шаги, и мимо нее прошел Льюис. Он был в пальто. Она подвинулась на ступеньке, чтобы дать ему пройти.

— Выше нос, — сказал он, и голос его прозвучал совершенно обычно, — это всего лишь званый обед. — С этими словами он вышел из дома.

Льюис так и не вернулся домой, Мэри все убрала и ушла, Джилберт и Элис, оставшись одни, сидели в гостиной. Чтобы нарушить тягостную тишину, Элис включила радиоприемник. Она не могла сказать ему, что не беременна. Просто не могла. Ей казалось, что она никогда не будет в состоянии произнести это.

— Элис, иди сюда, посиди со мной, — попросил он.

Она встала и села на пол у его кресла. Он очень нежно погладил ее светло-каштановые волосы.

— Выходит, не в этот раз? — спросил он.

Когда она подняла на него глаза, на лице ее читалось облегчение, потому что он сам понял это.

— Нет, не в этот раз.

То, что он помогал ей легче относиться к невозможности забеременеть, пугало его.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — сказал он.

Она опустила глаза и прислонилась головой к ручке кресла, а не к его колену, словно не хотела претендовать на многое. Он снова погладил ее волосы.

Она закрыла глаза и тут же вспомнила о Льюисе и о том, что он изранил себя; она чувствовала, как груз этих воспоминаний гнетет ее.

Порезы на его руке очень ярко запечатлелись в ее памяти. Она не знала, где он сейчас. «Я его приемная мать, и я позволила ему вот так уйти, зная, что он до этого делал с собой, я даже не встала из-за стола, а теперь я и предположить не могу, где он может быть. Совсем никаких догадок». Она почувствовала, как накатывает холод непростительной вины, но тут же отбросила эти мысли. Она ничего не могла сделать. Она беспомощна, и от осознания этого ей стало легче. Она вспомнила его лицо — «пожалуйста, только не говори отцу» — и пришла в негодование из-за того, что он затягивает ее в темноту, которой себя окружил. Она не была готова стать союзником Льюиса в этом или в чем-либо еще. Она все расскажет мужу. Она уже решилась рассказать, но поняла, что не может говорить о тех ужасающих вещах, которые, как она видела, он делал с собой.

Потом они в темноте поднялись по лестнице, и она забыла о Льюисе и только испытывала чувство благодарности за то, что у нее есть муж и свой дом, и пыталась поверить в обещание, которое дала себе сама, что у нее еще будет ребенок и что она станет счастливее, чем сейчас, что все ее усилия были не напрасны. В картинах будущего, рисовавшихся в ее воображении, Льюиса не было: был дом, маленький ребенок в этом доме, а его не было. Он был стерт.

Кит не могла решить, идти ли ей в свою комнату и ждать, пока придет отец, или остаться внизу и разом со всем покончить. Она последовала за родителями в кабинет, где горел камин и где Клэр устроилась ткать свой гобелен. Кит подумала, что можно было бы спровоцировать его, чтобы ускорить дело, например поковырять штукатурку, но она всегда была очень аккуратна, так что скорее поэтому смалодушничала.

Отец прекратил ее терзания. Он начал первым.

— Ты вела себя сегодня отвратительно, Кетрин.

Ее сердце начало стучать медленно и гулко. «Извиняться я не буду, — решила она, — не буду».

— Мне жаль, что ты так считаешь.

Сидевшая у огня мать немного приподняла голову, чувствуя приближение развязки. «Интересно, — подумала Кит, — она уйдет сразу или подождет, когда все начнется?» Клэр была избавлена от побоев с тех пор, как Кит стала достаточно взрослой, чтобы стать объектом физической расправы. Кит не думала, что матери так уж нравилось смотреть на это, но ей и не хотелось вступиться за нее.

— Дело не в том, как я считаю; ты знала, что делаешь. И знала, что за этим последует.

Клэр встала, положила свой гобелен на ручку кресла и вышла из комнаты, не глядя на дочь. Дики расстегнул брючный ремень.

— Стань на колени.

— Нет. — «Будь я проклята, если я еще и на колени стану», — решила она.

— Я сказал — на колени! Ты будешь наказана.

Кит не могла сглотнуть стоявший в горле ком и молилась, чтобы из глаз сами собой не полились слезы, показывая ему, что она чувствует на самом деле. Он вытащил из брюк ремень, издавший при этом тихий шелестящий звук, взялся за пряжку и обернул ремень вокруг кисти. Страх ее был животным; она еще могла следить за своим сознанием, но ее тело было охвачено ужасом, оно тряслось, а внутри у нее все сжалось. Пару секунд они смотрели друг на друга, и она вдруг осознала, что может сейчас рассмеяться. Он сделал резкое движение в ее сторону, и ей стало не смешно: он схватил ее за предплечье с такой силой, что рука едва не хрустнула. Кит застонала, но тут же ремень хлестнул ее по задней поверхности ног, и его конец обвил их. Удар был не очень сильным, просто он был первым, но теперь отец уже держал ее; одной рукой он легко повалил ее на пол и прижал ногой. Она знала, что сопротивляться бесполезно, и попыталась расслабиться, но страх не позволил ей этого сделать.

— Ты у меня будешь знать, как себя вести! — рявкнул он, заводя себя и давая выход ярости.

Теперь он стал лупить ее сложенным вдвое ремнем по задней поверхности бедер и делал это, пока не устала рука, а потом он рывком поставил ее на ноги и дважды наотмашь ударил по лицу ладонью, и потом повторил это еще дважды, потому что это ему понравилось.

— Иди к себе в комнату.

Она пошла, хотя и не была уверена, что сможет добраться до двери, потому что от страха ее колени подгибались. Дики стоял и трясущимися руками заправлял ремень в брюки. «Это нужно было сделать, — думал он, — это нужно было сделать». Ему было стыдно, что он при этом так возбудился, но он был доволен тем, что не покалечил ее. Он не потерял контроль над собой.

Клэр стояла в гостиной и ждала. Она знала, что Кит по-настоящему ни разу еще не пострадала при этом; иногда он использовал палку, но ни разу не сломал Кит руку, как однажды сделал с ней. Детей нужно пороть. Бить свою жену было абсурдом, и всегда казалось им обоим чем-то постыдным, но вот наказание дочери, даже такое жестокое, можно было считать элементом воспитания. Возможно, Кит это пойдет на пользу. Она просто еще не может этого понять.

Кит лежала на своей кровати лицом вниз, чтобы избитые ноги не касались покрывала. Она закрыла глаза и отключила сознание.

Сначала она лишь испытывала страдания и не могла ни о чем думать, но она пыталась заставить работать свое воображение, и наконец ей это удалось.

Перед внутренним взором возникли ясные видения в бледных тонах. Она представила себе, что отправилась на Северный полюс, что находится на пути из одного лагеря в другой и должна гнать своих собак, чтобы добраться до укрытия до наступления темноты. Она представляла себя закутанной в меха и слышала скрип саней, летящих по твердому снежному насту. Потом над собой она увидела громадной черное небо, усеянное звездами.

Глава 7

Апрель 1955 года.

Это воскресенье началось как любое другое. Еще одно такое же безрадостное, наполненное ненавистью, бессмысленное воскресенье в потоке других выходных, не стершихся из его памяти. Все вышли из своих домов, все продолжали играть свои роли в пьесе, которую он не понимал и в которой не хотел принимать участия. И ничего не указывало на то, что этот день может закончиться как-то иначе.

Уже довольно долго стояла мягкая и теплая погода, церковь была наполнена весенними цветами, а женские платья и шляпки, как и цветы, радовали новыми красками.

Уже спели гимн и прочитали молитву, и теперь, когда говорил викарий, в зале установилась тишина, нарушаемая только шелестом юбок и шарканьем туфель по каменному полу.

Льюис смотрел на окружавших его людей, среди которых он вырос, и думал об их детстве, об их матерях, сестрах, днях рождения и воскресных обедах — все это было очень мило, с играми, хорошими манерами и правилами, которые можно понять. Ему хотелось заставить всех почувствовать то, что чувствовал он. Никто из этих детей не знает ровным счетом ничего, они считают важными всякие мелочи и плачут из-за оценки за контрольную или проигрыша в крикет. Для него все было иначе. Он даже не мог вспомнить, когда ему в голову приходила мысль, что можно жить так, как, по-видимому, живут другие. Он смотрел на людей в церкви и представлял себе черные зияющие дыры на месте их сердец, большие дыры с рваными краями, сделанные в груди. После этого будет общий обед у кого-то дома, кажется, у Джонсонов, он обещал отцу пойти туда и действительно будет там, а потом настанет похмелье — «похмельем» он называл головную боль после посещения церкви, которую испытывал уже столько раз, — и его охватит злоба, с этим ему становилось все труднее и труднее бороться. Ему хотелось просто успокоиться, но в последнее время, казалось, ему ничего другого не оставалось, кроме как причинять боль себе самому или кому-то другому, и между этими крайностями покоя уже не было. Но он дал обещание своему отцу; и, хотя Джилберт не думал, что это имеет для Льюиса какое-то значение, это все-таки срабатывало. Единственной причиной, по которой он находился здесь и с таким трудом старался оставаться невидимым и держать себя в руках, был его отец и желание не подвести его; желание не подвести, которое тем не менее ему всякий раз не удавалось исполнить.

Викарий закончил читать проповедь. Все присутствующие поднялись, намереваясь покинуть церковь, и Льюис встал тоже. Как обычно, все медленно и беспорядочно двинулись к дверям, где всем хотелось потолкаться, но никто этого никогда не делал.

У выхода стоял викарий, и люди начинали говорить между собой, только пройдя мимо него, уже на улице. Льюиса все еще не оставляло гнетущее ощущение, он смотрел вниз, на чьи-то ноги, когда вдруг услышал свое имя. Его произнес Дики Кармайкл, и теперь снова повторил его, уже громче.

— Эй, Льюис! Ты ведь будешь себя нормально вести на обеде у Джонсонов?

Кое-кто остановился и тоже смотрел на него, потому что Дики говорил через головы этих людей. Льюис чувствовал эти взгляды. Дики сунул руки в карманы и ждал ответа, но Льюис, сжавшийся под колючими взглядами, ничего не сказал. Он только услышал голос своего отца:

— Дики…

— Нет, Джилберт, постой! Дэвид! — Дэвид Джонсон обернулся. — Это ведь в твоем доме званый обед — ты будешь рад видеть у себя сына Джилберта, не так ли?

Дэвид что-то сказал, но Льюис не расслышал, а потом заговорил кто-то еще, и Дики прокашлялся, достаточно громко, чтобы все вокруг притихли, и тогда он сказал:

— Просто следи за собой, Льюис, мы все тоже будем за тобой присматривать, малыш. Я тут поговорил с викарием, и он со мной согласился. Лучше открыто сказать, что все мы о тебе думаем.

Говорил он с викарием на самом деле или нет, было неизвестно: самого викария не было видно — он вернулся в церковь и не мог ничего слышать.

Дики еще какое-то время смотрел на Льюиса, а потом перевел взгляд на Клэр.

— Все в порядке? Тогда пойдем, — сказал он и, держа ее за руку и толкая перед собой, двинулся через толпу, словно ракета.

За ними последовали Тамсин и Кит, после чего и другие тоже пошли дальше. Повисло неловкое молчание, кое-где послышались смешки. Джилберт, Элис и Льюис остались стоять на месте.

У Элис на выдохе вырвался какой-то звук, похожий на хихиканье.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Нет, пойдешь.

— Нет, Джилберт. Только не с ним. Они не хотят его. Ты же слышал.

Льюису казалось, что они вообще забыли о его присутствии. Голос Джилберта прозвучал очень твердо:

— Ты тоже слышала, что сказал Дэвид. Нас приглашают всех. Дики не следовало этого делать — я не знаю, я поговорю с ним, — но худшее, что мы можем сделать сейчас, — это никуда не пойти. Как я после этого буду смотреть ему в глаза? И что мы скажем Дэвиду и Хилари?

— Джилберт…

— Нет! Если я могу справиться с этим, Элис, ты сможешь тоже.

Он подставил ей свою руку, и она оперлась на нее. Они пошли в сторону дороги, а через какое-то время за ними последовал Льюис.

Дома Элис снова накрасилась, а Джилберт и Льюис ждали ее в холле. Потом они сели в машину и поехали к Джонсонам.

Погода поменялась, и теперь холодный ветер гнал по небу громадные облака, заслонявшие солнце и отбрасывавшие на землю большие тени. С утра было так тепло, что напитки были выставлены на террасе, но теперь похолодало, поэтому все вошли в дом и толпились в гостиной, где был разожжен камин.

Элис и Джилберт стояли плечом к плечу, Элис вся дрожала, а взгляд у Джилберта был мягким и любезным, но было понятно, что ему хотелось куда-нибудь уйти. Через некоторое время Льюису стало невыносимо смотреть, как его отца и приемную мать вежливо игнорируют из-за него, и он вышел в холл.

Дом, где жили близнецы, был построен в эдвардианском стиле, с квадратными комнатами и гладкими стенами. Холл был оливково-зеленым, с уродливой лестницей, уходившей на второй этаж, имевший непрезентабельный вид. У себя за спиной он услышал возгласы удивления и восторга и, выглянув в окно, увидел, что пошел снег. В гостиной все весело сгрудились у окон, чтобы посмотреть на снегопад в апреле, а Льюис вышел через парадную дверь наружу.

На улице потемнело, как в бурю, и он посмотрел на небо.

Кит стояла, прижавшись к стене дома, и видела, что Льюис вышел. Он немного отошел от двери, сунул руки в карманы и посмотрел вверх. Она тоже смотрела туда. Она хотела, чтобы на нее падал снег. Тут он обернулся и увидел ее.

Ветер прекратился, и все затихло. Рядом с ними никого не было.

Она сделала к нему несколько шагов и улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ, и они оба снова посмотрели в небо. Хлопья снега были огромными, и сначала их было очень мало, но потом снег пошел гуще. Снег медленно опускался на их лица отдельными большими снежинками. Небо во время снегопада казалось более глубоким, за падающими крупными снежинками можно было разглядеть более далекие, совсем маленькие, которые еще дальше сливались в одну общую массу. Льюис посмотрел на Кит. На ней было платье с короткими рукавами, и ее девчоночьи руки казались очень тоненькими, но были довольно загорелыми, даже после зимы.

— Ты, наверное, замерзла.

— Со мной все в порядке.

Было абсолютно тихо. Но вскоре снова поднялся ветер, который унес снег, небо прояснилось, а потом, очень быстро, все закончилось. Вокруг опять стало светло, и мир наполнился движением. Они вошли в дом. Льюис закрыл за ними дверь, а Кит робко взглянула на него и, не говоря ни слова, пошла туда, где собрались гости.

Он чувствовал себя лучше. Он стал спокойнее, словно внутри него что-то отключилось. Льюис подумал, что нормально переживет и этот день. Он не будет думать о том, что сказал Дики, и, если очень постарается, возможно, ему удастся удержать себя и не сделать что-нибудь плохое. Именно таким ему виделось нанесение себе этих порезов; из-за стыда он никогда не называл вещи своими именами, для него это значило «сделать что-то плохое», просто еще один из плохих поступков, которые он совершал.

Он зашел в ближайшую комнату, комнату, где он играл в детстве; она называлась классом, и в ней когда-то были игрушки и книги. Теперь она превратилась в еще одну гостиную, почти без мебели, но в углу по-прежнему стоял игрушечный конь-качалка. Он вспомнил, как сражался за него с Фредом и Робертом, и рассмеялся.

— Что ты здесь делаешь?

Льюис обернулся. В дверях стоял Том Грин, а за спиной у него Эд Роулинс.

— Ничего.

— Что ты здесь делал? — Эд произнес это тоном старшеклассника, призванного следить за дисциплиной. Сейчас ему было девятнадцать, и он уже закончил школу, но голос его, видимо, будет звучать так всегда.

— Ничего.

— Ты тут брал какие-то вещи?

— Что?

— Воровал. Так?

— Что здесь происходит? — Это была Тамсин, она выглянула из-за плеча Эда.

В этой большой комнате не было ничего, кроме голых половиц. Льюис стоял у окна, а они втроем были у двери и смотрели на него.

Эд и Том заговорили шепотом, чтобы Льюис их не слышал.

— Полагаю, тебе нужно отсюда выйти, — сказал Том.

— Не думаю, что мистеру Джонсону понравится, что кто-то находится в этой комнате, особенно ты.

— Пойдемте, мальчики, — сказала Тамсин, — это глупо. Нас всех ждут в гостиной.

Эд и Том зашли в комнату, а Тамсин в нерешительности замерла в дверях и выглянула в холл.

— Ну пойдемте, — сказала она Эду, — пожалуйста!

Послышались чьи-то шаги, и Эд с Томом быстро оглянулись.

Это был Фред Джонсон.

— Вы нашли его? Что он тут делал?

— Он просто был здесь. Я не знаю.

— Фред, — сказала Тамсин, — пойдем, что вы все собираетесь делать?

Фред не обратил на нее никакого внимания. Он зашел в комнату, стал рядом с Томом и громко сказал Льюису:

— Я хочу, чтобы ты ушел. Это мой дом. Никто не хочет тебя здесь видеть.

— Иди, Тамсин, — сказал Эд, — мы сами этим займемся.

Льюис задумчиво улыбнулся: так вот что будет происходить дальше. После того, что сказал Дики, они знали, что могут вести себя, как им заблагорассудится. Что ж, если могут они, он тоже может.

— Чему ты ухмыляешься?

Этим его задеть было нельзя. Они хотели его побить, но им следовало сначала подготовиться. Им нужно было распалить свою кровь и уже из этого огня выудить злость. Ну, а он чувствовал себя так постоянно, ему нужно было всего лишь отпустить себя. Он чувствовал себя непобедимым, потому что ему было все равно, причинят ли они ему боль, он этого не боялся и при этом знал, что сами они боятся.

Сначала он направился к Эду, потому что тот был самым старшим и его он больше всех ненавидел; он сумел сильно ударить его, прежде чем остальные навалились на него. Эд ударил его в живот, отчего Льюис согнулся, а Том ударил его сбоку в лицо, в голове у него словно что-то взорвалось, и ему это понравилось. Тамсин выскочила позвать на помощь. Все это длилось не более минуты. Фред и Том удерживали его на полу, а колено Тома прижимало его голову к доскам, на него сыпались удары чьих-то ног, а затем вбежали Джилберт и Дэвид Джонсон и остановили это. Сама драка длилась недолго. Эд и другие мальчики дрожали, но в Льюисе вскипала волна ярости, и удерживать его пришлось Джилберту, Дэвиду, а затем и Эду, который все жаловался по поводу подбитого глаза. Посмотреть на это зрелище пришло много людей, они стояли в дверях и заглядывали в комнату, а Джилберт, лежа на полу, крепко его держал, и Дэвид помогал ему.

Пока Льюиса удерживали силой, гости шумно обсуждали происшедшее, а другие мальчики, участники драки, осматривали себя в поисках повреждений, которые были незначительными и больше надуманными. Люди вытягивали шеи у дверей, не заходя в комнату, бросали реплики, пересказывали друг другу, что удалось увидеть, про Льюиса, который после вспышки ярости замкнулся и вел себя очень спокойно.

Кит ничего этого не видела. Она ждала в большой гостиной у камина. Она заставила себя остаться на месте и не последовать за всеми. Тамсин рассказывала о происшедшем смутно и никого не обвиняла, но Кит знала, как все должно было происходить, и не хотела видеть Льюиса, прижатого к полу, униженного и опустошенного.

— Расходитесь, давайте, уходите все, пусть Джилберт займется этим, — сказала Клэр, и все неохотно вернулись в гостиную, не желая с ней спорить.

Джилберт осторожно поднялся на ноги, отряхнул брюки на коленях; Льюис, которого никто уже не держал, не двигался.

— Элис, пожалуйста, подожди нас в машине, — сказал Джилберт, и Элис вышла, не сказав ни слова и не глядя на Хилари Джонсон и Клэр Кармайкл, которые стояли в холле.

Джилберт смотрел на Льюиса сверху вниз.

— Можешь встать?

Льюис поднялся.

— Мы сейчас поедем домой, — сказал Джилберт и хотел добавить что-то еще, но Льюис уже отошел от него.

Он вышел из дома, не поднимая глаз. Когда он проходил мимо Хилари и Клэр, те отошли назад.

Из комнаты вышел Джилберт.

— Хилари…

— Давай не будем сейчас ничего говорить, Джилберт, — сказала Хилари. — Лучше побыстрее отвези Элис домой.

Джилберт снял с вешалки у двери свою шляпу и вышел.

Хилари Джонсон и Клэр Кармайкл с удовольствием бы посмотрели, как машина Джилберта следует за идущим по дороге Льюисом, но оставлять дверь открытой в такой момент было бы некрасиво.

— Лично я не хотела звать его в дом, — сказала Хилари, закрывая дверь. — Это Дэвид настоял — ради Джилберта.

— Я подумала, что со стороны Дики было нехорошо говорить такие вещи в церковном дворе, но, видимо, другого выхода нет. Мы не чувствуем себя в безопасности, и, вероятно, будет лучше, если все скажут об этом. Ради всего святого! Ты видела его лицо? С ним определенно что-то не так.

— Знаешь, мне больше всего жаль Джилберта и бедную Элис.

— Я была у них сразу после смерти Элизабет, — сказала Клэр. — Знаешь, он тогда был неестественно спокойным.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ужасно, конечно, говорить такие вещи, но можно было бы предположить, что ребенок, потерявший свою мать так внезапно, в результате несчастного случая, должен был бы ужасно страдать. А он казался очень спокойным. Просто отчужденным и спокойным. От такого обычно теряют присутствие духа.

— Никто из нас не видел, что там произошло, верно? Конечно, это просто немыслимо. Он нервирует окружающих, заставляет людей чувствовать себя неловко.

— С таким приемным сыном, должно быть, ужасно тяжело.

— Никто не говорит, что приемного сына нужно обязательно любить, но на самом деле — только представь себе! — столкнуться вот с этим!..

— Я не сомневаюсь: Элис очень сильная женщина.

— Тс-с-с! Ты видела, чтобы она сегодня что-то пила?

— Нет! Я знаю…

Они присоединились ко всем остальным в гостиной, и званый обед, на котором хватало тем для обсуждения, в общем, удался. Эд и Том были героями дня и постоянно находились в центре внимания. Они оказались готовыми встретиться со злом лицом к лицу. Они обнаружили его и искоренили.

Джилберт и Элис проехали мимо Льюиса, который шел через деревню пешком. У своего дома Джилберт остановил машину, задним ходом доехал до середины подъездной дорожки и заглушил мотор. Теперь ему была видна дорога. Льюису пришлось бы пройти мимо их дома, если бы он решил попасть на станцию, и Джилберт не позволил бы ему это сделать.

Элис взглянула на Джилберта, который сидел за рулем, но тот никуда не ехал, не парковался и не выходил из машины. Казалось, он совершенно обессилел, просто сидел за рулем и ждал.

Через некоторое время они увидели Льюиса. Он все еще был довольно далеко.

Элис совершенно закоченела. Она чувствовала, как что-то закончилось и она подошла к какому-то рубежу. Это выглядело так, будто они с Джилбертом из-за своей бездетности застыли во времени, а Льюис с его подлым вредительством также связывал их. Ей хотелось освободиться. Она, борясь с жалостью и отвращением, перевязывала ему руку и вытирала кровь слишком много раз, тогда как Джилберт оставался чистеньким в своем офисе. Она была как санитарка на войне, перевязывала солдат, чтобы они могли снова идти сражаться, но это была не война, и она с его отцом не хотели быть повязаны такой тайной.

Она посмотрела на идущего к ним Льюиса. Теперь он был уже близко и заметил их, но все равно продолжал идти. Она решила, что расскажет обо всем.

Джилберт сначала ей не поверил. То, что Льюис наносит себе увечья, уже стало для Элис нормальным, и ей было стыдно описывать это, как будто речь шла о ней самой.

— Что ты такое говоришь? — сказал Джилберт. — Он сам делал с собой такое?

— Да.

— Просто чтобы причинить себе боль?

— Да.

В его лице что-то изменилось — как будто по нему прошла какая-то тень, — и в этот момент Элис подумала, что он сейчас что-то сделает, что-то неконтролируемое, и ее охватил ужас, но Джилберт не сделал ничего. Он смотрел застывшим взглядом, как его сын подходит все ближе и ближе, и ждал. Элис только теперь заметила, что почти перестала дышать.

Льюис подошел к ним, и Джилберт вышел из машины. Элис подумала, что лучше бы ей было зайти в дом и не видеть всего этого. Джилберт двинулся на Льюиса, который пытался пройти мимо него. Она не могла слышать, о чем они говорили, но ей это было и не нужно. Джилберт кричал на Льюиса, а тот пятился; Джилберт потянулся к Льюису и схватил его за руку, они начали бороться, так как Джилберт пытался задрать сыну рукав, чтобы посмотреть на руку. Никто посторонний не мог их видеть, но Элис все равно закрыла лицо из-за стыда за них обоих и не видела, как Льюис, вырываясь от своего отца, бросил в ее сторону быстрый взгляд.

Джилберт, державший Льюиса за руку, наконец задрал его рукав. Рука Льюиса оголилась, и они оба внезапно замерли.

Джилберт не мог показать чувства, возникшие у него при виде шрамов на руке своего сына, или по поводу этого дня, или относительно тех вещей, которые на его памяти Льюис вытворял после смерти Элизабет. В какой-то миг, словно сцену, выхваченную вспышкой фотографа, он увидел образ сына, который когда-то, в прошлом, ему рисовало его воображение. Затем он отпустил изрезанную руку Льюиса, заглянул ему в лицо, и Льюис увидел в своем отце отражение самого себя. Джилберт велел ему поправить одежду и, развернувшись, пошел прочь. Похоже, между ними произошло самое худшее из того, что могло случиться.

Уотерфорд был погружен во тьму. Сквозь теплый весенний воздух тихонько пробирался холодный ветер. Кит спала в своей постели и видела сон, который ей очень нравился. Элис и Джилберт спали, взявшись за руки; они иногда делали это, сами того не зная, потому что никогда не просыпались в таком положении.

Двери гостиной медленно открывались и закрывались от сквозняка. По дороге шел — вернее, пытался идти — Льюис; он был пьян, и благодаря состоянию опьянения и окружающей темноте чувствовал себя ни с чем не связанным в этом мире. Ему казалось, что он видит деревню и людей, спящих в своих постелях, с высоты; иногда он начинал двигаться над землей быстро и ничего не чувствовал, когда падал; с одной стороны, это было вроде бы забавно, а с другой — вроде бы и нет.

Деревня спала; за этими стенами, за окнами, на вторых этажах маленьких домов спали ее жители, они ничего не видели и не слышали в своих кроватях, в то время как могло произойти что угодно. Льюис брел посередине дороги, продолжал падать и должен был все время помнить, что ему каждый раз нужно подняться на ноги.

Он дошел до церковного двора и остановился в темноте, но церковь выделялась перед ним еще более темным пятном.

Главные двери были не заперты и открылись очень легко, когда он повернул железное кольцо на них. Чернота внутри казалась плотной и осязаемой, и он шагнул в нее. Он стоял, чувствуя прикосновение церковного воздуха, затем оперся о скамью, уронил голову и опустился на колени.

Он стоял в таком положении, с опущенной головой, и ждал. Он думал, что Бог может прийти к нему и исцелить его. Он ждал и стыдился своего ожидания, потому что Бог так и не приходил, а если бы и пришел, то Льюис, с его черным сердцем, просто не узнал бы его. И все же он продолжал с безысходной надеждой ждать, но ничего не происходило.

Он встал, продолжая опираться о спинку скамьи. Перед его глазами возникла бритва, но ее у него не было. Он не мог почувствовать, как режет свою руку. Но ему нужно было что-то такое. Он сунул руку в карман и нашел там спички.

Поджечь экземпляры Библии было легко, как и бархатный занавес позади мостков для хора, который был старым и сухим, но он не знал, как, имея только спички, заставить разгореться деревянные скамьи, поэтому вломился в кладовую в подсобном помещении и нашел хранившийся там керосин для обогревателей. Керосин загорелся легко, и его было достаточно, чтобы разлить повсюду, и он лил его на все, что попадалось на пути, и на пол и смотрел, как языки пламени бегут наперегонки и встречаются друг с другом.

Когда огонь разгорелся по-настоящему, когда он стал громадным и ничто больше не могло остановить его, этого все равно показалось мало. Крашеное дерево от жара покрывалось лопающимися пузырями лака, гигантские свечи плавились и растекались по полу. Жар выталкивал его к выходу. Но этого было недостаточно. Этого было ничтожно мало.

Уже снаружи, в ночном спокойствии, он облил керосином недвижимые могилы; от загоревшейся травы шел дым, запахло зеленью. Он попытался вывернуть надгробные камни, чтобы разбить ими руки и голову. Этого было недостаточно. Сейчас ему всего было мало, он дошел до самого конца. Он проиграл, у него ничего не осталось, он лежал на могиле своей матери и плакал, и пытался зарыться в землю, потому что по своей пьяной глупости думал, что это для него был единственный способ найти покой.

Первые люди, прибежавшие к церкви, не заметили Льюиса в темноте позади яркого огня. А когда заметили, то не подошли к нему, а сразу вызвали полицию. Он был ко всему отсутствующе безучастен.

Тепло и холод по очереди накатывали на деревню, пока холодный воздух не победил и не прихватил все вокруг жестким морозом. Церковь горела очень жарко. Оконные стекла полопались, и улица была засыпана их осколками. Замерзшая дорога заполнилась наблюдавшими за пожаром людьми, а небо тем временем уже начало светлеть. Тусклое утро, толпа и горящая церковь странным образом напоминали прошедшую войну. Люди были шокированы, они были одеты не как обычно, другими были выражения их лиц, а вид все еще пылавшей церкви, обожженной травы и закопченных могильных плит казался сюрреалистическим и отталкивающим. Сама деревня была такой же, как всегда, но в центре ее горела церковь. Это было дьявольское зрелище.

Дом Кармайклов находился довольно далеко от церкви, и они узнали о случившемся одними из последних. Когда же им сообщили — кто-то позвонил неприлично рано, в семь утра, — Дики привез их всех на автомобиле, чтобы посмотреть, что там происходит и можно ли чем-то помочь. Кит стояла со всеми остальными, прислушивалась к задаваемым вопросам и ответам на них, потом услышала уже связную историю о том, как все произошло, а когда узнала, что это был Льюис, то пошла к машине, села на заднее сиденье и, закрыв лицо руками, заплакала. Она сама удивилась своим слезам, тому, как легко они текли и как печально было на сердце. Она не знала, что у нее внутри такое простое горе, не знала, что может так плакать. Другие люди тоже плакали, и многие были очень разгневаны; другие просто смотрели на пожарных и на мужчин, которые им помогали. Толпа постепенно редела, люди уходили на работу или возвращались в свои дома, но весь этот день и еще очень много дней после этого люди будут останавливаться здесь и смотреть на пожарище. Людей объединило общее потрясение, постепенно сменившееся негодованием и осуждением.

Льюиса поместили в одной из двух камер в полицейском участке. Участок был маленьким, камера была тоже маленькой, с кроватью, окном и отхожим ведром в углу.

Позже вызвали доктора Страчена, а поскольку Льюису было всего семнадцать, то послали также и за Джилбертом. После драки с мальчиками у Льюиса остались синяки, а голова его была в саже от ударов по закопченным надгробным камням. Когда его вталкивали в камеру, ему разбили губу, и его рубашка была в крови, а когда доктор Страчен снял ее, Джилберт увидел новые синяки и новые порезы у него на руке. Кисти его также были ободраны с обеих сторон, а одна из них еще и обожжена. Джилберт протянул Льюису чистую рубашку, которую принес для него. Ему пришлось помочь сыну надеть ее. Когда с этим закончили, Уилсон начал задавать Льюису вопросы. Джилберт думал, что Льюис не сможет следить за тем, что говорил полицейский, но в результате допроса были установлены его имя, факт совершенного им и то, что при этом он действовал один, после чего Уилсон уже мог составлять протокол.

Льюиса отвели обратно в камеру. Джилберт боялся его, ему был ненавистен его вид, и он почувствовал облегчение, узнав, что Льюис должен будет остаться здесь под замком.

Когда Кит закончила плакать, она пошла через всю деревню к полицейскому участку, села напротив него и принялась ждать. Она видела, как внутрь вошел доктор, потом Джилберт, и прождала, не сходя с места, до обеда. Она знала, что Льюиса не увидит, но она и мысли не допускала, что может находиться где-либо еще, и время бежало для нее незаметно, как в долгом путешествии.

Льюис оставался в участке целую неделю, пока не состоялось слушание его дела, где решили, что он должен оставаться под стражей до судебного разбирательства, которое должно было проходить через месяц в Гилфордском уголовном суде присяжных.

Элис и Джилберт пришли на судебное заседание. Они не видели его после ареста. Лицо его зажило, влажные волосы были приглажены, на нем была чистая рубашка с галстуком; он выглядел совсем юным, и Элис едва могла заставить себя смотреть на него.

За то, что он сделал, его судили как взрослого; это произошло еще и потому, что судья вознамерился вместо лишения свободы отправить его отбывать воинскую повинность — в армию. Ответ военных вызвал у Льюиса улыбку: они тоже не хотели его.

— Мы довольно разборчивы, ваша честь, когда речь идет о государственной безопасности, — сказал полковник, вызванный обсудить приговор с судьей, так что Льюису дали два с половиной года тюремного заключения и в июне 1955 года направили отбывать срок в Брикстонскую тюрьму.

Часть третья

Глава 1

Август 1957 года.

Кит расставила свои пластинки по комнате так, чтобы они закрывали плинтусы и создавали пестрое обрамление. Их было четырнадцать, и на весь периметр или хотя бы до конца второй стены их пока не хватало, но это было только начало. Они постоянно съезжали по деревянному полу и падали с хлопающим звуком, и ей приходилось подходить и снова их расставлять. Когда она проходила мимо них, лица с конвертов, казалось, тоже смотрели на нее; она изучила их так хорошо, что узнавала, взглянув лишь мельком. Элвис, Джин Винсент, Фэтс Домино, Маленький Ричард, Билл Хайли, Джулия Лондон, Бетти Картер, Сара Воэн… У нее был собственный переносной проигрыватель в футляре из красной кожи, который жил своей жизнью на полу рядом с ее кроватью. Иногда она прятала какую-нибудь пластинку от самой себя в ящик под одежду, чтобы, выждав какое-то время, ее можно было, поставив, услышать как бы заново. Она проделала это с Джулией Лондон, с ее песней «Забавный Валентин», а «Таинственный поезд» Элвиса вообще ждал целый месяц, зато это было так, будто слышишь песню в первый раз. Она никогда не слушала дома радио, потому что иметь свой приемник ей не разрешали, а тот, в деревянном корпусе, что стоял у них внизу, был уж слишком большим. А вот в школе ей это удавалось. У некоторых старших девочек приемники были, и это было захватывающим запрещенным удовольствием — пробираться друг к другу в комнату по ночам и слушать там музыку настолько громко, насколько это было возможно в такой ситуации. Кит копила подаренные на день рождения и Рождество деньги, и помнила каждый свой поход в магазин пластинок, прослушивание там каждой песни и ужас необходимости делать выбор. Ей пришлось пожертвовать «Дылдой Салли» Маленького Ричарда ради «Это прекрасно» Джулии Лондон, но оно того стоило, потому что на другой стороне там была «Река твоих слез». Это было весьма ответственное решение, и не просто из-за того, что все эти песни ей были очень дороги, а потому, что ей здесь следовало определиться между джазом и рок-н-роллом, и сделать это было трудно.

Она очень аккуратно опустила иголку проигрывателя на пластинку с «Рекой твоих слез», только что извлеченную из ящика с нижним бельем, и подошла к окну. Она уменьшила громкость, потому что ее родители как раз были внизу на террасе со своими напитками, и, если бы музыка потревожила их, поднялся бы крик. Из ее окна открывался красивый вид, позади звучала песня, глубокая и горькая, и от этого мысли ее растекались легко и широко. Это было здорово: вечернее пение птиц, лужайка, лес, свежая зелень и синева неба — повседневная жизнь. Песня расцвечивала пейзаж перед ней, и она прикрыла глаза, стоя перед окном; ее разочарование и тоска растворялись в исступленном восторге.

— Папа!

Кит увидела Тамсин, она шла от парадного входа на террасу к родителям.

— Угадайте, что я вам сейчас расскажу?

Кит смотрела на них сверху, что позволяло ощутить приятную отчужденность. Они выглядели такими маленькими, и она могла на мгновение представить, что не имеет к ним никакого отношения. Тамсин села рядом с Дики, и Кит слышала, как та что-то говорит, но слов было не разобрать. Песня закончилась, и Кит быстро подскочила, чтобы снять иголку с пластинки — иголка была новая и ценная и от небрежного обращения портилась.

— …не Льюис. Он…

Льюис. Она сказала «Льюис». Кит тут же забыла про иголку, вернулась к окну и легла животом на подоконник, чтобы лучше слышать. Тамсин действительно что-то сказала про него или это ей только померещилось? Дики поднялся и вошел в дом.

Клэр тоже встала, и они с Тамсин также направились в дом. Кит рванулась к двери, выскочила из комнаты и побежала вниз, а иголка так и продолжала царапать крутившуюся пластинку.

Все находились в гостиной, а она стояла в холле и ждала, чтобы они продолжили разговор. Она услышала голос Тамсин:

— Да говорю же вам, я как раз ехала от Андерсонов, собиралась встретиться с Дианой, а он шел пешком со станции. Я просто не могла уже сделать вид, что его не заметила.

