300 спартанцев

ПРОЛОГ

Проход в Элладу через местность

Трахин — шириной в самом узком

месте в пол-плетра[1]. Однако наиболее

узкое место находится не у города

Трахина, а перед Фермопилами и за

ними. Так у селения Альпены за

Фермопилами есть проезжая дорога

только для одной повозки…

Геродот, VII, 176

Сама природа приготовила этот уголок для великих событий. Он поражает как своей необычайной живописностью, так и неприступностью. Великий Демиург позаботился оградить эту дивную часть земли, называемую Эллада, от непрошеных вторжений. На западе от Фермопил поднимается высокая обрывистая гора, простирающаяся до Эты, на востоке дорога проходит прямо над морем, с этой стороны местность болотистая. Здесь Малийский залив глубоко врезается в сушу. С узкого перешейка открывается чудесный вид на лазурную гладь залива, побережье которого изрезано многочисленными бухточками и заводями. Непосредственно у самого прохода бьют горячие источники. Местные жители зовут их печными горшками, потому что вода в них кипит, как в горшках, поставленных на раскалённые угли. От этих-то источников ущелье и получило своё название Фермопилы[2]. Некогда этой дорогой прошли Гераклиды, славные потомки великого героя, возвращаясь из своего долгого изгнания на Пелопоннес.

Испокон веков «Тёплые ворота» оказывают горячий приём непрошеным гостям. Некогда в ущелье фокийцы воздвигли стену из страха перед фессалийцами, которые пришли из Феспротии и поселились в Эолиде. Фессалийцы пытались проникнуть дальше, вглубь материка, и тогда фокийцы решили построить для защиты эту стену. Но этого мало, они хитроумно использовали силу горячих источников. Спустив кипящую воду в ущелье, они сделали местность непроходимой из-за рытвин и оврагов, образовавшихся от горячих потоков. С тех пор протекло не одно столетье. Древняя стена от времени обветшала и большей частью уже разрушилась. В зарослях плюща и дрока она являет глазам живописную и мирную картину. Казалось, древние руины спят и ничто не может потревожить их безмятежную дремоту. Лучи заходящего солнца скользят по белым камням, утопая в зелени. Тучные овечки разбрелись по ущелью. Мохнатый пастух в козьей шкуре пытался собрать их.

— Ну, ну, пошли, пошевеливайтесь, ленивые, солнце уже садится!

— Опять ты здесь, фессалийская собака!

Пастух резко обернулся. Со стороны селения Альпены к нему бежал юноша, угрожающе размахивая кулаками.

— Это наши земли, это наши пастбища, как смеешь ты сюда приходить, подлый фессалиец?

— Ладно, не кричи, овцы случайно сюда забрели. Я заснул, а овцы не разбирают, где чья земля. Видимо, у вас трава слаще, — усмехнулся пастух. — К тому же я не фессалиец, а такой же грек, как и ты, я малиец, и мои предки жили здесь ещё до прихода потомков Геракла и даже раньше — со времён Троянской войны.

— Я узнал тебя, Эфиальт! Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не приходил на нашу землю. У вас есть свои пастбища! И ты ещё смеешь называть себя греком? Греки никогда не были рабами! Вы не смогли защитить свою землю и свою свободу, вы покорились диким фессалийцам. Не смей после этого присваивать себе имя эллина!

— Демофил, не вставай лучше у меня на пути! Я же сказал тебе, что я не виноват.

— Я слышал это уже много раз! Сегодня ты мне заплатишь наконец за всё. Я возьму вот эту овечку!

С этими словами юноша ловко схватил одну из овец, грациозным лёгким движением закинул её себе на плечи и, с торжествующей улыбкой оглядев опешившего малийца, направился в своё селение.

Не успел он сделать десятка шагов, как его настиг камень, пущенный меткой рукой пастуха. Камень попал в голову. Юноша упал навзничь в густую траву, из раны обильно полилась кровь. Пастух, подойдя, пнул тело ногой, высвободил овцу и, ругаясь, погнал стадо через провал в стене в сторону Фессалии.

— Так поплатится каждый, кто посмеет оскорбить Эфиальта, сына Эвридема. Эх, зря я поленился, надо было возвращаться верхней тропой!

ЧАСТЬ I

СУЗЫ

И были ему подвластны,

кроме арабов, все народы

Азии, которые покорил Кир,

а затем вторично Камбис.

Геродот, III, 88

Глава 1

Таинственный незнакомец

Дарий был в дурном расположении духа в этот день. Эта распря между его сыновьями, возникшая накануне похода в Египет, угнетала его. Перед тем как двинуться в Египет, ему надлежало объявить своего наследника. Ведь в случае его гибели, которая подстерегает в походе не только простых смертных, но и великих царей, в государстве может возникнуть смута. Он никак не мог принять решение, опасаясь оказаться несправедливым. В тяжёлых раздумьях Дарий решил наконец обратиться за советом к брату. Он обладал известной рассудительностью и в таком деле мог быть беспристрастным судьёй. Дарий не хотел обращаться пока за советом к кому-либо вне семейного круга. Тем более, что до него доходили неприятные, весьма встревожившие его слухи, будто бы весь двор разделился на две враждующие партии. Больше всех, конечно, интриговала Атосса. Дарий усмехнулся, вспомнив царицу. Такая пойдёт на всё, честолюбива, изобретательна, горда. Попробуй-ка поговори с такой. Как он ни пытался склонить царицу к разумному решению, она железно стояла на своём.

Слуга доложил о приходе Артабана. Высокий, крепко сложенный, с курчавой, как у Дария, головой, он производил впечатление человека открытого и прямодушного. Он держался с благородным достоинством, но вместе с тем почтительно. Он низко поклонился царю.

— Ты звал меня, великий царь?

— Что ты скажешь, брат мой Артабан? Ты от природы наделён светлым разумом и не раз подавал мне дельные советы. Я не знаю, как мне поступить. Я потерял покой и сон.

— Что тебя тревожит, государь? Откройся мне, и я постараюсь помочь тебе — делом и советом.

Царь тяжело вздохнул.

— Ты же знаешь нынешнее моё непростое положение, Артабан. Небеса были ко мне благосклонны и даровали много сыновей, но теперь они-то и являются причиной моих тревог. Три сына я имею от первой моей жены, дочери Гобрия, из которых старший — мой первенец, прекрасный, как тополь, Артобазан — претендует на звание моего наследника. Четырёх сыновей подарила мне несравненная Атосса, благородная дочь великого Кира, с которой я соединился браком, когда уже стал царём. Старший её сын, Ксеркс, требует престол себе. Честолюбивая Атосса день и ночь твердит мне о правах её сына. Но я никак не могу решить, кого из них двоих выбрать. Оба они мои сыновья, и оба мне дороги, я не хочу поступить несправедливо ни с одним из них. Ведь неправильное решение может в будущем послужить причиной заговоров, вражды между братьями и жестокой смуты в государстве. Так что весь род мой может истребиться. Нужно, чтобы решение было мудрым, справедливым и достаточно обоснованным в глазах народа.

— Великий царь и брат мой, я благодарю тебя, что ты почтил меня ролью советника в столь деликатном деле. Но я затрудняюсь дать тебе ответ. Ведь я могу дать не достаточно обоснованный совет, и в будущем он может послужить причиной смут. Кроме того, я рискую неосторожными словами навлечь на себя гнев будущего царя — ведь исход дела сейчас неизвестен никому. Вся моя семья и я сам попадём тогда в немилость. Думаю, надо положиться на волю богов. Ты уже спрашивал прорицателей?

Дарий поморщился. Он не мог не согласиться со справедливостью слов брата. Конечно, решать надо ему самому. Никто не может это сделать за него. И это правильно. Кто может быть советчиком в таком важном деле? Только боги. Боги? Он усмехнулся в усы.

— Воля богов, как правило, отдаёт царство наиболее предприимчивому и находчивому, — сказал он.

В этот момент он вспомнил, как сам получил венец с помощью маленькой хитрости, направив волю богов в нужном ему направлении.

— Нет, мой дорогой брат, решение должно быть бесспорным и обоснованным в глазах и черни, и аристократии. Оно должно быть абсолютно законным. Только в этом случае трон будет крепок и не пошатнётся. Я не могу в этом вопросе довериться жрецам. Это слишком большой риск. Видишь ли, ситуация такова, что Атосса не примирится ни при каких условиях с тем, чтобы трон унаследовал Артобазан, а не Ксеркс. Она попробует подкупить, запугать или ещё как-нибудь склонить на свою сторону жрецов. А скорее всего, они, как и ты, уклонятся от ответа, скажут что-нибудь туманное, отчего положение только ухудшится.

— Тогда сделай следующее, мой повелитель. Пусть через неделю каждый из твоих сыновей держит перед тобой и всем советом речь и попробует убедить тебя и всю знать в справедливости своих притязаний.

Дарий задумался.

— Пожалуй, ты прав. Ничего другого мне не приходит в голову. Что ж, так тому и быть, — заключил царь. — Сегодня во время обеда я объявлю об этом моём решении. Только так я смогу обуздать честолюбивые притязания Атоссы. Ты же знаешь царицу, братец, кто с ней может совладать? Может быть, решение совета её несколько успокоит.

Артабан едва уловимо усмехнулся. Дарий понял его.

— Можешь смеяться сколько хочешь, но по мне легче сразиться с рассвирепевшим тигром, с диким медведем, чем разговаривать с разъярённой Атоссой.

В этот момент с докладом вошёл слуга. Он упал ниц перед царём и торжественно возвестил:

— Всемилостивый владыка, во дворец только что доставили неведомого пришельца. Его нашли на границе нашего государства. Его сопровождают только двое слуг, и одет он так бедно, как у нас одевается простой подёнщик, но держится так гордо, будто владеет огромным царством.

— Какого он рода-племени и звания? — спросил Дарий.

— Судя по одежде, причёске и независимому виду, он эллин, но утверждает, что он царь.

— Царь? Это странно, — обратился он к Артабану. — У эллинов, насколько мне известно, нет царей. Они управляются немыслимым, неразумным образом, царствуя все по очереди, отчего в их городах бесконечные смуты и вражда.

— Он не желает говорить ни с кем, кроме тебя, повелитель. Он сказал, что всё объяснит только тебе лично.

— Ну и амбиции! — поразился Дарий. — Это интересно. Что ж, послушаем его. Как ты думаешь, Артабан?

— Я думаю, надо выслушать его. Он может нам сообщить что-либо ценное, что поможет нам в предстоящей войне.

Дарий кивнул слуге в знак согласия принять пришельца.

Через минуту в зал вошёл высокий стройный человек лет тридцати пяти. Его чёрные вьющиеся волосы спускались до плеч, по греческой моде, рыжеватая вьющаяся бородка была аккуратно подстрижена. Он был одет в короткий дорожный хитон и такой же короткий плащ, одежда его была из простого сурового полотна, какую обычно носят крестьяне, ничего в его облике не выдавало знатного, а тем более царского происхождения, кроме прямой осанки и гордо поднятой головы. Войдя, он почтительно поклонился в знак приветствия. Все с ужасом воззрились на него.

— Чужестранец, — сказал Артабан, — разве тебе не объяснили, пред тем как тебя сюда впустить, правила придворного этикета? Приветствуя великого царя, нужно опуститься на колени, припасть к земле и оставаться в таком положении, пока владыка не заговорит с тобой и не позволит тебе встать.

— Мы, эллины, не привыкли следовать обычаям, более подобающим рабам, чем свободнорождённым гражданам.

— В этой стране все люди — рабы царя. И ты тоже, если ты сюда пожаловал.

Царь всё это время хранил молчание, с изумлением рассматривая пришельца, осмелившегося прийти к нему; великому царю, в столь жалкой одежде и не выполнившего положенного проскинеза[3]. Однако любопытство заставило его подавить поднимавшийся в его сердце гнев.

— Кто ты, дерзкий чужеземец? Откуда ты и что заставило тебя скитаться по свету вдали от своего дома и родных? — спросил он строго.

— Я — Демарат, сын Аристона, — гордо ответил эллин, — царь прославленной Спарты, из древнего рода Гераклидов, потомков великого Геракла.

В зале воцарилось молчание. Это заявление было столь неожиданным и невероятным, что в него невозможно было поверить.

— Что-то ты выдумываешь, чужестранец, — сказал Артабан, — где это видано, чтобы цари носили такое жалкое тряпье? Как осмелился ты в таком жалком виде явиться во дворец да ещё называть себя царём?

Демарат ничуть не смутился и продолжал говорить уверенным, спокойным голосом, неторопливо и весомо чеканя слова, так что они глубоко врезались в память собеседника.

— Что касается моей одежды, то всему миру известно, что в моём отечестве золото и драгоценности почитаются за ничто и совершенно изгнаны из употребления. У нас нет ни денег в вашем понимании, ни меновой торговли. Поэтому никто не может ни купить, ни продать ничего из того, чем привыкли украшать свой наряд азиатские народы. Да если бы кто-нибудь и купил драгоценную вещь, то ему пришлось бы её скрывать, потому что наши законы не позволяют появляться в украшениях в общественных местах.

Дарий пристально разглядывал чужеземца, и его речи казались ему ещё более диковинными, чем облик.

— Даже цари должны подчиняться этому странному обычаю? — спросил он.

— Цари должны показывать пример остальным. Они на виду и должны вести себя так, чтобы никто из граждан не мог заметить в них признаков изнеженности и расслабленности. Поэтому внешним обликом и образом жизни наши цари мало чем отличаются от прочих спартанцев.

— Ну и дела! — воскликнул изумлённый Артабан, а Дарий молча с любопытством разглядывал пришельца, устремив на него неподвижный внимательный взгляд, взгляд, который привёл бы в трепет любого придворного.

Пожалуй, он счёл бы его за пройдоху и лгуна, если бы не его необычайно гордый, самоуверенный вид и твёрдый взгляд. «Он говорит как человек, привыкший повелевать, — подумал Дарий, — не может быть, чтобы он так дерзко лгал царю, к тому же в облике его столько отваги, мужества и благородства, что даже самая жалкая одёжа не может скрыть этого».

— Всё же существуют, надо думать, — сказал он, после долгого молчания, — какие-нибудь привилегии, которые отличают царей от прочих людей, иначе незачем было бы им именоваться царями.

— Да, конечно, есть у нас некоторые почести и привилегии, ну, например, спартанские цари занимают почётное место в совете и на спортивных состязаниях. На трапезе им подносят хотя и ту же еду, что остальным, но всё подаётся вдвойне, и ещё царям уделяется наиболее почётная часть мяса жертвенного животного — спинной хребет. Такой обычай сохранился со времени Троянской войны. Этой почётной частью жертвенного быка Агамемнон награждал героя, наиболее отличившегося в сражении. Чаще всего она доставалась Аяксу.

— И это все привилегии ваших царей? Не больно-то ваш народ вас ценит!

Дарий с таким интересом слушал Демарата, что оставил без внимания его дерзость, за которую всякий другой немедленно поплатился бы головой.

— Вот что, Демарат, сын Аристона, — сказал он, — ты развлёк нас своим удивительным рассказом. Я много слышал о твоей стране, но никогда не приходилось мне видеть спартанского царя. О вашем государстве никто не знает ничего определённого. Рассказывают много разных историй — одна фантастичней другой, вроде той, которую ты нам только что поведал. Надо же, нет у них денег и украшений! — Царь усмехнулся и задумался. — Я знаю, чужеземец, что твоё царство враждует с нашими ненавистными врагами — со злокозненными и презренными афинянами, которые всюду сеют семена своей демократии. Эти пронырливые торгаши проникают повсюду, всех ссорят друг с другом, подбивают на заговоры и измены. Именно они, хотя доказательств у меня нет, но я в этом уверен — именно они подбили ионийские города на мятеж против меня, затеяли чудовищный поход на Сарды. Жемчужина Востока, прекрасная столица Лидии была сожжена по их наущению. Такое преступление требует возмездия. Я уже покарал дерзких ионийцев, но теперь моя цель — Афины. О, скоро они отведают моей плётки, почувствуют тяжёлую длань повелителя Азии на своей шее! У нас, Демарат, общий враг, и поэтому мы с тобой друзья и союзники. Я приглашаю тебя нынче вечером на царский пир, где будут только самые близкие люди, там ты мне расскажешь свою историю и поведаешь, что привело тебя сюда.

Спартанец поклонился царю и вышел.

— Какой попутный ветер занёс его сюда? — обратился Дарий к Артабану. — И как раз в тот момент, когда я готовлюсь к походу против эллинов. Он будет мне весьма полезен.

— Будь осторожен, царь, я не склонен доверять грекам, они хитроумны и изобретательны. Кто знает, что они затеяли на этот раз. Прежде послушаем, что он скажет нам сегодня вечером.

— В любом случае, это удача, что он попал к нам.

Глава 2

Царский пир

С чем может сравниться великолепие и роскошь пира в покоях персидского царя? Зала была обильно изукрашена золотом, слоновой костью, драгоценными породами дерева, мрамора, ониксом и другими самоцветами. По стенам и на полу были разостланы изысканные ковры и ценные звериные шкуры. Повсюду стояли вазы с редкими растениями и цветами. Белые бумажные и шерстяные ткани яхонтового цвета, перехваченные виссонными пурпурными шнурами, висели на серебряных кольцах и мраморных столбах. От изнеженных лидийцев персы усвоили обычай во время пира возлежать на ложах, которые богато украшались и застилались коврами. Золотые и серебряные ложа располагались на возвышении, выложенном камнями зелёного и чёрного цвета, мрамором и перламутром.

По регламенту, которым определялся весь распорядок жизни царя, персидский монарх мог употреблять в пищу только самые редкие и дорогие яства. Даже соль доставлялась ему из оазиса Сива, потому что её считали лучшей во всём мире. Воду царь мог употреблять только из реки Хоасп[4], которая славилась своими вкусовыми и целебными свойствами. Эту воду, разлитую в серебряные сосуды, возили за царём и в походах, и в его поездках по царству.