— Тем не менее, именно это тебе и следовало бы сделать.

— Ну? И как он тебе?

Это была уже Клэр. Кит плотнее прижалась к двери.

— Тихий. Красивый. Ну, не знаю, Льюис как Льюис. Ужасно жарко, можно мне попить чего-нибудь с мятой?

За дверью послышалось какое-то движение, ворчание, раздраженные вздохи, и Кит посмотрела в щелку. Тамсин развалилась на диване в позе вялой небрежности. Когда Кит заглянула в комнату, Клэр усаживалась поудобнее, а Дики направился к бару с напитками.

— Бедный старина Джилберт, — сказал он.

Кит не могла понять, почему они не задают друг другу вполне разумные и естественные вопросы. Как долго Льюис пробудет здесь? Что он собирается здесь делать?

— Кит, мы знаем, что ты там, — сказала ее мама, — и ты тоже можешь войти.

Кит вошла в гостиную.

— На сколько он приехал? — спросила она.

— Откуда мне знать? Мы едва перебросились парой слов. Он показался мне пугающе вежливым и довольно смущенным, если хочешь знать.

— Что ж, так и должно быть! — вставил Дики, звеня бутылками.

Кит внезапно вспомнила то очень ясное утро, когда Льюиса забрали в участок, как это все выглядело и что она при этом ощущала. Она опустила глаза. Его возвращение делало ее чувства опасными. Ей казалось, что для окружающих не было тайной то, что она сейчас чувствует. Ей хотелось побыть одной.

Вскоре гонг позвал всех на ужин, во время которого вся семья только и говорила, что о Льюисе, а Кит сидела молча и ненавидела их всех уже за то, что они произносят его имя, а особенно за то, что говорят о нем такие вещи. Но постепенно внутри ее начало заполнять ощущение радости. Он вернулся. Он сейчас здесь, у себя дома. Он здесь.

В эту первую ночь, когда Кит лежала без сна в своей кровати, Элис тоже не спала в своей, думая о Льюисе, находившемся в комнате напротив, и о Джилберте, тихо дышавшем рядом с ней. Она чувствовала себя глупой из-за того, что боялась Льюиса, зная, что тот должен был появиться в доме. Он остался прежним. Нет, все-таки не совсем прежним. Пожалуй, он стал сильнее. В ней боролись надежда и чувство вины, она потянулась в темноте к плечу Джилберта и нежно прикоснулась к нему. И, хотя он даже не шевельнулся, ей показалось, что она чувствует, как он отворачивается от нее.

— Хорошо, что ты застал меня. Успеем на восемь тридцать?

Дики прошел через холл широким шагом.

— Думаю, да. Я сам тебя подвезу, если хочешь.

Джилберт стоял в дверях, прекрасно зная, что позади него на посыпанной гравием дорожке у «роллс-ройса» ждет Престон.

— Езжай! — крикнул ему через плечо Дики.

Двое мужчин вышли из дома, и Дики захлопнул за собой дверь.

— Все в порядке, Престон. Встретишь меня с поезда, который отправляется оттуда в пять пятнадцать.

Они вдвоем сели в «форд-зодиак» Джилберта, и тот отъехал от дома, направляясь в сторону станции.

— Льюис вернулся.

— Ясно, — сказал Дики, ожидая продолжения.

— Вчера вечером. Хочет начать все с чистого листа.

— Ты говорил с бухгалтерией относительно отчета?

— Макерет будет там сегодня и все узнает, — ответил он. — Дело в том, что… Я подумал, может быть, ты найдешь что-нибудь для него?

— Для Льюиса?

— Как я уже сказал, он горит желанием доказать всем, что изменился.

— Хм, значит, система сработала? — сказал Дики, и Джилберт возненавидел его за ту небрежность и сарказм, с какими это было произнесено. Ну что ж, это ведь не его сын сидел в тюрьме.

— Как бы то ни было, он хотел бы оставить все это в прошлом, — ровным тоном произнес Джилберт.

— Ну, вряд ли ему следует рассчитывать, что он сможет сразу приступить к работе.

— Может быть, где-нибудь подсобником. Для начала.

Это «для начала» прозвучало фальшиво, и он это знал.

— Мортимер докладывал мне, что в его подразделении за первый квартал будет дополнительный прирост примерно на полпроцента.

— Да. Я просто подумал, что для него это было бы хорошо.

— Для Льюиса?

— Да, для Льюиса!

— Старик, такому парню, как он, ничего пообещать не могу. Но я помозгую над этим, идет?

— Идет, — сказал Джилберт, поворачивая «форд» к станции. — Спасибо.

Когда Джилберт ушел на работу, Элис поднялась в свою комнату, а Льюис после завтрака остался сидеть за столом.

Прошлой ночью все снова было не так. Он, возвращаясь домой, рассчитывал на то, что все изменится, но после того как отец свозил его к церкви, он опять ощущал себя таким же, как раньше. Он представлял себе, как приятно будет снова очутиться в своей постели, но к нему вернулся его прежний кошмар, и после этого сна уже не было. Этот вечер прошел как раньше, перед тем как его посадили, и совсем не был похож на то, что он планировал. Он потерял почву под ногами. Он встал, оглядел комнату и вытер руки о штаны, потому что ладони были потными.

Все будет иначе. Он готов сделать что угодно, чтобы не позволить самому плохому из его прошлой жизни опять найти его. Он вспомнил свой страшный сон, ощущение воды, смыкающейся над его головой, и то, как ему показалось, что утром шрамы на его руке выступили так, что он начал их чувствовать.

В тюрьме он не резал себя, он даже не думал об этом, но видел во сне. Это было странное, смутное воспоминание, пагубная привычка, приобретенная ребенком, за которым плохо присматривают.

Дом казался жарким, в нем не ощущалось утреннего воздуха, и Льюис вышел через застекленные французские двери в покрытый росой сад.

Здесь светило солнышко, пели птицы, и все было неподвижно, кроме дующего в лицо ветерка, и он впервые по-настоящему ощутил свободу, всю ее прелесть. Ночные воспоминания растаяли. Вокруг было только влажное солнечное утро, оно было живым, сияющим и ждало его.

Не будет никакой необходимости с кем-то сражаться — жизненная сила, наполнявшая его, поможет все поправить. Он ощущал свободу, свою молодость, знал, что они несокрушимы, и в тот момент, стоя посреди блестящего от росы сада, он искренне верил в это.

Но даже вера требует какого-то занятия. Утро дало ему обещание, но сейчас у Льюиса был только он сам, этот дом, сад, лес за ним, и он решил не уходить из сада. Он сходил в дом, чтобы взять с книжных полок, к которым никто долго не прикасался, книги для чтения, прихватил сигареты и наслаждался каждым ярким мигом своей свободы, пропитанным ароматом нагретой влажной травы.

Обедали они с Элис вместе. В нем по-прежнему жила радость, он чувствовал себя слишком большим и живым для этой комнаты. Что бы он ни сказал, все это могло показаться ей странным, поэтому он молчал. Ему хотелось быть дружелюбным по отношению к ней, но когда она, хоть и редко, все же смотрела на него, у него возникало желание уйти от этой ее уязвимости. Ее напряжение заставляло нервничать и его, и они разошлись каждый в свою сторону, но так, что это не вышло за рамки приличия.

После этого он снова ушел в сад, где уже было жарко, жужжали насекомые и воздух стал сухим.

Он пошел на теннисный корт, где в траве стрекотали кузнечики, а от земли поднималось тепло. Он нашел старенькую ракетку, мячик и подошел к стенке, чтобы потренироваться. Мячику не хватало упругости, да и ракетка была полуразвалившаяся, так что ему пришлось бить действительно сильно, чтобы мяч отскакивал хоть как-нибудь. Наносить сильные удары было здорово, и он вынул зажатую в зубах сигарету, чтобы она ему не мешала; он быстро вспотел, и это тоже было приятно. Это была тяжелая работа, действовавшая на него гипнотически и приносившая удовольствие. Удары мяча о кирпичную стену, а потом о землю были здесь основными звуками, но его мозг уловил что-то постороннее, и Льюис остановился. Он снова услышал какое-то шуршание.

Корт был обсажен кустами рододендрона, и эта густая изгородь уходила к границе сада, где начинался лес. Льюис вглядывался в гущу кустов, откуда раздавался звук, и заметил там какое-то движение.

— Я вижу тебя, — сказал он.

Из кустов вышла Кит. Ее волосы, запыленные и с обломками веток, были подстрижены так коротко, что он принял ее за мальчишку. Потом он обратил внимание на платье. И только после этого понял, кто это.

— Кит?

— Привет.

Она была забавной. Теперь она стала красивым ребенком; раньше она красивым ребенком никогда не была.

— Ты подстригла волосы.

Он должен был это сказать, потому что такая короткая стрижка сразу бросалась в глаза. Она открывала все лицо, шею, уши. Похоже, что она это остро переживала и стеснялась.

— Чем занимаешься? — спросил он, а она искоса посмотрела на него в лучах солнца, и на лице ее проявилась тревога.

— Ничем. Слышала, что ты вернулся.

Он пожал плечами:

— Вернулся.

— Как ты?

Он сделал неопределенный жест — «как видишь», — но ничего не сказал. Она снова украдкой взглянула на него и поджала ногу. Она совершенно не изменилась, и дразнить ее было по-прежнему слишком просто.

— Знаешь, тебя ведь могут посадить в тюрьму за то, что ты шпионишь, — сказал он, а она посмотрела на него широко открытыми глазами и начала отступать в сторону кустов.

Он не хотел, чтобы она уходила, но то, как она пятилась, выглядело очень забавно, и он рассмеялся, а она скорчила ему гримасу и споткнулась обо что-то, и он снова засмеялся. Она скользнула в темную гущу кустов и исчезла. Он слышал, как она убегала.

Удивляться было нечему; небольшое цирковое представление, на которое приходят поглазеть все местные дети. Что ж, ему было все равно. Он вернулся к теннисной стенке, но теперь это занятие показалось ему бессмысленным, поэтому он лег, закурил и стал думать о том, что нужно бы в ближайшее время найти какую-то работу, иначе у него закончатся сигареты и он сойдет с ума.

Ранним вечером Льюис, как в детстве, пошел к воротам встречать своего отца. Он шел по подъездной дорожке в густой тени деревьев и смотрел, как в поле перед ним садится солнце. Он целый день пробыл под его лучами и теперь чувствовал свою кожу живой, а в тени ощущалась приятная прохлада. Он услышал приближение машины еще до того, как увидел ее, а потом она выехала из-за крутого поворота, притормозила и остановилась. Стекла были опущены, и Джилберт наклонился к нему через пассажирское место; лицо его после поездки было разгоряченным, а шляпа лежала на сиденье рядом с ним.

— Льюис! Что ты тут делаешь?

— Я подумал, почему бы не встретить тебя?

— Зачем?

Льюис открыл дверцу и сел в машину, аккуратно подняв отцовскую шляпу.

— Папа…

— Чем ты занимался целый день?

— Ничем.

— Вообще ничем?

— Я был в саду.

— Целый день?

— Большую его часть, сэр. Послушай, я хотел тебе сказать…

Джилберт взял свою шляпу у него из рук и положил ее на приборную панель перед собой.

— О чем?

— Я хотел извиниться.

— Ты уже сделал это. Мы получали твои письма.

— Я не совсем об этом.

— Тогда о чем?

Наступила пауза.

— Что, Льюис? Я уже говорил тебе, я рассчитываю, что все изменится, что ничего такого, как было, больше не повторится, что… — слова застряли у него в горле — то, что ты с собой делал…

— Нет! Перестань!

— Тогда о чем ты хотел мне сказать?

— О том, что я вернулся сюда, чтобы…

— Чтобы — что?

— Чтобы изменить все к лучшему.

Слова, произнесенные вслух, оказались пустыми; когда он произносил их про себя, они звучали смело и обнадеживающе.

— Хорошо, тогда докажи это нам. Докажи это.

— Да, сэр.

Джилберт тронулся с места, и машина медленно покатила по дорожке. У дома он остановился, и они оба вышли. Здесь он оставил Льюиса и вошел в дом, не сказав больше ни слова.

Льюис привык ждать и ничего не делать; для себя он выяснил, что заниматься этим было проще, лежа на своей кровати. В Брикстоне это вошло у него в привычку: сначала спортзал, попытка измотать там себя, устать, а затем лечь на свою койку, и ждать, и находить силы, восстанавливаться. Он лежал на койке в своей камере, не двигаясь, и отпускал свой мозг — сочинял разные истории, представляя себе места, о которых читал в книгах. Но теперь он находился дома, и когда его сознание куда-то уплывало, ни к чему хорошему это не приводило.

На улице не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, жара сделала его беспокойным, он лежал в полудреме, потел и вспоминал о том, как возвращался со станции и как увидел Тамсин. Он думал о ее запястьях над краями белых перчаток, о том, какие они золотистые, и выше руки тоже были золотистыми; он думал о щели под ее запястьем, там, где оно пряталось в перчатку, и воображал маленькую темную ложбинку, тоньше, чем палец, которая уходила на ее ладонь.

Снизу послышались громкие голоса. Сначала голос Джилберта, потом Элис. Дверь комнаты Льюиса была немного приоткрыта, и, когда Элис подошла к лестничной площадке, он смог четко разобрать слова.

— Я бы сказала, что это мое личное дело, Джилберт! Я бы сказала, что даже выглядеть дешевкой — это мое личное дело!

Льюис подошел к двери. Теперь он мог видеть ее со спины, она стояла перед лестницей. На ней было темное вечернее платье с глубоким вырезом на спине, волосы подняты, на обнаженной шее красовалось жемчужное ожерелье. Рука в перчатке лежала на перилах. Тут он услышал голос Джилберта:

— Элис, все дело в том, что считать приемлемым. Если ты хочешь, чтобы каждый мужчина, находящийся в комнате…

— Совсем не каждый! Просто…

— Довольно!

— Почему бы тебе…

— Ради всего святого! Давай сменим тему. Это бесконечный разговор!

Она резко повернулась, и он увидел ее слезы. Она заметила его, и он закрыл дверь. Он не хотел ничего этого знать. Он не хотел видеть ее такой и не хотел ничего знать об их отношениях с его отцом. Они редко спорили, раньше оба всегда были вежливы. Он прислонился к двери и слышал, как она прошла в свою комнату и дверь за ней закрылась. Он подождал, и вскоре после этого они ушли.

Если не считать того, что он один раз спускался в кухню, чтобы перекусить, остаток вечера он провел в своей комнате; здесь ему было уютнее.

Глава 2

Кит лежала лицом вверх на диване, рассматривала членов своей семьи и, вспоминая Сартра и его пьесу «Выхода нет», думала, что, может быть, ее семья и была ее личным адом, что она была ее наказанием за что-то ужасное, совершенное ею, о чем она просто не могла вспомнить.

— Кит! А ну-ка, убери ноги с дивана! Сколько можно тебе об этом говорить!

— О’кей.

— И пожалуйста, не нужно использовать это выражение. Мы же не американцы.

Дики стоял у камина.

— Мне пришло в голову сказать ему, что я бы не доверил этому мальчишке даже накормить свою собаку. Я имею полное право категорически отказать ему.

— Разумеется, имеешь. Я считаю, что после всего того, что ты сделал для них, это просто небывалая наглость, притом совершенно в дурном вкусе.

Клэр трудилась над своим гобеленом. Из-за бледного света, падавшего на нее из окна, сама она тоже выглядела очень бледной. Она всегда казалась Кит какой-то менее материальной по сравнению с другими людьми, словно вещь, которую слишком часто стирали и которая из-за этого потеряла свои краски. Клэр представлялась вполне реальной только в одном случае — когда она злилась; холодность была частью ее жизни.

— Нам всем пришлось заплатить за преступление этого парня, — сказал Дики.

Кит пыталась не смотреть на него, пыталась прятать свою ненависть. Напротив Кит с журналом и бокалом хереса в руках сидела Тамсин, которая периодически подключалась к разговору, когда ей казалось, что она может внести в него что-то свое.

— Они выпустили его через два года! — воскликнул Дики. — Это произвол!

— Должно быть, за примерное поведение, — сказала Клэр.

— А я предпочел бы, чтобы он оставался там!

Неужели им больше не о чем разговаривать? Неужели нет других новостей? Может, например, у кого-нибудь обнаружили рак или стало известно о незаконнорожденном ребенке? Это напоминало ей ситуацию перед тем, как Льюиса посадили: все каникулы только и было слышно, что о Льюисе Олдридже, и при этом ничего умного или доброго, одни сплетни и осуждение.

— Мне кажется, вы бы вечно держали его в тюрьме. Он ведь никого не убил!

Она произнесла это с жаром, но она не должна была участвовать в этом разговоре — Тамсин с интересом посмотрела на нее, оторвавшись от своего журнала.

— Помолчи, Кит, тебя никто не спрашивает, — сказала она.

— Собственно говоря, — отозвалась Клэр, — такой человек никому и нигде не нужен, разве не так?

Какая широта взгляда, какая замечательная широта взгляда! Если человек не нужен никому и нигде, то куда же ему деться? Кит представила длинные ряды домов, где размещаются те, кто никому и нигде не нужен, и ей захотелось немедленно уйти туда. Повисло молчание. Тамсин продолжала шелестеть страницами, но через некоторое время она подняла голову.

— Папа, — праздным тоном начала она, — а не мог бы ты действительно найти ему какое-то место в конторе на карьере или еще где-нибудь? Что-нибудь малозначительное. Тогда и мистер Олдридж будет доволен, и ты не станешь слишком переживать.

— Я и сам думал сделать что-то в этом роде, хоть и чертовски неохота.

Тамсин отхлебнула хереса.

— Так я ему сейчас позвоню, ладно? Думаю, ты мог бы встретиться с ним завтра утром.

Она поднялась и направилась к телефону, а Дики не стал ее останавливать. Кит смотрела ей вслед, а потом услышала, как та сняла трубку. Если бы она была старше, если бы была блондинкой или просто привлекательной, возможно, она тоже смогла бы найти ему работу и потом позвонить, чтобы сказать ему об этом, а не оставаться незаметной тенью. Было слышно, как Тамсин смеется своим светским смехом, а потом она вернулась в комнату, улыбаясь сама себе, а Кит поймала себя на том, что завидует сестре, и устыдилась этого.

— Я говорила с мистером Олдриджем. Он остался ужасно доволен. Спасибо тебе, папа. Господь завещал нам прощать, — подытожила она.

— Моя славная девочка, — сказал Дики и поцеловал ее; Клэр продолжала рукодельничать, не поднимая головы, а Кит так и сидела на своем месте. — Хорошая девочка, — повторил он, погладив ее по щеке.

Тамсин заехала за ним, она остановила машину у дорожки, ведущей к его дому, и просигналила; Льюис спешно схватил одной рукой тост с тарелки, другой — свой пиджак и побежал к машине. Утро было прохладным и верх на «остине» был поднят.

— А теперь не дуйся и постарайся не казаться эксцентричным.

Он поправил галстук и улыбнулся: так вот каким он не должен быть — эксцентричным. Она была сама доброжелательность, и не заразиться этим было невозможно. Теперь ему было легче находиться с ней в машине, потому что у нее поверх платья был надет кардиган, и ее голые руки уже не смущали его. Ее ноги были полностью закрыты длинной юбкой, а утренняя прохлада и сам факт, что это было именно утро, делали обстановку менее напряженной, чем она могла быть в другое время суток. Впрочем, ее шарм остался прежним, как и заговорщические взгляды, которые она с улыбкой бросала на него.

Контора карьера находилась в двадцати минутах езды от деревни; ее построили немецкие пленные, а ютилась она на самом краю котлована. Казалось, что сильный ветер вполне в состоянии сдуть ее вниз. «Возможно, именно на это Дики и надеялся», — подумал Льюис. Тамсин по широкой дуге подкатила к входу и остановилась.

— Не бойся. Знаешь, папа не такой уж плохой. Я подожду тебя.

Когда Льюис выбрался из машины, Тамсин включила радио — это был Фэтс Домино[13] с песней «Черничный холм», которая звучала просто здорово. Льюис с большим удовольствием остался бы здесь вместе с ней торчать под солнцем, чем идти в контору и разговаривать с ее отцом. Он поднялся по металлическим ступенькам к двери, постучал и вошел внутрь.

За столом сидел мужчина неопределенного возраста. Он был в очках, приглаженные волосы были зачесаны набок. Он поднял глаза.

— Льюис Олдридж? — Это прозвучало как обвинительный приговор. Льюис кивнул. — Мистер Филлипс. Здравствуйте. — Он привстал и карандашом указал на следующую дверь. — Мистер Кармайкл ждет вас.

Он сказал это с таким почтением, и Льюис подумал, что тот сейчас отдаст честь в сторону закрытой двери. Он постучал, ощущая строгий взгляд мистера Филлипса, который снова сел и, не сводя с Льюиса глаз, прокашлялся.

— Войдите!

Льюис открыл дверь.

— Льюис. Филлипс! — рявкнул Дики. — Зайди, пожалуйста!

Филлипс сорвался со своего места, как какой-то диккенсовский персонаж, и пулей проскочил мимо Льюиса в кабинет. Дики стоял у окна в своей обычной позе — заложив руки за спину. Льюис уже давно не видел таких людей, как Дики, а возможно, таких людей и вовсе больше не существовало. Его форменный пиджак, его красное лицо, скрип его туфель, когда он приблизился к Льюису, — все это выглядело просто комично.

— Как Джилберт? Элис?

— Все прекрасно. Спасибо, сэр.

— Теперь так. Твой отец говорил со мной, и я попросил мистера Филлипса подыскать здесь что-нибудь для тебя. Филлипс?

— На картотеке, — сказал Филлипс, и Льюис кивнул — «картотека» звучало неплохо, он с этим справится.

Дики кивнул Филлипсу, и тот двинулся к Льюису и остановился, лишь подойдя к нему вплотную.

— Несерьезного отношения я от вас не потерплю, — сказал он.

То, как он это сказал, могло бы показаться забавным, но, судя по тому, как близко подошел к нему Филлипс и как из другого конца комнаты за ними следил Дики, все это на самом деле было далеко не так. Присутствие Дики действовало на Льюиса угнетающе, он вспомнил, что всегда ненавидел его и изо всех сил постарался об этом забыть.

— Конечно, сэр, — сказал он.

— Вы будете на испытательном сроке, — продолжал Филлипс, и Льюис ощутил, как плохо пахло у него изо рта, а также запах масла для волос. — По распоряжению мистера Кармайкла. Жду вас в понедельник, ровно в девять утра, тогда и покажу вам все подборки. Все понятно?

— Благодарю вас, — сказал Льюис.

Они еще раз обменялись взглядами, после чего Филлипс вышел, закрыв за собой дверь. К Льюису подошел Дики.

— Знаешь, я не часто беру на работу молодых людей прямо из тюрьмы. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы ты совершенно четко понимал, что делаю я это исключительно ради твоего отца, который уже так долго работает на меня. Я надеюсь, ты понимаешь, что это значит для него?

Дики приблизился к нему еще на шаг.

— На самом деле ты мне не нравишься, и я тебе не доверяю, но если ты потеряешь эту работу, это причинит ему боль. ТВОЕМУ ОТЦУ ЭТО НЕ ПОНРАВИТСЯ, это ты понимаешь?

— Да, сэр. — Льюис сконцентрировал все свое внимание на окнах комнаты. Все они были полностью заклеены, и даже не было ручек, чтобы их в принципе можно было открыть.

— Не стоит воображать, что эта работа представляет собой нечто большее, чем в действительности. Это моя компания, и я должен защищать наши интересы. Я буду платить тебе почти ничего за эту никчемную работу. Что ты на это скажешь?

У Дики было полное право разговаривать с ним таким образом; Льюис не собирался на него злиться, он намерен был оставаться спокойным. Он целых два года заставлял себя оставаться спокойным, общаясь с людьми, которые только того и хотели, чтобы он вышел из себя.

— Ты лично меня абсолютно не интересуешь, Льюис, ты — источник неприятностей. Я никогда не воспринимал никаких оправданий твоему поведению случившимся с твоей матерью и всем прочим: ради Бога, у нас у каждого есть свои проблемы. Мы все вздохнули с облегчением, когда тебя в конце концов посадили, и я не думаю, что…

Они хотели вывести его из себя, чтобы избить его, или посадить, или просто показать, что он ничтожество, — если это было нужно кому-то доказывать, — но он не собирался на них злиться, он будет спокоен. Дики закончил говорить, а Льюис не заметил этого. В комнате повисла тишина.

— Ступай. Давай, шевелись.

Дики засмеялся и подтолкнул его в плечо; теперь Льюис заметил, что тот стоит вплотную к нему и внимательно на него смотрит, но так и не мог вспомнить, о чем он говорил.

В голове был провал, словно пропущенный шаг. Он догадался, что собеседование закончено. Дики, похоже, чего-то от него ждал. И явно не того, чтобы он продолжал держать язык за зубами.

Льюис напряженно думал.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он.

Выйдя из конторы, он сел в машину Тамсин. Руки его дрожали.

— Тебя не было целую вечность! — воскликнула она, запуская двигатель, и автомобиль снова затрясся по колее, прежде чем выехать на дорогу с твердым покрытием. — Ну? Как все прошло?

— Что прошло?

— Тебя взяли на работу?

— А… Да.

— У-и-и-и-и! — завизжала она и, хохоча, замахала высунутой из окна рукой. — Молодец!

Она снова засмеялась, а он закрыл глаза. Его пугало, что он не мог вспомнить сказанного ему Дики и даже сколько он там находился. Ему нельзя было снова становиться таким. Он не собирался опять возвращаться к этому. Он теперь был не в тюрьме, он был у себя дома.

Она притормозила, потом съехала на обочину и заглушила мотор. Он посмотрел на нее.

— Что?

Он видел, как она вздохнула и при этом слегка выгнулась на сиденье, словно наслаждаясь, что она та, кто она есть — Тамсин.

Дорога была пустынна, солнце палило машину, но в кабине стоял полумрак. Он ждал. Ему уже доводилось чувствовать себя парализованным, а сейчас его заполняло ощущение этого легкого полумрака и близости Тамсин, которая смотрела на него.

— Ты не мог бы опустить верх? — сказала она.

Он вышел и сделал то, о чем она просила, стараясь при этом не смотреть на нее.

Льюис снова сел в машину. Она не заводила мотор, а стала снимать свой кардиган. Она снимала его очень продуманно, подчеркивая то, как она это делает, и то, как она вся светится под солнцем.

— Господи! — сказала она.

— Жарко?

— Ужасно.

Она выглядела как девушка, которая хочет, чтобы ее поцеловали. Нет, не так: он сам хотел ее поцеловать, это было не ее желание. С чего бы Тамсин Кармайкл хотеть с ним целоваться? Он старался не думать об этом, но она, казалось, дарила ему себя и к тому же мотор так и не завела.

Она медленно заправила локон за ухо, и теперь он уже не мог оторвать глаз от нее, от щели между ее ключицами и платьем, платьем из легкого ситца, которое хоть и скрывало ее формы, но все же давало понять, какие эти формы под ним. Он не двигался, смотрел на нее, думал о том, что может поцеловать ее, и одновременно старался не подавать виду, что думает об этом.

— Помнишь, как мы играли, когда были детьми?

Она сказала это шепотом, как будто собиралась поведать какую-то тайну. Он кивнул, пристально глядя на нее. Она немного подалась к нему.

— Я очень хорошо помню твою маму, — продолжила она, заглядывая ему в глаза. — Это была прекрасная женщина. И очень красивая. Когда я узнала, как она погибла, я плакала. — Ее широко раскрытые глаза смотрели ему прямо в душу. — Помнишь, какой терпеливой она была по отношению ко всем нам? Ко всем нашим шумным играм? Тебе было десять, когда она утонула — прости мне эти подсчеты! Значит, мне тогда было двенадцать…

Похоже, она не замечала, что с ним делает, а может быть, как раз замечала и получала от этого удовольствие.

— Давай не будем говорить о ней, — тихо сказал он.

— Да, конечно! — небрежно бросила она. — Твой отец встретил Элис в тот же год! Мне кажется, что она тогда не выносила даже звука имени твоей мамы! Для тебя это было ужасно, не так ли?

С него было достаточно.

— Послушай…

Она положила руку ему на плечо.

Руки ее были в коротких белых перчатках, она касалась его рукой, и это уже не походило на то, как она флиртовала с ним перед этим, — вероятно, он заблуждался относительно этого флирта, он уже не был уверен, но это выглядело жутко сердечно. Ее легкие пальцы по-прежнему лежали у него на плече, и он чувствовал ее всем своим телом.

— Мы приглашаем всех вас в воскресенье пообедать у нас и поиграть теннис.

Льюис старался взять себя в руки.

— Хорошо. Спасибо.

— Отлично, — сказала она и завела мотор.

Она казалась очень довольной, но больше не проронила ни слова, за исключением короткого «до свидания», когда высаживала его из машины.

Льюис вошел в холл. В доме стояла тишина. Он ослабил узел галстука и сел на нижнюю ступеньку лестницы. Дверь в кухню открылась, оттуда выглянула Мэри, но, увидев его, слегка прищурилась и снова скрылась за дверью.

За неделю до освобождения его вызывал для разговора начальник тюрьмы Брикстон. На стенах его кабинета висели плакаты, предлагающие работу по разным специальностям, которыми Льюис не владел, а начальник задавал ему вопросы насчет учебы в школе и планов на будущее. Он, несомненно, был потрясен тем, что в Брикстон попал «сынок аристократов». Что ж, начальник тюрьмы был бы им сейчас доволен. В воскресенье он отправляется на званый обед и будет играть в теннис, а в понедельник начинает работать. Все выглядело так, будто он реабилитирован. Глядя в пол, Льюис улыбнулся, прикрывая рот ладонью, словно боялся быть застигнутым в этот момент. Похоже, для него было рискованно улыбаться, он не был уверен, что этим каким-то образом не скомпрометирует себя. Затем он лег спиной на ступеньки, стал думать о Тамсин Кармайкл и снова улыбнулся, потом встал и вышел в залитый солнечным светом сад.

Глава 3

Льюис не пошел в воскресенье в церковь вместе с Джилбертом и Элис; для них было весьма неприятно молиться рядом с людьми, которые знали, что он вернулся, даже если его с ними не было.

Они ехали домой под палящим солнцем, чтобы забрать его и отправиться к Кармайклам, и не разговаривали между собой; Джилберт только раз прервал молчание:

— Когда Льюис участвовал в теннисном турнире против другой подготовительной школы, ты не помнишь, что это была за школа?

— Я не знаю, — сказала Элис, — думаю, это было, когда мы с тобой еще не познакомились.

Тогда он повернулся к ней и с нежностью сказал:

— Ждешь званого обеда с нетерпением?

— Да, очень, — ответила она.

— Я думаю, что все пройдет замечательно, — произнес он, — а ты?

Машина Кармайклов остановилась у дома, из нее вышел Престон, который сначала открыл дверцу для Клэр, потом для Дики, а затем обошел машину и выпустил Тамсин и Кит. Оказавшись на свободе, Кит галопом ринулась в дом и взлетела наверх в свою комнату, на ходу стаскивая с себя платье.

Она натянула шорты, плеснула в лицо холодной воды и, быстро спустившись по лестнице, побежала в сад, успев на ходу схватить свою ракетку со стойки возле задней двери. Домоправительница выставляла бокалы на длинный стол на террасе. На полпути к теннисному корту Кит вдруг вспомнила о Льюисе и резко остановилась, по инерции немного проехав подошвами по земле. Она посмотрела на свои загорелые голые ноги в шортах, на парусиновые туфли на резиновой подошве, изрядно потрепанные. Что она могла сделать со своим внешним видом? Возможно, ей следовало бы надеть платье. Но ей этого не хотелось. Он все равно на нее не посмотрит. А вот она на него может смотреть, разве не так? Она засмеялась и побежала дальше.

Тамсин неподвижно стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению. Сейчас она уже больше не целовала его, как делала еще совсем недавно. Она слышала, как съезжаются гости, возможно, среди них были и Олдриджи, и вспоминала выражение лица матери, когда рассказала ей, что специально пригласила Льюиса. Она видела, как ее глаза в зеркале улыбаются и горят, она немного приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, хотя на самом деле ей просто хотелось посмотреть, как при этом двигаются ее губы. Затем она слегка застенчиво улыбнулась сама себе и, бросив через плечо еще один, последний взгляд в зеркало, вышла из комнаты.

Усыпанная гравием площадка перед домом Кармайклов была заставлена автомобилями. Двери парадного входа были раскрыты, и возле них стояла опрятного вида горничная. Льюис последовал за Элис и Джилбертом в дом, где после яркого дневного света было темно. Полированное дерево казалось совсем черным, солнечные лучи не проникали сюда. Это был дом не для лета.

Они прошли через холл, через гостиную и сначала услышали голоса людей, а потом и увидели их в окна.

— Джилберт… — сказала Элис и взяла мужа за руку.

Льюис видел, что им приходится собрать все свое мужество, и происходит это из-за него.

Они вышли на залитую солнцем террасу, где на горячих плитах песчаника резко выделялись фигуры гостей.

Льюис смотрел на большой сад, длинную террасу, накрытые на ней столы, на гуляющих по траве людей. Эта масштабная яркая картина, такая знакомая и такая приятная, потрясла его. Он успел привыкнуть совсем к другому. Ему было позволено вернуться. И он был благодарен за это.

Джилберт с Элис шли немного впереди него, и Элис опиралась на руку Джилберта.

Мэри Наппер болтала с Гарри Роулинсом, но когда они заметили Льюиса, то вытаращили на него глаза и замолчали. Стоявшие рядом гости заметили их реакцию и тоже замерли, и через мгновение над всей террасой повисла тишина. Долго продолжаться это не могло, молчание длилось всего каких-то несколько секунд, и Джилберт, ожидая, что так и будет, заранее решил не обращать на это внимания; он продолжал улыбаться и ждал.

Разговоры действительно возобновились, но все теперь держались как-то натянуто, и Джилберт начал нервно раскачиваться с каблука на носок.

— Интересно, куда они все подевались? — проговорил он, вертя головой и любезно улыбаясь, и Льюису стало больно за него.

— Джилберт! Элис! — Из дома вместе с горничной вышла Клэр и немедленно направилась к ним.

— Я так рада, что вы смогли прийти. Не желаете чего-нибудь выпить? — спросила она, а служанка предложила им бокалы.

Льюис сделал вид, что его здесь нет.

Джилберт и Элис стояли очень близко друг к другу и говорили о каких-то пустяках, а когда к ним подошел Дэвид Джонсон и заговорил с Джилбертом, даже не посмотрев в сторону Льюиса, тот отступил назад и стал думать, как бы ему уйти.

— Вот ты где!

Рядом стояла Тамсин. Казалось, яркий солнечный день еще больше подчеркивал ее великолепие. Только от одного взгляда на нее он почувствовал свою оторванность и отчужденность.

Платье на ней было кремово-белым или бело-розовым, он не рассмотрел, и от нее исходил золотистый свет.

— Слава Богу, ты пришел! — воскликнула она и взяла его за руку, причем как-то совершенно естественно. — Тут было жутко скучно.

Она потянула его в сторону, и люди смотрели на них, смотрели, потому что это была она, потому что она так выглядела, и потому что это она сама держала его за руку, а не он пытался увести ее. Он мог только удивляться ей. Она тянула его через лужайку быстро, почти бегом. На траве стояли гости, и Тамсин остановилась перед двумя дамами в шляпах.

— Миссис Патерсон, вы помните Льюиса Олдриджа? — спросила она.

— Разумеется, — ответила та, после чего вторая женщина кивнула, и они обе ушли, даже не улыбнувшись.

— Ты производишь впечатление! — с восторгом воскликнула Тамсин и засмеялась, глядя на него через плечо, и он понял, что ее возбуждает то, что люди ненавидят его.

Теннисный корт находился на некотором удалении от дома, площадка там была травяная, очень ровная. Вокруг росли фруктовые деревья, по которым вились розы, а чуть дальше начинался лес. Вся молодежь собралась вокруг корта, на котором сейчас играли Кит и какой-то мальчик. Когда Тамсин с Льюисом подошли к краю площадки, мальчик подавал, а Кит взяла его подачу и радостно засмеялась, но потом, увидев Льюиса, остановилась; ее партнер послал мяч, и тот упал рядом с ней, но она этого даже не заметила.

— Давай, детка! — крикнула Тамсин. — Сейчас наша очередь. У тебя было достаточно времени.

Она вышла на площадку и протянула руку. Кит отдала ей ракетку, бросив на сестру хмурый взгляд.

— Привет, Льюис, — сказала Кит.

— Привет, Кит. Ветер поменялся.

Она снова нахмурилась и, глядя в землю, вытерла рукой потное лицо. Подошел ее партнер и отдал свою ракетку Льюису.

— Спасибо, — сказал Льюис, и они с Тамсин вышли на корт.

Кит, вытянув ноги, уселась на землю, чтобы смотреть за игрой, и принялась жевать травинку.

Теперь Льюис мог смотреть на Тамсин свободно, а не украдкой. «Интересно, — думал он, — действительно ли она стала настолько красивее за эти два года — с девятнадцати до двадцати одного, или для меня теперь все женщины кажутся восхитительными, просто потому что я их давно не видел?» Как бы то ни было, но сейчас она была великолепна, она уделяла ему внимание, и ему следовало бы просто получать от этого удовольствие, ведь утром его ждала картотека у мистера Филлипса.