Так как все придворные получали пищу из царской кухни, а число их доходило до полутора тысяч, то для них ежедневно убивали несколько сот животных. Хотя в то время не употребляли за едой ни тарелок, ни ножей, большие блюда для подачи снеди, кубки и посуда для украшения стола исчислялись многими сотнями. Сосуды для питья были золотые, и в продолжение пира их несколько раз меняли. Всюду стояли медные курильницы, на которых курились дорогие ароматы. Смешиваясь с запахом всевозможных экзотических цветов, в изобилии украшавших залу, они источали изумительное благоухание. Эту картину дополняли золотые клетки со всевозможными птицами. Одни здесь были ради необыкновенной окраски оперения, другие — из-за чудесного голоса. Всё здесь было продумано таким образом, чтобы услаждались все органы чувств царя и его гостей, погружая их в состояние сказочного блаженства.

Свои несметные богатства персидские цари черпали у покорённых народов. Каждое новое завоевание наполняло их сокровищницы драгоценностями. Громадные дани стекались со всех концов царства в казну, которая пополнилась при Дарии доходами из Индии и отдалённой Эфиопии: первая присылала золотой песок и драгоценные каменья, вторая — золото, слоновую кость, чёрное дерево и рабов.

Демарат был ослеплён этим чудовищным великолепием, которое вызвало у него смешанное чувство восторга, ибо ничего подобного он даже представить не мог, и вместе с тем презрения — спартанского презрения к неумеренной роскоши. Привычка отвергать всякое излишество, которое делает человека безвольным и расслабленным, а чувства пресыщенными, так глубоко укоренилась в нём, что он с трудом мог скрыть чувство охватившего его ужаса и отвращения. В то же время он не мог оторвать глаз от прекрасных деталей убранства зала, рассматривая все с превеликим любопытством. Ему казалось невероятным, чтобы ум человеческий мог изобрести такое великолепие. Вместе с тем он не мог не думать, сколько труда, сил и пота было потрачено для создания этих чертогов. Вся эта роскошь действовала на него подавляюще.

Демарат вспомнил обеденную залу в своём доме. Ему редко удавалось там пировать. Обычно он должен был обедать в общественных сеситиях[5], на которые были поделены все граждане Спарты. И эфоры следили, чтобы никто не смел уклоняться от этой важной общественной обязанности. Часто ему хотелось пообедать с женой, прекрасной Перкалой, или с приятелями, которые не были членами его сеситии. Такие застолья он устраивал в глубокой тайне. Но вездесущие эфоры всё равно узнавали и каждый раз делали ему суровой выговор. Его небольшой светлый мегарон[6], украшенный лёгкой колоннадой и древними фресками с изображениями сцен охоты и битв, сохранившимися с незапамятных времён, когда, говорят, в Спарте тоже процветали ремесла и всякого рода художества, был уютным и ничем не утомлял взгляда.

Здесь же Демарат уже через несколько минут почувствовал, что глаза его пресытились назойливыми изгибами линий, а голова закружилась от душных благовоний.

Его проводили на почётное место — поблизости от царского кресла. Демарату был оказан такой особый почёт потому, что Дарий хотел послушать его рассказ и вместе с тем оказать ему честь. Ведь персы высоко ценят титул царя, даже если речь идёт о совсем маленьком государстве.

Дарий восседал в центре зала на высоком троне, имеющем форму высокого, богато украшенного кресла с подножной скамейкой, на котором царь мог, по желанию, и сидеть, и возлежать. Покрытый дорогими коврами трон стоял под пурпурным, вытканным золотом балдахином, который можно было произвольно опускать или поднимать со всех сторон. Сам царь был одет по мидийскому обычаю в пурпурную рубаху, расшитую золотыми узорами с изображениями птиц, зверей и растений, с белой полосой посередине. Уложенные красивыми складками широкие рукава были отогнуты назад, по старинной персидской моде, и прихвачены золочёным поясом, так что руки были обнажены до локтя. Сверху спускалась пурпурная мантия, украшенная столь великолепно, что глазам было больно долго смотреть на неё. Одежду дополняли шёлковые шаровары ярко-красного цвета и драгоценные сапожки на толстой подошве — для увеличения роста. Голову, по ассирийской моде, венчала высокая остроконечная тиара, служившая той же цели — прибавить росту царю, который должен быть выше своих подданных. Вокруг тиары была повязана белая повязка-диадема, унизанная жемчугами, — знак царского достоинства. Вьющиеся кольцами волосы были откинуты назад, завитая, надушенная ароматами борода спускалась аккуратным конусом на грудь. В руке царя был тяжёлый золотой посох. Однако Демарата поразила не столько роскошь царского одеяния, сколько затмевающая эту роскошь утончённая красота лица Дария. Демарату казалось, что ему не доводилось видеть лица более благородного и прекрасного. Царственное величие и почти божественная красота отличали Дария от всех прочих людей, сидящих в зале. Демарат вспомнил всё, что он слышал о странной религии персов, которую им преподал некий пророк и наставник Зороастр, согласно которой царь персов является воплощением верховного бога Ормузда. Сейчас, глядя на это благородное, спокойное, бесстрастное лицо, он готов был в это поверить. Тонкое благоухание благовоний Востока, будто облаком, обволакивало царя. Вокруг Дария стояли телохранители, вооружённые слегка изогнутыми саблями и большими прямоугольными щитами с полукруглыми выемками по бокам. Тут же находились царский оруженосец, носитель царского зонтика и слуга с бронзовым опахалом.

Все гости восторженно приветствовали своего повелителя. Монарх в окружении близких друзей, поскольку это не был официальный приём для знатных представителей разных народов, которые имел обыкновение устраивать Дарий, а почти семейное застолье, чувствовал себя более свободно, позволяя и себе, и своим гостям весёлые шутки. Перед началом пира царь объявил свою волю сыновьям:

— Возлюбленные мои сыновья, — сказал он, — все вы мне одинаково дороги, все вы моя поросль, моя опора, моя гордость. Но мне предстоит выбрать своего наследника так, чтобы свершилось правосудие, дабы никто не мог сказать, что мы поступили несправедливо или опрометчиво. Поэтому я повелеваю через десять дней явиться Артобазану и Ксерксу на совет и в присутствии царя и магов высказать доводы в свою пользу.

Оба сына низко поклонились царю.

— Теперь, — обратился Дарий к чужеземцу, — поведай нам свою повесть. Когда-то твой соотечественник Одиссей развлекал чудесными баснями царя феакийцев Алкиноя и заслужил достойную награду. Я тоже награжу тебя, если твой рассказ будет столь же удивительным.

— Великий царь знаком с творениями наших поэтов? — удивился спартанец.

— Не такие уж мы неучи, какими вы, эллины, нас считаете. Моя нянька была гречанкой и частенько рассказывала ваши смешные и героические истории, а когда я стал царём, то повелел перевести «Илиаду» и «Одиссею» на наш язык.

— Хорошо, царь, я расскажу тебе мою историю, но предупреждаю, что я спартанец, а граждане Лакедемона лучше разговаривают мечами. У нас считают, что чем речь короче, тем она лучше.

— Пир только начался, Демарат, и ночь длинна, постарайся, чтобы твой рассказ был настолько продолжительным, насколько это возможно для жителя Спарты.

Глава 3

Рассказ странника

— Прежде всего поведай нам, как случилось, что ты, царь Лакедемона, приехал к нам без подобающей свиты и почёта, заранее не известив о своём прибытии, как полагается во время путешествия особы твоего звания и положения.

— В нашем государстве не разрешается странствовать просто так, по собственному желанию, ни простым гражданам, ни царям. Никто без особого распоряжения эфоров не может покинуть пределы Спарты. Мы, цари Лакедемона, путешествуем только во время военных походов. Тогда нам предоставлена большая свобода и власть царя становится почти неограниченной. Поэтому, чтобы почувствовать себя царями, нам необходимо отправиться в поход.

— Наверно, поэтому спартанцы так любят воевать?

— Во всяком случае, это единственная возможность для спартанца покинуть пределы государства. А поскольку закон запрещает также въезд всем чужеземцам в Спарту, если только это не связано с официальным посольством или какими-либо другими чрезвычайными обстоятельствами, то военный поход для всех нас — это возможность узнать что-либо о жизни других народов.

— В таком случае, как же ты оказался у нас, здесь, если ваш закон это воспрещает?

— Великий царь, — начал свой рассказ Демарат, — да будет тебе известно, что цари Лакедемона происходят от Гераклидов, которые некогда вернулись из долгого странствия на свой родной Пелопоннес, отвоевав свою землю у ахейцев, причём Лакония досталась сыновьям Аристодема, внука Гилла, сына Геракла. У этого Аристодема родились от супруги по имени Аргея мальчики-близнецы — Эврисфен и Прокл. Спартанцы хотели, по своему обычаю, царём поставить старшего мальчика, но мать их Аргея утверждала, что не знает, кто из них старше. Поэтому они отправились в Дельфы вопросить оракула. Пифия возвестила, чтобы они поставили царями обоих младенцев. Эти близнецы и являются родоначальниками династий Агиадов и Эврипонтидов, которые и поныне правят в Спарте. Есть у нас ещё поверье, что два Лакедемонских царя являются земной ипостасью божественных близнецов Диоскуров. Так что иногда нас именуют Диоскурами. Только взаимной любви, которую питали друг к другу Кастор и Поллукс, мы не испытываем совершенно. Говорят, что при жизни близнецы-цари, сыновья Аристодема, всё время ссорились, и эта вражда передалась их потомкам.

— Два царя — то же самое что ни одного, — усмехнулся Дарий. — Монарх может быть только один. И чего только не придумают эти эллины, — обратился он к гостям, — чтобы всё запутать и усложнить. Как же вы можете так жить, в постоянной вражде? Один царь прикажет делать одно, другой — совсем обратное. Что же ваши бедные подданные? Кого они в таком случае должны слушать? И как это вообще возможно?

— Ты прав, Дарий, — ответил Демарат, — это было бы совершенно немыслимо. Однако царь в нашей стране вовсе не правит по своему произволу, он, как и все другие, подчиняется закону. Он не может ничего приказать или сделать, если этого не одобрят эфоры.

— А это ещё кто такие?

— Я так полагаю, что они-то и есть истинные владыки Спарты, а вовсе не цари, — с горьким вздохом сказал Демарат. — Это такая ужасная коллегия из пяти человек, которая надзирает за всем в государстве и прежде всего за неукоснительным соблюдением законов. Их ежегодно избирает народ. Вступая в должность, они приносят присягу, что будут охранять права царей только в том случае, если те будут соблюдать законы.

— Что ты всё твердишь мне: закон, закон. Я сам себе закон в моём царстве. Разве ты не можешь отменить неугодный тебе закон и всех этих надзирателей-эфоров казнить, например?

— Это невозможно. В нашей стране закон занял место монарха. Он повелевает всем и вся. А эфоры как верные прислужники этого царя за всем надзирают. Наше унижение доходит до того, что закон предписывает при входе эфоров царям вставать, тогда как эфоры не обязаны к тому же при появлении царей.

— Ну и ну, — изумился Дарий, — всё у этих эллинов перевёрнуто с ног на голову! Не могут они жить, как все прочие народы.

— Пред этими эфорами цари вынуждены трепетать и сносить от них и другие унижения, — продолжал спартанец. — Так, они имеют право временно устранять царей от власти.

— Как это — устранять? — не понял Дарий. — Почему и зачем?

— По собственному произволу, но в согласии с нашим законом. Каждый девятый год эфоры наблюдают за ночными светилами и если заметят на небе падающую звезду, то могут по своей прихоти отстранить царей от власти, пока не придёт оракул из Дельф или из Олимпии с требованием возвратить власть царям. Они могут обвинять царей, брать их под стражу, требовать их наказания, отзывать их от войска, решать вопрос о праве наследования престола и о законности рождения наследников. В походе, как я и говорил, мы чувствуем себя более свободными, но и здесь нам не избавиться от их опеки. Двое из них сопровождают нас, наблюдая за всем, что мы делаем, слушая всё, что мы говорим. Они хотят знать всё, даже то, что мы думаем! И на войне мы не можем избавиться от их назойливых советов. Попробуй ослушаться их и поступить по-своему, ведь в случае неудачи по возвращении из похода они могут привлечь нас к суду.

— Да, тяжёлая у вас жизнь, — посочувствовал ему Дарий. — Я так думаю, что лучше быть моим рабом, чем царём в Лакедемоне. Получается так, что царям у вас живётся хуже, чем подданным.

— Это не совсем так, простым гражданам достаётся от эфоров ничуть не меньше: они налагают на них штрафы, заключают в тюрьму, следят за воспитанием детей, за отношениями между супругами. Нет такой сферы жизни, которую бы ни контролировали эфоры. Ничего нельзя скрыть от них. Но, конечно, цари на виду, и все наши промахи становятся сразу же заметны.

— Сдаётся мне, — сказал Дарий, — что эти ужасные эфоры и есть причина твоего путешествия сюда. Признайся-ка, ведь это они тебя чем-то оскорбили и вынудили бежать.

— Да, отчасти это так, хотя главным виновником моего изгнания является второй мой соправитель, этот безумец Клеомен.

— Так я и думал, я же говорил, что два царя — это ссоры да раздоры.

Все присутствующие слушали, затаив дыхание. Ничего подобного им не приходилось ещё слышать. Сколько было у Дария подвластных народов, каждый — со своими диковинными обычаями, но такого они не видели ни в дикой Эфиопии, ни в фантастической Индии, ни среди древних народов Бактрии, даже у диких скифов не было ничего похожего.

— Воистину, твоё царство, Демарат, превосходит всех странностью своих обычаев. Но мы не собираемся осуждать вас. Каждый народ управляется теми законами, которые ему больше подходят, какие у него установили бессмертные боги. Продолжай же свой рассказ.

К этому времени принесли третью перемену блюд. Золотые кубки вновь наполнили драгоценным библским вином. У Демарата немного кружилась голова от всего этого великолепия. Привыкший к неприхотливой спартанской трапезе, состоящей из знаменитой чёрной спартанской похлёбки (её приготовляли из бычьей крови, лука и ячменя по древнему рецепту), зажаренного на углях мяса и ячменной лепёшки, он опьянел не столько от вина, сколько от обилия изысканных блюд, которые слуги разносили на серебряных блюдах и предлагали гостям. На какое-то мгновение ему показалось, что он спит и эта невероятная фантасмагория — плод ночного сновидения. Он выпил воды из серебряного кувшина, той самой знаменитой воды из Хоаспа. Один прохладный глоток вернул его сознанию ясность. Невольно вспомнились ему слова из оды Пиндара: «Aρiστоν μέν ϋδωρ»[7].

Он отчётливо вспомнил и осмыслил события последних месяцев своей жизни. Эти мучительные воспоминания преследовали его, не давая спокойно спать и есть. Гнев и обида терзали его, как хищные птицы терзают добычу. Помолчав, Демарат поведал царю и его сотрапезникам о том, как постигло его несчастье и какую роль сыграли в этом эфоры, Клеомен и пифия.

Глава 4

Роковой оракул

— Отец мой Аристон происходил из ветви, идущей от Эврисфена. Он был отважен и справедлив, и потому снискал уважение всех граждан. Одна у него была беда — боги не давали ему потомства. По настоянию эфоров он вынужден был оставить первую свою жену и жениться во второй раз. Но и этот брак не принёс ему желаемого — вторая жена тоже не смогла родить ему ребёнка. Сколько он ни умолял богов, ни приносил жертв, сколько ни вопрошал оракула — всё так же безрезультатно. Он уже совсем отчаялся иметь наследника, как произошли следующие события, в результате которых я и появился на свет. У моего отца, царя Аристона, был друг, с которым они были неразлучны. Но боги, всегда завидующие человеческому счастью, особенно же — дружбе и согласию между людьми, устроили так, что у них возникла вражда из-за женщины. Дело в том, что у друга моего отца была жена редкой красоты. Причём красотой её наделила, как рассказывают, сама Елена, дочь Зевса. И вот каким образом. Девочка родилась в богатой семье, но на редкость безобразная — всё лицо и тело её покрывала ужасная тёмная короста. Родители очень страдали и таили несчастное дитя от людей. Кормилица стала ежедневно приносить девочку в святилище Елены, умоляя дочь Леды даровать малышке красоту. Однажды, когда она покидала святилище, предстала ей незнакомая женщина очень высокого роста и вся завёрнутая в покрывало. Она спросила кормилицу, что она держит в руках. Та ответила, что это младенец. «Покажи мне малышку», — попросила женщина.

Кормилице же родители строжайше запретили показывать девочку посторонним, чтобы никто не узнал об их несчастье. Однако будто повинуясь какому-то внушению, она развернула пелёнки и показала несчастного младенца женщине. Та погладила девочку по головке и сказала, что она будет прекраснейшей женщиной в Спарте. Так оно и случилось. Вскоре ужасная короста сошла с лица и тела ребёнка, девочка стала хорошеть день ото дня, пока не расцвела и, достигнув брачного возраста, не превратилась в исключительную красавицу. Когда мой отец увидел жену друга, им овладела неудержимая страсть к ней, её красота преследовала его день и ночь. И он понял, что не будет иметь покоя, пока не соединится с этой женщиной. Понимая, что друг никогда не согласится отпустить её и отдать ему, мой отец придумал следующее: он обещал подарить другу любую вещь из своего имущества, которую тот пожелает, а взамен просил его о такой же услуге. Этот договор друзья скрепили клятвой. Ничего не подозревавший друг царя, желая сделать подарок прекрасной своей супруге, выбрал драгоценное украшение, которое Аристон с радостью ему отдал. Потом наступила очередь моего отца требовать ответного дара. Он попросил отдать ему жену. Тот никак не ожидал такого поворота дела и долго отказывался, но из-за клятвы вынужден был уступить. Эта женщина и стала моей матерью.