Тамсин подняла мячик, приняла позу для подачи и с вызовом посмотрела на Льюиса.

— Готов?

Он кивнул.

— Я спросила: «Готов?»

— Да.

Она рассмеялась, он рассмеялся в ответ, и она подала «очень по-женски». Он отбил мяч, стараясь сделать это осторожно.

— Не нужно быть вежливым, — крикнула она, — я играю ужасно хорошо.

Кит поднялась с травы, потому что ей было противно смотреть на них обоих. Она пошла к дому, завернула за угол, где ее никто не мог видеть, и присела, прислонившись спиной к стене.

Сюда доносился гул разговоров, камень под ее спиной был холодным, потому что она сидела в тени. Она крепко зажмурилась. Она не воображала, что он влюбится в нее или хотя бы будет симпатизировать. Она думала, что ей будет достаточно просто видеть его, как в детстве, но теперь это было уже не так. Ее любовь к нему раньше была терпеливой и медленной, а сейчас она причиняла боль, и Кит не знала, что ей с этим делать. Ей казалось, что она хорошо знает его, но в то же время он казался ей другим, не таким, как все остальные. Он был настолько другим, что ей почти невозможно было смотреть на него. Она могла бы делать это бесконечно, но должна была убегать, потому что испытывала сильную боль. Она не думала, что все будет складываться подобным образом, что Тамсин будет вести себя так, будто это совершенно нормально — играть с ним и таскать его за собой. Кит чувствовала себя совершенно беспомощной. За углом взрослые в очередной раз выпили, прокатилась волна смеха, и разговоров стало меньше. Она услышала, как над всеми другими голосами, словно сжатый кулак, поднимается голос ее отца, и руками зажала уши.

Тамсин приподняла волосы с шеи и, улыбаясь, обмахивала себя рукой, в то время как Льюис пытался сообразить, флиртует ли она с ним преднамеренно или делать это ее заставляет инстинкт.

— Ну, давай, — сказала она, — ударь хорошенько, и я удивлю тебя своим мастерством.

Он подал, на этот раз сильно, мячик в тот же миг ударился возле нее, она даже не успела его увидеть и протестующе завизжала:

— Так не честно! Какая же ты все-таки свинья!

Она огляделась в поисках мяча. Его нигде не было, и она, взглянув на Льюиса, очень осторожно сказала:

— Кажется, он полетел вон туда, как ты считаешь?

Затем она пошла с корта, искоса поглядывая на него через плечо. Льюис уронил свою ракетку и последовал за ней. Ему казалось, что никто не видит, как они уходят. Да это и не имело для него никакого значения.

Он шел за ней туда, где их скрывали бы деревья и розовые кусты. Она шла медленно, раскинув руки в стороны, а потом неожиданно остановилась и повернулась к нему; он тоже остановился.

Теперь они были совершенно одни; запах роз, жара, неподвижность воздуха — здесь было, словно на другой планете. Тамсин смотрела ему прямо в глаза и молчала.

— Ты красивая, — сказал он.

— Вздор.

— Почему ты морочишь себе голову из-за меня?

— А почему бы и нет? Я люблю помогать людям.

Он усмехнулся: странно было слышать это от такой молоденькой девушки.

— Ты считаешь, что я в этом нуждаюсь?

— Ты раньше пугал меня.

Она произнесла это немного с придыханием.

— Правда?

— Ты там перевоспитался?

— А что, не заметно?

Он представил себе, как подходит к ней, обнимает, вообразил, что будет при этом испытывать; пока эти мысли проносились у него в голове, она внимательно смотрела ему в глаза. Дольше так продолжаться уже не могло, кто-то из них должен был что-то сделать, поэтому она засмеялась и, взявшись за юбку, стала обмахивать подолом свои ноги.

— Заметно! — сказала она.

Жест этот был школьным, но, правда, позволял ей показывать ноги. Она отвлекала его. Она искушала его. Ему показалось, что он, собственно, мог бы уже пригласить эту девушку на свидание. В такой ситуации это было бы вполне нормально.

— Как ты смотришь на то, чтобы…

— Вот он! — Она быстро присела, подняла с земли теннисный мячик и показала его Льюису, как будто только это его и заботило, и, прежде чем он успел еще что-либо сказать, она уже отвернулась.

— Пойдем, — сказала она, — мне уже не хочется играть, а тебе? Может быть, принесешь нам чего-нибудь попить?

Она шла вперед между деревьями, и он последовал за ней на лужайку, к дому и к людям. У него возникло ощущение, будто его здесь не было, и, хотя он шел рядом с ней, говорить было не о чем. Он не знал, почему она внезапно так переменилась; он только надеялся, что не сказал чего-то лишнего.

— Эд! — позвала она, и Льюис увидел направлявшегося к ним Эда Роулинса. — Ты сегодня приехал? Специально ради этого?

— Да, сегодня утром, — ответил Эд, а потом, обращаясь к Льюису, бросил: — Привет.

— Привет, — сказал Льюис.

Тамсин взяла Эда за руку, и дальше они пошли вместе.

Это уже больше походило на правду, больше напоминало ему возвращение домой. Он не знал, куда ему теперь деться. Идти за Эдом и Тамсин он не собирался. Он посмотрел на террасу. Там взрослые продолжали пить и разговаривать, разбившись на группки; Льюис подумал, что понятия не имеет, о чем они из года в год могут говорить друг другу.

Элис прошлась по саду, понаблюдала за игрой в теннис, а потом, обходя других гостей, вернулась назад. Она могла бы так гулять и улыбаться целый день. Все вокруг нее тоже прогуливались и улыбались, так что весь сад был заполнен улыбающимися людьми, плавно проплывающими друг мимо друга.

Она почувствовала, что с террасы на нее смотрит Джилберт, и взглянула на него. Он хотел, чтобы она подошла к нему и стала рядом, он хотел, чтобы она перестала пить. Она в упор смотрела на него, пока он в конце концов не отвел глаза, после чего Элис почувствовала себя победительницей. Тут она заметила проходившую мимо служанку, несшую поднос с коктейлями, и ей пришлось шагнуть к ней, чтобы та обратила на нее внимание. Элис взяла бокал с напитком и едва сдержалась, чтобы приветственно не поднять его в сторону стоявшего на террасе Джилберта. Она подумала, что снова будет идти и улыбаться, но на этот раз уже подойдет к нему, чтобы сделать ему приятное. Ей так хотелось сделать ему что-то приятное! Она хотела, чтобы и Льюис доставлял ему радость, но потом решила, что слишком уж слаба надежда, что кто-то из них двоих сможет осуществить это: она была слишком глупа, а Льюиса они с Джилбертом уже успели уничтожить. Элис понимала, что она совершенно пьяна, но хотела напиться еще больше. Интересно, подумалось ей, сколько она должна выпить, чтобы Джилберт по-настоящему разозлился на нее? И еще интересно, сможет ли она разозлиться на него? Она подошла к нему и стала рядом.

— Дорогая, — сказал он, затем улыбнулся и снова отвернулся к Дики, который рассказывал анекдот про француза.

Элис лучезарно улыбнулась.

Льюис стоял, засунув руки в карманы, вдали от всех, и думал, что ему делать. Он видел, как Элис подошла на террасе к Джилберту, там в центре всеобщего внимания был Дики. Его отец вместе с остальными смеялся над тем, что тот рассказывал. Он подумал, что можно было бы подойти к отцу и сказать, что он уходит, но ему не хотелось привлекать к себе внимание. Он появился ненадолго, он проявил волю и не сломал Эду нос еще раз, не напился до беспамятства, и теперь пришло время уходить. Он назвал бы этот день успешным. Ему не хотелось оставаться со всеми на обед. Он видел, как официанты накрывают фуршетные столы, и подумал, что толкаться вместе с пожилыми дамами в борьбе за холодные закуски и бисквиты было бы невыносимо глупо.

Он медленно двинулся через сад, поглядывая на своего отца и Элис. Даже отсюда Льюис видел, что Элис пьяна.

Продолжая смотреть на нее, он остановился. Она поправляла ремешок на заднике своей туфли, держа в другой руке пустой бокал. Затем она поставила бокал прямо на пол террасы и принялась теребить свое платье. Она начинала смеяться позже всех, да к тому же слишком громко. Джилберт поднял бокал с пола, отдал его горничной, после чего взял Элис за руку. Льюис видел, как Джилберт посмотрел на Дики, видел его страх — как бы кто-нибудь не заметил, — и воспринял этот страх как свой собственный.

Внезапно Джилберт поднял глаза и перехватил его взгляд; Льюис был так поглощен наблюдением за ними, что почувствовал себя застигнутым врасплох. Его отец подал ему знак рукой, и он тут же подошел к нему.

Когда Льюис подходил к террасе, Джилберт, держа Элис под руку, уже немного отошел с ней от основной массы гостей. Льюис видел, что Дики заметил это, и повернулся к нему спиной, став плечом к плечу с отцом и загораживая Элис.

— Твоя приемная мать неважно себя чувствует. Я хочу, чтобы ты забрал ее домой.

Он говорил очень тихо, пристально глядя на Льюиса.

— Сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Элис следила за ними, пока они говорили о ней: Джилберт высказал свое желание, а Льюис напоминал ребенка, сжавшегося и испуганного; ей хотелось накричать на Джилберта за то, что он втягивает в это сына, и на Льюиса — за то, что тот гордится таким доверием.

Джилберт протянул ему ключи от машины.

— Просто отвези ее домой. Я приду пешком позже. Элис!

Элис не отозвалась. Она смотрела вниз.

— Элис! Ты поедешь с Льюисом?

Она кивнула, стараясь ни на кого из них не смотреть. Льюис не мог взять ее под руку, как это делал Джилберт. Он пошел вперед, надеясь, что она последует за ним — она так и сделала.

— Спасибо, — сказал Джилберт.

Элис сошла за ним с террасы, а затем они завернули за угол дома. Льюис шел и думал о Тамсин, о том, как чуть не поцеловал ее. Его тело по-прежнему ощущало себя там, с ней, среди роз и травы, и ему совершенно не хотелось находиться здесь. Он отвезет Элис домой, а потом уйдет куда-нибудь. Ситуация ему очень не нравилась, он надеялся, что Элис достаточно пьяна, чтобы забыть обо всем этом. Внезапно рядом с ними, словно ниоткуда, появилась Кит.

— Миссис Олдридж! С вами все в порядке?

Раздраженная Элис остановилась; ее качало из стороны в сторону.

— А, малышка Кит Кармайкл! Какая хорошая девочка.

Она потрепала ее по щеке.

— Может быть, вам чем-нибудь помочь?

Он смущения Льюис начал злиться.

— Спасибо. У нас все в порядке.

Он повел Элис дальше, а Кит осталась стоять, но, проходя мимо, он заметил странное, болезненное выражение ее лица.

Престон переставил их автомобиль, и поэтому Льюис оставил Элис возле клумбы с рододендронами, а сам пошел его искать. Ее качало, в ожидании машины она порывалась сесть, и ему пришлось удерживать ее от этого. Теперь он согласился бы оказаться в любом другом месте, только не здесь.

Льюис подогнал машину к парадному входу, открыл дверцу и подождал, пока она сядет. Чтобы закрыть дверцу, ему пришлось перегнуться через нее.

Глаза ее казались остекленевшими, но макияж по-прежнему был безупречен. Он подумал, что, пожалуй, никогда не видел ее ненакрашенной. Она сидела, положив руки на колени, и неподвижно смотрела прямо перед собой, словно кукла. Они тронулись с места и поехали по дорожке — вести автомобиль было здорово, ему это даже почти нравилось, пока Элис не заговорила.

— Как ребенка! Меня уводят домой! — сказала она и потом, передразнивая кого-то, добавила: — Она плохо себя ведет. С ней так трудно. Почему она не может вести себя хорошо?

Такой он ее еще не видел, это было что-то новое, словно продолжение какого-то спора. Льюис не обращал на нее внимания. Он начал постукивать по рулю рукой в ритме, звучавшем в его голове.

— За кого она себя принимает? — с жаром продолжала Элис. — Что она о себе возомнила? Гостей, которые так плохо себя ведут, действительно принимать у себя нельзя, разве не так? Господи Иисусе! Льюис — Господи!

Он свернул на подъездную дорожку и остановил машину возле их дома.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — вдруг закричала она. — Ты точно такой же, как и твой чертов папаша! Посмотри на меня!

В ее глазах горел огонь ярости, но, когда он действительно посмотрел на нее, она тут же отвела взгляд и успокоилась.

Он вышел и, не поднимая головы, открыл ей дверь. Она выползла из машины, а он не стал помогать ей. Она подошла к входной двери, вынула из сумочки свой ключ, но не смогла открыть им замок и заплакала.

— Боже мой! Льюис. Прости меня. Я не могу. О Боже, мне нет оправдания…

Он подошел к ней, взял у нее ключ и, открыв дверь, вернул ей его.

— Прости меня, — сказала она, продолжая плакать.

— Не плачь. Все нормально.

Она оперлась на него. Поддерживая Элис, он завел ее в холл, почувствовав удовлетворение от этого.

В холле, где было темно и прохладно, она, казалось, взяла себя в руки и шла уже сама. Он перевел дыхание и отступил от нее на шаг.

— Прости меня, Льюис.

— Ничего.

— Нет, правда, я…

— Все хорошо.

Громко тикали часы, от цветов в вазе на столе исходил приятный аромат, а на полированном полу стояла смущенная пьяненькая Элис и сжимала в руках свои сумочку и шляпу.

— О Боже. Какая же я дурочка! Думаю, что ты терпеть меня не можешь. Ну конечно. Ты всегда меня ненавидел. Я знаю, что это так.

На это мог быть только один ответ. Для нее всегда существовал только один ответ.

— Я не ненавижу тебя.

— Что-то я совсем неважно себя чувствую, — сказала она и, подойдя к лестнице, взялась за перила. — Я… — В этот момент она споткнулась, он подскочил, чтобы помочь ей, и наверх они поднялись вместе.

На верхней площадке они остановились, и он отпустил ее руку.

Это мгновение затрепетало и замерло, оно никак не хотело сменяться следующим мгновением, когда он должен был бы отправиться вниз. Вместо этого он заговорил:

— Дело в том, что мне очень неудобно из-за всего этого.

Он не смотрел ей в глаза.

— Из-за чего?

— Из-за тебя.

Наступила тишина. Он стоял неподвижно.

Он чувствовал приближение развязки, смутные проблески правды, но это было на уровне мрачных предчувствий, инстинкта, и ему захотелось поскорее уйти.

— Льюис!

Он поднял руку, чтобы остановить ее. Она взяла его руку.

Она взяла его руку и не отпускала. Это было неправильно. Они оба смотрели на то, что она делает. Ладони у нее были маленькие и белые, они оказались горячими, потому что она все время держала их вместе, а перед этим в нагретой машине крепко сжимала свою сумочку. Теперь она схватила его за руку.

— Ты не знаешь, — сказала она, — каково это — смотреть на тебя и понимать, что это моя вина. Лучше бы мы с ним никогда не встречались. Или мне следовало бы быть лучше, но я просто не смогла быть такой.

Она заглядывала ему в лицо и говорила с таким чувством, что он не мог отвести глаза в сторону.

— Ты был маленьким сломленным существом, а я была слишком молода, чтобы исправить это, прости меня.

Его тошнило от самого себя, словно это он заставил ее произнести эти слова. Она не была виновата. Его внутренняя неправильность появилась вовсе не из-за нее, и ему не были нужны ее извинения.

А потом она расстегнула пуговицу на его рукаве. Она бережно закатала рукав, он хотел отдернуть руку, но притягательность этого была слишком сильна, и он не шевельнулся. Полностью подняв рукав, она посмотрела на его шрамы и, удерживая его кисть одной рукой, пальцами другой стала водить по тонким белым полоскам.

Казалось, что она дотрагивалась до его шрамов с любовью.

— Ты по-прежнему сломлен? — спросила она.

Ей не следовало задавать этого вопроса. Ответа он не знал сам. Она что-то высвобождала в нем, и он пытался отстраниться от нее, но ничего не мог сделать.

— Это так?.. Мне необходимо, чтобы ты простил меня. Сможешь?

Она придвинулась ближе и поцеловала его руку, она целовала шрамы на его коже, и ему почудилось, будто мир вокруг них затрепетал.

— Тебе лучше сейчас? — спросила она и придвинулась ближе; он чувствовал, как ее платье уже касается его, а она снова поцеловала его руку, удерживая ее за запястье.

— Не делай этого.

Элис подняла голову, и ее губы оказались у самого его лица.

— Разве ты не хочешь, что бы кто-то был тебе близок? Не хочешь? Разве ты не хочешь, хотя бы раз в жизни, не быть одиноким?

— Господи! — Он с силой оттолкнул ее от себя, и она уперлась спиной в дверной косяк.

— Не смей!

Она испугалась его, поэтому он подошел к ней, взял в ладони ее лицо и начал гладить и целовать ее, и, когда они целовались, он чувствовал на своем лице ее слезы.

До какого-то момента у них еще был выбор, и они оба это понимали; но потом этот миг миновал, и в голове его не осталось ничего, только сильный жар. Она с самого начала крепко вцепилась в него. Не контролируя себя, она тянула его к себе, она целовала его, а у него в голове вертелась только одна мысль: «Я не должен этого делать». Она по-прежнему упиралась спиной в дверной косяк, а когда они постепенно соскользнули на пол, она вытащила его рубашку из брюк и стала дергать за ремень; ей все не удавалось его расстегнуть, и он помог ей. Все было очень быстро и горячо, она безостановочно целовала его лицо, лизала его, не разнимая рук и впиваясь ногтями в его тело. Закрыв глаза, Льюис чувствовал, как Элис осыпает его лицо поцелуями, чувствовал, как ее язык лижет его шею, чувствовал вцепившиеся в него руки: было темно, абсурдно и непреодолимо. Ее юбка была очень пышной, она мешала им, и ему пришлось сдвинуть ее в сторону. Она стянула с себя белье, взяла его руку и с силой засунула его пальцы глубоко внутрь себя. Угрюмое царапающееся существо, она была влажной и горячей, он был втянут в нее и, с силой устремляясь вперед, переживал ужас и вожделение одновременно. Извиваясь на ковре и придвигаясь все ближе, она раздвинула для него ноги, а когда он вошел в нее, она начала плакать, и он не мог понять, каким образом, ощущая такой стыд, можно продолжать испытывать возбуждение и не останавливаться. Выгибаясь под ним, она бросалась ему навстречу, издавая при этом громкие прерывистые стоны, и он начал бить ее по лицу, чтобы успокоить, потому что не хотел, чтобы она так мучилась. Но она продолжала плакать и упираться ногами в пол, чтобы еще быстрее и сильнее устремляться ему навстречу. Он чувствовал необходимость кончить, но ужас перед этим был больше, чем желание это сделать: впереди было слишком темно. Когда же он, постепенно все больше уходя в себя, стал действовать спокойнее, она еще крепче обхватила его и прижималась к нему еще сильнее, а потом она кончила — и громко закричала при этом, вонзив ногти в его руку. Но еще перед тем, как это завершилось, когда ее тело продолжало содрогаться, она широко открыла глаза и пристально посмотрела на него. Она отпрянула от него, как будто обожглась, и отползла по полу в сторону. Ее руки вцепились в дверной косяк, и, прежде чем скрыться у себя в комнате и захлопнуть за собой дверь, она еще раз посмотрела на него.

Он стоял на коленях на лестничной площадке, брюки и рубашка его были расстегнуты, он обливался потом, а перед ним была закрытая дверь комнаты его родителей. Он слышал только свое тяжелое дыхание, а из-за двери не раздавалось ни звука.

Он поднялся, подтянул брюки, застегнул ремень и отправился вниз. Он прошел через холл и, когда рука его уже потянулась к ручке входной двери, он, словно во сне, увидел по другую ее сторону своего отца, вставляющего ключ в замок; но, открыв дверь, он увидел там только машину и пустую аллею, ведущую к их дому.

Он вернулся в гостиную и взял из стоявшего возле двери застекленного серванта бутылку джина.

Ключи от машины по-прежнему были у него в кармане. Они не выпали оттуда, когда он занимался любовью с Элис.

Он вышел на улицу и сел в машину. Он поехал по дороге, держа бутылку в руке и прикладываясь к ней настолько долго, насколько хватало дыхания.

День был жарким и солнечным, и этот день понятия не имел о том, что случилось. Можно было бы ожидать, что небо будет черным и хмурым, после того как он поимел свою приемную мать в воскресный полдень, но все было не так: оно было высоким, синим и безоблачным. Дорога виляла, и Льюис, сделав еще глоток, зажал бутылку между ног, чтобы удобнее было крутить руль. Он ехал быстро, совсем не чувствуя действия джина, и думал, что было бы хорошо, если бы ему удалось разбиться насмерть. Живые изгороди остались позади, и дорога стала прямее, а он, выпив еще немного, поехал быстрее. Внезапно на него обрушилась темнота. Он закрыл глаза и некоторое время ехал вслепую — и очень быстро, но не ощущал никакого страха, наоборот, ему стало смешно. Он открыл глаза и начал смеяться, хотя, когда он смеялся так сильно, вести машину было тяжело, и он стал думать обо всех этих людях на званом обеде, и об отце, и о себе самом, как он занимался с Элис любовью на площадке под дверью. Он смеялся так, что пришлось придерживать голову рукой, чтобы она оставалась в вертикальном положении. Потом он выпил еще, после чего все перестало быть смешным. Приближался поворот, в который он входил на слишком высокой скорости, и аварии было бы не избежать, если бы навстречу не выехал другой автомобиль. Он увидел черный капот большой машины, медленно надвигавшийся на него из-за угла, увидел лицо водителя и его широко раскрытые глаза. Льюис ударил по тормозам, машину повело в сторону и вынесло на край насыпи. Еще бы мгновение — и он убил бы и себя, и водителя другой машины, но ему хватило времени, черный автомобиль свернул, раздался визг его тормозов, а возможно, и тормозов его машины тоже. Его машина, вылетев на обочину, наклонилась и чуть не перевернулась, а встречная пронеслась мимо. Льюис снова резко вывернул руль и за поворотом, заглушив мотор, остановился посередине дороги. Когда машина накренилась, он пролил немного джина на себя, но все же не дал бутылке опрокинуться. Он вытер выступивший на лице пот.

Через некоторое время он все же тронулся с места. Он доехал до неглубокой канавы и остановился. Выбравшись из накренившейся машины, он сел на край дороги, опустив голову на руки. Солнце горячо жгло затылок и спину под рубашкой, и казалось, что оно придавливает его к земле. В голове все смешалось. Он видел прижимавшуюся к нему Элис, ее открытый рот, ее содрогания во время оргазма; он чувствовал ее язык, который лизал его, слышал, как она кричит, чтобы он посмотрел на нее. Он видел лицо отца, свою собственную порезанную руку, Элис, смотревшую на его кровь, когда она перевязывала его, и выражение отвращения на ее лице. Он чувствовал запах ее пудры, когда он целовал ее слезы, чувствовал прикосновение накрахмаленной материи ее юбок, в которых путались его руки, ее кожу под ними, чувствовал ее руки, тянущие его к себе. Затем он словно ощутил заслонившую его тень и понял, что за спиной у него стоит отец и смотрит на него. Он открыл глаза, быстро посмотрел вверх, прямо на солнце, и сквозь боль ему показалось, что он видит черный силуэт отца, глядевшего на него сверху вниз, и он подумал, что тот всегда был здесь, рядом, просто увидел его Льюис только сейчас.

Он выпил еще немного, и больше уже не мог; он закрыл лицо руками и увидел перед собой Элис, ощутил ее неприязнь к нему. Затем он вспомнил, как она целовала его шрамы, как впустила его в себя, и подумал, что она, возможно, любит его.

Когда Льюис снова оказался в состоянии приложиться к бутылке, он выпил еще. После этого он увидел свою маму под водой, только на это раз ее удерживала там его собственная нога. «Наверное, такой и была настоящая правда», — подумал он и потерял сознание.

Кит лежала в своей постели, кожу ее в темноте жгло и щипало из-за побоев, которые нанес ей отец. Ночь была жаркой. Спать она не могла и поэтому встала и надела платье.

Она вышла из дома и побрела босиком сначала по подъездной аллее, а потом по дороге. Ей казалось, что она может сколько угодно идти так без остановки. В ночной темени она ничего не видела, но при этом ей все равно не было страшно, словно она находилась в своей собственной кровати.

Она уходила от деревни, и ноги ее ступали по обочине дороги беззвучно. Запах остывающего после жаркого дня гудрона смешивался с запахом мокрой от росы травы. Она заметила бледный силуэт совы, пролетевшей низко над землей рядом с ней, и остановилась, чтобы рассмотреть ее. Вдруг послышался шум работающего мотора, и показался свет фар. Кит сошла с дороги в высокую траву, росшую на краю обочины, но машина все равно начала тормозить и, хотя Кит смотрела совсем в другую сторону, остановилась рядом с ней.

— Привет.

Она подняла глаза. Это был Льюис, он сидел за рулем отцовской машины; ей сначала показалось, что ей все это мерещится, но это действительно был он. В тишине ровно урчал мотор, а автомобиль все продолжал стоять.

— Ну, что? — сказала она.

Он наклонился и открыл ей дверцу, и она скользнула внутрь, на кожаное сиденье; ей странно было чувствовать коврик под своими босыми ногами.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Ты пьяный. — Она это сразу заметила.

Он включил передачу, машина поехала, очень медленно. Они молчали.

Кит притихла, сидя в прохладной темноте. Он был рядом с ней, он казался безразличным, и поэтому она могла буквально впитывать его, но он даже не догадывался об этом. Она чувствовала себя явившимся к нему привидением: она могла ощущать его, оставаясь при этом незамеченной.

Он остановил машину у въезда на аллею, ведущую к ее дому, и ждал. Кит смотрела на него и не могла заставить себя выйти. Он просто сидел рядом и щурился, стараясь не дать векам опуститься. Он никогда ничего не узнает, он никогда ничего не вспомнит.

— Я влюблена в тебя, — сказала она и тут же очень испугалась этих слов.

Он медленно перевел взгляд на нее, и она осознала, что смотрит ему в глаза и ждет.

— Ты переживешь это, — сказал он.

Потом он небрежно махнул рукой, мол, давай, выходи, и она, понурив голову, вышла.

Кит посмотрела вслед уезжающему Льюису, а потом пошла туда, где ее ждал темный дом.

Льюис провел машину через ворота, не зацепив их, и оставил ее на подъездной дорожке. Дверь была не заперта, он открыл ее и увидел отца, сидевшего на нижней ступеньке. Он был в пижаме и домашнем халате.

Льюис закрыл за собой дверь и ждал, глядя на сидящего на лестнице отца и стараясь не качаться.

— С тобой все в порядке? — спросил Джилберт.

Льюис кивнул.

— Машина в порядке?

Наступила тишина.

— Сейчас мы обсуждать это не будем. Нам обоим утром на работу.

Он встал и пошел вверх по лестнице. Значит, опять не наступит развязка, конец света снова переносится. Вновь все шло своим чередом.

Глава 4

— Система у нас простая, все в алфавитном порядке. Здесь выписки, темно-желтые карточки — приход денег, синие карточки — расход.

Льюис следил за Филлипсом: счастливый человек в своем собственном мирке. Он радостно крутился в этой маленькой конторе, показывая ему разные ящики и канцелярские бланки. На душе было легко и хотелось смеяться. Он был опасно близок к тому, чтобы потерять контроль над собой. Он знал, что все еще пьян и к тому же ужасно голоден.

Он ушел из дому, так и не увидев ни Джилберта, ни своей мачехи. Джилберт оставил ему машину и поехал на станцию на такси, а Льюис, после того как его вырвало в ванной, выбрал момент, когда его никто не видел, и ушел, взяв ключи от автомобиля на столике в холле.

— Здесь ты найдешь год 1952-й, начиная с апреля, — нараспев продолжал пояснять мистер Филлипс, — и дальше по возрастающей: 53-й, 54-й… У нас тут только одна точилка для карандашей, и она — у меня, это понятно?

Филлипс усадил его за письменный стол во второй комнате. Льюис осмотрелся, выглянул на улицу, бросил взгляд в сторону глубокого карьера и взял карандаш. Он принялся переписывать колонки цифр из одной карточки в другую — так и прошло все утро, словно один и тот же миг постоянно повторялся. В час из-за двери высунулась голова Филлипса.

— Ленч.

— Хорошо.

— Я не заметил у тебя с собой бутербродов. Они остались в машине?

— Нет.

— Будешь мои?

— Спасибо.

— Я обычно на время ленча выхожу на улицу. Немного подышать свежим воздухом. Тебе не обязательно идти вместе со мной. Твои бутерброды я оставлю на своем столе.

Льюис ел за своим столом, а Филлипс сидел на пластиковом стуле в скудной тени куста боярышника, который рос на краю карьера. Бутерброды были с мясными консервами и с джемом, по одному каждого вида.

Льюис закончил работу и приехал домой за полчаса до возвращения Джилберта. Они с Элис не видели друг друга, пока дома не появился Джилберт. После ужина вся семья сидела в гостиной; Льюис вслушивался в тиканье часов и старался сосчитать эти звуки, что требовало от него большой концентрации внимания, потому что ему приходилось считать про себя очень быстро.

— Может, пойдем наверх? — предложил Джилберт.

Если Элис что-то и ответила, то Льюис не обратил на это внимания; он не слушал и не знал, смотрит она на него или нет, поскольку сидел с опущенной головой.

— Льюис, закроешь здесь все?

Отец начал ему доверять. Льюис мог ходить на работу, запирать дом на ночь, он мог отвезти свою мачеху домой, когда ей стало плохо.

Он слышал, как они прошли через холл и поднялись по лестнице, слышал, как закрылась дверь их комнаты. Он встал, закрыл дверь в сад, запер ее, а затем обошел комнату и стал гасить все лампы, щелкая крошечными выключателями.

Таким был понедельник. Последующие дни казались какими-то скрученными, завернутыми во что-то, но не мягкое, как вата. Каждый день был плотно сжат чем-то жестким, вроде тонкой проволоки. Днем Льюис работал, вечера с бесконечными ужинами проводил с Джилбертом и Элис, а на ночь уходил к себе комнату. Он почти не спал, просто неподвижно лежал в обступившей его темноте и старался найти что-то, за что можно было бы ухватиться и удержать себя от ЭТОГО.

— Ты уверена?

— Да, разумеется.

— Прошла неделя, он ведет себя достаточно хорошо. Ты не станешь возражать?

— Нет. Я же сказала, что не стану.

— Он пойдет с нами в церковь, и все будет в полном порядке. Люди увидят, что он вернулся домой, что он с нами. Это же здорово!

— Я знаю! Я же говорила тебе.

— Ты, похоже…

— Джилберт!

— Ну, ладно.

Джилберт сидел на кровати и наблюдал за Элис. Он пудрила лицо, прикрыв глаза от окружавшего ее белесого облака.

— Я подгоню машину.

— Давай.

Он направился к двери.

— Элис… — Он видел, как она напряженно замерла в ожидании. — Я верю, что он искренне хочет перемен. Он старается.

Она начала смахивать с лица излишки пудры.

— Подожду тебя внизу, — сказал он.

Элис заканчивала одеваться, стараясь не прикасаться к себе и не уделять своему телу слишком много внимания. Она слышала, как Джилберт спустился по лестнице, слышала его голос из холла, а затем и голос Льюиса — как раз когда стала застегивать сзади пуговицы на юбке; делая это, она пыталась не касаться пальцами своей кожи. Одевшись, она села за туалетный столик и отвернулась от зеркала к кровати, хотя смотрела она не на кровать, а на тумбочку, находившуюся рядом с ней. На тумбочке стояли будильник, баночка с ночным кремом, лежали книжка, которую она пыталась читать, ее часы, ожидавшие, когда она наденет их на руку. Ей было уже тридцать пять. Она подумала, что примерно половина жизни уже позади. Похоже, ей пришлось слишком долго ждать. Она встала, прошла через комнату к тумбочке и надела часы.

Элис ждала в машине, пока Джилберт читал Льюису наставление по поводу того, как вести себя в церкви. Льюис согласно кивал, а дождавшись, когда отец вышел, налил себе полстакана джина и быстро выпил его и только потом присоединился к родителям.

Вокруг могил росла нетронутая травка. Льюис стоял возле машины рядом с отцом, а Элис, поджидая их, надевала перчатки.

Вся семья находилась в тени каштана, под которым они припарковались. Они стояли, глядя на освещенную солнцем церковь, но при виде ее, при мысли о том, что ему нужно будет туда войти, сознание Льюиса начало давать сбои.

Краем глаза он видел Элис и специально слегка повернул голову, чтобы убрать ее из своего поля зрения.

— Льюис?

В его голове снова образовался провал, из которого всплывал тихий страх.

— Льюис! Я знаю, как это тяжело для тебя. И тяжелее всего именно по воскресеньям. Это можно понять. Льюис!

— Да.

— Идешь с нами? — Джилберт подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо. — Давай войдем внутрь. Хорошо?

Они направились в сторону людей, собравшихся на кладбище. Пока они шли по траве, за ними внимательно наблюдали несколько человек.

Кит стояла на крыльце церкви рядом со своей мамой и смотрела, как к ним идут Олдриджи.

Льюис видел, что на крыльце стоит Кит и все их семейство, видел, что она наблюдает за ним. Он взглянул на нее, и она улыбнулась. Ему показалось, что он услышал, как она что-то сказала ему, хотя и понимал, что этого не могло быть, — слишком далеко она стояла. И все же он подумал, что она хочет сказать ему что-то хорошее, и решил, что теряет рассудок, но затем неожиданно прямо перед ним возникла Дора Каргилл и дала ему пощечину.

Удар получился сильным и довольно болезненным, но ситуация показалась Льюису забавной. Он улыбнулся, хотя все вокруг него оставались серьезными. Стоявшие поблизости на мгновение замерли, а потом вышла Бриджет Каргилл, схватила за руку свою сестру и оттащила ее в сторону; Дора начала плакать, прокатилась волна замешательства и смущения, а Льюис, ожидавший, что все взгляды будут прикованы к нему, вдруг обнаружил, что на него уже никто не смотрит.

Он был спокоен. По крайней мере, это было честно и открыто.

Он видел, что Тамсин отошла от своего семейства и направилась к нему. Она взяла его под руку, и взгляды окружающих снова устремились на него. Она сделала это так сердечно, что он испытал болезненные ощущения, а она смотрела на него снизу вверх и улыбалась.

— Пойдем туда вместе. Хочешь сесть рядом с нами?

Ему было очень грустно и стыдно, и он не мог произнести ни слова.

— Все знают, что Дора Каргилл отличается чрезмерной эксцентричностью, — шепнула ему Тамсин, а затем уже громко добавила: — Пойдем.

Они вошли в церковь вместе, и Тамсин холодно поздоровалась с викарием, продолжая держать Льюиса под руку и уводя его с собой к первым рядам скамей.

Зазвучал нелепый гимн «Вперед, солдаты Христовы», и под шум голосов Тамсин наклонилась к нему и прошептала:

— Ты ведешь себя ужасно хорошо.

Джилберт разделывал курицу большим кухонным ножом.

— Что предпочитаешь, Льюис, бегать или летать?

— Мне все равно.

— Тогда вот прекрасная ножка… А ты, Элис, бегать или летать?

— Что тебе будет проще.

Мэри принесла овощи, Элис попрощалась с ней, и та ушла, закончив на сегодня свою работу. Элис передала блюдо с овощами по кругу, и все услышали, как за служанкой закрылась входная дверь.

— Мои поздравления, Льюис.

— Сэр?

— Знаю, тебе было нелегко. Но ты хорошо держался. Эта Тамсин Кармайкл — хорошая девушка. Как ты считаешь, Элис?

— Хорошая.

— Мы многим обязаны ее семье, да, Элис?

— Верно.

— Как бы то ни было… Эта Дора… Одна из тех могил была могилой ее матери. Все это очень непросто. Но что сделано, то сделано. Тут уж ничего не попишешь.

Льюис смотрел на солонку и перечницу, стоявшие на маленькой серебряной подставке, смотрел на вазу из волнистого стекла, на гвоздики в этой вазе, на белую скатерть, на лежавшие поверх нее кружевные салфетки, на которых стояли столовые приборы. Он смотрел на серебряную корзинку для хлеба, на ее красивое плетение, на лежащую внутри салфетку, на подсвечники, на масленку из тонкого фарфора.

— На следующей неделе я буду очень занят на работе. Мы собираем там всех начальников отделений, слишком много времени будет уходить на то, чтобы всю неделю ездить туда и обратно. Поэтому я останусь на той квартире до четверга или до пятницы. Вы тут без меня справитесь?

Джилберт взял в руку бутылку красного вина. Он налил себе и Элис, после чего его рука с бутылкой на мгновение замерла над столом, и Льюис почувствовал, что не может оторвать от нее глаз. Наконец и рука Джилберта, и бутылка двинулись в его сторону.

— Хороший мальчик. Молодец, — сказал Джилберт, наливая вино в бокал Льюиса.

В этот момент в воздухе как будто раздался щелчок, и Льюис услышал, как в нем от напряжения что-то лопается. В глазах у него помутилось, и когда он ударил по бутылке, она вдребезги разбилась о стену, а его отец едва успел поднять руки, чтобы закрыться от разлетающихся осколков стекла и брызг. Руки Льюиса обрушились на все эти изящные вещи, он чувствовал под ними хрупкость рассыпающегося фарфора и накрахмаленные складки материи. Он чувствовал, как от этого порыва звенит все его тело, разлетаются и падают предметы на столе, он видел, как Элис вся сжалась и начала пятиться от него, стараясь спрятаться… Потом он перевел дыхание, к нему вернулось нормальное зрение, и он наконец осознал, что делает.