Обстоятельства же моего рождения были следующие. Мой отец отпустил свою вторую супругу, которая тоже не смогла подарить ему потомства, и взял в жёны мою мать. После того как они сочетались браком, по прошествии времени она разрешилась от бремени и родила меня. Отец заседал в совете, когда ему принесли весть о рождении сына. И поскольку не прошло положенного обычно срока со времени их брака, то он в досаде воскликнул, подсчитав месяцы по пальцам: «Это не мой сын!». Эфоры, которые присутствовали при этом, так обрадовались рождению у царя мальчика после стольких лет бесплодных ожиданий, что не обратили на этот опрометчивый возглас никакого внимания. Весь народ, любивший и почитавший моего отца, ликовал. Вскоре Аристон убедился, что ошибся в своих подозрениях, моё сходство с ним не оставляло ни у кого никаких сомнений в моём происхождении.

И вот спустя столько лет, после того как я уже несколько лет царствовал, наследовав отцу, мой соправитель Клеомен, раздосадованный последней особенно ожесточённой ссорой, решил с помощью козней лишить меня престола. Он припомнил тот неосторожный возглас моего отца и стал утверждать, что я не являюсь сыном Аристона. Тогда призвали эфоров, которые присутствовали на совете, когда пришло известие о моём рождении, и расспросили их. Они подтвердили, что так оно всё и было. Затем решено было послать в Дельфы, узнать, что скажет оракул. Пифия возвестила, что я не сын Аристона. В отчаянье я бросился домой и, совершив жертвоприношение Зевсу, позвал мать. Она пришла. Я вложил ей в руку кусок внутренностей жертвенного животного и стал заклинать сказать мне правду — кто мой настоящий отец. Ведь в Спарте повсюду ходила молва, что Аристон не способен иметь потомство, иначе две другие жены родили бы ему сына. Моя мать поклялась мне, что я сын царя. «Если только кто-нибудь из богов не принял облика Аристона, — прибавила она, — чтобы зачать тебя. Кто знает? Говорят, такие случаи бывали. Могу поклясться, что я пришла в дом твоего отца, не имея плода, а ты из-за моей неосторожности родился преждевременно — семи месяцев. Ты был очень слаб, и мы боялись, что ты не будешь жить, но спартанские кормилицы — лучшие во всём мире. Мы выходили тебя, и вскоре ты окреп настолько, что превосходил ростом и статью своих сверстников».

У меня был дальний родственник Левтихид, у которого я перед свадьбой похитил невесту, сделав её своей супругой. В нашей стране обычаи не возбраняют похищать девушек, если цель благородна и чиста. Более того, это приветствуется. К тому же я действовал с согласия самой девушки и её отца. Поскольку он уже дал слово Левтихиду, то не мог самовольно разрушить помолвку, но не возражал, если мне удастся похитить Перкалу. Так я и сделал. Левтихид затаил злобу и ждал случая отомстить. И он его дождался. В сговоре с Клеоменом он, лишив меня власти, сам стал царём. Ему мало было моего унижения, он хотел торжествовать победу и не переставал издеваться надо мной. Однажды он послал спросить меня, как мне нравится новое моё положение. Я не мог более сносить такого унижения и понял, что не в силах оставаться в Спарте. Тот, кто царствовал, не может жить как частное лицо в своём царстве. Вот почему я решил бежать. Левтихид следил за каждым моим шагом. Мне стоило большого труда обмануть его и уехать из Спарты. Я сказал эфорам, что желаю вопросить оракула. Меня с большой неохотой отпустили, при этом мне не позволили взять с собой жену и детей, их оставили в качестве заложников. Мне пришлось бежать одному. И вот я здесь, одинокий изгнанник, лишившийся всего — отечества, царства, любимой супруги, детей. Но, видно, такова воля бессмертных богов, которые правят нашими судьбами.

Глава 5

Жизнь при дворе

Закончив рассказ, глубоко опечаленный царь Спарты вздохнул и опустил глаза вниз, вновь переживая нестерпимое унижение, которое он испытал. Дарий был растроган его рассказом и в знак своего расположения послал ему золотую чашу. Слуга подошёл к Демарату и торжественно возвестил:

— Великий царь и наш повелитель жалует тебе этот кубок. Это знак, что отныне ты принят в число сотрапезников царя, а значит, и его близких друзей. Это великая честь, которую царь оказывает лишь избранным.

Демарат поклонился Дарию в благодарность за оказанную ему милость. Дарий произнёс:

— Бедный мой друг, твоя повесть глубоко растрогала и опечалила меня. Чувство справедливости, свойственное всем персидским царям, на чём и основано могущество нашего царства, это чувство побуждает меня отомстить твоим обидчикам. Ты ещё будешь царствовать в своей Спарте, я верну тебе трон и почести, а этого выскочку Левтихида велю казнить. Ещё я дарую тебе как моему другу и сотрапезнику под управление несколько городов: один — на хлеб, один — на приправы, затем два — на вооружение и ещё три — на украшения. Если ты захочешь, то можешь навсегда остаться в Персии и быть моим другом, однако, если пожелаешь, то можешь вернуться в Спарту, после того как мы отомстим за тебя! Итак, в поход! Демарат, друг наш, мы отомстим ненавистным афинянам и твоим обидчикам в Спарте.

Задумчивый и утомлённый возвращался Демарат с царского пира. Приём, оказанный ему царём, превзошёл все его ожидания. Измученный событиями этого дня, он уснул и проспал так долго, что солнце уже давно взошло, что было совсем не в его привычках. Ведь все спартанцы просыпаются на заре и начинают день с физических упражнений. В это утро Демарату пришлось отступить от обычного распорядка. Излишества в еде и вине предыдущей ночи вызывали чувство тяжести во всём теле и сонливость.

Ему предстояло вступить в новую жизнь — жизнь персидского вельможи.

«Нет, — подумал Демарат, — так дальше продолжаться не может. Я согласен быть персидским сатрапом, но ни за что не изменю своим спартанским обычаям. Так недолго стать расслабленным настолько, что мои слуги-илоты смогут справиться со мной как с ребёнком. Ячменная лепёшка и кусок зажаренного на вертеле мяса — вполне достаточно, чтобы утолить голод, а все эти соусы, пряности, восточные изысканные блюда — не для спартанского желудка. Быть сотрапезником царя хотя и почётно, но небезопасно для нашей доблести».

По приказанию Дария ему отвели роскошные покои во дворце, к нему был приставлен целый штат слуг, которые предупреждали малейшее его желание. Царь прислал ему драгоценный ларец со множеством украшений со словами, что не подобает царскому сотрапезнику в глазах подданных выглядеть, как нищему. Внесли несколько сундуков с разнообразной драгоценной одеждой, пожалованной царём. Демарат с изумлением разглядывал персидский покрой принесённого платья, изготовленного из тончайшего виссона, шелка и шерсти, такой необыкновенной выделки, какой ему не приходилось видеть даже в Аттике, где женщины страстно любят наряды и покушают за огромные деньги красивые ткани у финикийцев. Более всего его насмешили штаны. Шаровары ярких расцветок, а чаще всего пурпурные и красные, были предложены ему на выбор.

— Ну уж нет! — воскликнул Демарат. — Никто не заставит меня надеть штаны! Я не последую этому варварскому обычаю. Да ведь если в Спарте узнают, что я хожу в штанах, меня будут презирать все — даже мальчишки, женщины и рабы-илоты, и я сделаюсь всеобщим посмешищем. Нет! Лучше мучительная смерть, чем эти жуткие штаны. — Он велел засунуть их куда-нибудь подальше и больше никогда ему не показывать. Слуги помогли ему надеть персидскую рубаху с широкими рукавами, такого же покроя, какую носили царь и его придворные. Он выбрал самую скромную одежду из всего, что ему принесли, — гладкобелую с пурпурной полосой и золотой канвой. Сверху он накинул синий плащ, расшитый золотыми звёздами. Демарат критически оглядел себя.

— Ну и петух! — со смехом глядя в большое бронзовое зеркало, воскликнул спартанец. — Ничего не поделаешь, положение обязывает. Лапид, — обратился он к одному из рабов-илотов, прибывших с ним из Спарты, — узнаешь ты своего хозяина?

Илоты смотрели на него в немом изумлении.

— Вы тоже возьмите что-нибудь из этой рухляди. Теперь вы слуги царского вельможи и должны ходить в мягких драгоценных одеждах.

Фамасий, приставленный к нему как начальник над его прислугой, который помогал ему облачиться в персидское платье, ничего смешного в облике нового хозяина не находил. С трудом стараясь скрыть своё недовольство тем, что хозяин не пожелал надеть штаны, он открыл перед Демаратом ларец с украшениями.

— А это обязательно? — спросил спартанец в отчаянье. — Неужели мне придётся ходить обвешанному золотыми цепями и браслетами, как женщина?

— Хозяин, — обратился к нему Фамасий очень серьёзно, — в нашей стране всё подчинено царю, здесь во дворце разработан строжайший церемониал. Ты занимаешь очень высокое положение, хотя, судя по всему, этого пока не понимаешь. Ты высокопоставленный вельможа и личный друг царя. Друг царя — это не просто название, это высокий и почётный титул. Поэтому тебе подобают особые почести, особая одежда, украшения, пища, напитки. Если ты станешь противиться дворцовым установлениям, то можешь впасть в великую немилость, и тогда ты станешь самым жалким и несчастным человеком на свете, даже если царь сохранит тебе жизнь. Запомни, в нашей стране велик тот, кто угодил царю. Никакие прежние личные заслуги или заслуги предков, даже близкое родство не могут спасти человека от царского гнева. Он господин над всеми. Мы все его рабы. Пока он ласкает нас своим взглядом, мы точно согреты солнцем и расцветаем. Отвернётся он — наступает ночь, которая может никогда не закончиться рассветом. Запомни мои слова, чужеземец. Не дерзай раздражать владыку из-за таких мелочей. Есть вещи поважнее. Я думаю, ты достаточно мудр, чтобы правильно понять мои слова. Отказавшись надеть украшения, ты глубоко оскорбишь нашего владыку. Стоит ли так рисковать?