Джилберт отреагировал быстро: он вскочил и закричал в слепой ярости, он чуть не плакал от бессилия, но Льюиса уже не было — он выскочил в сад через открытое за их спинами французское окно, — и кричать не имело смысла.

Джилберт снова сел, теперь они сидели за столом вдвоем, а потом Элис встала и начала собирать в ладонь осколки стекла.

— Зачем ему нужно было это делать? — сказал Джилберт слабым голосом. — Почему он это сделал? Может быть, у него не все в порядке с головой? А, Элис? — Он вопросительно посмотрел на нее, но она не подняла на него глаз. — Элис! — позвал он.

— Я не знаю, — ответила Элис, продолжая складывать в руку битое стекло.

Льюис не знал, как ему теперь возвращаться домой, но понимал, что должен туда вернуться. У него не было выбора, не было других возможностей, и он уже не помнил, какой у него был раньше план или почему он приехал домой. Были какие-то смутные проблески, намеки на решение, которое он принял, сидя в тюрьме, но теперь все это разрушилось и не подлежало восстановлению.

В лесу было сумрачно и душно, лучи солнца, прорвавшиеся сквозь листву, оставляли на земле светлые пятна, и Льюис продолжал идти, чувствуя, что успокаивается, и ожидая, пока успокоится настолько, что сможет никуда не двигаться. Он думал об Элис и о своем отце, ему хотелось взять нож и вырезать их из своего мозга. Он остановился. Ему казалось, что он видит нож, которым можно сделать это. Лезвие у него было широкое и короткое, и картинки того, как по живому вырезаются эти больные участки из его головы вставали перед его глазами очень явственно. Он и Элис. Откуда-то послышался шум воды: рядом была река. Она находилась где-то впереди, и он стал смотреть в ту сторону.

Деревья здесь росли не очень густо. Река, извиваясь, уходила вглубь леса, по берегам росли дубы и кусты папоротника, берег был невысоким и пологим. При виде воды мозг его замер, в нем зафиксировался только плавный изгиб реки, уходившей в лес через заросли папоротника, и неподвижность. Он пошел к ней. День был безветренный, и только здесь ощущался легкий ветерок; листья над его головой зашевелились, и на земле заплясали солнечные блики.

Там кто-то купался. Он видел голову с темными блестящими волосами, мелькали обнаженные руки. Ветерок внезапно замер, вернулась всевозрастающая жара. Льюис вглядывался в темные очертания головы над водой. Это была Кит.

Она, почувствовав чье-то присутствие, резко обернулась и вскрикнула, а он заметил, что плечи у нее тоже обнажены.

— Ой! Не смотри на меня!

Он не мог ничего увидеть: она вся была в воде, а он стоял на расстоянии десяти метров от берега. Он отвернулся.

— Я сейчас вылезу.

Он слышал, как она выходит из воды, слышал шлепанье босых ног, а потом наступила тишина. Он догадался, что она одевается.

— Я просто ненавижу эти воскресные обеды еп famille[14] а ты? — сказала она.

Он увидел разгромленный стол, себя, удирающего в сад через окно, и улыбнулся; все зловещие процессы у него в голове прекратились, и к нему вернулось спокойствие.

— Можно уже? — спросил он.

— Думаю, да.

Он обернулся. Она все еще была мокрой, платье было надето не полностью, она, изогнувшись, пыталась застегнуть его на спине. Ее волосы были влажными и блестящими.

— Ты сейчас похожа на выдренка.

— Ну, прости. В октябре мне исполнится шестнадцать. Швейцария, и все такое.

Она перестала застегивать платье и улыбнулась ему. Он подошел немного ближе.

— А той ночью все закончилось нормально? — спросила она с напускной небрежностью, и перед его глазами возникла картина: Кит, застыв, сидит рядом с ним на сиденье, он пытается управлять машиной, а Элис…

— Да, спасибо. А у тебя?

— Ну, ты же знаешь. Дело в том, что мой отец ненавидит меня. Как и твой — тебя, я думаю.

— У моего есть на то основания.

— Какие еще основания? Церковь, что ли, и все остальное?

— И все остальное.

Наступила тягостная пауза.

— Что?

Она смотрела на него и ждала. Она ждала, что он заговорит, а ему действительно необходимо было выговориться, рассказать ей что-то важное о себе.

— Иногда… — он пожал плечами, — у меня возникает такое чувство, что я из всего выпадаю, как будто весь мир находится где-то далеко от меня. И темнота. И я тоже темный. Еще совсем недавно я не знал, смогу ли вернуться оттуда… С тобой такого никогда не было?

Когда он произносил эти слова, его охватил страх. Кит пристально посмотрела на него.

— Конечно было, — сказала она, и он не сомневался, что она знает, о чем он говорит.

Этого было достаточно. Она больше ничего не сказала. Они прошли немного вперед. Река впереди них сужалась, а проход загораживали деревья. Льюис остановился, и Кит остановилась тоже. Он посмотрел на нее.

— А почему он должен тебя ненавидеть? Я имею в виду, твой отец.

— Он считает, что я отвратительная.

— А мне кажется, ты вполне нормальная, — сказал он и обрадовался, когда заметил, что ей это понравилось.

Она стояла, отвернувшись от него, ее загорелые шея и плечи резко выделялись на фоне выцветшего блеклого платья, застегнутого сзади не на ту пуговицу и поэтому плохо прилегающего к телу. Глядя на нее, он не мог сдержать улыбку. Он подумал, что она всегда вызывала у него улыбку. Это было дитя, которому так легко доставить радость, но она была и настолько серьезна, что так и просилась, чтобы над ней подшучивали. Она не смотрела ему в глаза, и он вспомнил, как она сказала, что влюблена в него. Как это могло случиться, неужели она именно это имела в виду? Возможно, он просто неправильно ее понял. Впрочем, ее застенчивость, казалось, приглашала его куда-то, и ему было необходимо ее внимание, поэтому он прикоснулся пальцем к ее ребрам, несколько раз ткнул ее в бок, пока она не начала смеяться.

— Не надо!

Ему очень понравилось, как она смеется, и он ткнул ее снова.

— Прекрати!

Она попыталась отбиться от него, а он поднял руки, чтобы защититься. Она сейчас была похожа на забияку, и ему пришлось, удерживая, схватить ее за запястья, но и в таком положении она попыталась лягнуть его. Теперь они смеялись оба, и ему нужно было либо продолжать сражаться с ней, либо упасть, поэтому он упал на землю и смотрел на нее снизу вверх. Она стояла над ним в позе победителя.

— Ух ты! — воскликнула она, и он снова рассмеялся.

Она стояла над ним, заслоняя собой солнце, и из-за этого вокруг ее головы возникло сияние. Затем он сел, а Кит принялась ковырять ногой землю; оба молчали. Она заметила на траве подходящую палку, подобрала ее и, усевшись под большим деревом, начала рисовать на земле какие-то линии. Дерево было достаточно большим, чтобы они могли прислониться к стволу оба, поэтому он подошел к ней, вытащил сигарету, прислонился к стволу спиной и, закрыв глаза, закурил.

Ему было хорошо находиться рядом с ней. Намного лучше, чем оставаться одному.

— Дора Каргилл ударила тебя.

— Да, ударила.

— Она сумасшедшая.

— Я уже это слышал.

— А на что похожа тюрьма?

— Там все нормально.

— Они плохо с тобой обращались?

— Там я не поднимал головы.

— Это как в школе?

— За исключением того, что там ты все-таки учишься разным вещам.

— Каким еще вещам?

— Я могу делать деревянные столы. И могу установить на них колесики.

— Черт возьми, думаю, что жизнь у человека, который делает столики на колесах, должна быть очень радостной.

— Ты хочешь сказать, спокойной?

— Ну да, где-то так. Ой!

Она загнала занозу.

— Покажи.

Она протянула ему свою руку. Он склонился над ней.

— Как это ни странно, но очень больно. Не выдавливай ее!

— А как еще я могу ее вытащить?

Она вырвала свой палец и принялась сосать его; с одной стороны, это выглядело по-детски, с другой стороны — совершенно не по-детски, как-то тревожно.

— У меня есть нож, — сказал он.

— Ничего у тебя нет.

— Нет, есть. Сейчас вытащу. Покажи свой палец.

— Нет!

— Мне казалось, что ты храбрая.

— Я могу быть такой.

— Ладно, давай палец.

Он сделал вид, что лезет в карман.

— Нет! Его ведь у тебя на самом деле нет?..

— Нет, ножа у меня, конечно, нет.

Он сел, прислонившись спиной к дереву, а она снова занялась своим пальцем, сосредоточенно стараясь зацепить занозу. По ее влажным волосам сползла капля воды и упала, разбившись о сухую землю. Ее платье намокло и плотно облегало тело. Он смотрел на ее склоненную голову, на ее щеку, на плечо. Если бы он был художником, ее можно было бы нарисовать всего несколькими энергичными линиями.

— Зачем ты подстригла волосы?

— Я видела один замечательный фильм, и там была девушка с короткой стрижкой, вот я и подумала, что это будет эффектно.

— А не парень с короткой стрижкой?

— Да нет, девушка… прекрати!

— Тебе идет.

— Папа пришел в бешенство. Сначала я сделала это сама, но получилось просто ужасно, поэтому мне пришлось идти в парикмахерскую в Тарвиль, чтобы там мне подправили. Они хотят, чтобы я снова отрастила волосы, но я не собираюсь этого делать.

— И не надо.

Коротенькие волосы, такие мягкие и темные, на ее шее лежали очень красиво. Эта была не та красота, когда о женщине говорят, что она красива, это было нечто совсем другое, но тоже очень красивое.

— Почему ты сжег церковь?

Вопрос был глупым, и она поняла это по его взгляду.

— Нет, правда, почему?

— Не знаю. Так получилось. Просто должен был увидеть это.

— Это, наверно, было зрелище!

— Точно.

— Ты бы видел всю эту беготню.

— Ты бы видела этого судью.

— Они устраивали там настоящие митинги.

— Они меня чуть не повесили.

Она засмеялась. Повисла пауза.

— Они похоронили там мою маму, а ей это место никогда не нравилось. Но это не потому. Я сам не знаю, почему.

Кит понимающе кивнула.

— Ну, как он? — спросил Льюис, глядя на ее все еще вытянутый вперед палец, и она показала его ему.

Он придвинулся поближе, чтобы лучше рассмотреть его, и Кит почувствовала, как ощущение близости пронзает ее насквозь.

— КИТ!

Они оба подскочили на месте. На берегу реки стояла Тамсин.

— Я зову тебя уже целую вечность! Ты же знаешь, что мы собрались поехать прогуляться! Все тебя давно ждут.

— Прости.

Кит вскочила; к ее ногам и платью прилипли грязь и всякий мусор. На Тамсин все еще было платье, в котором она ходила в церковь, она была безукоризненно опрятна и очень сердита.

— Привет, Льюис, — сказала она, встретившись с ним взглядом.

Она была очаровательна, и Кит, взглянув на Льюиса и на то, как он отреагировал на появление Тамсин, поняла, что о ней он уже забыл.

— И тебе привет, — ответил он.

— Ладно, пойдем уже, раз ты так торопишься, — сказала Кит и, подойдя к Тамсин, взяла ее за руку и потащила за собой.

Перед уходом Тамсин успела еще раз взглянуть на Льюиса через плечо.

— Пока, Льюис, на следующей неделе я собираюсь привезти тебе ленч в твой очень важный офис.

— Спасибо, — сказал он, глядя им вслед.

Когда девушки ушли, в лесу стало совсем тихо. Теперь он чувствовал себя намного лучше, но все равно до последнего оттягивал момент возвращения домой, так что, когда он вошел в сад возле своего дома, уже сгустились сумерки.

На лужайке стояла Элис.

Она из дома заметила, как он появился из-за деревьев, и вышла, чтобы встретить его.

Льюис остановился в отдалении: чтобы попасть домой, ему обязательно нужно было пройти мимо нее.

— Где мой отец?

— Внутри. Где ты был?

Она спрашивала его об этом не как мачеха, а как женщина, и он не ответил ей. Позади нее высился дом его отца, и в его непрозрачных, глазеющих на них окнах отражалось небо. Он не станет смотреть на нее. Она пыталась заставить его, но он не будет этого делать.

— Льюис! Ты собираешься и дальше притворяться? Да? Ты просто будешь продолжать делать вид, что ничего не произошло?

— Да.

— Льюис!

— ЧТО?!

— Как ты думаешь, что мне нужно от тебя?

— Я не знаю. Не знаю. Оставь меня в покое.

— Ты все делаешь так, будто…

— Прекрати!

— Пожалуйста, не будь таким… Ты ведь…

Она была готова разрыдаться, он не удержался и посмотрел на нее, а когда сделал это, то ему захотелось ее успокоить, и это стало невыносимо. Он прошел мимо нее, и ему показалось, что она в этот момент протянула руки, чтобы схватить его, но на самом деле она и не пыталась сделать этого, а стояла неподвижно. Не оглядываясь, он прошел к себе в комнату, но не обрел там ни покоя, ни чувства безопасности. Он ходил взад и вперед и старался заставить себя не хотеть делать плохие вещи, то, что было для него необходимым, старался расслабиться и заснуть.

Было раннее утро, когда в его комнату, постучав, вошел Джилберт. Льюис как раз надевал рубашку и думал о том, как это плохо, что руки его сегодня начали трястись так рано и без всякого похмелья.

— Я сейчас уезжаю. Оставляю тебе машину.

— Спасибо.

— Увидимся в конце недели.

— Конечно.

Джилберт все не уходил, молча стоял, будто выжидая. В руках у него была книга, он повертел ее и наконец заговорил:

— То, что ты сделал вчера за ленчем, когда потерял контроль над собой, очень тревожит меня. Это выглядело пугающе. Ты понимаешь это?

— Да, сэр.

— Льюис… Иногда, когда обстоятельства кажутся губительными, мы должны помнить, что у нас всегда есть выбор. Я хочу дать тебе вот это.

Он положил книгу на кровать, по разные стороны которой они стояли, и неловко нагнулся, чтобы открыть ее на заложенной странице.

— Такие вещи, вероятно, кажутся тебе старомодным. Но это всегда очень много значило для меня. Мы сможем найти утешение. Если будем его искать.

Это было стихотворение «Если»[15]. Льюис не мог произнести ни слова. Он молча уставился на открытую страницу.

— Льюис, так продолжаться не может. Что из тебя получится?

— Папа… Прости меня.

После возникшей паузы Джилберт сказал:

— Одного «прости» тут не достаточно.

— Да, сэр.

Вода смыла остатки мыльной пены. Льюис умыл лицо, сполоснул бритву, когда его отец уже покинул дом. Бритву он оставил открытой. Он смотрел на нее, на острое лезвие, на его ровную кромку, а потом очень осторожно, едва касаясь кожи, провел бритвой по предплечью, вслушиваясь в ее шепот, звучавший для него так нежно. Он сжимал бритву так сильно, что рука его дрожала от напряжения, но лезвие двигалось по коже совсем легонько, едва касаясь ее. Потом он положил бритву на место.

Глава 5

…Поверь в себя! Сумей назло судьбе

Простить неверящим сомнение в тебе

И ждать сумей без устали и срока.

Оболганный, сумей отвергнуть ложь

И ненавидящих не проклинай жестоко…[16]

Элис была в ванной, Льюис лежал в своей постели, и они были в доме одни. Это было утро вторника. Он слышал, как в ванной плещется вода. Возможно, она сейчас стоит под душем, моет у себя между ног, там, где он был. Дверь ванной открылась, он лежал, затаив дыхание, пока она шла в свою комнату, и следующий вдох сделал только тогда, когда дверь за ней закрылась. Он постоянно был сосредоточен на том, чтобы не думать об определенных вещах, и этим занималась настолько значительная часть его мозга, что у оставшейся части возникали проблемы с тем, чтобы вообще функционировать. Они завтракали отдельно, они отдельно ужинали накануне вечером. Он думал, как ему пережить этот день, а затем следующий… Он снова взял в руки отцовскую книгу: «Сумей заставить сердце, нерв и тело служить тебе…»

Он встал с кровати. Филлипс будет только рад, если он приедет пораньше: бессонница имела свои преимущества. Спускаясь на первый этаж, он заметил на коврике коричневый конверт. Других писем там не было. Продолжая идти по лестнице, он не спускал с него глаз, догадываясь, что находится внутри и не испытывая при этом никаких чувств.

Он поднял конверт с пола — «Министерство труда и государственных повинностей». Он сунул его в карман и не пытался вскрыть, пока не остановился возле конторы у карьера.

Это была повестка на коричневой бумаге: над пунктирной линией кривыми печатными буквами косо было написано его имя: «Льюис Роберт Олдридж». Ниже следовало: «В соответствии с Указом о воинской повинности 1948–1950 гг. вы призываетесь на службу в регулярную армию, и вам следует явиться в понедельник 26 августа с 9 до 16 часов к командующему Королевским полком Западного Кента в казармы Мейдстоуна, графство Кент. Проездные документы прилагаются». В конверте также лежала карточка с надписью сверху «Описание предъявителя», которая вызвала у него улыбку. Там было указано следующее: «Дата рождения — 29 декабря 1929 года; рост — 6 футов 1 ¾ дюйма; цвет глаз — серый; цвет волос — коричневый». «Что ж, — подумал он, — это определенно обо мне».

Он знал, что должен получить извещение о призыве на воинскую службу. Медосмотр он прошел еще в тюрьме; просидев за решеткой два года, он, видимо, перестал быть для армии тем неустойчивым антиобщественным элементом, каковым его сочли раньше. Но он не ожидал, что повестка придет так скоро. Он положил конверт обратно в карман и вошел в контору.

Они с Филлипсом теперь были одной дружной командой. Для Льюиса вся работа сводилась к тому, чтобы сжать собственный мозг до одной десятой его нормального объема и считать себя маленьким и бесхитростным механизмом в мире бухгалтерского учета. Льюис понятия не имел, каких ужасных действий ожидал от него Филлипс, но, похоже, он приводил того в восторг уже тем, что появлялся здесь каждое утро, находился в конторе в течение всего дня, а вечером возвращался домой. Первые несколько дней Филлипс постоянно проверял его и бросал на него подозрительные взгляды, но теперь, казалось, он был искренне доволен им, больше, чем кто-либо другой. Льюис принимал это одобрение и никак не мог соотнести его со своими преступлениями. Филлипс, вываливая перед ним на стол ящики картотеки с совершенно бесполезными карточками (некоторые из которых относились еще к 1940 году), бросал на него дружелюбные взгляды, говорившие «такая уж у нас с тобой работа» или «молодец», и это напоминало Льюису об абсурдном характере его труда и словах Дики: «За эту бесполезную работу я практически ничего не буду платить тебе…» Что ж, очень скоро он уйдет в армию выполнять другую бесполезную работу, и тоже практически задаром, так что теперь все это было ему до лампочки — в любом случае. Звук автомобильного сигнала отвлек его от неоплаченных счетов-фактур за 1950-й год, и он поднял голову. Тамсин снова просигналила и помахала ему рукой, вызывая на улицу.

— Я ведь обещала тебя покормить.

Льюис смотрел на нее, прислонившись к стене конторы. Она расстелила на капоте скатерть и выкладывала на нее из корзинки хлеб, сыр и ставила бутылки с лимонадом.

— Ты настолько вредный, как мне кажется, что на пикник тебя не вытянешь. Я уверена, что у этого маленького человечка есть более серьезные дела, чем шпионить за тобой. Проверять, не утащил ли кто-нибудь гравий, например, или что-то в этом роде.

Появление Тамсин для него все больше и больше напоминало визит пришельца с другой планеты. Она поражала его своей жизнерадостностью, своей уверенностью, и он завидовал ей. Он не задумывался над тем, как ей живется и почему он вызывает у нее интерес, он просто радовался возможности смотреть на нее, совершенно не чувствуя, что имеет к ней какое-то отношение. А ему этого очень бы хотелось. Только он не знал, что для этого надо сделать.

— Чем вы обычно занимаетесь?

Она удивленно подняла на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты и большинство людей. Просто сидите дома? Да?

— Я пытаюсь как-то развлечься.

— То есть?

— Льюис… Господи, ну, я не знаю. Навещаю друзей. Выезжаю в город. Там бывают приемы. Иногда театры и всякие благотворительные мероприятия. Ну, ты сам знаешь.

Он этого не знал, да и каким образом, собственно, он мог об этом узнать, сидя в тюрьме Брикстон? Он едва слышал об Элвисе и понятия не имел, что люди обычно делают и куда они ходят. В этом у него были огромные пробелы. Он не понимал, действительно ли она настолько безразлична к собственной жизни, что искренне удивилась, когда ее спросили о том, чем она занимается, или же это было притворство и на самом деле она уже точно определила свое место в обществе. Она протянула ему бутерброд, и он сел с ним под стеной, а она устроилась на пассажирском сиденье «остина», потягивая мелкими глоточками свой лимонад.

Он не ел. Он смотрел, как она пьет, — и это вызывало у него восхищение, — как она сидит, и думал, что именно так и выглядят желанные девушки. Именно на таких девушках мужчины женятся и считают это большой удачей. Он не хотел быть для нее просто поводом проявить милосердие.

— Все то, чем ты занимаешься, — сказал он, — ты хотела бы делать это вместе со мной?

Ее спрашивали об этом такое количество раз, что ответила она без всякой задержки.

— Ты очень милый, но я не знаю, что по этому поводу скажет папа.

— Я спрошу у него, — сказал Льюис; ему казалось, что это удивительно просто, что именно так обычно и поступают в подобных случаях, и она рассмеялась.

— Не сомневаюсь!

Он шел к дому Кармайклов, но не напрямую, через лес, а вдоль дороги, чтобы подойти к нему как положено, и громко прошуршал по гравию, когда подходил к парадной двери. Он вспомнил, как он вместе с другими детьми катался по этому гравию на велосипеде, как им нравилось оставлять в нем глубокие колеи и буксовать, а Престон прогонял их, и им приходилось потом разравнивать все граблями. Дверь ему открыла Кит, и он снова не узнал ее, потому что продолжал помнить их всех детьми, и то, как она выглядела теперь, было для него необычно. При виде его она вся засветилась, и он почувствовал, как она ему рада. «Интересно, с чего бы это?», — подумал он.

— Привет!

— Привет, Кит. Твой отец дома?

— В библиотеке, — сказала она и исчезла в темноте холла, прежде чем он успел произнести еще что-либо.

Словно тень среди теней, она провела его за собой и постучала в дверь библиотеки.

— Пришел Льюис, — сказала она и ушла, бросив на него обиженный взгляд, и ему захотелось догнать ее и рассмешить.

Он вошел в библиотеку. Дики стоял возле письменного стола.

— Ну?..

Что ж, ничего с этим не поделаешь. Но, может быть, все-таки он не был окончательно отрезан от нормального мира, может быть, Дики поймет, что намерения у него добрые. В конце концов, он ведь дал ему работу. И Льюис продолжает вкалывать на него.

— Я хотел спросить у вас, я бы хотел узнать, могу ли я куда-нибудь пригласить Тамсин как-нибудь вечером?

Дики повернулся к Льюису лицом и сделал шаг в его направлении.

— Ты считаешь, что если ты в течение нескольких дней ничего не спалил, то уже можешь претендовать на роль кавалера моей дочери?

Такой ответ застиг Льюиса врасплох. Он задумался.

— Вероятно, нет, но я подумал, что ей бы это понравилось.

— Ты действительно думаешь, что ей это понравится?

— Да.

— Если ты вообразил, что в интересе Тамсин к тебе есть что-то, кроме жалости, — бескорыстной жалости, — то ты ошибаешься. Просто она добра к людям. Она и тебе помогла. Не переоценивай себя.

Наступило молчание.

— Наверное, вы правы, — сказал Льюис.

Снова тишина.

— А теперь не мог бы ты покинуть мой дом?

Кит пряталась за углом, когда он выходил из кабинета, но она была слишком рассержена, чтобы просто так дать ему уйти; поэтому она последовала за ним и догнала уже на подъездной аллее. Он продолжал идти, не глядя на нее, и она, поравнявшись с ним, пошла рядом.

— Почему ты позволил разговаривать с собой в таком тоне?

— Тебе не следовало подслушивать под дверью.

— И все-таки — почему?

— Потому что он прав, — сказал Льюис, все еще не поднимая на нее глаз.

Она видела, что он не хочет, чтобы она была рядом, и это было ужасно.

— Ничего он не прав! А ты, несмотря ни на что, должен быть доволен. Потому что Тамсин далеко не настолько очаровательная, какой хочет казаться.

Он остановился и посмотрел на нее, и она осознала, как выглядит в его глазах: готовая расплакаться серенькая девчонка, которая считает себя некрасивой. Да, она выглядела вовсе не так, как должна выглядеть настоящая девушка.

— Спрячь свои коготки, Кит, тебя это не касается.

Она осталась стоять на месте, а он пошел дальше. «Он не понимает, что причиняет мне боль, — подумала она. — Он делает это не нарочно».

Глава 6

Погода не давала ни малейшей передышки. Не было послабления жары, засухи; лето было пустым, в нем совсем не осталось цветов, только пыль, убранные поля и тусклая зелень леса. Приближалась годовщина гибели Элизабет.

Он был возле реки. Он постоянно оказывался здесь. Низкое небо было закрыто белыми давящими облаками, ему на руку упала крупная капля дождя, и это ощущение — как она упала, а потом медленно стекла вниз, — было отвратительным. Вода была очень темной, и женщина в ней уже к этому времени была мертва, и это была не его мама, это была Элис. Она была мертва, но смотрела на него, а он по-прежнему не мог пошевелиться в этот жаркий день, и именно жара его и разбудила. Его разбудило удушливое тепло, и когда он действительно проснулся, его трясло, лицо было мокрым; он думал, что это пот, но все было не так — просто он плакал во сне. Он никогда не плакал, как другие, а только когда спал, и никогда потом не мог вспомнить своих ощущений после таких слез. Сейчас он уже не плакал, но ему было страшно.

Льюис сел на край кровати, вытер лицо и подумал об Элис, о том, какая она хрупкая, вспомнил, как раньше думал, что она всегда будет такой, с этой своей странной ломкой стойкостью. Он зажег свет, чтобы посмотреть на часы. Было три часа, и за окном стояла темная ночь. Он снова выключил свет и встал. Ему хотелось выпить. Он опять подумал об Элис и испугался.

Он вышел на лестничную площадку, не вполне осознавая, делает он это на самом деле или продолжает спать. Ее дверь была приоткрыта, и он подошел к ней. Он не собирался открывать ее, просто хотел убедиться, что Элис там, но через щель ничего не было видно, поэтому он просто стоял, прислушиваясь к ударам своего сердца и боясь нарушить тишину. Он не собирался открывать эту дверь. Он говорил себе, что это просто глупо с его стороны; разумеется, она там, разумеется, она не умерла, с чего бы с ней могло такое случиться? Но потом он подумал о ее беспомощности, о том, что она не любима. Он толкнул дверь одним пальцем, молясь про себя, чтобы Элис в это время спала.

Она лежала на спине поперек кровати, на ней была ночная рубашка, и ее тело едва прикрывала простыня. Рот ее был немного приоткрыт, грудь слегка приподнималась и опускалась в такт ровному дыханию. Вдруг она открыла глаза. Он шагнул назад, на площадку.

Он решил, что она его не видела. Он подождал, затаив дыхание, не смея вернуться к себе в комнату. За дверью было тихо, затем он услышал, как она пошевелилась, услышал, как зашелестела простыня, услышал ее шепот:

— Льюис?

Прежде чем сдвинуться с места, он ждал еще очень долго. И вернулся в свою постель только тогда, когда убедился в том, что она заснула.

Утром они друг друга не видели, потому что он ушел на работу еще до того, как она встала. Теперь он понимал ранее таинственную для него привязанность людей к работе — она способна была отвлечь от всего остального.

— Год 1949-ый, — сказал Филлипс и вывалил на его стол еще один ящик картотеки.

«Вам следует явиться в понедельник 26-го августа…» Он взял свой карандаш. Пострелять из винтовки было бы здорово, но вот перспектива убивать кого-то его совершенно не привлекала. Он расскажет отцу о том, что уходит в армию, в конце недели. На Джилберта это вряд ли произведет впечатление — он сам был хорошим солдатом на войне за правое дело. Льюис представил себе, как он выглядит в форме, как отдает честь, как ему вручают медаль, как приодевшиеся по этому поводу Джилберт и Элис хлопают ему. Но потом он подумал, что более вероятно другое: получив однажды в неподходящий день винтовку, он может не устоять перед искушением пустить себе пулю в лоб и таким образом освободить их от себя. При этом он продолжал писать: «…итого 80 фунтов при стоимости 5 фунтов стерлингов 6 шиллингов 4 пенса…»

Уезжать из конторы карьера, солнечным вечером ехать на машине домой по дороге, вьющейся по склону холма вниз, было сначала по-настоящему здорово. В деревенском пейзаже и в самом факте того, что покинул ненавистный письменный стол, чувствовалась красота, приносящая облегчение. Затем он выезжал на более прямой участок дороги, уже перед самой деревней, и мысленно начинал рисовать себе картину возвращения домой, Элис, то, чем она занимается, и при этих мыслях он помимо воли начинал ехать медленнее, а иногда и просто останавливался и ждал. Сегодня он этого не сделал; он заставил себя не снижать скорость и понял, что уже приехал домой, только тогда, когда увидел у подъездной дороги к их дому ожидавшую его Тамсин. Он притормозил и посмотрел на нее, такую неестественно красивую и бледную на фоне темной листвы. Он с удивлением подумал о том, что она пришла сюда пешком, чтобы встретить его, и что она ждет его уже какое-то время.

Она стояла в своем ярком летнем платье, и он, приближаясь к ней, чувствовал себя скорее частью темного фона позади нее, чем частью окружавшего ее света. Она подняла руку в перчатке и помахала ему. Он остановил машину.

— Я подумала, что ты меня не заметил!

— Нет, я заметил тебя. — Двигатель он не заглушил.

— Это длилось целую вечность. Что ты там делал?

— Работал.

— Мой папа отказал тебе?

— Конечно.

— Может быть, пойдем пройдемся?

— Прямо сейчас?

— Разумеется, если ты не против.

Он бросил взгляд вдоль аллеи на свой дом — и на Элис — и заглушил мотор.

— Тогда пойдем.

Они немного прошли по обочине и остановились у ступенек перехода через ограду, окружавшую луг, который тянулся вдоль дороги в сторону станции. Это был длинный и узкий луг с протоптанной через него тропинкой, уходившей к лесу. Солнце подсвечивало деревья сбоку, и они сияли на фоне собственных теней, а весь луг был залит золотистым светом.

Тамсин подала ему руку и ступила на переход. Она взобралась наверх, продолжая держаться за его руку и глядя ему в глаза.

— Давай сходим в лес.

Льюис физически ощущал этот взгляд. Он совсем не был уверен, что ему следует с ней куда-либо ходить.

— Хорошо, — сказал он, и они пошли по лугу в сторону деревьев.

Он курил сигарету и смотрел под ноги, а она, казалось, радовалась тому, что они вот так идут и молчат. Его мысли были сейчас не о ней. Они дошли до леса; под деревьями было прохладнее. Он шла, держа руки за спиной и поглядывая на него сбоку. Он знал, что она смотрит на него, знал: ей приятно, что он считает ее привлекательной, но это был тупик, путь в никуда, и он не хотел оказаться вовлеченным в это.

— Я тебе больше не нравлюсь?

— Ты красивая.

Деревья теперь окружали их со всех сторон. Тамсин остановилась и прислонилась к толстому стволу дуба. Он тоже остановился и, повернувшись вполоборота, посмотрел на нее. Она сняла свои туфельки, и ее босые ножки оказались такими же аккуратными и совершенными, как и все в ней. Расстегнув пуговицу, она сняла одну перчатку, потом вторую, и, протягивая их ему, взглянула на него и позволила волне своих волос упасть на лицо. Он уронил сигарету, раздавил ее каблуком и тоже посмотрел на нее. Это начинало его злить.

— Думаю, что ты охладел ко мне, — сказала она. — Раньше ты считал меня очень красивой, я это точно знаю.

— Чего ты хочешь от меня?

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

— Почему ты так мила со мной?

— Я же говорила, я хочу помочь тебе.

— Помочь мне — в чем?

— Льюис, ты…

Она запнулась, и ему это понравилось.

— Когда у тебя день рождения?

— Что?

— День рождения когда?

— В мае.

— Двадцать первого мая. Вы приглашали гостей?

— Конечно, и очень много. Ну и что?

— Было много друзей. Это происходило у тебя дома?

— Льюис!

— Это происходило у тебя дома?

— Да, у меня дома! Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я разговариваю с тобой так же, как между собой разговаривают другие. Я веду нормальный разговор, как все нормальные люди…

— Но ты ненормальный человек, ты это хочешь сказать?

— А что, нормальный? Или ты считаешь, что ненормальный?

— Действительно! Раз уж тебе так хочется, чтобы я это сказала…

Нет. Ему не хотелось, чтобы она ему это говорила. Она стояла, прижавшись спиной к дереву. Она казалась такой маленькой на его фоне, и он сделал шаг в ее сторону.

— У тебя есть приятель?

— Мне двадцать один, не думаешь же ты, что я не нравлюсь мужчинам?

— Но мальчики тебе не нужны, ты это хотела сказать?

— Ты не мальчик.

— Ладно, а кто же я тогда?

Она рассмеялась:

— Я бы сказала, что ты — большая проблема!

— Да, я проблема. Нормальные вещи мне не нравятся. Я не могу делать многое из того, что делают нормальные люди. Но я мог бы повести тебя в галерею. Я мог бы угостить тебя обедом где-нибудь.

— Глупый. Я не хочу, чтобы ты делал это.

— Тогда чего же ты хочешь? Чего конкретно ты хочешь, Тамсин?

— Я хочу говорить с тобой.

— Говорить со мной — о чем?

— О разных вещах.

— О спектаклях? О книгах? О чем?

— О твоих… ну, Господи, о твоих проблемах, я думаю. Я хочу, чтобы тебе стало легче.

— Ты хочешь, чтобы мне стало легче?

— Твоя мама…

— Моя мама утонула. Это случилось почти десять лет назад. Некоторое время в голове у меня была полная неразбериха, но сейчас со мной все в порядке. Что еще?

— Ну…

— В отношении чего еще ты хотела, чтобы мне стало легче?

— Мы не могли бы прекратить этот разговор?

— Ты не хочешь со мной говорить?

— Хочу, но…

— Но не об этом? Тогда о чем же?

— Знаешь, говорят, что это ты убил ее…

Он произнесла эти слова с улыбкой; она стояла, прислонившись к дереву, смотрела на него и улыбалась.

— …Что?

— Говорят, что это ты убил свою мать. А ты не знал этого? Когда ты бесился, убегал и пьянствовал, все только и говорили, что это у тебя из-за чувства вины, потому что ты убил ее. А ты не знал?

Льюис стоял совершенно растерянный.

— Мне тогда было десять лет. Она… она утонула.

Он слышал как бы со стороны свой неловкий лепет, словно ребенок, и не мог понять, что он сейчас делает: оправдывается или исповедуется.

— Она купалась, и она…

Тамсин положила ладонь ему на руку и подошла совсем близко.

— О Боже, Льюис, прости меня, мне не следовало тебе всего этого говорить.

Уронив перчатки, она взяла его за вторую руку, и ее губы оказались возле его щеки, и тут он понял ее. Он понял всю ее доброту к нему.

— Льюис… — почти беззвучно выдохнула она.

Он обнял ее за талию и поцеловал; он заставил ее саму захотеть этого, оставаясь совершенно хладнокровным. Она ответила на его поцелуй с благодарностью и вся подалась к нему.

— О, не делай этого, — прошептала она, немного отстранившись от его губ.

Он целовал ее спокойно и осмотрительно. Когда они целовались, она крепко прижималась к нему. Потом она подняла на него глаза и улыбнулась, и это была очень теплая и довольная улыбка.

— Теперь я знаю, — сказал он.

— Что?

— Чего ты хочешь.

— Как это грубо!

Она обиделась, и это доставило ему удовольствие: он был с ней тверд, ему это нравилось. Он снова поцеловал ее.

— Ты ведь с самого начала не хотела, чтобы я тебя куда-то пригласил? — спросил он.

Он крепко обнимал ее и чувствовал, как бьется ее сердце, хотя, возможно, это билось его собственное.

— Вот чего ты хочешь…

Он опять поцеловал ее, потом поднял волосы с ее шеи и поцеловал ее туда; он соблюдал правила и не касался ее ниже шеи, но при этом отчетливо чувствовал, как она хочет его.

— Нет… нет…

— Нет?

— Нет, — повторила она, продолжая опираться на его руку и при этом вся подаваясь к нему.

Это не было похоже на то, как его хотели другие женщины, здесь все было деликатно, и ее пальцы на его руке как будто пытались выяснить, что они будут чувствовать в следующий момент, ничего не зная заранее. Он положил руку ей на спину, притянул и прижал ее к себе, а она вздрогнула и издала тихий звук, мягкий девичий вскрик, вырвавшийся у нее именно потому, что она так сильно хотела его. Пуговица на ее платье не выдержала и, оторвавшись, упала на траву, но ему нужно было не забывать о том, что это не та девушка, которую можно поиметь вот так, у дерева, даже если она ведет себя таким образом, даже если он действительно мог это сделать, если бы захотел. А потом…

— Ладно. Прекрати. Довольно.

Она произнесла это очень резко, и он отпустил ее. Они теперь не касались друг друга, но продолжалось это всего какое-то мгновение, потому что она тут же снова прильнула к нему, как будто и не было этих последних слов, и поцеловала его, схватившись рукой за пряжку его ремня. Теперь он тоже очень хотел ее, и она понимала это — она улыбалась ему, заглядывала в глаза и продолжала держаться за его ремень, запустив за него пальцы и надавливая ими на живот.

Теперь при поцелуе он почувствовал ее язык, ее раскрывшиеся губы, а затем она снова отпрянула от него, тем не менее не отпуская его ремень.

Она сжала пальцы.

— Нам, наверное, лучше вернуться, — сказала она. — Они будут думать, куда я пропала.

Льюис посмотрел вниз на руку Тамсин, сжимавшую его ремень.

— Ой, прости, — сказала она и, засмеявшись, легонько дернула за пряжку, а потом убрала руку, продолжая смотреть ему в глаза.

Он склонился к ней, а она поцеловала его без всякой робости, прижалась к нему, и это опять обмануло его. Потому что она тут же отстранилась.

— Я сказала «нет». Прекрати, — проговорила она.

Он знал, как ему вести себя с ней. Он не собирался больше прикасаться к ней. Но она сама должна все это прекратить прямо сейчас. Неужели она не понимает, что должна это прекратить?

Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Вот, — сказала она, — а теперь поцелуй меня в щечку, по-братски, и забудем обо всем этом.

Льюис не двинулся с места. Она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться и поцеловать его в щеку. Она засмеялась. Затем она поцеловала его в шею, потерлась о нее своей нежной девичьей щечкой, коснулась губами его уха в тихом шепоте, и он ощутил, как в голове у него стремительно поднимается неудержимая волна, и потерял над собой контроль…

— ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?

Он с силой ударил кулаком по стволу дерева позади нее; возникшая боль была прекрасна.

— ЧЕГО?.. ТАМСИН!

Лес и небо закружились вокруг него каруселью.

Он снова остался один на один с собой. Голову окутала черная путающая мгла.

Он уже не видел ее рядом. И даже не помнил, как давно она ушла.

Его глаза остановились на ее голубых туфельках, лежавших на земле, и на перчатках рядом с ними, и тогда он пришел в себя, хотя в ушах по-прежнему звучал рев, приглушенный и угрожающий. Он повернулся к ее вещам спиной, оставив их лежать на месте.

Кит увидела Тамсин, бегущую из леса по направлению к их дому. Она заметила, что та расстроена, что на ней нет обуви и что платье ее сверху расстегнуто. Она сидела на скамье у окна и пыталась рисовать спавшего там котенка. Котенок был чужой, ей не разрешали брать его в дом, но он сам зашел, а она, найдя его спящим, решила, что неплохо было бы нарисовать его. Она видела, как Тамсин подошла к террасе и остановилась. Кит заметила, что та недавно плакала. Ее охватил ужас, но она поднялась не сразу. Из дома вышел Дики — он встретил Тамсин на террасе, и Кит распахнула окно, чтобы все слышать.

— Тамсин? Что случилось? Где ты была?

— Нигде…

— Говори!

— Папа…

— Где ты была?

— Льюис…

Дики схватил Тамсин за руку и потянул за собой в дом, и Кит слышала, как он крикнул:

— Рассказывай! Что произошло?

Кит поднялась и выскочила в холл. Она видела, как Дики втолкнул Тамсин в библиотеку, и дверь за ними захлопнулась. Кит, с трудом заставив себя отойти от этой двери, бросилась на улицу, обежала вокруг дома и оказалась под окном библиотеки. Она прокралась вдоль стены и, затаив дыхание, стала слушать.

— …нет, он этого не делал!

— Ты только посмотри на себя!

— Не делал!

— Почему ты была с ним?

— Мы пошли прогуляться…

— Почему ты пошла с ним?

Дики был очень зол, он кричал, и Кит подумала, что никогда не слышала, чтобы он кричал на Тамсин.

— Он хотел, чтобы я пошла с ним, а потом…

— Что потом?

— Ну, он…

— Что? Что?

— Ну, мы… мы целовались…

— Посмотри на себя!

— Он ничего не делал.

— Ты!..

— Прекрати!

— Ты выглядишь как потаскуха…

— Не смей!

— А что же это тогда?

— Отпусти… Прекрати!

— Что он с тобой сделал? Что ты позволила ему с собой сделать?

— Ничего, он поцеловал меня. Он целовал меня, вот и все.

— Ты лжешь мне…

— Не делай этого! Прекрати! Ты — изверг!

Она слышала, как он ударил ее, как Тамсин вскрикнула, а затем упала на пол.

Она не могла не заглянуть в окно. Она увидела стоявшую на коленях Тамсин и нависшего над ней Дики. Ее сестра закрывала лицо руками. Затем Дики тоже опустился на колени, он плакал, просил у нее прощения, пытался поцеловать ее, гладил ее волосы. Кит зажала рот рукой, от зависти ее тошнило. Перед ней он никогда не извинялся. Он никогда не бил ее по лицу. Ее лицо того не стоило. Эта мысль потрясла ее.

Дики поднял Тамсин на ноги, подвел ее к дивану и усадил. Дрожащими пальцами она трогала свою щеку и глаз, куда пришелся удар его кулака. Он направился к серванту у окна, а Кит прижалась к стене и, закрыв глаза, слушала, как он наливает что-то в стакан, пытается заставить Тамсин выпить это, как продолжает просить прощения и говорит, что он этого не вынесет. Через какое-то время Тамсин сказала:

— Все в порядке, папа, — и это было произнесено звонким голосом, совсем как раньше, а затем наступила тишина.

Наконец Дики спросил:

— Уже лучше?

— Лучше.

— Хорошая девочка. Этот мальчик — это он повел тебя в лес?

— Да.

— А затем набросился на тебя?

— Да. Он ударил меня, но мне удалось убежать, прежде чем он?..

— Да.

Затем опять наступила тишина.

— Интересно, где он сейчас? — задумчиво произнес Дики.

Глава 7

Льюис решил пойти к Кармайклам и извиниться перед Тамсин. Голова еще не была полностью ясной, но его тяготило, что он напугал ее, и он хотел, чтобы она об этом знала.

Он направился к ее дому, но на тропинке встретил Кит, которая искала его. Она запыхалась и была настроена решительно. В руках у нее были ключи от «ягуара» Дики.

Она была неудержима и настойчива. Она потянула его к бывшим конюшням за домом, которые перестроили под гараж, а когда она стянула с «ягуара» чехол — словно попону с рысака перед забегом, — он взглянул на нее скептически, но с восхищением.

— Ты хочешь, чтобы я угнал машину твоего отца?

— Он даже не заметит. Она у него только чтобы на нее любоваться.

— Ты ненормальная.

— Тогда я сама поведу ее. Правда. И ты не сможешь меня остановить.

Льюис посмотрел на ее излучающее надежду и отчаяние маленькое личико и почувствовал, что выбора у него просто нет.

— Куда мы едем?

— Не важно, вперед!

Дорога была свободной и широкой, а автомобилем было так легко управлять, и Льюис сейчас думал только об этом, тогда как Кит баловалась с радио, пытаясь найти песни, которые ей нравились. Кит крутила все ручки приемника, и Льюис чувствовал, что ему очень легко с ней. Он мог бы заниматься только этим, и делать это вполне хорошо, а ощущение мчащегося автомобиля и урчание мотора, сливавшееся с обрывками музыки, были просто великолепны.

Они поехали в Лондон. Он раньше никогда не ездил в город на автомобиле, и они сначала заблудились, поэтому просто поколесили по улицам, глядя по сторонам, а затем припарковались на Сохо-сквер; он заглушил мотор и выжидающе посмотрел на нее. После шума двигателя и свиста ветра в ушах стало очень тихо.

— Я раньше никогда не была в Лондоне вечером, — сказала Кит.

— Надеюсь, что это так.

— Только чай с тетушками где-нибудь в кафе.

Он закурил сигарету, а она развернула к себе зеркало заднего вида и вынула из кармана джинсов губную помаду. Она не привыкла пользоваться ею, и хотя особо не измазалась, но без туалетного столика это получилось у нее не слишком аккуратно.

— Вот, — сказала она, повернувшись к нему. — Нормально?

На ней была черная кофточка на бретельках, она пригладила свои торчащие волосы — точнее, то, что от них оставалось, — и улыбнулась ему. Он вдруг понял, что не может ей ничего сказать. Поэтому он просто кивнул. Она опустила глаза на свои колени, а затем снова взглянула на него.

— Ты любишь джаз? — спросил он.

Было только одно место, куда они с ней могли пойти.

Они вышли из машины. Ночь в Лондоне была жарче, чем в деревне, и пахла гарью. Льюис забыл обо всем, кроме того, что он живой человек, что это так здорово — жить. Быть на свободе, а не сидеть за решеткой; знакомый вид улиц не вызвал у него меланхолического настроения, а напомнил тот подъем, какой он испытывал, убегая сюда раньше, и он подумал, что, возможно, это самое подходящее для них место.

Кит просто радовалась тому, что находится рядом с ним, что они идут по этим улицам, она подумала, что будет счастлива этим, даже если в ее жизни больше ничего не произойдет.

Они остановились на углу, где находился клуб; перед входом стояла толпа. Льюис протиснулся мимо нескольких человек к двери и постучал. Шторка на окошке открылась.

— Льюис! Тысяча чертей!

Они зашли вовнутрь. Тони непрерывно похлопывал его по плечу, пока они спускались, а Кит крепко держала его за руку на крутой темной лестнице. Здесь было очень накурено, на ступеньках и вокруг бара толпились люди. Льюис шел в свое прошлое.

Кит старалась не отставать, она держала его за руку и смотрела по сторонам. Здесь было очень оживленно, толпа посетителей была шумной и подвижной, и Кит испытывала сейчас то же, что в свое время испытал и Льюис. Она была потрясена тем, как все здесь пропитано энергией, остротой ощущений. Кит подошла к нему почти вплотную, и он провел ее через зал к столику.

Здесь стоял только один стул, поэтому Льюис усадил ее, а сам оглянулся вокруг в поисках второго. Он видел, что она возбуждена, а он здесь чувствовал себя как дома и гордился тем, что показал ей это место. Двадцать шесть месяцев он просидел в тюрьме, после чего последовало еще две недели заключения иного рода. Теперь он вырвался на свободу.

Сегодня играл маленький джаз-банд, музыканты стояли на сцене очень близко друг к другу и исполняли что-то очень горячее и быстрое. Возле сцены тоже стояли люди, кто-то слушал, кто-то танцевал, но большинство из них просто разговаривали, не обращая на музыку внимания. За соседним столиком какая-то парочка целовалась, и это шокировало Кит, она из-за смущения даже отвернулась.

Льюис поставил свой стул рядом с ней и направился к бару. За стойкой стоял Джек. Разумеется, Джек был на месте.

— Привет, Льюис, давненько не заглядывал к нам, приятель.

— Джек!

Они пожали друг другу руки.

— Смотри, не наживи себе неприятностей с этой красоткой…

Льюис обернулся, чтобы посмотреть на эту самую красотку, и только тут понял, что Джек имел в виду Кит, которая смотрела на музыкантов, опершись подбородком на руки. Она почувствовала его взгляд и улыбнулась ему, а потом опять стала смотреть на сцену. Она действительно была красива, теперь он видел это. Если бы он не знал, что это Кит и что ей пятнадцать лет, он бы тоже назвал ее красоткой. Но ей все же было только пятнадцать. Ему тоже было пятнадцать, когда он встретил Джини. Сколько лет Джини, он так и не знал. Но их нельзя было сравнивать.

— Как ты, Льюис?

— Нормально, а ты?

— Отлично. Джин? А для дамы?

— Нет. Мне пиво. А ей… колу. Спасибо.

Он взял напитки и, вернувшись с ними к Кит, сел. Кит наклонилась и отпила немного из своего стакана, а потом вдруг рассмеялась и что-то сказала ему, но он не расслышал. Он придвинулся к ней, и она повторила это ему в ухо, перекрикивая музыку. Она говорила очень быстро: спрашивала, есть ли в этом джаз-банде вокалист и не из Америки ли они приехали, говорила, что они напоминают ей одну группу, о которой она недавно читала; он не успевал вникнуть в то, что она говорила, но ему очень нравилось даже просто слушать ее, потому что она не знала того, что знал он, и все воспринимала по-своему, и это был очень хороший взгляд на вещи.

Выступление закончилось, в зале немного добавили света, и Кит откинулась на спинку стула, глядя на него так, будто он сделал ей величайший подарок в мире. Он не привык к таким взглядам. Он почувствовал себя неловко.

— Что?

— Ничего… — Тем не менее она продолжала смотреть на него.

Это было странно — под этим взглядом он чувствовал себя кем-то другим.

— Боже мой, да у нас тут волна страсти!

У его плеча стояла Джини. Рука ее упиралась в бедро, а все остальное и самое главное, казалось, находилось на уровне его глаз.

— Привет, Джини.

— Представишь меня?

— Джини Ли. Кит Кармайкл. Кит — Джини.

Кит очень вежливо подала свою руку, и Джини пожала ее.

— Приветствую у нас, Кит Кармайкл, — сказала она, а затем повернулась к Льюису. — За малолеток можно и в тюрьму угодить, Льюис.

Произнося это, она даже не понизила голос, и Льюис видел, как округлились глаза Кит.

Затем Джини наклонилась к нему и спросила:

— Рад меня видеть?

Оказавшись в столь неловком положении, он встал и, быстро взглянув на Кит, отвернулся от столика и тихо заговорил с Джини:

— Как тебе жилось?

— Я скучала по тебе, детка. — Она всегда его так называла — он ведь был ее единственным.

— Да, я уезжал на некоторое время.

— Я слышала. — Она потрепала его по щеке. — Мой мальчик совсем вырос.

Она по-прежнему была для него привлекательной.

— Послушай, — сказал он, — она просто ребенок, и она ничего не знает.

— Это заметно.

Она пристально смотрела на него, и он уже не помнил, всегда ли она смотрела так открыто, зато помнил, что он испытывал к ней. Казалось, что это было давным-давно. Сейчас его беспокоила Кит.

— Будь ласковой, хорошо? — попросил он.

— Ты ведь знаешь, какой я могу быть.

Он представил себе их вместе на кровати в ее квартире, вспомнил, какой у него был вкус во рту после нее и какие звуки она издавала, когда он делал с ней это. С ней и с Элис. В этот момент Джини наклонилась к Кит и шепнула ей на ухо:

— Вы уж присматривайте за ним, милочка, ладно?

Она ушла, а Льюис смотрел ей вслед. Возле бара ее ждал какой-то мужчина, который помог ей надеть пальто, и они вместе вышли.

Все очарование вечера улетучилось. Он молчал, чувствуя пустоту и напряженность, и ему хотелось спрятать Кит от всего этого. Он не мог смотреть ей в глаза. Ей следовало бы сейчас находиться в своем большом безопасном доме и быть частью того чистого мира, в котором не было места для него самого. А ему никогда не следовало приводить ее сюда. Да он и не хотел, ему просто нужно было куда-нибудь сбежать, тогда он даже не думал о ней. Зато он думал о ней сейчас.

— Кто она? — спросила Кит; он видел, что она старается произнести это небрежным тоном, и ненавидел себя за то, что ей приходилось испытывать такое.

— Просто одна девушка.

— Ты здесь раньше часто бывал? — В ее устах это прозвучало очень мило.

— Да.

— И они впускали тебя?

— Я иногда проводил здесь время. Когда мне было плохо дома.

— Счастливый. Когда я убегаю, то не могу никуда пойти — меня либо тут же вернет назад полиция, либо похитят в какой-то притон, либо еще что-нибудь в этом роде. У мальчиков намного больше возможностей развлечься.

Он поднял на нее удивленный взгляд.

— Ты сбегаешь из дома?

— Постоянно.

Глаза их встретились.

— Почему?

— Ты читал Жана-Поля Сартра?

Она старалась отвлечь его, и ее не по-детски зрелые рассуждения его очаровывали, и он понимал, что она пытается увильнуть, поменять тему, но все равно хотел получить ответ.

— Нет. Так почему ты убегаешь из дома?

— Ох! Экзистенциальный кризис — ха-ха! — или, возможно, сложности домашней жизни.

Он вспомнил, как она босиком шла вдоль дороги, это было после того, как они с Элис…

— А каким образом ты очутилась на дороге в ту ночь? Когда я подвозил тебя?

— А ты почему там оказался?

А она умна! Не мог же он ответить ей: «Потому что я только что трахнул жену своего отца». Он мог всего лишь, сидя напротив этой ясноглазой девочки, подумать об этом.

— Нет, правда, — сказала она, заглядывая ему в глаза, — почему ты там оказался?

— Неважно. Давай уйдем отсюда.

Он готов был встать, но она схватила его за руку.

— Льюис!

Она любила его. Он видел это и боялся, что она собирается снова сказать об этом. Он склонился к ней. Она была открыта ему, ее лицо было открыто ему, и вся она была такой живой, полной надежд и ожидания.

— Послушай меня, Кит. Я могу причинить тебе только вред. Я совсем не тот, кто тебе нужен, понимаешь? Не тот.

— Но я же знаю тебя, — сказала она, и он подумал, что она сейчас расплачется.

— Ты забила себе голову какими-то детскими идеями насчет — не знаю, насчет чего, — но ты не можешь видеть главного.

— Но, Льюис, я могу видеть. — Взгляд ее стал жестче, и она сейчас не казалась такой уж юной. — Я вижу тебя. Ты думаешь, что ты темный, что тебя окружает сплошная тьма, но когда я смотрю на тебя… ты весь как будто светишься. Ты светлый. Просто светлый. И был таким всегда.

Ему показалось, что где-то что-то промелькнуло, что-то, чего он не видел раньше, что-то очень явное и в то же время неуловимое.

Она протянула к нему руку через стол, и для нее это был смелый жест. Он понял, что она, видимо, до этого никогда не держала за руку мальчика, подумал, что он совсем не мальчик и что он не имеет права взять ее руку, но он мог бы взять ее, мог погубить эту девочку или отпустить. Он протянул руку и осторожно отодвинул ее руку от себя.

— Давай-ка отвезем тебя домой.

— Я не собираюсь домой.

— Уже пора.

— Ничего подобного.

— Пойдем.

— Просто потому, что тебя ни с того ни с чего замучили ложные угрызения совести?

— Использование всего своего словарного запаса должно было тебя утомить. Пора баиньки.

— Я не устала, и если ты думаешь, что я еще ребенок, то…

— Я так не думаю!

Она одновременно и смешила его, и разбивала ему сердце.

— Нет, думаешь. Если хочешь знать, я даже более взрослая, чем ты.

— Это точно. Пойдем.

— НЕТ!

Отстранившись от него, она встала и пошла к бару, а Льюис наблюдал за ней — ему было интересно, что она будет делать. Убедившись, что он смотрит на нее, она стала проталкиваться к стойке и наконец втиснулась между двумя мужчинами. Она поочередно улыбнулась им обоим. Один из них оказался ударником, очевидно, во время перерыва он решил пропустить стаканчик. Он наклонился к ней и заговорил, а она стала кивать, посматривая на Льюиса, бросая ему вызов и вызывая улыбку. Для нее это явно была игра, и Льюис мог бы еще какое-то время любоваться этим, просто чтобы смотреть на нее, но он подумал, что это может зайти далеко, и встал. К тому моменту, когда Льюис добрался до них, ударник уже успел заказать ей виски. Льюис заговорил с ней, не обращая внимания на ударника.

— Пойдем, что за ребячество! — шепнул он ей на ухо.

Кит скорчила ему гримасу и взяла стакан с виски. Льюис забрал его и поставил на стойку.

— Эй! — возмутился ударник.

Это был здоровенный детина, на нем была цветастая рубашка, и он не понимал, что он не был частью того, что происходило между Льюис и Кит, что это была только их игра, которая доставляла им обоим удовольствие. Льюис проигнорировал его реплику и взял Кит за руку.

— Отпусти! — сказала она.

— Отпусти ее, — сказал ударник.

— Давай сядем, — сказал Льюис.

— Не хочу я садиться!

— Она не хочет садиться.

Льюис понял, что ему придется проявить настойчивость.

— Просто забудь об этом, ладно?

Это было ошибкой. Ударник принял боевую стойку и стал надвигаться на него. Но Льюису это было ни к чему, его больше интересовала реакция Кит, которая оказалась для него неожиданной.

— Простите, это вам — сказала она с сильным акцентом родного графства Суррей и отдала виски ударнику, который продолжал пристально смотреть на Льюиса.

— Пойдем! — сказала она Льюису.

— Ты же хотел ту даму, вот и иди с ней, — бросил ударник, и Льюис чуть не расхохотался.

В этот момент раздался свист и громкий рев трубы, ударник повернулся на звуки.

На сцену вернулись остальные участники группы, огни начали гаснуть, и теперь ударник уже не мог остаться здесь и разобраться с Льюисом, даже если действительно хотел это сделать. Он еще раз взглянул на Льюиса и ушел.

— Льюис!

— Я не собирался с ним драться.

— Нет, собирался!

— Как тебя легко разыграть.

— Ничего подобного. Ты собирался драться. Я ненавижу виски. Ты влюбился в Тамсин?

— Нет.

— Зачем же ты целовал ее?

— Она сама этого хотела.

Появилась певица. Это была чернокожая женщина с очень пышными формами, одетая в белое атласное платье и двигавшаяся очень медленно, как будто волочила ноги. Она вышла на середину сцены, наклонившись, — сначала бедра, а потом уже ступни, — и медленно улыбнулась.

— А вот и помощь, — сказала Кит.

Музыканты заиграли, но это была уже совсем другая музыка, это была старая песня Гершвина, которую благодаря обработке сначала было трудно узнать, с двойными басами и пианино, которое то заглушало басы, то пряталось за них; они поняли, что это за песня, только когда вступила вокалистка. Голос был мягким и хриплым, он играл с ритмом, а песня была про любовь и раскаяние; посетители начали танцевать.

Кит на шаг отошла от Льюиса, посмотрела на него и протянула ему руку.

— Чего ты хочешь? — спросил он, и в ответ она улыбнулась.

Он взял ее за руку и позволил вытащить себя на паркет.

Теперь она была у него в руках, это было для него совершенно новым, но очень правильным ощущением. Она держала свою голову очень близко к нему, но не касалась, рука ее опиралась на его плечо, а когда он наклонял голову, то мог почувствовать мягкость ее волос. Он держал одну ее руку в своей руке в танце, а второй рукой обнял ее, положив ладонь сначала ей на спину, а затем сдвинул ее выше, так что его большой палец лег в ямочку под ее затылком, где заканчивались волосы и начиналась шея. Его палец идеально поместился туда, и ему не нужно было двигать им или гладить ее, чтобы знать, что она его чувствует, и он не мог сделать это как-то иначе, потому что именно так и было правильно. Она была хорошей девушкой, он чувствовал, что она хорошая. И еще он осознавал, что удивлен тому, что нашел ее, но больше не задавал никаких вопросов. Он забыл, что она не для него, и забыл все причины, почему она не для него.

У Кит было такое ощущение, что она держит в своих руках огонь, который ее не обжигает.

Возвращаясь к машине, оба они молчали, а Льюис взял ее за руку и не отпускал.

Они ехали из Лондона, чувствуя, что в машине они находятся слишком далеко друг от друга, поэтому она пододвинулась к нему и положила голову ему на плечо, а он одной рукой держал руль, а второй обнимал ее.

Когда на рассвете они въехали в деревню, Кит спала.

Она проснулась из-за того, что неожиданно завыли полицейские сирены, и Льюису пришлось резко вывернуть руль, чтобы съехать на обочину, после чего машину занесло и она вылетела на траву. Одна полицейская машина была впереди них, вторая — сзади, сирены продолжали реветь, из машин выскочили полицейские и быстро подбежали к ним. Льюиса вытащили наружу, надели на него наручники, уткнув лицом в крышу «ягуара».

Дверь со стороны Кит распахнулась, Дики бросился к Кит, вытащил ее и потянул к своей машине. Когда Кит увидела отца, то что-то закричала Льюису. До этого момента он не сопротивлялся, но после ее крика уперся, и они не могли удержать его, им пришлось ударить его в бок и по голове, чтобы нагнуть и затолкать в полицейскую машину. Тем не менее он продолжал бороться с ними и там, потому что все еще слышал крик Кит.

Чтобы посмотреть на происходящее, люди вышли из своих домов, они стояли и глазели на то, как Льюиса Олдриджа снова арестовывают, а Дики Кармайкл спасает от него свою собственную дочь. Они еще долго оставались на улице, обсуждая случившееся и ожидая, не произойдет ли еще что-нибудь, но на этом все закончилось, если не считать, что вскоре появился Престон, который сел в «ягуар» и уехал.

Глава 8

Ощущение наручников на руках было для Льюиса знакомо, а время, проведенное без них, после того как его выпустили из тюрьмы, очень быстро стало смутным воспоминанием.

Около полудня его вывели из камеры и привели в кабинет, где ему стали задавать вопросы о Тамсин: бил ли он ее, что еще он с ней сделал, что сделал с Кит и где они с ней были. Это был тот же кабинет, в котором его допрашивали после поджога церкви. Отвечал он не очень связно. У него болела голова от удара полицейского, и он не был уверен, что сможет ответить на их вопросы, потому что не мог понять, что происходит: находится он здесь из-за Тамсин, из-за церкви или из-за Элис. Он не очень понимал, почему время от времени рядом с ним появлялся его отец, а потом исчезал; не понимал, почему он не может с ним поговорить; но потом он сообразил, что отца в действительности здесь не было — все это ему только казалось. В кабинете были Уилсон и еще один полицейский, который то выходил из комнаты, то возвращался. Они говорили между собой о нем, говорили, что он сумасшедший, задавали дурацкие вопросы, стараясь его подловить, а он понимал, куда они гнут, но все равно не мог уследить за всем. Его сознание закрылось, чтобы отгородиться от всего этого, и он забылся.

Кит заперли в ее спальне, к чему она давно привыкла. К ним пришел главный инспектор полиции, чтобы встретиться с Тамсин, и Дики сейчас сидел рядом с ней в гостиной. Тамсин сказала, что не собирается выдвигать против Льюиса никаких обвинений, и категорически настаивала на том, что он ее не насиловал. Когда инспектор попытался выяснить у нее в подробностях, что именно Льюис с ней сделал, Дики остановил его. Обсуждать было нечего — она осталась невредима.

Льюиса выпустили ближе к вечеру. Уилсон позвонил Элис, чтобы предупредить, что Льюис идет домой, и она, положив трубку, стояла в прихожей и ждала, представляя себе, как он идет к их дому через всю деревню. Судорожно сжав перед грудью руки, она неотрывно смотрела на входную дверь, но прошло еще немало времени, прежде чем он пришел.

Взгляд его был совершенно пустым, и, увидев это, она замерла на месте. Такой же взгляд был у него, когда его увозили в тюрьму, и она понимала, почему он так пугает людей, но не пугает ее; она знала его очень давно, и он никогда не причинял ей боль. Он прошел мимо нее и поднялся по лестнице.

Элис присела на стул в холле. «Нет, — подумала она, — он никогда не причинял мне боль».

Она понимала, что ей тоже следует подняться, но не могла этого сделать. Она представила, как она помогает ему. В ее воображении он снова был моложе, ему было четырнадцать, и она делала ему только лучше, а не хуже, но она также знала, что уже никогда не сделает этого, поэтому она просто сидела в холле и ждала.

Льюис сидел на полу в углу ванной комнаты между умывальником и ванной. Он уперся рукой в дверь и взял с края раковины бритву. Он какое-то время подержал ее. Реальной была только рука, сжимавшая бритву. Сама бритва, ее рукоятка и лезвие были единственными твердыми предметами, все остальное казалось каким-то онемевшим и нематериальным, к чему невозможно было прикоснуться. Возникло ощущение, что тела у него нет. Как будто он был самым маленьким предметом в мире. Лезвие было красивым, сияющим и острым, и он прислонился к нему лицом, просто чтобы ощутить металл на своей щеке. Затем он откинул голову назад, прислонился к стене, вытянул вперед руку, потом почувствовал толчок — так бывает при столкновении с преградой; его рука задрожала, толчки участились — он знал, что, когда сделает это, что-то должно случиться. Он наклонил лезвие и, прижав его, сделал длинный косой надрез; вначале он ощущал лишь биение собственного сердца и слюну, наполнившую рот от страха. Лезвие вошло в него, и облегчение, возникшее, когда потекла кровь, смело все другие чувства. Он видел, как текла кровь, и мир вновь обрел краски, вернулась боль, глаза его горели. Дыхание участилось, он взял бритву и почувствовал, что не может превозмочь желание опять сделать это, и, когда сделал новый надрез, появилась настоящая боль, появилось раскаяние, появилось что-то, за что хотелось удержаться, и что-то такое, с чем нужно было бороться. Ему была хорошо знакома эта комната, ощущение спиной холодной плитки, болезненное отвращение к тому, что он делает, которое его, тем не менее, не останавливало. Теперь он осознавал, что, делая это, поступает глупо и неправильно. Его голова была заполнена болью, которая при новых порезах становилась все сильнее, так что ему приходилось делать это быстрее, чтобы не утратить решимость, потому что теперь он полностью ощущал себя, он вернулся в настоящее. Когда он делал очередной надрез, он уже знал, что этот будет последним, это была не постепенная, а резкая остановка, будто врезаешься во что-то твердое, как удар кулака в лицо. Он был отброшен назад полным осознанием причиненной боли и своего поражения, больше не было необходимости делать это, он положил бритву и отодвинул ее от себя.

Он закрыл глаза. Он вспомнил все свои несбывшиеся надежды, тюрьму, своего отца и понял: он пропал понапрасну.

Голова его опиралась на выложенную плиткой стену, ладонь вытирала текущую по руке кровь, но он ничего не чувствовал — было только ощущение, что он погиб.

Кит слышала, как по коридору в сторону ее комнаты идет отец. Когда она надумала увезти Льюиса, она уже знала, что Дики накажет ее. Она думала, что ожидавшие ее побои будут честной платой за алиби Льюиса, но это не сработало, потому что его обвинили все равно. Теперь этот план казался ей детским и глупым, казалось, что он и не мог сработать, и она жалела, что была расстроена, когда обдумывала его, и поэтому не все учла. Она надеялась, что Льюис все поймет. Она встала, чтобы встретить отца лицом к лицу.

Когда Дики вошел, в руках у него была палка; несколько секунд он пристально смотрел на Кит.

— Я хочу знать причину, юная леди, — сказал он.

Он часто говорил так, прежде чем начать бить ее.

— Я взяла машину. Это была моя идея, — пояснила Кит.

Он подошел и наотмашь ударил ее по уху.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, и он снова ударил ее, сбив с ног. — Мне все равно, — с этими словами она начала приподниматься.

Мимоходом он ударил ее палкой по мягкой части тела, а потом поднял с пола, схватив за руку, и проделал все снова. Он отпустил ее и ударил по лицу, и продолжал бить по лицу между ударами палкой, но делал это аккуратно, открытой ладонью, чтобы не оставлять синяков. У него было много методов избиения Кит, потому что он делал это часто и хладнокровно. Красивое личико Тамсин представляло ценность для него, и он, пока бил Кит, вспоминал, как ударил ее, и из-за этого уже не получал такого удовольствия, потому что ему было стыдно за тот случай. Впрочем, Кит была хорошим объектом истязаний, ее молчание распаляло его, и он обычно продолжал, пока она не начинала плакать или издавала от боли какой-либо звук; из-за ее стойкости ждать этого зачастую приходилось долго.

Когда он избил ее до такой степени, что она потеряла над собой контроль, он оставил ее лежащей на полу и ушел в свою спальню, чтобы побыть одному и успокоиться.

Элис посмотрела на свои часы. Эти часики — «картье», с маленьким циферблатом и римскими цифрами, — подарил ей Джилберт. При виде их она всегда чувствовала себя красавицей и образцовой женой. Льюис был наверху уже полчаса. Взяв телефонную трубку, она позвонила Джилберту в Лондон и попросила, чтобы тот приехал домой. Он был ей необходим здесь. Ей нужно было, чтобы он приехал, разобрался во всем этом, уладил бы все со своим сыном и снял с нее это непосильное бремя. В доме, где она сейчас оставалась вдвоем с Льюисом, ощущалась полная безысходность. Если бы ей удалось уговорить Джилберта приехать, он мог бы контролировать ситуацию и своими глазами увидел бы, что произошло с Льюисом, и тогда он, возможно, испытал бы жалость к сыну и помог бы ему.

Выслушав Элис, Джилберт сказал, что приедет домой. Он сидел за своим письменным столом и думал, что ему делать. Он был далеко не в восторге от того, что Элис в доме одна с Льюисом, учитывая то, что он сделал с Тамсин. Он позвонил в Уотерфорд доктору Страчену и попросил его порекомендовать ему психиатра. Офис у этого психиатра оказался на Харли-стрит[17], и это удивило Джилберта: он думал, что специалисты такого рода все работают в викторианских больницах с решетками на окнах. Мысль о том, что Льюис может оказаться в таком месте, ужасала его, а о том, что он останется дома, — была просто невыносима. Джилберт договорился о встрече с этим человеком, доктором Бондом, и отправился на вокзал. Он сел не на тот поезд, на котором ездил всегда, и, когда вышел в Уотерфорде, на станции не было никого, кроме него самого и какой-то женщины, которая тащила за руку своего ребенка и кричала на него. Он не знал ее, к тому же она относилась к тому кругу людей, с которыми он и не хотел бы знакомиться.

Он ехал на такси домой и боялся того, что его там ждет. Он помнил, как возвращался на машине домой осенними вечерами сразу после смерти Элизабет. Он помнил Льюиса, ожидавшего его у начала подъездной дорожки и сразу начинавшего улыбаться при виде его. Джилберт помнил, что тогда он был в состоянии улыбнуться ему в ответ и нормально воспринимать его, и хотя он и не мог утверждать, что Льюис был плохим ребенком в десять лет, но и тогда он вызывал у него неприязнь, так что, видимо, все-таки что-то такое в нем было. Когда такси свернуло к дому, ему показалось, что он и сейчас видит Льюиса, стоящего, словно маленькое привидение, — но затем он увидел Элис, ожидавшую его у двери, и, прежде чем подойти к ней, взял себя в руки. У нее был все тот же взгляд, взгляд нуждающейся в нем женщины, и ему очень хотелось сказать ей, что она выбрала не того мужчину.

Когда он расплатился с водителем и повернулся к ней, она напряженно улыбалась и готова была расплакаться.

— Он наверху, — сказала она, — в ванной. Он там уже два часа, Джилберт. Я просто не отважилась.

Когда дверь ванной открылась, Льюис даже не поднял глаз. Был такой момент, когда Джилберт, увидев кровь и недвижимого Льюиса, подумал, что тот перерезал себе вены, но затем он рассмотрел, что это было все то же отвратительное самоистязание. Растекшаяся кровь и остановившийся взгляд Льюиса делали зрелище таким пугающим.

Джилберт открыл шкафчик в ванной, вынул оттуда чистый белый бинт и протянул его сыну. На мгновение оба замерли, и Джилберт увидел, как в глазах Льюиса что-то мелькнуло, после чего тот послушно взял бинт и продолжал держать его в руке. Джилберт был одет в свой темный костюм и чистую сорочку с галстуком, на нем все еще была шляпа, он казался здесь совершенно чужеродным существом, и эта отчужденность защищала его.

— Доктор Страчен порекомендовал мне одного человека в Лондоне, — сказал он. — Я думаю, наилучшим вариантом будет, если ты уедешь отсюда на некоторое время. Куда-нибудь, где тебе будет лучше… Льюис! — Он не думал, что Льюис действительно слышит его. Он подождал. — Льюис! — снова позвал он.

Ему показалось, что Льюис кивнул. «Он должен понять, что так для него будет лучше», — подумал Джилберт; он вышел, оставив дверь ванной открытой, и направился к лестнице. В холле он увидел ожидавшую его Элис, но не захотел говорить с ней о происшедшем. Он спустился к ней в холл.

— С ним все в порядке? — спросила Элис, и вопрос этот показался ему абсурдным.

Ему необходимо было выпить. Он прошел в гостиную, налил себе в стакан на три пальца виски и сделал пару глотков стоя. Подошла Элис и, остановившись рядом, посмотрела на него.

— Что, очень плохо? — спросила она.

— Да.

— Он выйдет? Он говорил с тобой?

— Нет. Не знаю.

— Джилберт, я не думаю, что он мог ударить Тамсин.

Он взглянул на нее.

— Не говори глупостей, — сказал он и допил свой виски до дна.

— Он никогда не был жесток — это на него не похоже. Зачем ему нужно было делать это?

— С тобой все в порядке? Я собираюсь пойти к Дики и не хотел бы оставлять тебя с ним.

— Я же говорю тебе, я не думаю, что он это сделал.

— Я слышал. Я только не пойму, почему ты его защищаешь. Ты видела его? Или ты забыла, что он творит?

— Пожалуйста, не кричи на меня, я просто хотела сказать…

— Я на тебя не кричу. Я отправляюсь к Кармайклам. Разберусь в ситуации и вернусь.

После этого он ушел, а Элис так и продолжала стоять. Она сама хотела, чтобы Джилберт увидел Льюиса таким, но все вышло не так, как она надеялась; он просто испугался.