— Хорошо, хорошо, — со вздохом признал правоту его слов спартанец. — Ты мудрый и благородный перс, как я вижу. Делай как знаешь. Только выбери что-нибудь попроще и более подобающее мужчине.

Фамасий украсил его шею массивной витой золотой гривной, концы которой заканчивались львиными головами. С большим трудом Демарат позволил надеть на себя золотые кольца и браслеты. На голову ему, по тогдашней персидской моде, водрузили плоскую, круглую, вышитую золотом шапочку, популярную среди вельмож наравне с шапкой ассирийского образца. Демарат наотрез отверг головной убор, похожий на фригийский колпак, по-персидски называвшийся кирбозиа, в которых щеголяла в то время большая часть персидской золотой молодёжи. Загнутый острым концом вперёд, он закрывал затылок вместе с ушами и завязывался под подбородком, что придавало человеку в глазах спартанца чрезвычайно забавный вид. Наконец облачение было завершено. Демарат посмотрел в зеркало — на него глядел важный персидский вельможа, в котором и родная мать не узнала бы гражданина Лакедемона.

— И это посмешище было когда-то спартанским царём! — с горечью вскричал он.

Фамасий не понимал, чем недоволен и расстроен его хозяин и почему эти украшения так не нравятся ему, но почтительно молчал.

— Фамасий, мне просто очень непривычно носить персидскую одежду. Мы презираем роскошь. Понимаешь, у нас так не одеваются даже женщины.

Перс закивал головой, хотя по-прежнему пребывал в недоумении.

— Вели отдать мою старую одежду вашему портному, — приказал он, — пусть он сделает мне платье эллинского образца, а я попрошу царя разрешить мне одеваться более привычным для меня образом.

Самым приятным моментом во время этого перевоплощения был осмотр оружия. 1)ша Демарата разгорелись, когда Фамасий разложил перед ним золотые мидийские сабли, усыпанные драгоценными камнями, слегка изогнутые, наподобие некоторых ассирийских мечей, которые знатные персы надевали, отправляясь на войну, а в мирное время позволяли носить за собой слуге. Греки считали их лучшей военной добычей. Демарат взял один из них, вынул из ножен и убедился, что клинок был остр как бритва. Фамасий надел на него серебряную перевязь и прикрепил ножны. С восхищением рассматривал Демарат также египетские холщовые чешуйчатые панцири, с наручнями и поножами, металлические шишаки, медные шлемы, покрытые позолотой и украшенные пучками перьев и белых конских волос.

Тут же было несколько великолепных луков. Стрельба из луков — любимое занятие персов, даже царь любил упражняться в этом древнем искусстве горцев. Поэтому луки украшали с большой тщательностью и особой любовью. Обыкновенный персидский лук был деревянным или скручивался из жил животных, иногда достигал в длину три фута.

В священных книгах персов необходимым для каждого воина вооружением считаются панцирь со шлемом, поножами и поясом, щит, лук с тридцатью стрелами, праща с таким же числом камней для бросания, меч и палица. В Персии было принято носить оружие при дворе и даже появляться вооружённым в присутствии царя, поэтому оно составляло часть придворного костюма.

Восторгу Демарата не было конца. Он брал каждый предмет, долго с любовью рассматривал, примеривался.

«Опасного друга приобрёл царь, — подумал умный Фамасий, — который настолько любит оружие, насколько презирает золото и роскошь».

В этот момент в покоях появился посыльный, он низко поклонился и сказал:

— Демарат, я пришёл объявить тебе о великой чести, которую оказывает тебе наш несравненный владыка, великий царь Дарий. Он дозволил, чтобы ты был представлен прекрасной Атоссе, благородной дочери Кира и супруге Дария. Только самые избранные удостаиваются такой великой чести.

«Вот так честь — развлекать царских жён. Лучше бы я умер у себя на родине, чем терпеть такие унижения, — подумал он. — Впрочем, она дочь великого Кира и, говорят, редкая красавица. Не будем унывать, тем более что даже богоравный Одиссей не стыдился просить защиты у царевны Навсикаи и царицы Ареты. Последуем и мы его примеру. Хотя смотреть на чужих жён, особенно красивых, — дело опасное, если вспомнить историю моего отца, но придётся подчиниться».

Глава 6

Царица Атосса

В сопровождении царских телохранителей Демарат проследовал в покои царицы. Он вошёл в просторную комнату, в которой все стены были занавешаны драгоценными коврами. В центре залы под пурпурным балдахином на золотом ложе, устланном коврами и шёлковыми подушками, возлежала прекрасная Атосса.

На мгновенье Демарату показалось, что он созерцает богиню. Он почувствовал невольный трепет, прежде ему неведомый. Никогда он не думал, что женщина может быть столь величественна и царственна. Атосса неторопливо устремила на него внимательный взгляд, с откровенным любопытством разглядывая его, и не спешила заговорить, так что у спартанца также было время рассмотреть её во всех подробностях. Царица была одета в парадный ассиро-мидийским костюм. По преданию, ассирийский фасон был придуман самой царицей Семирамидой, а изобретение женской индийской одежды приписывали волшебнице Медее из Колхиды. Во многом одеяние царицы было похоже на индийскую мужскую одежду — та же широкая и длинная рубашка с рукавами, которые закрывали верхнюю часть руки до локтя или всю руку до самой кисти. Эта одежда обычно изготовлялась из самых тонких и красивых шерстяных тканей. Знатные персиянки очень любили наряжаться и украшать себя драгоценностями, щедрые персидские цари дарили своим жёнам иногда целые области на «поясные деньги». Самыми дорогими принадлежностями женского наряда были богато вышитая обувь и драгоценный головной убор в виде круглой шапочки с затканным золотом покрывалом. Только любимая супруга царя, почитаемая наравне с царицей-матерью, имела право носить пурпурные, протканные золотом одежды и царскую тиару, украшенную диадемой, какую Демарат видел на голове Дария. Пурпурная тиара и покрывало не скрывали полностью смоляные волосы царицы, рассыпанные в причудливых переплетениях по груди и плечам.

Атосса была старшей дочерью великого Кира. Дарий был её третьим мужем. Первым её супругом был Камбиз, жестокий и беспощадный завоеватель, продолживший дело своего отца, но свирепостью нрава заслуживший ненависть как завоёванных народов, так и подданных. Камбиз отправился в Египет, который залил кровью, жестоко подавляя вспыхнувший мятеж, когда против него в Персии вспыхнуло восстание. У него был брат Смердис, любимец народа и аристократии. Несмотря на то, что брат всегда проявлял к нему почтительность, Камбиз ненавидел и боялся его. И не безосновательно. Всё государство с надеждой смотрело на прекрасного царевича, мечтая избавиться от ненавистного правителя. Перед отъездом в Египет Камбиз вопросил жрецов и получил ответ, не на шутку его встревоживший, будто бы его власти ничто не угрожает, кроме интриг со стороны Смердиса. С этого момента часы жизни несчастного юноши были сочтены. В тот же день Камбиз распорядился тайно заколоть его, что и было тотчас исполнено. Во время похода в Египет Камбиз вдруг узнает, что будто его брат Смердис жив и встал во главе мятежа. Теряясь в догадках, он не знал что и подумать. Он решил, что Смердис каким-то образом избежал смерти.

На самом деле во главе заговора стоял самозванец-маг по имени Гаумата, сумевший убедить всех придворных и народ, что он и есть Смердис. Восстание разрасталось, народ охотно переходил на его сторону; хитрый маг старался привлечь его к себе временным облегчением налогов. Царь, не медля, устремился в Персию. Но по дороге, находясь в Сирии, он внезапно погиб. Смерть его была трагична и загадочна. По одной версии, царь в отчаянье лишил себя жизни, оказавшись отвергнутым своими подданными. Рассказывают также, что меч Камбиза послужил причиной его смерти: будто бы золотая обшивка ножен оказалась слишком тонкой и лопнула — обнажившийся конец меча смертельно ранил царя.

Гаумата захватил престол, и к нему по наследству от прежнего царя перешло всё его имущество вместе с жёнами и наложницами. Так Атосса стала супругой злокозненного мага. Вскоре, впрочем, обман разоблачился. Лжесмердис, опасаясь разоблачения, подозрительно относился к знатным родам. Наиболее влиятельных и уважаемых персов он подверг опале. Раздражённая его высокомерием знать в лице семи родов, предводителем которых стал троюродный брат Камбиза, Дарий, составила против него заговор. К этому времени никто из придворных уже не сомневался, что власть захватил Лжесмердис. В конце концов, он был убит в Мидии, недалеко от Экбатан. Царём стал Дарий, которому перешли все жёны во главе с Атоссой.