При каждом вдохе ребра Кит болели, но она не думала, что есть переломы. Грудная клетка так болела у нее и раньше, там просто были синяки, и потом все проходило. Голова тоже болела в том месте, где она ударилась об пол, и от этого у нее было такое чувство, что голову переполняют слезы, которые она никак не может выплакать.

На этот раз избиение и собственное одиночество были намного хуже и несправедливее, потому что она помнила, как Льюис держал ее за руку, как обнимал ее, когда они танцевали. Он был нежен с ней, и ей хотелось поведать ему свои самые заветные тайны.

Тамсин принесла поднос с ужином для Кит к ней в комнату и, поставив его на кровать, посмотрела на сестру, что сидела согнувшись на скамейке у окна.

— О, да ты нормально выглядишь! — сказала она. — Видела мое лицо?

— Болит?

— Не особенно. Почему так вышло, что единственный раз, когда он ударил меня, ему пришлось всем демонстрировать последствия? Твоих синяков никто не видит.

Кит пожала плечами. Она не осмеливалась спросить, что случилось с Льюисом.

— Ты сейчас слаба, — сказала Тамсин. — А вообще тебе следовало бы пойти вниз и извиниться.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Кит начала плакать, но потом остановила себя. Она набрала в легкие побольше воздуха и, задержав дыхание, посмотрела на все эти лица на конвертах пластинок, расставленных вдоль стен комнаты, убеждая себя, что они вселяют в нее мужество. После этого она заставила себя съесть что-нибудь с подноса. Там были бутерброды, блюдце с печеньем; вкус у всего этого был ужасным, но она все равно заставила себя есть, потому что всегда считала, что одна из составляющих побед в ее сражениях — это то, что она следит за собой, остается человеком и продолжает выполнять все необходимое, несмотря ни на что. Она съела бутерброд и печенье, запила это водой, а затем вернулась к окну и выбралась наружу.

Увидев приближающуюся машину Олдриджей, она нырнула в кусты, росшие по бокам подъездной аллеи. Она вытерла лицо рукой, которую испачкала, когда вылезала из окна, и на лбу остались грязные следы. Ноги ее все еще гудели от удара при прыжке на жесткую траву. Она продолжала прятаться, пока не убедилась, что ее никто не увидит, а потом пошла в деревню к полицейскому участку, чтобы узнать, сможет ли она повидать Льюиса или что-то выяснить о нем. Она знала, что ее никто не должен видеть, и рассчитывала заглянуть в окна комнат с задней стороны здания. Эти окна выходили на поле для гольфа.

Воздух по-прежнему был жарким, ноги ее царапала ежевика, в голове все еще стучала боль после побоев отца. Она знала, что ведет себя неблагоразумно. Впервые в жизни ей хотелось сдаться, ей хотелось сдаться Льюису, дать ему обнять себя и позволить себе быть слабой. Ей необходимо было снова ощутить, как Льюис обнимает ее. Она искала убежище.

Глава 9

Прежде чем отправиться наверх, Элис подождала, пока к ней вернутся силы и спокойствие.

Когда она открыла дверь, Льюис сидел на краю ванной. Он пытался промыть под краном руку и одновременно держал в ней бинт. Это выглядело очень неуклюже, и она снова увидела в нем большого ребенка. Теперь она даже не была уверена, что когда-либо видела в нем человека определенного возраста, в отличие от всех матерей. Только сама она этого, наверное, никогда не ощутит.

Когда дверь ванной открылась, он замер. Она закрутила кран и села на край ванны рядом с ним.

— Я знаю, что ты не бил эту глупую девочку, — сказала она.

Он отрицательно покачал головой и низко опустил ее, так что она не могла видеть его глаза. Она смотрела на затертые потеки крови на плитке, на кровь у него на руке, которая была темной и размазанной, но уже высохшей.

— Давай пойдем вниз и приведем тебя в порядок, — сказала она.

Внизу она усадила его в кресло возле дверей в сад, принесла таз с водой, дезинфицирующее средство и вату и взяла у него бинт. Глядя на нее, он чувствовал себя спокойным и в большей степени самим собой, но надеяться было не на что.

Встав перед ним на колени, она смывала засохшую кровь и очень осторожно вытирала кожу вокруг прямых линий порезов и тех мест, где они пересекались между собой.

— Вот этот, наверное, самый глубокий, — сказала она.

Он вытянул руку вперед и держал ее неподвижно, но пальцы его при этом дрожали. Закончив с этим, она очень аккуратно забинтовала его руку чистым бинтом и завязала его, разрезав сначала край вдоль на две части.

— Мне очень жаль, — сказал он, глядя на макушку стоявшей перед ним на коленях Элис.

— Не говори глупости.

— Это то, что ты называешь «старая песня».

Она подняла на него глаза, в ее взгляде он увидел теплоту, но потом в лице ее что-то изменилось, и она быстро опустила голову, чтобы спрятать это от него.

— Что я должна сделать? — спросила она.

— Я совсем не тот человек, которому можно было бы задавать такие вопросы.

Она не поднимала глаз, поэтому он коснулся ее щеки, чтобы она все-таки посмотрела на него.

— Для меня невыносимо смотреть на себя в зеркало, — сказала она.

Они были в совершенно одинаковом положении. Она прижалась лицом к его ладони, и от этого он почувствовал себя сильным. Он нагнулся к ней, поднял ее голову и поцеловал в щеку, а она закрыла глаза и положила руку ему на затылок, чтобы удержать его, чтобы хоть ненадолго продлить ощущение, что она не одинока и что она прощена.

Быть настолько потерянным, а затем вдруг найти утешение — для Льюиса это было очень необычным чувством, и он не поверил своим ощущениям. Но то, что они могли быть добры друг к другу, было действительно здорово, и такое доброе отношение — даже после того, что они сделали, — было очень ценным.

Кит шла между деревьями, которые частично закрывали от нее заднюю часть дома; она видела их через открытые двери в сад, но только выйдя на лужайку, смогла рассмотреть все более четко. Первым было ощущение, что она, непрошеная, вторгается в чужую жизнь, и это произошло еще до того, как она осознала, насколько неправильными были их позы. Элис стояла на коленях у его ног, именно так и было, ее рука лежала у него на затылке, лица их касались друг друга, и все это было настолько несправедливо! Она медленно шла к ним, не осознавая, что продолжает идти, а они не двигались, и глаза Элис были закрыты. Она не видела лица Льюиса, но рука его гладила волосы Элис, и Кит подумала: все в порядке, он просто успокаивает ее, — но потом они обернулись и увидели ее, и она тут же поняла, что ничего не в порядке. Теперь они выглядели одновременно пристыженными и шокированными и не могли скрыть этого. Льюис смотрел прямо в глаза Кит, и она перестала замечать Элис, потому что в этот момент могла видеть только Льюиса и все пыталась понять, какие между ними отношения.

Он встал и пошел в ее сторону, а она не знала, что они сейчас могут сказать друг другу, и не хотела высказывать то, что крутилось у нее в голове, поэтому она развернулась и побежала. Он догнал ее и схватил за руку. Он держал ее за запястье очень крепко, ей было больно, и она испугалась. Раньше она никогда не боялась его; ее страх был связан с тем, что она только что видела.

— Ты и она? Это правда?

— Да.

Наступила короткая пауза, а потом она в отчаянии начала кричать:

— Но она же твоя мачеха! Это все равно, что она твоя… она твоя…

— Нет! Все не так!

Он выкрикнул это, потому что слышать такое было невыносимо, но она опять испугалась его, а он принялся сыпать словами, просто чтобы не молчать.

— Кит, это было всего один раз. Мы не хотели… Я… Она была…

Она отвернулась от него, обхватив себя руками за плечи.

Он чувствовал себя беспомощным, он ждал, глядя ей в спину, пока она боролась с захлестнувшим ее отвращением, но когда Кит опять повернулась к нему, она была уже спокойна, невозмутима и закрыта.

— Я пришла сказать тебе, что ты можешь не волноваться, — горько улыбнулась она, — потому что они ничего тебе не сделают за Тамсин. Это папа ударил ее. Я заставила тебя поехать со мной в Лондон, потому что знала, что они собираются обвинить тебя в том, что ты ее ударил, и мне хотелось, чтобы это стало невозможным. Поэтому ты был со мной. Но все получилось по-другому.

Она терла лоб тыльной стороной кисти и казалась уставшей и запутавшейся.

— Твой отец?

— Ну да. Обычно он бьет только меня. А я никому не говорила. Но я хотела, чтобы ты об этом знал. Сама не знаю почему.

— Он бьет тебя?

— Они все просто делают вид, что ничего не происходит.

— Когда? Когда он тебя бил?

— О, довольно часто.

Она расстегнула пуговицы на своем ситцевом платье и показала ему свежие следы от ударов палкой.

Мир вокруг Льюиса взрывался, а он стоял неподвижно, смотрел на эту красивую девочку, которая все время казалась ему нетронутой, и был ослеплен происшедшими переменами.

Все еще не веря услышанному, изумленный, он протянул к ней руку. Он протянул к ней руку, потому что она так страдала. Но она покачала головой.

— Я не хочу тебя больше видеть, — сказала она.

Она повернулась и пошла от него, а он остался стоять на месте. Кит ушла в лес, и он снова был один.

Льюис стоял между лесом и домом и не мог идти ни в одну сторону, ни в другую. Он услышал, как хлопнула дверца машины, и вот из-за угла дома показался отец. Реакция Льюиса на его появление была детской: он подумал, что его отец сможет ему помочь, и побежал через сад ему навстречу.

— Папа!

Джилберт вернулся домой после разговора с Дики. Там он много извинялся, хотя по отношению к Дики делать это было очень сложно, а перед уходом увидел лицо Тамсин, когда она закрывала дверь гостиной. У него перед глазами так и стоял этот ужасный синяк у нее вокруг глаза и на щеке, и поэтому, когда он заметил, как от его сына через лес уходит младшая девочка Кармайклов, он очень испугался и разозлился. Они встретились на террасе.

— Ты вообще соображаешь, черт возьми, что ты делаешь? Зайди в дом!

— Я должен поговорить с тобой.

— В дом! Тебя просто нельзя отсюда выпускать!

Привычка признавать превосходство отца сидела в Льюисе очень глубоко, и он последовал за Джилбертом в гостиную. Элис там не было. Джилберт подошел к серванту с напитками и стал со звоном переставлять бутылки с верхних открытых полок в нижнее отделение. Льюис наблюдал за ним, и его не оставляла детская мысль, что, если он сможет объяснить, все будет хорошо, его отец что-то придумает, и все уладится. Он видел, что отец не понимает его, и хотел все объяснить ему.

— Ты был у Кармайклов?

— Да, я был там, и еще никогда в жизни я не был так унижен. Именно унижен — из-за тебя, из-за того, что ты совершил! Я вынужден был позволить Дики Кармайклу ткнуть меня носом в твое дерьмо!

— Ты о Тамсин? Я не бил ее. Она…

Он не хотел отвлекаться на это. Он думал о Кит, ему было необходимо помочь ей, но он не знал, как. Он боялся, что потеряет над собой контроль, ему нужно было все объяснить, а не прятаться от того, что действительно было важно. Он ощутил повязку на своей руке, тугую и плотную, и замотал головой, плотно закрыв глаза, чтобы вернуть себе способность думать. Джилберт закрыл дверцы серванта и пытался запереть их.

— Так, значит, к твоим прочим грехам теперь еще добавляются обман и наглая ложь?!

Когда Джилберт выпрямился после того, как закрыл на ключ дверцы серванта с напитками, Льюис наконец понял, для чего тот переставлял бутылки — отец прятал от него алкоголь. Но Льюис даже не думал о выпивке, все его мысли были только о Кит, он пытался быть услышанным, но не мог этого добиться, а Джилберт стоял лицом к нему и кричал, и старался пригнуть его, как поступал всегда, старался пригнуть его и сделать маленьким и не позволить ему ничего предпринять.

— Что у нас уже было? — продолжал кричать он, и голос его дрожал от нелепого гнева. — Драки — было, пьянство — было, была нездоровая форма самоуничижения, которую нормальные люди себе и представить-то не могут, а теперь еще ты…

— Я не бил ее!

Льюис пытался не дать своему сознанию сорваться с цепи, не дать своей ярости порвать эту цепь, но отец продолжал кричать на него.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе вернуться в этот дом и разрушить мою жизнь своими…

Льюис молча двинулся на него, но в этот момент в комнату вошла Элис, и он увидел страх в глазах отца, но ничего не почувствовал при этом. Он поднял руку на своего отца. Он схватил его за воротник и лацкан пиджака возле шеи. Отец казался ему слабым, а собственная рука была большой и сильной, и он толкнул его вниз. В нем еще было достаточно самообладания, чтобы на этом остановиться, но зато он врезал ногой по дверцам серванта, и дерево под его ударом не выдержало. Его отец опустился на пол, легкие декоративные дверцы разлетелись на куски, а в нос ударила смесь запахов спиртного, вылившегося из разбитых бутылок, — сладковатый аромат алкоголя. Потом Льюис вышел, а Элис осталась стоять, прижавшись спиной к стене.

Воздух казался очень вязким, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы прокладывать себе дорогу через него. Он бежал по тропинке вдоль опушки леса в ее сад. Глаза заливал пот, умиротворяющий запах скошенной травы и застывшее великолепие здания были ненавистны ему. Он бежал вокруг ее дома и искал ее, выкрикивал ее имя и не обращал внимания на свой кулак, который он на ходу разбил о сверкающие стекла многостворчатых окон. Он звал ее, но ее нигде не было. Когда он высаживал окна, он не чувствовал, как вылетают свинцовые переплеты, он выкрикивал имя Кит и полагал, что она должна выйти к нему. Он остановился и еще раз прокричал ее имя этому дому со слепыми окнами. Из-за угла появился какой-то человек, это был не Дики, а другой мужчина, и Льюис услышал чьи-то вопли из дома и крик Дики, а затем он увидел Кит. Она смотрела вниз из окна у него над головой и не двигалась. Увидев ее, он отвлекся, и этот мужчина подошел к нему, ударил его плечом в грудь и сбил с ног. Он прижимал Льюиса к земле и старался повернуть его голову вбок своим коленом, навалившись ему на грудь. Льюис вывернулся и сильно ударил этого человека ногой в лицо; он сразу же забыл об этом и вскочил на ноги. Он увидел вышедшего из дома Дики, но не мог идти на него, потому что в руках у того был дробовик. Льюис увидел, что человек, которого он ударил, — это Престон, что он лежит на земле, закрывая окровавленное лицо руками. Визг в доме не прекращался. Льюис побежал к лесу. Когда он был уже среди деревьев, раздался выстрел, но не по нему, он просто должен был его напугать.

Лес был очень густым, все вокруг — темным и смазанным, будто под водой, а в воздухе стоял резкий запах дикого чеснока, крапивы и сочащегося из деревьев сока. Льюис шел не по тропинке, а прямо через заросли ежевики, вороша ногами опавшие листья, которые собирались здесь годами. Когда он углубился в лес настолько, что уже не понимал, куда идти дальше, он остановился и прислонился спиной к дереву, чтобы перевести дыхание.

Он закрыл глаза и очень четко увидел Кит. Его тело было чужим и легким, и он думал о Кит, о том, что любит ее и что теперь знает об этом.

Он видел, как она улыбалась ему, сидя с ним в машине в Лондоне, вспомнил, как она танцевала с ним и какие у него были ощущения тогда. Он видел ее, прислонившуюся к дереву в своем мокром платье в тот солнечный день, разговаривающую с ним, но в то же время дававшую ему возможность и помолчать. Было глупо ощущать себя счастливым, думая о ней, но когда она возникала перед его внутренним взором, он действительно был счастлив, по крайней мере, мог представить себя счастливым. Он думал о том, что мысль причинить боль такой девушке сама по себе ужасна, но не менее ужасным было позволить кому-то причинять ей боль.

Он внезапно почувствовал, что его правая рука ноет, и, взглянув на нее, никак не мог понять, откуда взялись эти мелкие осколки стекла, впившиеся в ребро ладони и ее основание, где начиналось запястье, но потом он вспомнил про окна.

Он присел возле дерева, чтобы вынуть осколки; рука начала сильно трястись, мелкие порезы горели.

Он оперся головой о тыльную сторону порезанной кисти и попытался сообразить, что ему делать. Сконцентрироваться было трудно.

Мысль о том, что он может лишиться Кит, была невыносима.

Возможно, если ему удастся поговорить с ней, все еще будет хорошо. Это была убежденность глупца, но все же это было что-то, за что можно было ухватиться.

Глава 10

Когда Льюис пришел за Кит и звал ее, она стояла в своей комнате и слышала звон разбиваемого стекла и визг Тамсин. Она была очень напугана, и ее всю трясло, как это бывало, когда отец избивал ее. Она ощущала животный страх перед побоями и этот страх связывала теперь с Льюисом, чего раньше просто не могло быть. Он всегда был добр по отношению к ней. Она считала его добрым, а сейчас хотела убежать от него. Она запрет свою дверь, забаррикадирует ее изнутри, она спрячется от него. Кит была слишком напугана, чтобы отойти от окна, когда он звал ее, но он заметил ее и снова начал выкрикивать ее имя. А потом, когда она увидела, как Престон пытался его схватить, и Льюис ударил того ногой-в лицо, ее чуть не вырвало от этого зрелища, Тошнота и страх в ее сознании были связаны с сексом — сексом, который был у Льюиса с Элис и который у Кит ассоциировался с ее отцом, — и размышления на эту тему были невероятно мрачными и невыносимыми для нее.

Для Кит мысль о сексе была болезненной и новой, и, когда она видела это во сне или думала об этом, ощущения были сладкими и волнующими, как-то связанными с любовью и обещаниями. Связь Льюиса с Элис и страх, который она теперь испытывала перед ним, — все это было связано с испорченностью. Она вспомнила ту женщину в джаз-клубе, которая гладила его по лицу. Вспомнила Тамсин, бегущую босиком и в разорванном платье. Теперь Льюис уже не казался ей нежным. Она уже не знала, какой он на самом деле.

После того как он убежал в лес, она еще долго сидела на своей кровати. Снизу раздались шум и голоса людей, среди которых выделялся голос отца, а затем послышался стук молотков. Она подошла к окну и увидела, что какие-то мужчины забивают окна с разбитыми стеклами простыми необструганными досками. Стук молотков был слышен еще долго, пока темнота полностью не скрыла небо за окном. Они стучали громко и неустанно, а когда все прекратилось, наступила звенящая тишина.

Кит включила лампу на тумбочке возле своей кровати. Она оглядела замершие пластинки, расставленные вдоль плинтусов; теперь обложки казались немыми. Не было больше Льюиса, о котором можно было думать, не было и песен, которые хотелось слушать. И первая, и вторая ее любовь опустели.

Она услышала шаги в коридоре, но это был не отец, поэтому она не встала.

Дверь открыла Тамсин. Ее синяк смотрелся уродливо на фоне ее нежной кожи и светлых волос; она стояла, прислонившись к дверному косяку, и очень холодно смотрела на Кит.

— Что происходит, детка?

Кит теперь и правда чувствовала себя ребенком и хотела, чтобы Тамсин была добра к ней.

— Они уже закончили с окнами?

— Да, какой ужас! Пока просто все заколотили, а завтра пришлют кого-то, чтобы привести все в порядок. Почему он звал тебя?

— Кто?

— Льюис. Почему он звал тебя?

— А не тебя, ты это имеешь в виду?

— Идиотка. Нет, я имею в виду, что это все вообще значит, черт побери?

— Это папа спрашивает?

— Ты выходила? Ты виделась с Льюисом после того, как его выпустили?

— Нет.

— А что произошло, когда он взял машину?

— Ничего.

— Ладно, зачем тогда он приходил за тобой?

— Не знаю.

— Ты рассказала ему?

— Рассказала — что?

Наступила пауза.

— Он знает? Ну, ты же все прекрасно понимаешь. Он знает о том, что тебя… ты говорила ему про папу?

— Конечно нет.

— Такому человеку, как он, все равно никто не поверит.

— Я знаю.

— Ладно, тогда все хорошо.

Тамсин подошла к окну и выглянула наружу, но было уже темно, и леса видно не было. Она отошла от окна и села на край кровати, но казалось, что чувствует она себя здесь как-то неуютно.

— Жуть, правда? — сказала она.

Кит кивнула.

— Знаешь, они прислали полицейского, чтобы он охранял дом, — сказала Тамсин. — Внутри мы в безопасности, все мы. — Она улыбнулась ей, и улыбка получилась очень теплой, но так и должна улыбаться старшая сестра младшей. — Почему бы тебе не спуститься и не побыть с нами? — предложила она. — Мы сидим в гостиной. Ужин еще не подали, потому что сегодня все задерживается. Пойдем. Мама, вероятно, разрешит тебе выпить немного хереса, потому что день был таким тяжелым, да и тебе уже почти шестнадцать.

Она протянула ей руку, Кит взялась за нее, и они пошли вместе, сначала по коридору, потом по лестнице, и оказались в гостиной. Когда девочки вошли, Дики и Клэр, сидевшие рядом на диване, подняли на них глаза.

— Так вот ты где, — с улыбкой сказал Дики.

— Смотри, — сказала Тамсин, — вот твой котенок. Я не знаю, как ему удалось снова проскочить в дом. Я тут играла с ним. На, попробуй вот этим, ему понравится.

Она отпустила руку Кит, подняла с пола клубок пряжи для гобеленов, которые ткала Клэр, и протянула сестре. Кит взяла его и села к котенку на пол у ног матери. Тамсин и Дики переглянулись, Тамсин улыбнулась уголком губ, а Дики кивнул и снова вернулся к своей газете. Теперь вся семья сидела в гостиной и ждала, когда будет готов ужин.

Пришел Уилсон, чтобы поговорить с Джилбертом. Элис ушла в свою комнату и все время оставалась там. Если бы она услышала, что они говорили о Льюисе, она бы расплакалась от страха и признала бы свою вину. Она лежала в постели, как маленькая девочка, делающая вид, что у нее температура, прислушивалась к голосам мужчин, доносившимся из гостиной, и ей было не важно, что слов разобрать она не может. Они говорили о том, как найти Льюиса, о том, что он сделал, и о том, что теперь он не может рассчитывать на прибежище и прощение — ни от отца, ни от кого-либо другого.

Льюис прятался в лесу и следил за домом Дики Кармайкла. Там под окнами ходил какой-то человек. Сквозь щели между досками на окнах пробивались полоски света и падали на него, когда он проходил мимо.

Если бы Льюису удалось пробраться к дому и как-то привлечь внимание Кит, она могла бы выйти к нему. Он знал, что не существует никаких объяснений того, что произошло между ним и Элис, особенно для ее детского сердечка. Но он все равно должен был попробовать.

Он дождался, когда человек уйдет на другую сторону дома, и пробежал по темной траве к окнам гостиной.

Теперь он мог видеть ее. Она сидела на коврике у камина с котенком и была полностью поглощена игрой с ним. Она поджала под себя ноги, и ему хотелось взять ее на руки — прямо в таком положении, свернувшуюся, — и обнять. Он смотрел на нее и очень хотел, чтобы она подняла свой взгляд на него.

Тамсин что-то сказала Кит, чего Льюис не расслышал, после этого Кит встала и отошла в сторону. Следя за ней из темноты, Льюис видел, как она остановилась в дальнем конце комнаты возле радиоприемника. Она нагнулась к нему и начала крутить ручку настройки. Сейчас она находилась в каких-то четырех футах от него, по ту сторону разбитого окна. Льюис посмотрел направо, откуда вот-вот должен был появиться охранник. Кит сосредоточено искала нужную волну и хмурилась. Наконец она нашла Третью программу, еще немного покрутила ручку, настраиваясь на нее, затем раздался голос Тамсин, Кит подняла голову — и увидела его.

Ее глаза остановились на нем. Она изменилась. Льюис знал, что сейчас из-за угла выйдет тот человек, но не мог сдвинуться с места; он просто стоял, смотрел на нее, другую, и думал, что это он заставил ее стать другой.

Она медленно открыла рот, набрала воздуха и выдохнула:

— Вон там!

Больше Льюис не стал ждать; он побежал, и только потом из-за угла появился полицейский, Дики через всю гостиную подскочил к Кит, обхватил ее руками, спросил, что она увидела в окне, и обнял ее, после чего они оба выглянули в сад.

На этот раз его уже преследовали. Вскоре после того как он достиг леса, он услышал позади себя шум и голоса. Обернувшись через плечо, он увидел за собой огни, мерцавшие за деревьями.

Он сошел с тропинки и попытался идти быстрее, но было слишком темно. Он не видел даже своих вытянутых вперед рук и деревьев на пути. Он словно ослеп, если не считать того, что, обернувшись назад, он мог видеть свет фонарей. Они продвигались быстрее, потому что видели, куда идут, а он, двигавшийся как слепой, не мог уходить от них с той же скоростью, с какой они преследовали его. Они пока еще не видели его, но уже приближались. Его охватила паника. Он бежал и падал, а упав, пытался ползти по земле, потому что не было особой разницы, стоит он на ногах или нет.

На пути ему попадались кусты ежевики, стволы деревьев, заросли папоротника, канавы, но он не соображал, на какие препятствия натыкается. Его преследователи все приближались, и когда он опять упал, на этот раз споткнувшись о поваленное дерево, то заставил себя прижаться к земле, как можно сильнее вжаться в нее, стараясь не шевелиться и не издавать никаких звуков.

Он слышал, как они идут. Он боялся их, но хуже всего было то, что все они были нормальными людьми, и это объединявшее их обстоятельство сплачивало их. Они к тому же знали, где находятся, каждый был частью чего-то, и это внушало им уверенность.

Они приближались.

Он даже хотел, чтобы они нашли его, но это означало, что его снова схватят, снова будут бить. Он представил, как его тащат, как опять запирают в камеру, и зажал себе ладонью рот, чтобы не закричать, чтобы не позвать их, и только еще сильнее вжался в землю.

Рядом с ним скользнул луч света. Он увидел упавшее дерево, причудливо подсвеченный подлесок, затем снова наступила темнота, еще более плотная, чем раньше. Он закрыл глаза, чтобы погрузиться в свой собственный мрак.

Они разговаривали между собой без напряжения и рассудительно, они не знали, куда им идти. Какое-то время они шли молча. Льюис открыл глаза и увидел пляшущие по земле лучи фонарей, но не рядом с ним, а в отдалении. Один из голосов произнес:

— Сюда!

Это сказал не ближайший к Льюису мужчина, а другой, и тот, что был ближе к нему, прошел мимо, и шаги его прозвучали тяжело, буквально рядом с ним.

Они двинулись дальше. Они разговаривали, причем не всегда о нем, иногда совсем о других, нормальных вещах, и он снова им позавидовал, а когда они прошли, он остался тихонько лежать на месте.

Он вытер лицо и обнаружил, что оно мокрое от слез. Лежать, уткнувшись лицом в грязь, плакать от страха и даже не чувствовать этого из-за охватившего его ужаса — что могло быть хуже? И еще Кит, которая так посмотрела на него. Ее все это время били, а он не знал об этом, не приходил к ней на выручку, и ему было стыдно из-за этого. Его упрячут за решетку, и он не сможет ей помочь.

Он встал.

В темноте он постоянно терял равновесие, но теперь он уже мог видеть разницу между землей, деревьями и небом. Он пошел туда, где темнота не казалась сплошной. Он не знал, был ли это край леса или просто какой-то просвет — но тут он увидел реку.

Его кожа ощутила дуновение ветерка. Река сияла. Она сияла потому, что все небо было усыпано звездами. Он посмотрел вверх. От звезд исходил свет, который мягко омывал все вокруг и не был похож на белый лунный, и теперь Льюис видел деревья вокруг прогалины и воду впереди себя.

Сначала это место узнал прячущийся в нем десятилетний мальчик: это был тот самый участок реки с затопленным остовом лодки. Он подошел к кромке воды, где стоял тогда, и увидел свою плывущую маму.

— Ладно!.. Этот проклятый руль. Сейчас вытащу его.

Река казалась неподвижной, но он слышал плеск воды. Он чувствовал, как вода вокруг него смешивается с горячим воздухом, потом воздуха становится меньше, остается одна вода. Он вытянул вперед руку, но она уперлась в землю, потому что теперь он стоял на коленях; он смотрел не моргая, в открытые глаза затекал едкий пот, он чувствовал песок и камни на своем лице. Он слышал собственное дыхание.

Он спал и видел сон, но не знал, что спит, а когда вспоминал об этом потом, всегда воспринимал это не как сон, а как что-то на самом деле происходившее с ним, со всей четкостью и красотой действительности, а возможно, даже с большей четкостью и красотой.

Льюис не видел свою маму девять лет. Он исключил из своего сознания ту часть себя, которая скучала по ней, как и ту, что помнила ее, и поэтому, когда она вышла к нему из-за деревьев, это был настоящий взрыв воспоминаний — больше, чем просто неожиданность. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он видел ее в последний раз, а сейчас она шла к нему своей обычной походкой. На ней было платье с короткими рукавами, с розовым рисунком на зеленом фоне. Видимо, он лежал на земле, потому что, когда она подошла, то присела, чтобы быть ближе к нему. Он видел ее щеку и сколотые сзади каштановые волосы. Он всматривался в ее лицо. Теперь он понял, что у них с ней глаза одного цвета. Раньше он этого не замечал. Было достаточно светло, чтобы он мог хорошо видеть ее, хоть это было ему и непонятно, потому что по-прежнему стояла ночь. «Наверное, все дело в звездах», — подумал он. Небо было ими просто усеяно.

Она взяла его за руку; ее руки были твердыми, ему всегда нравилось, что они у нее сильные, а вовсе не хрупкие. Она держала его за руку, его мама, и, склонившись над ним, смотрела на него. На ней было ее жемчужное ожерелье, которое свесилось и стало раскачиваться, когда она наклонилась к нему. Она поцеловала его в лоб. Затем она снова выпрямилась, она выглядела счастливой и совершенно нормальной.

Она не уходила; она ждала вместе с ним, а он слишком устал, чтобы продолжать смотреть на нее, хотя ему и хотелось этого, и поэтому закрыл глаза. Она еще подержала его за руку, а потом забрала свою руку, а когда он проснулся, вокруг пели птицы, выпала крупная роса, и сбоку сквозь деревья пробивались лучи поднимающегося солнца.

Небо было пронзительно голубым.

Он встал. Он замерз и чувствовал себя неприятно в своей одежде, пропитанной потом, росой и грязью. Он стоял у воды и слушал пение птиц; это были голоса черных дроздов и еще множества каких-то пичуг, которых он не знал. Ему было не по себе, он чувствовал себя грязным, поэтому разделся и вошел в реку. Вода была ледяной, и, едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, он немного поплавал, разогреваясь, затем погрузился под воду с головой, вынырнул, отряхнул воду с волос и умылся. Он попил немного прямо из реки. Вода была чудесной на вкус, холодной и мягкой. Он надеялся, что она достаточно чистая для питья и он не заболеет от этого.

Он поднял с песка свою рубашку, постирал ее, выкрутил и повесил на дерево сушиться в низких лучах восходящего солнца. Он надел брюки и постарался отряхнуть их от листьев и грязи. После купания повязка у него на руке намокла, но кровь через нее не проступала.

Он почувствовал, что голоден. В заднем кармане брюк лежал кошелек, но Льюис решил, что это плохая идея — идти в свою деревню, да и вообще в любую другую. Он пересчитал свои сигареты. Их было шесть, не так уж много. Он закурил одну; пальцы у него были влажными и оставили на бумаге мокрый след.

Льюис замерз, поэтому вышел на солнышко, вытирая мокрые руки о свои брюки; он стоял и курил, и думал над тем, что ему делать. От холода все стало ясным и четким. Он должен вернуться. Но при этом надо постараться не дать себя поймать.

Он надел свою влажную рубашку и снова пошел через лес. Ранним утром воздух был свеж, и лес выглядел очень красивым. Он все шел, а рубашка на нем начала быстро высыхать.

Глава 11

Льюис расположился среди ветвей большого дуба, растущего в пяти метрах от опушки леса; оттуда ему был хорошо виден дом Дики Кармайкла.

Зато его никто не видел, а ветка, которую он выбрал, была достаточно широкой, чтобы он мог удобно сидеть на ней, опираясь спиной о ствол и согнув ноги. Так что он мог спокойно наблюдать за домом. Он нервничал, в основном из-за того, что его могли обнаружить, но дерево скрывало его, да и никто не приходил на этот край участка, где ничего не было посажено. День он коротал, куря сигареты, наблюдая и размышляя. В понедельник он должен быть в Кенте для прохождения воинской службы. Сегодня была пятница.

Рано утром почти ничего не происходило. Вышел садовник и прополол клумбы возле дома, и это было хоть каким-то разнообразием для Льюиса; примерно в десять уехал Дики. Льюис слышал, как хлопнула парадная дверь, видел, как его «роллс-ройс» подкатил к дому, а затем уехал по аллее. После этого он немного расслабился и почти не думал об этом доме — если не считать того, что он ожидал увидеть здесь Кит. Он отпустил свое сознание.

Льюис думал о Дики. Он подумывал о том, чтобы убить его, но также пытался сообразить, как должен рассуждать такой человек. Он удерживал себя от того, чтобы начать представлять, как именно Дики бил Кит, потому что ему необходимо было оставаться спокойным и рассудительным, но зато он позволил себе думать о других вещах: какие оправдания Дики находил для самого себя и как ему удавалось держать все это в тайне. Он вспомнил, как Кит рассказывала ему, что никогда никому не говорила об этом, вспомнил о ее ужасных синяках. Она была очень гордой, и ему нравилась эта ее черта, но это была глупая гордость: она ни у кого не просила помощи, тогда как ее отец длительное время избивал ее. Он представлял ее в школе и думал, кому бы она могла рассказать об этом там, но потом решил, что если она такая же, как он сам, то, скорее всего, никому. Рассказывать о таких ужасных вещах просто невозможно, он знал это по себе. Он решил, что она почему-то стыдилась этого, но ему очень хотелось, чтобы это было не так. Очаровательная девушка не должна была испытывать таких чувств. Он думал о том, что Дики сделал с Тамсин. Он не видел Тамсин после той их встречи в лесу и не особенно интересовался ею, но она не заслуживала того, чтобы ее били, и он надеялся, что она все-таки не очень пострадала. Он вспомнил ее голубые туфельки, оставшиеся лежать в пыли после того, как она убежала от него. Тогда он был зол на нее, но это больше не имело никакого значения. После того как он раскусил ее, она его больше не интересовала. Тогда в голове у него не было ясности. Сейчас все стало намного понятнее.

Послышался телефонный звонок, и через какое-то время подъехал небольшой фургончик, который был отослан к задней части дома. Льюис слышал, как шум мотора отдалился, а потом снова возник во дворе возле конюшен. Он закурил уже третью сигарету, а через несколько минут в сопровождении дворецкого и Клэр появились рабочие, которые начали осматривать поврежденные окна. Частично стекла в них были разбиты, а свинцовые переплеты местами погнуты. Сначала Льюис прятал свою сигарету за дерево — ему казалось, что огонек сигареты легко заметить, но потом он убедился, что его не видно, и стал наслаждаться возможностью наблюдать за всем этим из своего укрытия. Он уже сожалел, что паниковал и прятал огонек сигареты. Их у него оставалось еще три. Приближалось время обеда, но ему не хотелось думать о еде. Он наблюдал за тем, как из-за угла вынесли оконное стекло, как разрезали его и подогнали по раме. Ему хотелось увидеть Кит, хотелось, чтобы она вышла из дома. И тут она действительно появилась, словно услышала его.

Она была с книгой и яблоком, а под мышкой держала котенка, который сразу же убежал, как только она опустила его на землю. Она спустилась по ступенькам террасы и пошла в его сторону, затем остановилась, легла на живот на траву и начала читать, покачивая согнутыми в коленях ногами и время от времени откусывая от яблока. Позади нее суетились рабочие, а она лежала на солнышке и читала в каких-то двадцати метрах от Льюиса, и он мог свободно наблюдать за ней.

На ней были шорты и рубашка, которая вполне могла быть частью ее спортивной формы для школы, ноги были босыми. Ему нравились ее уши. Он обратил внимание на то, что она обхватила яблоко всей ладонью и откусывала от него сразу большие куски. Он пытался рассмотреть, что она читает, но не смог. Она была загорелой и складной, и каждая часть ее тела идеально сочеталась с другими частями. У нее очень гармоничное строение тела, думал он, такое тело лучше выглядит обнаженным, чем одетым; и в одежде она тоже хороша, но без нее — лучше. Он пытался не представлять ее в обнаженном виде, потому что она не знала, что он здесь, и это было нечестно с его стороны. Он закрыл глаза. Ему хотелось погладить нежную кожу у нее под коленками. Ему хотелось узнать, какова на ощупь эта выступающая косточка у нее на бедре, хотелось положить руку туда и еще ей на спину, чтобы ощутить плавный изгиб талии, нежную поверхность ее кожи. Ему хотелось снова потрогать край ее волос, мягко вьющихся на шее, как у мальчишки и одновременно совсем не как у мальчишки.

Не думать о ее теле не получалось, поэтому он открыл глаза и постарался думать о чем-то другом. Он думал о том, что можно было бы сделать, чтобы помочь ей, и это заставило его вспомнить, что она не хотела его помощи. Возможно, она ее и хотела, просто не хотела ее сейчас. Теперь она знала про Элис и поэтому больше не любила его, так что ему нужно забыть об этом. Мысль о том, что его не любят, была для него не новой, но все-таки было тяжело осознавать, что Кит любила его, а теперь, узнав кое-что о нем, больше уже не любит. Он не должен был позволять себе раздумывать над тем, как все могло бы сложиться, если бы он был лучше. Он знал, что не подходит для такой девушки. С ней ему следовало быть нежным, ласковым и спокойным, но теперь он должен помнить, что она не для него. И хотя она не для него, он все равно должен помочь ей, если сможет.

Позади нее высился дом. Все стало другим. Дом этот перестал для него быть хорошим и безопасным — он превратился в неблагополучное место. Льюису подумалось, что производимый ремонт напоминает восстановление стен крепости в перерыве между битвами. Однако это был всего лишь перерыв. День был теплым, и Льюису казалось, что какое-то время ничего плохого случиться не может, поэтому он решил еще немного понаблюдать за Кит, потому что ему это нравилось, и он позволил себе насладиться этим ощущением.

Время от времени из дома выходила Клэр, чтобы проследить за рабочими, а в час они прекратили работу и ушли. Прозвучал гонг к обеду, Кит встала, потянулась и пошла к дому.

Теперь смотреть было не на кого, Льюис пригрелся на солнышке и позволил себе поспать. Это был ненастоящий сон, скорее полусон, в котором его сознание снова и снова перебирало и изменяло знакомые ему вещи — он начал перестраивать картину мира. Его сознание, подстегиваемое голодом, казалось, вышло из обычных границ; он видел, что понятия, которые были привычными, являются ложными и рассыпаются, когда он начинает присматриваться к ним. Его мысли убегали, растекались и рисовали перед ним все новые картины.

У него было странное ощущение, ощущение какого-то зазеркалья, как будто вся его жизнь проходила по одну сторону зеркала, тогда как все остальные находились по другую, но теперь стекло было разбито, и его толстые осколки валялись у их ног.

В то утро Джилберт ушел на работу в обычное время, но пробыл за своим письменным столом всего час, потому что у него была назначена встреча с мистером Бондом. Он ехал на Харли-стрит на такси и поймал себя на том, что оглядывается по сторонам, проверяя, не следит ли кто-то за тем, как он входит в это здание.

Поднимаясь на третий этаж в лифте с отодвигающейся в сторону металлической дверью, он смотрел на проплывавшие мимо него лестничные площадки, застеленные красными ковровыми дорожками. Он ужасно смутился, называя свое имя секретарше, и чувствовал себя неловко оттого, что ему пришлось ждать. Он смотрел на дверь с прикрученной к ней латунной табличкой «Доктор В. Бонд». Из-за двери показалась женщина, которая, проходя мимо него, прижимала к глазам носовой платок. На ней был костюм и маленькая, сдвинутая ко лбу шляпка, и Джилберт не мог понять — то ли платок этот должен был просто скрыть ее лицо, потому что она не хотела никого видеть, то ли она действительно плакала. Это место представлялось ему фальшивым: кажущаяся, внешняя респектабельность, хотя внутри все разрушено, кажущаяся открытость снаружи, хотя за этим скрывается позор.

Его охватило нетерпение, и он злился из-за того, что приходится ждать. Когда же он наконец вошел, то был поражен размерами комнаты. На окне в рассеянных солнечных лучах сияла белизной большая сетчатая гардина, воздух был спертым. Он сел напротив доктора Бонда, лицо которого было плохо видно из-за светившей позади него лампы. Джилберт поставил свой портфель на пол.

— Речь пойдет о вашем сыне, не так ли, мистер Олдридж?

— Да. Его зовут Льюис.

— Расскажите мне о Льюисе.

— Что вы имеете в виду?

— У него сейчас непростой период жизни?

— Да. Он… — Для него по-прежнему было ужасно произносить такие вещи вслух. — Он недавно вернулся из тюрьмы. Он сидел там два года. За поджог. Ему сейчас девятнадцать. Когда он приехал домой, нам показалось, что он изменился в лучшую сторону. Казалось, что он хочет вести себя правильно, он нашел работу, точнее, это я нашел ему работу.

— Когда это было?

— Чуть более двух недель назад.

— Что вы имели в виду, говоря, что думали, будто он изменился в лучшую сторону?

— У него есть проблемы. Он пьет…

— Сколько именно он пьет?

— Он пьет тайно. Сначала он не пил. А потом начал. Но я вам еще не все объяснил.

— Все хорошо, мистер Олдридж, не торопитесь, вы все излагаете очень доходчиво.

Джилберт чувствовал снисходительность по отношению к себе, его это раздражало, и он думал о том, имеет ли этот человек должную квалификацию. Внешне он выглядел профессионалом: за пятьдесят, седые волосы, пристойный костюм, одной рукой держит очки, а другой делает какие-то записи. Джилберту казалось, что его скрупулезно оценивают и осуждают, и ему хотелось сказать: не смотрите так на меня, мы с вами говорим о моем сыне. В нем присутствовал глупый страх, что доктор может вдруг обвинить его самого, обнаружит у него какие-то психические проблемы и порекомендует ему немедленно приступить к лечению.

— Я должен объяснить. Он… Когда он был моложе, у него была такая привычка, ну, в общем… когда дела обстояли совсем плохо, он резал себя. Бритвой. По руке.

— Ясно. Не по венам на запястьях?

— Нет, не там. Здесь, — показал он, — выше на руке.

— Вы сказали, когда он был моложе?

— Да. Мы думаем, что он не делал этого, пока его не было здесь. Там у него, похоже, не было никаких неприятностей. Но затем, совсем недавно, он сделал это опять, причем порезал себя очень сильно.

— Вы знаете, что могло заставить его делать это?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что произошло, что могло бы заставить его сделать это?

— Его арестовали. А это случилось после того, как его выпустили. Он завел девушку в лес и… ударил ее… он не сделал ничего такого, по крайней мере, я так думаю, но он… он поставил ей синяк и убежал, потом украл машину и уехал на ней с другой девушкой… с сестрой первой, совсем юной… и его снова арестовали.

— А потом его отпустили?

— Она не хотела выдвигать против него никаких обвинений. Эта семья — наши соседи. Ее отец — очень влиятельный человек. Все могло закончиться намного хуже. Но они продемонстрировали исключительное понимание. А сейчас он сбежал…

— Давайте немного вернемся назад. Когда, вы говорите, начались эти странности поведения? Каким он был в детстве?

Джилберта снова охватило нетерпение; именно всю эту чушь он и ожидал услышать.

— Он был нормальным мальчиком. Как все мальчишки.

— До тех пор, пока?..

— Я не знаю. С ним, казалось, все было в порядке. Его мать умерла несколько лет назад. Разумеется, это подействовало на него.

— Сколько лет ему было, когда умерла его мать?

— Десять.

— Как она умерла?

У него не было времени на все это.

— Она утонула. В реке возле нашего дома. Льюис был единственным, кто при этом присутствовал. Мы толком не знаем, что там произошло.

— Полагаю, что это был для него ужасный удар.

— Конечно.

— Можно ли сказать, что после этого он стал трудным ребенком?

— Не совсем так. Он был тихим. Учился хорошо. Я повторно женился. Ему было четырнадцать или пятнадцать лет, когда он стал неуправляем: все эти вещи, которые он с собой делал, и пьянство.

— Такое несчастье. Ваша жена утонула… Расскажите мне о ней.

— Я не понимаю, зачем это нужно.

— Вам, видимо, очень тяжело.

— Разумеется.

— Вы сказали, что при этом присутствовал только он один.

— Да.

— Он никогда не рассказывал, что там произошло?

— Он вообще об этом не говорил. Молчал. Как-то странно молчал.

— Почему вы так говорите?

— Ничего я не говорю.

— Мне кажется, вы говорите об этих событиях так, будто они были в какой-то мере таинственными.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду. Таинственными. Это все очень печально. Льюис был маленьким мальчиком. Он хорошо плавал. Река там не очень глубокая. Я не знаю. Меня там не было.

— Похоже, вы расстроены.

— Я совершенно не расстроен. Пропал мой сын. Он может опять попасть в тюрьму. Теперь он уже не ребенок. Ему девятнадцать, он жесток, он пьяница, он причиняет вред людям, а вы, похоже, собираетесь говорить о неприятном событии, случившемся много лет тому назад.

— Я не хотел вас расстраивать.

— Я бы хотел вернуться к теме нашего разговора.

— С вами все в порядке?

—. Прошу вас!

— Дать вам воды? Может быть, хотите чего-нибудь выпить?

Джилберт нетерпеливо посмотрел на часы.

— Бренди? — предложил доктор Бонд.

Джилберт выпил и подумал, как это здорово, что стаканчик спиртного в лечебных целях в кабинете у врача позволяет нарушить правило «ни капли до двенадцати». Теперь он почувствовал себя несколько лучше. Он рассказал доктору Бонду о том, как Льюис напал на дом Кармайклов, а затем скрылся. Он рассказал ему о крови на стене в ванной, о том, что он видел Тамсин, и о том, как это ужасно выглядело. Он рассказал ему об отсутствующем взгляде Льюиса и о его внезапной беспричинной ярости.

— Мы не знаем, где он, — продолжал рассказывать он. — Это случилось вчера. После этого он убежал, и мы не знаем, где он сейчас и что с ним может случиться, если его поймают.

— Какие у вас есть соображения по этому поводу? — Вопрос этот прозвучал очень многозначительно.

Внезапно Джилберта захлестнули эмоции, и он почувствовал, что ему трудно говорить.

— Я очень беспокоюсь за него.

— И?..

— Я очень беспокоюсь за свою жену. Свою вторую жену. И за ту, другую семью, о которой я вам говорил, за своего соседа и его дочерей.

— Когда вы говорите, что беспокоитесь, вы…

— Я боюсь за них.

— Могли бы вы сказать, что ваш сын представляет опасность для самого себя?

— Да.

— Могли бы вы сказать, что ваш сын представляет опасность для других?

— …Да.

— В отдельных случаях… когда человек не принимает того, что он нуждается в лечении, инициировать этот процесс может ордер на арест.

Вот, он все-таки сказал это. Джилберт хотел, чтобы тот произнес эти слова, но теперь, когда они прозвучали, его уже тошнило от самого себя, он просто испугался. Доктор выжидал, опустив глаза вниз, на свои очки. Голос его был очень вкрадчивым.

— Это вполне законные действия.

Не глядя на него, Джилберт кивнул.

— Вы сейчас вовсе не предаете своего сына, мистер Олдридж.

— …Нет.

Сон Льюиса напоминал погружение. Под ним раздвигались какие-то пласты, сознание проваливалось все глубже и глубже, а пробуждение было резким и внезапным. Стало заметно жарче. Умиротворенность исчезла, и на смену ей пришла тревога. Рабочие опять суетились возле окон, и ему казалась глупой та настойчивость, с какой они вставляли все эти маленькие оконные стеклышки на место разбитых им.

Он всегда считал, что он какой-то неправильный. Но он не был неправильным. Его сердце забилось быстрее, он одновременно чувствовал себя и сильным, и слабым. Ему хотелось забрать Кит отсюда, но он не знал, как он это сделает и что следует предпринять после этого. Он посмотрел на свою дрожавшую руку и пожелал, чтобы дрожь прекратилась, и она действительно прекратилась, и он прикурил свою предпоследнюю сигарету, держа ее уже твердой рукой.

Он курил, стараясь удовлетвориться этим и не чувствовать голода, следил, как поднимается сигаретный дым, представлял себе отца на работе в своем офисе, думал, чем он сейчас может заниматься.

В детстве он думал о работе своего отца как о месте очень впечатляющем, — он воображал себе обитый кожей письменный стол и важные бумаги, в которых было необходимо разобраться, — но, став взрослее, он потерял уважительное отношение к этому. Он вспомнил, как однажды, в возрасте шестнадцати лет, выбравшись во второй половине дня из постели Джини, он вышел на улицу. Он пошел от ее дома в направлении Сент-Джеймсского дворца и купил на углу бутылку джина в магазине, торгующем выпивкой навынос. Он сунул ее в карман и тут заметил отца, выходившего после ленча из своего клуба. Он стоял на углу с бутылкой джина в кармане, а его мысли и тело были с Джини, и он смотрел, как его отец, в костюме и шляпе, разговаривает с какими-то людьми. Он видел, как тот попрощался и сел в такси; отец не видел его, а Льюис потом вернулся в постель к Джини и оставался там с ней до вечера. Он лежал на кровати, а она спала рядом с ним, и он чувствовал себя совершенно одиноким. Он понятия не имел, как дальше сложится его жизнь, его это пугало, но он точно знал, что его жизнь не будет похожа на жизнь отца, даже если он сильно захочет, чтобы так было.

Сидя в тюрьме, он отпускал свои мысли на свободу и думал о жизнях, которые наблюдал, или о которых слышал: бизнесмен, бармен, уборщик, тюремный надзиратель, полицейский. Но, когда он пытался заглянуть в будущее, его самого там не существовало. Там ему не было места. Он был пропащим человеком.

Вот что он теперь осознал: он всю жизнь считал своего отца, Дики, Элис, Тамсин и всех других людей, управлявших этим миром, людьми не пропащими, а теперь понял, что и они все пропащие. Оказалось, что каждый из них находится в таком же сломанном и порочном мире, но он подходит всем им как нельзя лучше.

Впрочем, Кит была не такой. Кит была слишком красивой и слишком застенчивой, и тут все его мысли спутались.

После встречи с доктором Джилберт вернулся к себе в офис. Он напряженно работал до конца дня, а потом поехал домой на том поезде, на котором ездил всегда. Когда он вошел в холл, Элис, как обычно, была в гостиной, около серванта для напитков с выбитыми дверцами. Джилберт не мог сейчас подойти к ней. Он сел на стул у входной двери, положив свой портфель на колени, а она заметила его только через некоторое время и вышла к нему.

— Джилберт?

— Что?

— Ты уже дома.

— Да.

— Что случилось?

Он встал и прошел в гостиную, а она последовала за ним и протянула ему его бокал.

— Ты встречался с доктором?

— Да.

— Ну и?..

— Что — ну и?

— Что он тебе сказал?

— О, он дал мне бланк, который нужно заполнить. Мы говорили о Льюисе.

— Какой бланк?

Он жестом показал на свой портфель, взял коктейль и сел возле холодного камина. Она подошла к портфелю, открыла его, повозившись с непривычки с замком, и вынула оттуда скрепленные листы бумаги. Опустившись там же на колени, она принялась их читать.

— Что у нас на обед? — спросил он.

— Джилберт — но из этих бумаг следует, что надо схватить его. Ты не можешь позволить схватить его! Джилберт!

— О Господи, ну что?

— Ты не можешь этого сделать.

— Не могу. Сначала мы, черт возьми, должны его найти. Они думают, что он мог уехать в Лондон…

— Когда он в этот раз порезал себя, он…

— Дело не только в этом!

— Я уверена, что он не бил Тамсин.

— Ты видела ее лицо?

— Пожалуйста, прекрати кричать. Ты не можешь так поступить с ним. Это сломает его.

— Он уже и так сломлен.

— Джилберт…

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Элис. Ты не его мать, и это не твое решение. Пожалуйста, давай сменим тему, а если ты не можешь этого сделать, почему бы тебе не подняться к себе в комнату и не побыть там до обеда? — Элис встала, по-прежнему держа бумаги в руке. — Ну, что?

— Когда мы с тобой встретились, — сказала она, едва сдерживая слезы, — ты был очень печальным, Джилберт, и я подумала, что помогу тебе забыть ее и быть счастливым. Но ты все это время охранял и берег свое горе… Ты позволил ему стать черным. Я не понимаю, как ты можешь жить со мной и при этом оставаться таким черствым и холодным. Разве я это сделала? Раньше я винила во всем себя… и Льюиса. Но, видимо, все дело в тебе. Похоже, все дело в тебе самом.

По-прежнему не глядя на нее, он сделал нетерпеливый жест рукой, и она повернулась, вышла из комнаты и поднялась к себе, как он и просил.

Глава 12

Когда совсем стемнело, дом Кармайклов весь засверкал огнями, как кукольный домик. Льюис ждал, когда все улягутся спать, чтобы он смог вернуться в дом своего отца и попытаться найти там что-нибудь съестное. Ему нужно будет пробраться внутрь очень осторожно, чтобы его не поймали. Все семейство Кармайклов находилось в гостиной. Он видел, как служанка и экономка входили в разные комнаты и выходили из них, занимаясь своими делами. Чуть позже Кармайклы сели ужинать, и Льюис спустился ниже, чтобы лучше видеть. Он смотрел, как они едят, курил свою последнюю сигарету и ждал, когда Кит пойдет спать. Ночь вокруг него жила своей жизнью. Он боялся за Кит, нервничал и не мог уйти, пока свет в ее комнате окончательно не погас. Когда ее окно стало темным, он отправился через лес к своему дому.

Кит неподвижно и тихо лежала в своей постели. Целый вечер ей хотелось уединиться и поплакать, но теперь, когда она наконец была одна, она не могла плакать, она чувствовала себя маленькой и иссохшей, как будто от нее уже ничего не осталось. Ей нужно было привыкнуть к тому, что в ее сердце больше нет Льюиса. Она не хотела думать о нем, но все время только о нем и думала. Кит не знала, где он сейчас, это незнание мучило ее, и в мозгу по кругу метались боязнь его и боязнь за него, страх, что его поймают, и страх, что он вернется. Ей никак не удавалось приспособиться к этой новой реальности. Она не знала, что раньше была счастлива этой своей любовью, миром своих иллюзий, Льюисом, занимавшим ее мысли, и тем, что она о нем думала.

Теперь что-то должно было ей это заменить. Через месяц она уедет в Швейцарию. Впрочем, будут каникулы, во время которых она сможет сюда приезжать. Как и в школе: на каникулы — домой к папочке. Казалось, ничего никогда не изменится. И у нее уже не было сил и желания даже представить себе какие-либо перемены.

Тропинка к дому была хорошо утоптана, Льюис знал ее всю свою жизнь, но у него было такое чувство, будто он идет по ней в первый раз. На краю их сада он остановился под прикрытием деревьев и осмотрел дом. Свет везде был погашен, вокруг никого не было видно, и он вышел из леса на ровную лужайку. Он приближался к дому медленно, пока тот не навис над ним, закрывая собой небо. Ему казалось, что окна следят за ним, он знал, что нужно двигаться дальше, но все равно продолжал стоять неподвижно, не чувствуя ничего, кроме холода собственной крови в жилах. Он был дома.

Все долгое лето окна по ночам оставляли распахнутыми, чтобы впускать прохладный ночной воздух, но сейчас они были закрыты. Все окна в гостиной и столовой были заперты изнутри. Он обошел дом. Задняя дверь тоже была заперта, но окно, ведущее в кухню, оказалось только прикрытым, и Льюис открыл его и залез внутрь. Он стоял в кухне и чувствовал себя здесь чужим, словно животное, которое случайно забрело не туда, чужеродным телом в этой обстановке. Он слышал, как бьется его сердце.

Он подошел к кладовке с продуктами и открыл дверь, которая поддалась беззвучно. Здесь стояли закрытые блюда с едой, и он снял с них крышки. Он обнаружил рисовый салат и немного поел его, а затем взял нож и отрезал себе ветчины; ее он тоже съел тут же, стоя. В хлебнице лежал хлеб, и хлеба он тоже поел, даже не отрезая, потому что собирался взять его с собой. Он старался есть не слишком быстро, но рот его все же оказался набитым. Ветчина была жесткой, а с хлебом так и совсем сухой, поэтому он подошел к крану и нагнулся к нему, чтобы запить еду водой. Сам процесс приема пищи вызвал у него странные ощущения, как будто прошло не два дня с тех пор, как он ел последний раз, а намного больше. Он стоял в темноте, прислушивался и ощущал, как силы возвращаются к нему. Он начал замечать в доме больше деталей, слышать наполнявшие его звуки, воспринимать ощущения, которые вызывало пребывание здесь. Он вслушивался в тишину, но слышал только шум работающего холодильника. После леса дом казался маленьким, словно какой-то воображаемый объект, за тонкими стенами которого широко распахнулась ночь.

Хотя в доме было очень темно, в холле оказалось еще темнее, и он мог различить только светлые перила лестницы, дугой уходившие вверх, туда, где были Джилберт и Элис. Его беспокоило то, что он слишком шумел, когда открывал кран, поэтому, прежде чем сделать еще что-нибудь, он решил подождать. Его чемодан был наверху, там же находились его сигареты, а еще ему были нужны рубашка и бритва. Он должен был забрать все это.

Он начал очень медленно подниматься по лестнице, не сводя глаз с двери родительской спальни.

Когда он вышел из тюрьмы, у него было ощущение, что он и не покидал дом, так быстро пролетели два года. Три дня отсутствия на этот раз показались ему более долгим сроком.

Поднимаясь по лестнице, он продолжал следить за дверью родительской спальни. Ощущение холода ушло, его сознание, казалось, было согрето переполнявшими его воспоминаниями и чувствами.

Ему было семь лет, и он был заперт в своей комнате. Ему было десять, и его в качестве наказания отослали наверх. Ему было двенадцать, и он сидел на ступеньках, стараясь не шуметь и не зная, куда ему деться в этом доме, потому что все здесь казалось ему чужим. Ему было пятнадцать, и он уходил от них к себе наверх, чтобы выпить и попытаться не резать себя.

Перед глазами пробегала вся его жизнь. Это вызывало боль и грусть. Ощущение неправильности происходящего было очень сильным. Он вспомнил, как по этой лестнице взбегала его мама; похоже, она всегда бегала, вечно возвращалась за забытыми вещами, на бегу обращаясь к кому-то из них, были ли они наверху или внизу. Теперь осталась одна тишина. Весь дом с тех пор замолчал.

Наверху он постоял перед дверью родительской спальни, и ему казалось, что мысли в его голове производят шум, который сотрясает застывший в доме воздух, и его отец просто не может не услышать этого и обязательно сейчас выйдет. Он не знал, хочется ли ему, чтобы отец действительно вышел, или он боится этого из-за того, что тот может сделать, увидев его. Но ничего не произошло. Отец не вышел. Дверь осталась закрытой.

Он вошел в свою комнату, стащил со шкафа чемодан и положил его на кровать. Он снял с плечиков белую рубашку, взял из комода белье, сигареты, забрал из ящика в тумбочке повестку о призыве в армию.

Он пересек лестничную площадку, зашел в ванную, взял бритву и кусок мыла и, присев, сунул их в растягивающийся карман на своем чемодане.

Наверху он не стал закрывать за собой двери, боясь, что они могут щелкнуть, а как можно тише спустился по лестнице и вернулся в кухню.

Он положил чемодан на стол, взял из кладовки ветчины, сыра и хлеба, завернул все это в кухонное полотенце и тоже положил в чемодан, во внутренний карман на крышке.

Он не мог ни о чем думать. Все чувства замерли, он ощущал только собственное сердце. Льюис решил окончательно уйти из этого дома.

Опустив голову, он стоял в кухне перед открытым чемоданом и пытался собраться с мыслями. Затем он обратил внимание на грязную повязку у себя на руке. Было очень важно снять ее. Он забыл о том, что собирался немедленно уйти, и остановился, чтобы снять бинт.

Узел был очень тугим, к тому же он намок, а потом высох, так что Льюису пришлось прибегнуть к помощи зубов. Когда узел развязался, он снял повязку и посмотрел на руку. Порезы быстро заживали и уже не выглядели страшными. Ранки были немного припухшими и влажными, но им просто нужен был воздух, чтобы затянуться. Он смотрел на свою руку и думал, сколько пройдет времени, пока все порезы полностью заживут, пока полностью исчезнут все шрамы. В тюрьме он два года себя не резал, и старые шрамы хорошо рассасывались, пока он не попал домой. Он не мог представить себе два последующих года. Он согнул руку, почувствовал, как натянулись порезы, и подумал о том, сколько боли ему довелось перенести и как он был одинок.

— Льюис?

Он обернулся. В дверях кухни стоял Джилберт. В руке Льюис по-прежнему держал бинт. Теперь он опустил руку.

— Здравствуй, папа.

— Где ты был? — Голос Джилберта дрожал.

Льюис стоял спокойно и неподвижно, но ощущал опасность ситуации, они оба ощущали это.

— Да был тут кое-где. Думаю, туда я и вернусь.

— Я беспокоился о тебе.

Льюису в это не верилось.

— Правда?

— Почему бы нам не сесть и не поговорить обо всем этом?

Это прозвучало слишком фальшиво и глупо.

— Уже успел позвонить?

— Что?

— Кто приедет за мной? Полиция? Врачи? Как это будет обставлено на этот раз?

Джилберт выпрямился.

— Ты был…

— НЕТ!

Он видел, что Джилберт остановился, а остановившись, затаил дыхание и замер. Он заставил отца замолчать и теперь хотел уйти. Когда он двинулся к столу, чтобы забрать свои вещи, Джилберт вздрогнул, и Льюис понял, что он его боится.

— Что? — надвигаясь на отца, произнес он, переполняемый желанием ударить его. — Что? Что ты думаешь, я собираюсь сделать? Думаешь, я сейчас ударю тебя? Думаешь, мне хочется этого? Я готов убить тебя…

Он заставлял себя сдерживаться и подбирать нужные слова, хотя делать это ему было очень трудно.

— Ты ничего не сделал для меня, — сказал Льюис; пока он не произнес это вслух, он сам не знал, что скажет это. — И все это время я пытался подстроиться под тебя. Больше этого не будет. Ты потеряешь из-за меня свою работу? Я буду только рад. Потеряешь этот дом? Свою жену? Надеюсь, что так все и произойдет. Ты недостоин ее, и меня тошнит от чувства вины.

— Льюис…

— Почему ты не веришь в меня? Ну хотя бы капельку? Все эти запирания меня в комнате, угрозы, все разговоры о том, что я нехороший, что со мной что-то не так, — я ведь был мальчишкой, совсем ребенком! Если бы ты хоть на минуту просто поверил мне, если бы стал на мою сторону, — но ты не мог. Да, я пью, да, я режу себя; Господи, почему же ты даже не захотел мне помочь?

Неистовство вдруг покинуло его, и, высказав все это, он почувствовал слабость, как будто после рыданий. Ему нужно было уходить отсюда. Он снова повернулся к своему чемодану и закрыл крышку.

— В детстве у тебя было слишком много любви, и ты привык к этому. Она испортила тебя.

— Что ж, ты положил этому конец.

Он направился к двери. Джилберт пытался что-то сказать, глядя в пол; в нем, похоже, происходила внутренняя борьба. Льюис знал, что отец при этом испытывает, и ненавидел себя за то, что жалеет этого человека, который так долго и так больно мучил его.

— Дело не в том, что я не хотел тебе помочь, — сказал Джилберт. Нижняя губа его дрожала. — С того самого дня, когда она умерла, я просто… не мог смотреть на тебя, Льюис. Вы с ней были так похожи… и ты был так погружен в свое горе. Тебе была не нужна моя компания.

Так вот оно, оказывается, в чем дело! Все было кончено. Внезапно Льюис совершенно остыл, и все это перестало иметь для него какое-либо значение.

— Тебе, должно быть, сейчас ужасно тяжело, папа. И тем не менее, выбрось все это из головы. Скоро меня здесь опять не будет.

В дверях он что-то вспомнил и остановился.

— Не звони никому. Оставь меня в покое. Понятно?

Он вышел из дома через парадную дверь и оставил ее открытой, а Джилберт смотрел ему вслед и вслушивался в затихающие звуки его шагов. Почувствовав сильную слабость, он присел на кухонный стул.

Так он и сидел на стуле, когда Элис, услышав, как уходит Льюис, спустилась вниз и остановилась в дверях.

— Льюис, — сказал он. — Здесь был Льюис, и он…

Джилберт разрыдался. Эти слезы сломили и ошеломили его. Он потянулся к ней, схватил ее за ночную сорочку и прижал к ней залитое слезами лицо. Элис обхватила руками его голову и, закрыв глаза, стала гладить его. Она представляла себе, как Льюис уходит в темноту, и была благодарна ему и надеялась, что он никогда не вернется.

Глава 13

Льюис спал в лесу под деревом у реки, в том месте, где утонула его мама. Свой чемодан он поднял на дерево, чтобы его не достали лисицы.

Когда он укладывался спать, все мысли его были об отце и о том, что ему делать с Кит; его сознание работало над этим всю ночь, поэтому, когда он проснулся, ему все уже было ясно. Он знал, что должен делать.

Когда он пошел понаблюдать за Кит, ему показалось, что он занимается этим очень давно, что охранять ее уже вошло у него в привычку. После ленча она снова вышла со своей книгой, и он опять мог смотреть на нее и мечтать о ней, но на этот раз все было хуже, более грустно, потому что теперь он уже знал, что должен сделать, и ему хотелось извиниться и объяснить, что ему ничего другого не остается. Он надеялся, что она поймет его. Ему самому хотелось, чтобы был другой выход, но он не мог его найти. Это было так странно и так прекрасно — наблюдать за ней, зная, что он лишает себя всякой надежды быть с ней, сохраняя при этом свой пыл и не отказываясь от благородных намерений.

Когда он вернулся на свое место у реки, то не стал ложиться спать. Он думал, что это, возможно, его последняя ночь на свободе. Он не знал, посадят ли его опять за решетку или заберут в армию, а может быть, в этом и не было никакой разницы. Льюис наслаждался ночью, своим одиночеством и чувством свободы, которое для него по-прежнему было новым ощущением. Когда он вышел из тюрьмы, он этого не чувствовал, он испытывал это только сейчас.

В воскресенье утром солнце после ночной тьмы вставало очень медленно, и небо бледнело целую вечность, прежде чем окрасилось первыми лучами. Было довольно тепло, если не считать момента перед самым рассветом и на рассвете, когда появился туман и воздух стал весьма прохладным. Солнце разогнало туман очень быстро, но, даже несмотря на то что было тепло и сухо, уже ощущалось приближение сентября, поскольку свет стал более тусклым и не такими сияющим, как раньше.

Он умылся в реке, подождал, пока поверхность воды успокоится, а когда она снова стала зеркально гладкой, он взял свою бритву и мыло и очень тщательно побрился, стараясь не дышать на воду, задерживая дыхание во время бритья и выдыхая воздух в сторону, чтобы не дрожало его отражение.

Льюис сполоснул бритву, вытер ее о свою старую рубашку и положил обратно в чемодан. Он намочил волосы и, поскольку расчески у него не было, пригладил их руками, после чего вынул чистые брюки и чистую белую рубашку, которая была аккуратно сложена и не помялась, и оделся. Сложив все остальное в чемодан, он поднял его и медленно побрел через лес.

Льюис видел, как все семейство Кармайклов собирается к завтраку, и тут ударили церковные колокола. Переливы колокольного звона разносились далеко вокруг, и Льюис представил себе, как под эти звуки все люди в деревне завтракают.

Колокола продолжали звенеть, когда Тамсин встала из-за стола; Льюис увидел, как Престон подает к входу машину, и подумал, что шанс ему так и не представится. Но вскоре Кит с Клэр тоже поднялись, Дики остался в столовой один, и Льюис понял, что времени у него не много.

Он быстро пробежал по траве и через открытое окно, возле которого находился стол, оказался в комнате, прежде чем Дики успел что-то крикнуть. Льюис шагнул к нему, и тот замер.

Мебель, приборы, оставшиеся на столе после завтрака, Дики, стоявший с заткнутой за воротник салфеткой, — все замерло в ожидании того, что должно было произойти. Важно было не привлекать внимания. Льюис быстро подскочил к двери и запер ее, и это движение подтолкнуло Дики к действию.

— Убирайся из моего дома! Вон!

Он сорвал с шеи салфетку, бросил ее на стол и выпрямился. Льюис подумал, что тот может кого-то позвать, и поэтому заговорил с ним спокойно:

— Вы такой большой мужчина… А у Кит сколько? Пять футов четыре дюйма? Или пять дюймов? — Дики был сбит с толку, и Льюис подошел немного ближе, продолжая говорить с ним тихим голосом: — Это настоящий подвиг — избивать такую девочку.

— Да как ты смеешь…

— А как Тамсин?

— Не смей! Не смей упоминать имя моей дочери…

— Тамсин? А почему, собственно? Я ведь не разбивал ей лицо. Я ее и пальцем не коснулся.

Он ждал. Он видел, что в Дики сейчас борются страх и злость, что он пытается сообразить, как поступить в такой ситуации. Льюис прислушивался к ритму своего сердца и считал удары, а потом сказал:

— Впрочем, она действительно прижималась ко мне.

Это оказалось нетрудным делом. Дики пошевелился, сдерживая себя, чтобы не двинуться на Льюиса; он уже забыл о том, что хотел позвать на помощь, забыл обо всем, так как перед его глазами возник образ Тамсин, и Льюис видел, что попал в цель.

— Ты…

— Как ко всякой хорошей девушке, к ней, конечно, нужен особый подход… Прелесть.

Дики поднял кулак — и опустил его, потом сделал еще шаг к нему. «Сейчас, — подумал Льюис, — сделай это сейчас!»

— Что же вы? — сказал он. — Давайте, сделайте это.

Дики рассматривал разные варианты. Взгляд Льюиса, как всегда, был отсутствующим, непонятным, как будто он находился под гипнозом, — но он был опасен, раньше он уже показывал свою неистовую силу, и Дики не был уверен в себе.

— Давайте, сделайте это, — тихонько повторил Льюис.

И Дики ударил его. Его кулак врезался в лицо Льюиса, костяшки пальцев хрустнули, удар отдался в руку и в плечо, и он почувствовал вспышку удовольствия.

Голова Льюиса дернулась назад, он отступил на несколько шагов, а Дики, ударив его, тоже отступил, испуганный и готовый бежать, подняв руки для защиты. Однако Льюис не бросился на него, он вообще ничего не делал, только стоял на месте, щурился и смотрел на него тем же пустым взглядом.

— И это все, на что ты способен? — заговорил он. — Это все?

Во рту он ощутил вкус крови, Льюис знал, что зубы у него стали красными, но не попытался убедиться в этом, прикоснувшись к разбитому месту пальцами, как сделал бы любой нормальный человек.

Мысли у Дики путались. Его рука горела после удара, ему казалось позором, когда все дома, стоять вот так в своей столовой перед этим мальчишкой, которого все так боятся, в ожидании, что тот начнет бить его. Он сделал вид, что задумался, но затем быстро двинулся на Льюиса, чтобы застать его врасплох, и ударил — левой, потом правой, как настоящий боксер, — так его учили еще в школе, — и Льюис отлетел назад. Можно было не спешить, потому что этот мальчик даже не поднял рук. Все удары попали туда, куда и были направлены: в его губы, которыми он произнес имя — Тамсин, и в глаз, которым он смотрел на нее.

Переводя дух, Дики затряс рукой. Она очень болела после сильного удара по лицу этого мальчишки, а Льюис начал казаться ему поверженным и смущенным, но тот широко развел руки и пошел на Дики.

— Сделай это еще раз, — сказал он, — сделай это.

— Ты ненормальный! — воскликнул Дики. Он часто думал об этом, и ему доставила удовольствие мысль, что Льюис — просто сумасшедший, что его можно безжалостно избить, а потом убрать куда-нибудь с глаз долой и забыть о нем.

— Давай, — сказал Льюис, — тебе ведь нравится?

Дики снова ударил его; от возбуждения он уже не ощущал боли в руках, но теперь он начал уставать, движения его стали недостаточно скоординированными, он чувствовал, что выдыхается.

Льюис приближался к тому состоянию, которое было необходимо ему. Боль затуманивала его взгляд, он упал на колени, так как уже не мог удержаться на ногах. Дики, тяжело дыша, стоял над ним. Язык казался ему горячим и слишком толстым. Мысленно он видел перед собой Кит — тоже на коленях, как когда он сбивал ее с ног, — и думал, каким аккуратным он всегда старался быть с ней, чтобы не оставлять следов и не сломать ее тельце. Но с этим мальчишкой, уже совсем взрослым, осторожность не требовалась, и он мог попробовать сломать его. Он вытер пот с лица и посмотрел вниз на Льюиса.

Льюис не особенно представлял себе, где находится Дики, ему, похоже, трудно было поднять голову.

— Что? Не видишь меня, мой мальчик? Я здесь!

Тогда Льюис все-таки поднял голову и взглянул на него, и, даже несмотря на его залитое кровью лицо, Дики увидел, что тот улыбается.

— Будь ты проклят! — прошипел он.

Это стало для него последней каплей. Один удар ногой в живот, один — в голову, после чего Льюис свалился и перестал шевелиться. Дело было сделано.

Дики ждал. Он облизнул губы, чтобы избавиться от неприятного ощущения на языке, и сглотнул слюну. Затем поправил пиджак, пригладил волосы и направился к двери.

У двери он остановился и вдруг задумался над тем, что скажет людям. Все будет хорошо, дома только слуги; а если мальчишка все еще будет здесь после того, как они вернутся из церкви, он вызовет полицию, чтобы его забрали. А ему, возможно, дадут медаль.

Дики вышел в холл, закрыв за собой дверь. Он вынул носовой платок и вытер им руки. Выйдя из дома, он направился к машине, там его ждали Клэр и девочки. Они расположились на заднем сиденье, а он сел рядом с водителем и захлопнул дверцу. Дики бросил взгляд на Престона.

— Поехали, — скомандовал он, и машина тронулась с места.

Дики прятал свои руки, все в ссадинах и синяках, держа их у бедер. У Престона после полученного от Льюиса удара ногой в лицо до сих пор был заклеен нос, и Дики хотелось показать ему свои руки, сказать: «Я с ним разобрался!» и посмеяться вместе с Престоном по этому поводу, но он сдержался. Он мял в руках платок, смотрел в окно и пытался рассуждать логически. Страх его быстро прошел; его можно было понять: да, вначале он испугался, он был просто ошеломлен, оказавшись с Льюисом один на один в комнате, и к тому же вид у того был угрожающий.