Она продолжала пристально смотреть на спартанца своими продолговатыми, миндалевидными глазами. Полумесяцы бровей сходились у неё к переносице, что считается знаком благородного происхождения у народов Востока и придаёт лицу высокомерный жестокий вид. Маленький изящный нос и рот с чувственными губами, упругие щёки — были безукоризненно прекрасны. Знатные восточные женщины и особенно жёны царя почти всё время в гареме проводят в заботах о своём теле. Царица выглядела молодой и полной сил, никто бы не сказал, что этой изумительной женщине уже далеко за сорок. Демарата несколько смутил долгий, пристальный взгляд Атоссы, он вежливо поклонился, не зная, как надо вести себя в присутствии царицы. Ему почему-то никто не объяснил. Наверно, специального этикета не было разработано, потому что, как правило, жёнам царя не дозволялось принимать гостей.

— Приветствую тебя, прекрасная царица, и надеюсь завоевать твоё расположение, — наконец прервал он затянувшееся молчание. Он не знал, насколько это любезно начинать разговор первым, но ему надоела эта пауза. Ему хотелось поскорее завершить визит и отправиться к себе.

— Ты один из немногих эллинов, которых мне довелось видеть так близко, чужеземец.

Демарат резко выделялся среди тех, кого ей приходилось знать до сих пор — пухлых ленивых евнухов, изнеженных расслабленных придворных с рыхлыми руками и белыми лицами. Персидская знать, уподобляясь женщинам, берегла своё тело от лучей солнца. Слуги с зонтиками для защиты от знойного азиатского солнца повсюду следовали за своими хозяевами. Белая кожа, лишённая загара, была знаком высшего сословия. Именно это отличало их от людей из простонародья, весь день вынужденных трудиться под палящими лучами и поэтому почерневших и высушенных.

Царица с изумлением глядела на стройного, изящного спартанца. Лицо его, мужественное, с твёрдым подбородком, было покрыто золотисто-бронзовым загаром, какой обычно свойствен белой от природы коже, красиво сочетавшимся с чёрными волосами — того оттенка, обладателей которого греческие поэты назвали фиалкокудрые. Собранные в складки и отогнутые назад широкие рукава позволяли увидеть руки молодого человека — крепкие, с красиво очерченными мускулами.

— Мой супруг и повелитель к тебе чрезвычайно расположен. Он рассказывал мне о тебе. Я тоже хочу послушать твои восхитительные рассказы.

Лёгким движением руки она указала ему на кресло из чёрного дерева, покрытое шкурой леопарда, давая понять, что он может сесть. Слуги принесли золотые подносы с фруктами и кубки с освежающими напитками.

Демарату пришлось опять повторить своё грустное повествование. Царица благосклонно внимала, не перебивая, лишь иногда отпуская короткие замечания. Она была невозмутимо спокойна. Две чёрные рабыни-эфиопки обвевали её опахалами, распространяя по комнате запах терпких восточных ароматов, исходящих от Атоссы. Когда он закончил свой рассказ, она произнесла:

— Я знаю, что мой супруг готовит большой поход против эллинов, но моё сердце говорит мне, что этого не следует делать. Вы находитесь под надёжной защитой своих богов. Всем установлены свои пределы — всякой власти, всякому человеческому желанию есть предел. Азия — отдана моему супругу в полное владение. Ваша земля и ваши люди совсем не похожи на нас, людей Востока, я чувствую угрозу, исходящую от вас. И мне почему-то кажется, что эта часть земли никогда не будет подвластна нашим царям. У неё другая судьба. Конечно, было бы спокойнее завоевать вас, но, боюсь, это не так просто, как кажется. Наши маги лгут, уверяя Дария, что поход будет успешным. Я этому не верю.

— Как же так, царица?! — возразил Демарат. — Разве не ты несколько лет твердила Дарию с утра до ночи, чтобы он завоевал Афины и всю Грецию, пока он наконец не согласился?

— Да, так оно и было. Ты, я вижу, неплохо осведомлен о наших делах.

— Ионийские греки рассказывают нам обо всём, что происходит при персидском царе.

— Признаюсь, я не всегда думала так, как теперь. На это были особые причины. Ты не представляешь, насколько далеко может отстоять причина тех или иных желаний женщины от реальной ситуации. Тебе одному я расскажу, почему я была так настойчива и всеми силами подстрекала моего супруга к войне против вас. Был у меня один греческий врач по имени Демодок, который исцелил меня от ужасной болезни. Мой смертный час был уже близок тогда, и что самое ужасное, недуг этот обезобразил моё лицо, так что я не могла показаться на глаза моему повелителю и супругу. Отчаянью моему не было предела. Ни наши маги, ни врачи ничего не могли сделать, они только бесконечно мучили меня разными снадобьями и примочками. И тогда боги, сжалившись надо мной, послали мудрого Демодока. Он назначил мне ванны с пахучими травами и специальное питье. Через три недели от болезни не осталось никакого следа. Я была так ему благодарна, что сделала его советчиком во всех моих делах. Ведь он не просто вернул меня к жизни, он вернул мне мою красоту и молодость, а это для женщины больше, чем жизнь. Вот этот Демодок и стал подговаривать меня, чтобы я уговорила Дария организовать поход против Греции. На самом деле, как оказалось, хитрый эллин мечтал только об одном — убежать на родину. Дарий поверил ему и, дав богатые дары, отправил в качестве соглядатая вместе с несколькими персами в Грецию. В первом же порту он сбежал. Не понимаю, чего ему не хватало здесь? Почему вы, греки, так стремитесь на свою убогую каменистую родину? Увы, я лишилась прекрасного врача, но вместе с тем и некоторых иллюзий в отношении этого похода. — Царица на несколько минут замолчала, потом продолжила вновь: — Да, с того времени я резко изменила своё мнение. Но мне не удаётся удержать Дария. Он удивляется моему противодействию. Не далее как вчера он спрашивал меня: «Разве не ты, великая царица, ещё совсем недавно желала иметь у себя множество греческих рабынь — афинских, спартанских, аргосских и коринфских?» Что я могу ему ответить? Какой аргумент привести? Некое смутное предчувствие, которое не объяснишь словами?

— О, премудрая царица, — воскликнул Демарат, поражённый её проницательностью, — да, наш народ свободолюбив и не привык подчиняться одному властителю, только закон властвует над ним, и все ему подчиняются, как господину.

— Это странные порядки. Не мне судить — хороши они или нет. Сколько народов — столько и нравов. Каждый имеет свой обычай, данный ему богами, не нам менять это. Но я позвала тебя не за этим.

Она незаметно кивнула кому-то, и в комнату вошёл юноша, благородной наружности и в царственном одеянии. Лицо его было нежное и белое, как у девицы. Щёки несколько полноваты, пухлые губы терялись в завитой надушенной бородке. Глаза избегали смотреть прямо. Он держал их опущенными, вскидывая время от времени быстрый, как молния, взгляд на собеседника, обжигая и пронзая насквозь. Вот так он взглянул на спартанца. Тот от неожиданности вздрогнул и, всмотревшись, узнал в вошедшем одного из сыновей Дария, присутствовавших вчера на пиру.

— Это мой сын Ксеркс, — сказала царица. — Ты слышал, как Дарий вчера объявил о споре между двумя своими сыновьями, который должен быть разрешён через десять дней? Вы, греки, — самый хитроумный народ на земле. Я позвала тебя, чтобы ты помог нам с Ксерксом подготовиться к совету.

Демарат несколько опешил от такого предложения. Он слышал, что в Афинах есть люди, которые оказывают такого рода помощь гражданам и политическим деятелям в судах и в собраниях. Спартанцы с презрением смотрели на такое бессмысленное, с их точки зрения, занятие, полезное только для обманщиков. Речь истины проста и не нуждается в ухищрениях. Поэтому спартанцы говорили всегда коротко и без украшательств. Демарату на минуту стало смешно от мысли, что он оказался в роли ритора, да ещё при персидском дворе. Тщательно обдумывая слова, он произнёс:

— Боюсь, царица, ты переоцениваешь наши способности, мы, греки, более скромно судим о себе и считаем, что самый хитрый, самый изобретательный народ на земле — финикийцы.

— Финикийцы сильны коварством, они изобретательны только в том, что приносит им звонкую монету. Ко всему остальному они безразличны, а греки любознательны и отзывчивы, они хитроумны в плетении речей. Один сицилиец, приезжавший к нашему двору из Акраганта, рассказывал, что у них появилось двое учителей мудрости — Эмпедокл и Коракс. Будто бы они учат, что главная цель речи — не раскрытие истины, но убедительность, которая достигается при помощи вероятного, для чего они используют такие невероятные обороты (они называют их софизмы), которые могут так заморочить голову слушателям, что те готовы согласиться, что белое — чёрное и чёрное — белое. Вы всегда одерживаете верх, если вам случится вступить в словесный поединок с мидийцем или персом и даже с финикийцем. Изощрённости вашего ума никто не может противиться. Счастливый ветер занёс тебя к нам именно в этот момент, когда решается наша судьба. Помоги нам убедить царя и всю знать, что мой сын должен быть объявлен наследником, и ты узнаешь благодарность Атоссы. Не будет у тебя более преданного и верного друга. Во всех превратностях придворной жизни я буду спасать тебя. Ведь вам, эллинам, с вашим свободным нравом долго не удаётся быть в милости у царей. Но я всегда буду покрывать тебя, буду мстить за тебя твоим завистникам и врагам. Я даже обещаю убедить Дария освободить тебя от проскинеза, столь тягостного для вас. Я знаю, что вы предпочитаете умереть, чем подчиняться нашему обычаю простираться ниц перед властителем.