Дики смотрел, как мимо пролетает лента живой изгороди, и не мешал Клэр и Тамсин вести свои глупые разговоры. Ему с трудом удавалось сохранять обычное выражение лица. Руки от ударов по лицу Льюиса болели все больше и больше, но все вокруг казалось ему ярким, радостным, просто восхитительным. Он бросил Льюиса валяться там, на полу, не зная, жив он или мертв, истекает ли он кровью, сломаны ли у него кости. Он надеялся, что с ним все очень плохо.

Показалось здание церкви, и Дики, вынув платок, снова вытер руки, пряча их у бедер, и украдкой посмотрел на ссадины.

Престон остановил машину у ворот церковного двора и, не заглушив мотор, вышел и сначала открыл дверцу дамам, а потом выпустил Дики. Спрятав руки в карманы, Дики шел между собравшимися во дворе людьми, улыбался и здоровался, как обычно, но постарался зайти в церковь как можно быстрее, чтобы сесть и сполна насладиться моментом. Увидев Джилберта, он хотел рассказать ему о том, что он сделал с Льюисом, и посмеяться над этим, но обнаружил, что не может встретиться с ним взглядом. Он жалел его за то, что у него сумасшедший сын и умерла жена, за то, что тот настолько слаб, что позволяет Элис напиваться на людях так, что об этом уже все знают. Как там говорится в старой шутке? Одну жену-пьяницу еще можно считать просто несчастным случаем, но двух… Ему хотелось рассказать Джилберту, что он сделал с его сыном, похлопать его по спине и извиниться, а потом объяснить, где его сын, чтобы он забрал его сам или позвал кого-нибудь из приюта для умалишенных, чтобы те соскребли его с пола.

Дики добрался до своей скамьи в первом ряду, отступил в сторону, чтобы пропустить женщин, поздоровался с викарием и сел. Затем он опять дал волю своим мыслям, вспоминал о том, что он чувствовал, избивая Льюиса, и ему было не так стыдно из-за своего возбуждения, как когда он наказывал Кит, потому что в этом насилии было что-то чистое, благородное, приходить в возбуждение от такой жестокости — это нормально, это свойственно мужчине. Мимо него проходили люди, а он продолжал смаковать детали — как он побил Льюиса, который моложе и выше его, как бил его в лицо, в ухо, в челюсть так, что разбил в кровь кулак, а потом свалил его на колени.

— Дорогой… — сказала Клэр, подтолкнув его локтем.

Начал играть орган, а Дики при этом не встал.

Глава 14

Льюис почувствовал на своем лице лучи солнца, падающие из окна. Прикосновение ковра к щеке было таким знакомым — ощущение из детства. Он пошевелился и провалился в темноту, затем снова вернулся в эту комнату, но опять потерял сознание. Очнувшись, он полежал немного, потом ощупал языком зубы и убедился, что все они на месте. Он решил, что они должны шататься, но язык ничего такого не почувствовал. Казалось, что его череп и все то, что удерживало вместе части его тела, та некая связующая сила, о которой он раньше ничего не знал, все это было размозжено и сдвинуто. Впрочем, кости были целы. Зубы — тоже. Он открыл глаза. И глаза были в порядке. Он мог видеть. По крайней мере, один глаз точно был в норме; второй горел огнем, а когда он попробовал моргнуть, веки даже не шевельнулись. Он подождал. Поднял руку — она не болела, чувствовала себя прекрасно и двигалась свободно — и потрогал глаз. Тот весь заплыл, но там не было дыры, провала или чего-то пугающего, просто он был очень опухшим и липким. Там было полно крови. Он снова попытался моргнуть, глаз открылся; все перед ним расплывалось, но он не ослеп. Кровь сочилась из брови, которая была глубоко рассечена. Он сел, подождал, пока пол под ним снова примет горизонтальное положение, затем встал на колени и поднялся на ноги, опираясь для этого о спинку стоявшего у стола стула. Очень болела скула, словно по ней врезали железным прутом, а когда он попытался прикоснуться к ней, в глазах потемнело от боли. Он держался за стул и ждал. Открылась дверь, в комнату вошла служанка, но, увидев его, пронзительно закричала.

— Извините, — сказал он, и она скрылась.

Через секунду она вернулась, чтобы запереть комнату снаружи, а потом он услышал, как она уходит и что-то кричит. Ему хотелось рассмеяться, но это было больно делать. Был один жуткий момент, когда он, не зная о существовании здесь зеркала, случайно увидел свое отражение и сам едва не завопил. Выглядел он просто ужасно. Ему нужно было сплюнуть кровь, но он не хотел испортить ковер. Потом он вспомнил, что это ковер Дики, и плюнул, а потом еще раз. Кровь текла из разбитой губы, но ему казалось, что она бежит ему в рот откуда-то прямо из головы, как будто вся голова заполнена кровью. Теперь по-настоящему больно уже не было. Если не считать скулу, где боль была ослепляющей и очень сильной, в остальном он чувствовал себя нормально. В отличие от других драк у него не болели руки. Обычно они болели. Однажды после драки Джини сунула его руку в таз с ледяной водой. Воображение рисовало ему картины из тюремной жизни, и это было неправильно; он думал об одном случае поножовщины в тюрьме, когда человеку раскроили щеку так, что через дыру в ней были видны зубы; он вспомнил, как врезал Эду, как жарко было в лесу, как просвечивало сквозь деревья тяжелое заходящее солнце, как в его лучах потом сияли поля, и он почувствовал сонливость, ему захотелось улечься прямо на скошенном поле и отдохнуть. Церковные колокола замолкли. Пока они не затихли, он не обращал внимания на колокольный звон, а когда наступила тишина, он вспомнил, что намеревался сделать.

Он вышел из дома через дверь в сад. Идти было приятно, ветерок обдувал его лицо, и это тоже было здорово, и он шел по аллее, потом по дороге в сторону центра деревни, шел прямо, но очень медленно, потому что плохо видел, и ему опять казалось, что голова его наполнена кровью.

Кит стояла рядом с Тамсин, пела церковный гимн и вслушивалась в перекрывавший голоса стоявших поблизости зычный голос Дики. Когда орган смолк и стихли разрозненные голоса, все снова сели. Викарий начал читать проповедь, но Кит не слушала его, она смотрела на свои руки, и в голове ее крутились бессвязные мысли: сборы в школу, французские глаголы, швейцарские Альпы, озера, укладывание спать и одиночество, а еще то, что ей было холодно после дневной жары на улице. И Льюис. Льюис. Звучал голос викария, кто-то шептался в задних рядах, хихикала одна маленькая девочка, а потом, лязгнув, открылись церковные двери. Все обернулись, и Кит с небольшим опозданием тоже обернулась и увидела Льюиса. Его увидели все, и при виде его в дверях у всех перехватило дыхание; стояла тишина — все были шокированы.

Те, кто были ближе к нему, отпрянули. Льюис шел по проходу, и никто не мог вымолвить ни слова. Он искал Кит, а когда заметил ее, то быстро двинулся к ней, протянул руки, не обращая внимания на ее отца, и притянул ее к себе. Дики весь сжался, увидев, что Льюис тянется за Кит и тащит ее к себе, но не знал, что предпринять.

Льюис держал Кит за талию, словно заложницу, развернув ее лицом к людям. Она прижималась к нему спиной, но, прежде чем он развернул ее, она успела близко увидеть его лицо, хотя из-за следов побоев не разобрала его выражения. Выглядел он ужасающе и не был похож на самого себя. Она вдруг совсем ослабла и воспринимала лица окружавших ее людей как нечто нереальное. Все пристально смотрели на нее с одним и тем же выражением на лицах: ее мать, Тамсин, Дики, все эти люди, которых она знала. Все уставились на нее, а ее крепко держали на виду у всех, посреди церкви, и никто не двинулся с места и не сказал ни слова. Кит видела их страх, и какая-то часть ее хотела сказать им: «Все в порядке, это просто Льюис», но она тоже была потрясена, не могла говорить и даже дышала с трудом из-за того, что он крепко сжимал ее. Он продолжал держать ее, а потом она почувствовала, как ее коснулась его щека, он прижал к ней голову и шепнул:

— Прости меня. Прости…

Затем начался кошмар — он схватился за ее блузку, выдернул ее из-за пояса и резко задрал вверх, чтобы показать ее тело, и она закрыла глаза. Она мгновенно обмякла, словно испуганное животное, которое от страха не может двигаться, она крепко зажмурила глаза, осознавая, что ее тело выставлено на всеобщее обозрение. Кит поняла, что он не собирается причинять ей боль. В церкви по-прежнему стояла тишина, и она чувствовала, как Льюис поворачивает ее, показывает ее, крутит вокруг себя, чтобы все могли это видеть. Его тело, касавшееся ее спины, и его рука, сжимавшая ее, были горячими, его ладони казались такими большими по сравнению с ее ладонями; она ощущала, как воздух холодил ее кожу, когда Льюис поворачивал ее, а потом он сказал:

— Это уже больше не секрет.

Кит почувствовала приступ тошноты. Она боялась открыть глаза, и теперь он должен был поддерживать ее просто для того, чтобы она не упала, и в руках его чувствовалась сила.

— Это он сделал… он сделал это с ней. Это он ударил Тамсин. — Затем, наклонившись к ней, он намного тише добавил: — Он больше никогда не будет делать это с тобой.

Его голос был таким сладким, мягким и звучал так близко.

— Тамсин! — позвал Льюис, и Кит, открыв глаза, увидела, что сестра ее смотрит на Льюиса. — Тамсин! — повторил он. — Разве не твой отец сделал это с тобой?

Тамсин продолжала смотреть на него, не говоря ни слова. Затем она опустила глаза.

— Отойди от моей дочери.

Голос ее отца был сильным и грозным, и Льюис, опустив блузку, прижал ее к бокам девушки.

Вокруг них все зашевелились — люди готовились отреагировать, что-то должно было произойти. Льюис пятился вместе с Кит, ей казалось, что ее отец растет у нее на глазах, он сделал шаг к ней и протянул руку. Кит испуганно отклонилась, когда его рука приблизилась к ней.

Льюис продолжал держать ее и пятиться, а Кит увидела, что рука ее отца разбита, и местами в кровоподтеках. Это увидела Кит, но и все остальные тоже увидели это, как и то, что она отшатнулась от него. Дики быстро оглянулся на лица вокруг, и во взгляде его появился страх.

Кит почувствовала, что хватка Льюиса ослабла, тело ее встрепенулось, как будто от укола иголкой, как будто остановившаяся кровь снова потекла по жилам, и она отстранилась от него. Он не пытался ее удержать, и она выбежала из церкви.

Льюис стоял один. Он посмотрел на Дики, потом пробежал взглядом по лицам стоявших вокруг людей, а затем снова перевел взгляд на Дики.

После этого он пошел следом за Кит.

Все смотрели на Льюиса, пока тот не вышел за дверь, а затем повернулись к Дики, и в церкви снова повисла тишина. Дики чувствовал на себе изучающие взгляды. Он попытался посмотреть людям в глаза, но не смог, а Клэр и Тамсин тоже стояли молча и не пытались протестовать.

Когда Льюис вышел из церкви, он осознал, что день был солнечным и безветренным. Никто больше не следил за ним. Он видел только удалявшуюся фигурку Кит, могильные камни и яркий свет. Он пошел за ней, но очень медленно. Дойдя до дороги, она остановилась и повернулась к нему. Она, обхватив себя руками, плакала.

— Как ты мог? Как ты мог так поступить со мной?

— Ничего другого не оставалось! У меня не было другого выхода. Я должен был защитить тебя.

— Защитить меня?!

— Я должен буду уехать.

— Что?

— Меня забирают в армию. Я уже получил повестку, и меня ждет либо это, либо тюрьма, и я не знаю, что мне делать.

— Я так ждала тебя! Я ждала тебя эти два года, я любила тебя всю свою жизнь, сколько себя помню. Я хотела побыстрее стать взрослой для тебя — и всегда видеть тебя!

— Прости меня.

— Вокруг себя ты сеешь хаос, ты всех раздражаешь. И Боже, как ты мог, Льюис… как ты мог лечь с ней в постель?

Он затих. Он знал, что этого вопроса не избежать, но ему все равно было больно.

— Все не так просто, — сказал он.

— Ты не тот, за кого я тебя принимала.

Наступила пауза.

— Да, — заговорил он, — я действительно плохой. И мир тоже плохой, но ты… ты — совсем другое дело. Кит. Послушай. Ты — единственный правильный человек из всех, кого я встречал в своей жизни. Даже то, о чем ты говоришь, делается от этого лучше… И я думал, что ты и меня сделаешь лучше, но тебе это не удалось. А я думал, что могу спасти тебя. Но не смог. Похоже, и не мог.

— Нет, я в порядке!

Она высоко держала голову, сдерживая слезы; ему хотелось наградить ее за мужество, и он сказал:

— Ничего ты не в порядке, Кит. Просто ты отважная.

Она отвернулась от него. Он смотрел на ее спину, на то, как она старалась выглядеть стойкой, на ее голую шею.

— Ты красивая. И достойна только самого лучшего. Я хотел сказать тебе это… и еще, что я люблю тебя.

Она не обернулась. Он ждал. Он знал, что она не повернется к нему, что он потерял ее, и теперь, когда все было кончено, он снова почувствовал усталость и боль.

— Ну, ладно. Я все-таки сделал это, — сказал он.

Церковные колокола зазвенели вновь, люди начали выходить из церкви, Кит не стала никого ждать, она пошла, пошла от Льюиса, от людей, обратно в свой дом.

Льюис смотрел ей вслед. Никакие побои не снимут с него его грехи.

А дальше события развивались неожиданно для него. Люди просто выходили из церкви, не было никаких криков или сцен, никакой полиции, все делали вид, что не обращают на него внимания, все шло как обычно. Льюис растерялся и не знал, куда ему идти и что делать. Об этом он заранее не подумал. Он ожидал, что его арестуют за то, что он разнес окна в доме Дики, но никто с ним даже не заговорил, не было рядом Уилсона с его наручниками или хотя бы каких-то намеков, что он появится здесь. Все расходились по домам, а Льюис продолжал стоять посреди кладбища, словно призрак, которого никто не видит. Клэр и Тамсин проследовали за Дики к машине, и Льюис подумал, что все это, видимо, он предпринял зря. Мир взорвался, но всех остальных, как всегда, ждал воскресный обед.

Он видел, что отец его не уходит. Они с Элис стояли возле церкви и о чем-то шептались, не обращая внимания на проходивших мимо знакомых. Через некоторое время Джилберт подошел к нему, и они перекинулись несколькими фразами — так, ничего определенного. Речь не шла о воссоединении, о примирении. Джилберт спросил, все ли с ним в порядке и вернется ли он домой, а Льюис ответил, что не вернется, но, возможно, сегодня там переночует, а потом сказал, что ему пришла повестка, что его заберут в армию, — и после этого Джилберт и Элис ушли. Он остался один, вокруг не было ни души. Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на могилу мамы, но мамы там на самом деле никогда не было, и поэтому все это ничего не значило.

Он шел по середине дороги в конец деревни, где находились дом его отца и дом Кармайклов. Все происшедшее не имело значения ни для кого, кроме Кит. Ему казалось, что, если он высветит темные моменты ее жизни, они тут же растворятся, но он ошибался. Никто не хотел этого видеть.

— Льюис!

Льюис обернулся и увидел доктора Страчена. Тот стоял на тротуаре, и Льюис представил, как он сейчас смотрится со стороны: стоит посреди дороги, на рубашке кровь, и даже идти ровно не может.

— Почему бы тебе не зайти в мой кабинет?

— Со мной все в порядке.

— И все же, думаю, тебе лучше пойти со мной.

Они шли по главной улице к дому доктора, в котором находился приемный кабинет, и Льюис чувствовал запах готовящегося обеда и слышал, как за белой дверью в конце холла в кухне хлопочет миссис Страчен.

Они прошли в комнату для консультаций. Доктор Страчен закрыл за ними дверь.

— Присядь. Я обработаю твои раны — рассеченная бровь выглядит довольно скверно.

Льюис сел на металлический стул у шторы, которая, раздвигаясь, разделяла комнату на две части. Он следил за тем, как доктор ходит вокруг него, готовя вату и инструменты. Доктор был седовласым, на нем был темный костюм в тонкую полоску, изношенный чуть ли не до дыр. Он положил все необходимое на стоявший рядом маленький столик, придвинул второй стул, сел возле Льюиса и внимательно посмотрел на него.

Льюис очень устал. Доктор молчал, продолжая смотреть на него, а Льюис тем временем оглядел комнату. На письменном столе в рамках стояли фотографии сыновей доктора Страчена и его жены. Ваза с привявшими цветами, в углу вешалка, на которой висели плащ и шляпа доктора.

— Я принимал тебя.

— Что? — Льюис непонимающе посмотрел на доктора.

— Я принимал тебя, когда твоя мать рожала. Я никогда не забуду твою мать и то, как она тебя рожала. Она не очень боялась, в отличие от большинства женщин, рожающих впервые; она была исключительно смелой и постоянно повторяла, что не может дождаться встречи с тобой. Твой отец ждал внизу, и он, конечно, ужасно нервничал. Это была простая работа, никаких осложнений, я люблю такие роды. А твоя мать, Льюис, твоя мать была очень естественной. А теперь давай-ка осмотрим тебя.

Он осматривал его, вытирая при этом кровь и спрашивая, где именно болит.

— Полагаю, что у тебя сотрясение мозга. Возможно, трещина скулы. Рассеченную бровь я могу зашить. Ты помнишь тот день?

— Какой день?

— Ну, тот день, после церкви, когда я пришел осмотреть тебя в полицейском участке?

Льюис кивнул.

— Мне было больно смотреть на тебя тогда… У меня двое мальчиков. Они, разумеется, старше тебя. Оба сейчас женаты. Старший сын в Египте, работает в британском посольстве. Младший — в Сити. Когда они были моложе, далеко не всегда мне казалось, что все у них сложится так хорошо. У обоих были тяжелые периоды в жизни, у каждого в свое время. Но в конце концов все утряслось, понимаешь?

— Да. Спасибо вам.

— Я всегда считал тебя хорошим мальчиком.

Льюис ухмыльнулся.

— А разве ты не хороший мальчик? Я хочу сказать, что ты всегда мне нравился.

Льюис опустил глаза, потому что был готов расплакаться и считал, что это было бы глупо.

— Знаешь, тебе с этим нужно обратиться в больницу.

— Это не имеет значения.

— Еще как имеет. Льюис, здесь… — Он положил руку ему на голову, пощупал кожу под волосами, потом, поддерживая его за затылок и глядя ему в глаза, заставил повертеть головой. — Все имеет значение, — сказал он.

Он уложил Льюиса на стоявшую в кабинете металлическую кровать, похожую на больничную койку, покрытую хлопчатобумажным одеялом, и наложил ему четыре шва. Он дал ему обезболивающее, и Льюис почти мгновенно уснул, и тогда доктор пошел обедать.

Большой обеденный стол в доме Кармайклов был раздвинут на всю длину. Еще утром он был сервирован на шестнадцать персон — столовое серебро, фарфоровая посуда, салфетки, а нарезанные в саду цветы были расставлены в небольших вазах по всей длине стола. Цветы были августовскими, желтыми, и на полированное дерево падала их пыльца.

Когда семья вернулась из церкви, в доме наступила тишина.

Планы изменились. Клэр и Дики прошли в гостиную, где было еще больше желтых цветов, а Тамсин так и осталась стоять в холле. Кит пошла к себе наверх, но по дороге в свою комнату остановилась в коридоре и села на стул с высокой спинкой, на котором никогда раньше не сидела. Перед ней была картина, изображавшая ребенка, который играл с собакой. Справа от Кит был коридор, ведущий в ее комнату, слева — лестница, а сама она находилась посередине — ни там, ни там — и просто ждала.

В холле Тамсин медленно сняла свои перчатки. Зазвонил телефон. Она взяла трубку.

— Гилфорд, 237?

Это была Мэри Наппер, сообщавшая, что они не смогут прийти на обед, потому что неожиданно домой приехала Джоанна. Им очень жаль. Не успела она положить трубку, как позвонила Дора Каргилл, чтобы сказать, что и она, и муж неважно себя чувствуют и прийти не смогут. Потом еще звонили дворецкий Тернбуллов, Дэвид Джонсон, Притчарды. И всем было ужасно жаль.

Подали обед. Все семейство сидело на одном краю стола. Говяжий бок на блюде, рассчитанный на шестнадцать человек, экономка и служанка смогли внести только вдвоем. Они поставили его перед Дики. Тот взял разделочный нож.

Служанка задержалась, чтобы убрать со стола лишние приборы, а когда закончила, подняла голову и поймала взгляд Дики. Она не ожидала, что он будет смотреть на нее, но, когда заметила это, не отвела взгляда, и он опустил глаза первым.

Вошла экономка с овощным гарниром.

— Просто поставь это, — сказала Клэр, — мы сами справимся.

Та поставила блюдо на стол рядом с ней, после чего вышла и закрыла за собой дверь. Воздух в столовой был теплым и неподвижным.

— Знаете, — сказала Тамсин, — я по радио слышала, что последний дождь был еще шестнадцатого июня.

— Да, ужасная сушь, но я и представить себе не могла, что это продлится так долго, — заметила Клэр.

— Сад выглядит совершенно увядшим.

— Все что могли, мы для него сделали.

— Для грозы не хватает влажности.

— Конечно не хватает, ведь все время было так сухо.

Такой обмен фразами между Клэр и Тамсин продолжался еще какое-то время, порой к ним присоединялся Дики, и они, все трое, обменивались улыбками, улыбками, не имевшие никакого отношения к разговору.

— Еще достаточно тепло для купания, — сказала Кит. — Можно я после обеда пойду поплаваю?

— Говорят, что высыхают даже резервуары с водой, — сказал Дики, не отрываясь от своего занятия. Руки у него очень болели, но он все равно продолжал резать мясо.

— Ну, я все-таки надеюсь, что не дойдет до нормирования подачи воды, — откликнулась Клэр.

— Мама, можно я поплаваю?

— А помнишь, как в тридцать восьмом запрещали принимать ванну?

Тамсин засмеялась. Кит уже начала отчаиваться. Может быть, они просто не слышат ее?

— Я спросила, можно мне после обеда поплавать?

Дики, Клэр и Тамсин замерли, дружно повернулись к Кит и посмотрели на нее. Затем все продолжилось.

— Робинсы разговаривали с мальчиком, который по вторникам приходит к ним за овощами, так вот он сказал…

Кит встала, а они сделали вид, что не заметили этого. Она стояла и смотрела на них. Она подумала, что могла бы рассмеяться. Ей действительно хотелось посмеяться над ними, над тем, что они ведут себя глупо, как школьники, над тем, что они так низко поступают с ней, но на самом деле ей было не до смеха. Она оттолкнула назад свой стул и вышла из комнаты.

Она шла наверх, чувствуя, как в груди разрастается горячий комок, это ощущение все усиливалось, и она понимала, что это невыплаканные слезы. Она пришла в отчаяние от накатившей безысходности, от того, что не должна плакать, не должна думать о том, что ее близкие ненавидят ее, о том, что может сделать ее отец, застав ее одну. А еще она думала о Льюисе, о том, что он сделал, о том, как ему было больно, о том, что у него не осталось ни малейшей надежды… Она не будет думать обо всем этом, она будет сильной, она все вынесет, она спрячет свою боль, она будет отважной. Отважной девочкой, но не хорошей. Она добралась до двери своей комнаты, вошла внутрь и закрыла дверь.

Кит опустилась на пол у своей кровати и начала расставлять лежащие стопкой пластинки. Она аккуратно брала их и старалась не думать о том, что мир жесток и расколот, о том, что она одинока и тоже расколота, и некому ей помочь. Никто не вызывал доверия, и она чувствовала себя слабой, лишившись надежды. Ее слезы были горячими, они обжигали глаза, она злилась, неловко пытаясь удержать слезы и не справляясь с этим.

Дверь открылась. Кит вскочила с пола. Это была ее мать. Клэр стояла на пороге, держась за ручку двери и как бы не решаясь войти. Она огляделась, и, поймав ее взгляд, Кит почувствовала, что к ней вторглись и что ей почему-то стыдно за свою комнату.

— Ты поедешь в Сен-Фелисите раньше, — сказала Клэр. — И можешь оставаться там два года. Я звонила им перед обедом. Поезд в среду. Домой на каникулы мы тебя не ждем. В конце твоего пребывания там тебе будет почти восемнадцать. Все понятно?

Кит с сожалением смотрела на свою мать. Она осталась верна себе.

— Отлично, — откликнулась она, — но не кажется ли тебе, что, когда я уеду, наступит твой черед, мама?

Клэр внимательно посмотрела на нее. Больше они не произнесли ни слова. Сжав кулаки, Кит ждала, когда Клэр уйдет, затем закрыла за ней дверь и села на кровать.

Через два дня она уезжает. Не когда-то, в будущем, не через несколько недель; два дня — и никаких поездок домой.

Она сидела на кровати, чувство утраты вновь охватило ее, и она сдалась. Она уткнулась лицом в подушку, и от ее слез намокло даже стеганое одеяло — на нем остались темные пятна; подушка заглушала звуки ее рыданий. Она отпустила себя, и это было больно. Было больно, но боль эта несла облегчение, потому что ей удалось выбраться. Благодаря Льюису ей все-таки удалось выбраться.

Льюис провел свой последний вечер дома во дворе, в то время как Джилберт и Элис устроились в ярко освещенной гостиной. Он остался на улице, где в большей степени чувствовал себя дома.

Он говорил себе, что наступит завтрашний день, что он уедет, что потом, когда он будет оглядываться на свое прошлое, последние события станут просто одним из эпизодов его жизни, как Джини или школа, — просто эпизод, а не ВСЕ, каким это кажется ему теперь.

Все не может быть так плохо всегда. Все не будет всегда таким безысходным, как смерть. Лицо по-прежнему болело, но он говорил себе, что уже идет на поправку и, как и все остальное, боль и раны быстро забываются. Это не было избавлением от грехов, в котором он так нуждался. Он думал, что для него такое невозможно.

В воображении возникал образ Кит, он представлял всю ее жизнь с самого детства — то, что происходило у него на глазах, — и Кит виделась ему очаровательной, светлой и сильной, и он мечтал сохранить этот образ в памяти навсегда. Он не хотел забывать ее. Свою мать он уже забыл; по крайне мере, теперь он не мог мысленно восстановить ее образ.

Когда стало темно, он пошел через лес за дом Кармайклов, чтобы забрать свой чемодан, но на сам дом он уже не смотрел. Вернувшись домой, он упаковал свои вещи и убедился, что готов к отъезду. Он оглядел все знакомые с детства предметы в его маленькой белой спальне: книжки на полках, комод с выдвижными ящиками, трещина на потолке. Теперь это было нежилое место.

Он сел на кровать и опустил голову на руки. Сознание больше не свирепствовало, не сопротивлялось и не рвалось причинить боль, но он был печален, он скучал по Кит, он считал, что проиграл. Теперь он ощутил, как болезненно такое одиночество. Он с удивлением обнаружил, что это очень больно, а раньше ему казалось, что он уже давно сломлен.

Ночь была длинной. Он не спал, а едва дождавшись рассвета, спустился по лестнице, намереваясь уйти.

Когда он открывал парадную дверь, в холле внезапно зажегся свет. Джилберт направлялся в столовую. Это выглядело как случайная встреча где-нибудь в офисе или клубе; он задержался и пожал Льюису руку, стараясь не смотреть на него.

— Желаю удачи, — сказал он, затем взял со столика в холле газету и пошел в столовую.

Льюис вышел из дома и направился к дороге. За его спиной хлопнула дверь.

— Льюис!

К нему босиком по гравию, в ночной рубашке бежала Элис. Волосы ее были распущены. Она остановилась перед ним и бросила через плечо быстрый взгляд на дом, словно нашкодившая школьница. Она запыхалась и не знала, как произнести то, что должна была ему сказать. Они смотрели друг на друга, и ее лицо, как и всегда, открыло ему все ее надежды и чаяния. Он почувствовал к ней что-то похожее на любовь.

— Если будешь писать, — сказала она, — то пиши на адрес квартиры. Мы покидаем этот дом.

— Я не буду писать.

— Ладно. До свидания.

Она потянулась к нему и осторожно поцеловала его в щеку, а он на мгновение приобнял ее.

— Все в порядке? — с беспокойством спросил он.

Она кивнула. «Возможно, это и правда», — подумал он. Она повернулась и пошла к дому, а он, не задерживаясь и не глядя ей вслед, двинулся дальше и вышел на дорогу.

Кит надела свое голубое платье, которое раньше было ей велико, — она никак не могла дождаться, когда дорастет до него. Теперь оно оказалось ей как раз впору. В ванной она умылась и почистила зубы, провела мокрыми руками по волосам и шее, чтобы освежиться, а затем спустилась в кухню и там позавтракала. Она позвала своего котенка, покормила его, а потом подняла, чтобы поцеловать; котенок забавно дрыгал ногами и нервничал. Возле двери в кухню она надела туфли и вышла на улицу. Она медленно шла через лес к дому Олдриджей, потом, срезая путь, прошла к парадной двери через сад и постучала в нее. Дверь открыла не Элис, а Мэри, а когда появилась Элис, они обе не смогли смотреть друг другу в глаза. Опустив голову, Кит спросила, где Льюис, и подняла взгляд только тогда, когда Элис ответила, что он уехал.

— Уехал? — переспросила она. — Как уехал?

Льюис смотрел, как пассажиры садятся в вагон. Это был не пригородный поезд до Лондона, а местный, и людей было немного. Когда этот состав отправился, Льюис остался на платформе один. Он смотрел на меняющиеся сигналы семафора, видел, как начальник станции, с минуту посмотрев на него, ушел в здание вокзала. Было тихо. Только пение птиц и неясный шум его поезда вдалеке. Он подошел к краю платформы, выбросил окурок и ногой отшвырнул его на щебень между шпалами. Теперь он слышал, как работает двигатель поезда, как сбрасывается пар, как по долине разносится металлический лязг. Затем он увидел столб пара, длинный серовато-белый хвост на фоне чистого синего неба, а потом услышал крик какой-то девушки и, посмотрев на платформу, увидел ее. Она, в голубом платьице, появилась из здания вокзала, куда только что вошел начальник станции. Девушка что-то кричала, а он не мог разобрать слов. Он не мог поверить, что это может быть она, но это действительно было так, и она бежала к нему. Он бросился ей навстречу; теперь он ясно видел, что это она, и она по-прежнему бежала, и на ней было голубое платье, которое делало ее похожей на воображаемую, а не на реальную Кит, пока он не узнал ее голос, не увидел ее нахмуренные брови и не понял, что это и на самом деле она.

— Что? — крикнул он, и она опять закричала, но он все равно не мог разобрать этот девичий крик. — Что случилось?

— Ты — хороший! — Они оба на секунду остановились. — Я должна была тебе сказать…

Затем они оказались рядом, и его руки обняли ее, а она прижалась к нему.

— Ты говорил, что ты нехороший, но это неправда.

Он обнимал ее, целовал ее лицо и не мог поверить, что это она, но она действительно была здесь, и от нее исходил бесподобный аромат чистоты и красоты…

— Прости, — сказал он, — прости меня.

— Нет, нет, все в порядке…

— Ради тебя я стану лучше, я обещаю тебе.

— Нет, я люблю тебя. Я уже говорила…

— О, какая же ты красивая!

Он целовал ее и не разжимал объятий, они целовались еще целую вечность, целовались по-настоящему, с желанием и страстью.

— Поедем со мной.

— Я не могу.

— Я не могу оставить тебя здесь.

— Нет, с этим все в порядке, я тоже уезжаю, они отсылают меня в Швейцарию пораньше. Я уеду, и они не хотят, чтобы я возвращалась сюда.

— Я приеду туда, приеду и заберу тебя.

Теперь им приходилось кричать, потому что к платформе подходил состав, он был длинный, очень шумный, а паровоз оглушительно свистел.

— Постой! Смотри… — Льюис принялся рыться в карманах в поисках карандаша; поезд уже надвигался на них, карандаша нигде не было, и Льюис, вынув свою повестку, сунул ее ей в руки.

— Я буду здесь, я не знаю, куда они пошлют меня потом…

— Не волнуйся.

— Не буду, а ты не грусти.

— Я не грущу, — сказала она сквозь слезы.

Поезд остановился, и проводник пронзительно засвистел. Льюису было очень тяжело: он должен был уехать на этом поезде, он должен был оставить ее. Они держались друг за друга до последнего момента, а потом он с чемоданом поднялся в вагон, закрыл дверь, затем высунулся из окна, чтобы еще раз поцеловать ее, и они снова не отпускали друг друга. Все в ней было правильным: и то, как он ее воспринимал, и ее сила, и ее мягкость, и то, что она была ребенком, но уже таким взрослым. Для него было невероятным то, что она столько знала о нем и, даже несмотря на это, все равно так обнимала и целовала его, и он чувствовал ее ладонь у себя на щеке — на здоровой щеке — и ее руку у себя на шее, и он снова целовал ее, и во всем мире не было ничего, кроме них двоих. Они забыли о том, что расстаются, но поезд тронулся, и она начала идти за ним, и на мгновение это показалось им смешным, но только на мгновение. Она побежала. Он отпустил ее. Они больше уже не касались друг друга. Она остановилась и смотрела на него, и он тоже смотрел на нее влюбленным взглядом.

— Смотри, Льюис! — крикнула она и широко развела руки в стороны. — Мы спасены!

Поезд набирал ход, и очень скоро он видел лишь крохотную фигурку, таявшую вдали, но он все равно ждал, пока ее голубенькое платье не скрылось из виду, и только тогда перестал высовываться из окна и прислонился спиной к стенке вагона.

Наступили неподвижность и тишина; даже несмотря на быстрый ход и шум поезда, Льюис ощутил умиротворение. Ему стало жарко. Он расстегнул рукава и, чтобы стало прохладнее, высоко закатал их, не заботясь о том, что кто-то может увидеть его иссеченную руку.

Кит стояла на платформе и смотрела, как поезд исчезает вдали. Когда он совсем скрылся из виду, она постояла еще немного. Ее тело и ее губы еще помнили, как Льюис обнимал ее, как целовал, как крепко он это делал и как нежно. Она чувствовала себя другой, хотя и осталась прежней. Она чувствовала, что о ней заботятся. Она знала, что после его отъезда еще придет боль, но пока ее переполняла только радость. Через некоторое время она услышала шум подъезжающих к вокзалу машин и топот ног пассажиров, отъезжающих в Лондон; Кит не хотела сейчас никого видеть, и поэтому она, уходя от всех них, маленькими шажками спустилась с платформы в высокую траву. Домой она пойдет напрямик, через поля, и очень медленно.

Льюис стоял, прислонившись к стенке вагона, пока к нему не подошел проводник и не попросил его предъявить билет. Это был высокий пожилой мужчина, он немного прихрамывал, словно у него плохо сгибались ноги, и странно поглядывал на Льюиса, что сначала было непонятно; Льюис привык, что так на него смотрят только те люди, которые его знают, а этого человека он не знал. Затем он понял, что, должно быть, выглядит, словно вернулся с войны — лицо разбито, рука изрезана, и при этом улыбается, будто все в порядке и весь мир принадлежит ему. Он решил, что мужчина не догадывается, каким образом можно получить такого рода повреждения, и порадовался этому.

Он показал проводнику свой билет, постаравшись быть предельно вежливым, чтобы не напугать его, а затем пошел искать свободное место. Не задумываясь, он выбрал место лицом по ходу поезда, чтобы можно было видеть, что ждет его впереди.

Слова признательности

Я хотела бы поблагодарить Клару Фармер и всех сотрудников издательства «Чатто энд виндовс» за проявленное участие к этой книге.

Большое спасибо Кэролайн Вуд за ее доверие и благосклонность, а также Джоди Шилдс за веру в «Изгоя» во всех ее проявлениях.

Хочу высказать слова любви и признательности своему мужу Тиму Бойду, моей семье, а также Беки Харрис.

Примечания

1

Название освежающего напитка на основе джина, водки, виски и т. п. Напиток «пиммз» создан неким Джеймсом Пиммом в 1840 году. Он предназначен для коктейлей. В зависимости от наполнителя, существует шесть номеров напитка «пиммз», самым распространенным из которых является номер один. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Черная месса — заупокойная служба, которую служат в честь сатаны.

3

Детская игра; в конце все играющие оказываются в «доме», набитом, как коробка сардин.

4

Северная линия лондонского метро; соединяет северные и центральные районы города.

5

Камден — город в Англии, теперь — часть Большого Лондона.

6

Способ действий (лат.).

7

Карточная игра, похожая на «пьяницу».

8

Стакан воды, пожалуйста (фр.).

9

Роман Сомерсета Моэма.

10

Харроу — одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных частных средних школ в Англии.

11

Знаменитый американский музыкант и композитор.

12

Грин — в гольфе ровная лужайка вокруг лунки.

13

Американский певец в стиле ритм-энд-блюз, пианист, композитор-песенник, один из основателей рок-н-ролла.

14

Дома, с семьей (фр.).

15

Стихотворение Редьярда Киплинга.

16

Отрывок из стихотворения Редьярда Киплинга «Если», перевод К. Федорова.

17

Улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

Content

Сэди Джонс

Предисловие

ИЗГОЙ

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Слова признательности

Примечания