— Царица, я был бы рад помочь тебе и заслужить твою милость и дружбу. Я знаю, что женщины никогда не забывают ни врагов, ни друзей. Они верны своему слову порой более, чем мужчины. Воистину, идёт такая слава о способности эллинов — речами затмевать разум собеседника. Но это относится более к сицилийцам и ионийцам, которые могут убедить человека вначале в одном и тут же в совершенно противоположном. Мы, спартанцы, говорим коротко и ясно, нам претит многословное витийство, замысловатые обороты речи, от которых начинает кружиться голова. Мы более привыкли сокрушать врагов мечами, чем речами. Боюсь, от меня тебе будет мало проку.

Он увидел взгляд царицы, полный разочарования. В нём он прочёл отчаянье и решил, что так уходить нельзя — нужно хотя бы попробовать разобраться в этом деле.

— Впрочем, — прибавил он, — я сделаю всё, что будет в моих силах. Как я помню, у Дария есть сын от первого брака, рождённый им до того, как он стал царствовать.

— Да, спартанец, это Артобазан, первенец и любимец царя. И он ссылается на то, что будто бы у всех народов принят такой порядок, что царство наследует старший сын. Я не знаю, так это или нет, но мой Ксеркс, по моему мнению, имеет больше прав, ведь он является внуком Кира Великого, моего отца, создавшего это царство, покорившего под мощную руку персов все народы Азии. Несправедливо, чтобы прямая ветвь Кира уступила место побочной, чтобы сын царской дочери простирался ниц перед сыном рабыни. Когда я думаю об этом, у меня кровь закипает в жилах. О! Я не перенесу этого позора! — вскричала она взволнованно.

Грудь её тяжело вздымалась, кровь прилила к щекам, глаза горели таким неистовым огнём, что Демарату стало не по себе. Атосса пыталась справиться с собой, но было видно, что ей это плохо удаётся. Весь вид её говорил, что она будет сражаться до конца и скорее умрёт, чем согласится уступить.

— Да, Атосса, я понимаю твой гнев и твоё беспокойство, — сказал спартанец. — Вне всякого сомнения, внук царя Кира должен царствовать. Но кто сказал, что у всех народов принято, чтобы престол наследовал обязательно старший сын?

— А разве это не так? — Атосса напряглась всем телом, как пантера перед прыжком. — Об этом день и ночь всем твердит Артобазан и он уверил в этом отца и всех придворных.

— Это не так, царица. Да будет тебе известно, что в Спарте заведён совсем другой порядок. Наследует престол сын, рождённый в багрянице, то есть тот из сыновей, который родился после вступления отца на престол.

— Поклянись, что это так! — вскричала поражённая Атосса.

Глаза её засияли невыразимым торжеством.

— Клянусь Зевсом, моим прародителем, это так! Это очень древний закон. Так наследовали царский сан мой отец, и дед, и все цари в Спарте.

— Ты слышал, сын мой, — заговорила Атосса, — я уверена, что это боги послали тебя, Демарат как вестника, чтобы передать нам через тебя свою волю. Им неугоден сын рабыни. Готов ли ты подтвердить всё, что ты сказал, на совете Верных?

— Да, конечно, царица. Я спартанец, и моё слово нерушимо.

Глава 7

Совет Верных

Наступил решающий день. Демарат был приглашён на заседание Совета Верных, или, как его ещё иначе называли, Совет Магов. Корпорация магов, учреждённая ещё Киром, который позаимствовал её у мидян, была органом высшей жреческой власти не только при дворе персидских царей, но и во всём персидском царстве. Маги занимали при царе важнейшие почётные должности, вершили все государственные дела. Без их совета царь обычно ничего не предпринимал. Они следили за жертвоприношениями, которые царь был обязан совершать ежедневно в честь Огня и Солнца, в их руках сосредоточивалась исполнительная и судебная власть, они же составляли государственный совет.

Члены корпорации магов разделялись на дестурмобед — совершенных, мобед — наставников и гербед — учеников. На совете каждая группа сидела отдельно на специально отведённых для них местах. Представители всех трёх степеней носили «священный пояс», сплетённый особым образом из тростника и воловьей кожи. Персидские маги позаимствовали от жрецов Вавилона, который был до недавнего времени религиозным центром Востока, белое льняное одеяние. Эта ритуальная одежда исключала всякие украшения, но их слуги, особенно во время процессии в честь Священного Огня, были одеты в пурпурные рубахи. Все члены Совета имели при себе тростниковый посох — символ власти и могущества.

Дарий в этот день был одет так же, как жрецы, — в белые льняные одежды, единственное, что его отличало, — это тиара и золотой царский посох. Ему предстояло совершить жертвоприношение. Это была ежедневная обязанность царя, но в такие дни, как сегодня, когда решался важнейший государственный вопрос, вся церемония жертвоприношения совершалась с особой пышностью. Он поднялся к алтарю, на котором горел неугасимый Священный Огонь персов. Алтарь имел вид четырёхугольной тумбы, поставленной на трёхступенчатое подножие, которое оканчивалось расширяющимся кверху карнизом. Высеченный в скале, он был пять футов в высоту и стоял на площадке со ступенями, возвышающейся на четырнадцать футов.

К царю подвели белого, с позолоченными рогами быка. Дарий вместе с магами воздели руки к небу, призывая помощь Ормузда, творца всего сущего, всех богов и людей. Они просили Ормузда даровать им мудрость и справедливость при решении предстоящего вопроса. Затем царь совершил привычным движением заклание животного. Кровь горячей струёй брызнула на алтарь, животное рухнуло как подкошенное к ногам царя, что все сочли за счастливое предзнаменование. По окончании религиозной церемонии члены Совета заняли свои места в зале. Дарий восседал под балдахином на золотом троне с высокой спинкой.

Вначале шло обсуждение неотложных государственных дел — говорили о положении в провинциях. В первую очередь заслушали вестника, прибывшего из Египта с чрезвычайным известием. Выступив вперёд, он упал ниц.

— Встань и расскажи, что велел передать тебе наш наместник в Египте, — обратился к нему Дарий.

Вестник начал говорить, закрывая рот руками, — никто не мог приблизиться к царю, не прикрыв себе рот, точно так же никто не мог присутствовать при жертвоприношениях и других обрядах, не обвернув себе рот и нос падом — особой полотняной повязкой.

— Сатрап Ферендат желает здравствовать великому царю Дарию. С прискорбием он сообщает, что провинция Египет взбунтовалась. Восстание уже перекинулось с севера в восточные и южные районы страны. Каждый день из разных мест он получает тревожные вести. Только что пришло сообщение от чиновника Хнумемахета, что зерно, доставленное им из Эфиопии в Элефантины, прямо среди бела дня было разграблено мятежниками. Сатрап просит помощи царя для подавления мятежа.

Дарий остался спокоен и невозмутим. Он обвёл глазами Совет:

— Что ж вы молчите? Высказывайте своё мнение.

Тогда верховный маг Тенагон обратился к Дарию:

— Три года, владыка, ты готовил поход против мятежных Афин, поэтому войско наше в наилучшем состоянии, в избытке мы имеем и кораблей, и верблюдов, и провианта. Пошли сильный отряд на подавление мятежников как можно скорее.

— Жалко мне откладывать поход в Грецию, — помолчав, сказал Дарий, — все силы души моей устремлены к ней. Покорить этот народ — самое сильное желание моего сердца, только после разрушения афинского кремля оно возрадуется и в душе моей снова наступит мир. Сегодня на совете присутствует мой друг, спартанский царь Демарат, потомок Геракла, я хотел обсудить сегодня в его присутствии наши планы и приготовления к походу, но мятеж в Египте опять помешал мне исполнить мои намеренья. Да будет так, я лично отправлюсь с войском в Египет и усмирю непокорных. А потом уже доберусь до Афин. Но перед моим отъездом в Египет я намерен избрать будущего царя, моего наследника. Сегодня мы должны принять это важное решение. Оно будет окончательным, и все присутствующие должны дать клятву, что будут верны избранному наследнику. И пусть богини Истина и Благомыслие, стоящие у престола Ормузда, просветят наши сердца. Говори ты, мой первенец Артобазан.

Старший сын Дария выступил на середину и, почтительно поклонившись царю и всем членам Совета, сказал:

— Отец и повелитель мой, я расспрашивал представителей многих народов, и мидийцев, и вавилонян, и египтян, и скифов, и иудеев, и все они говорят одно и то же — старший сын всегда наследует всё имущество отца и царскую диадему. Никто не слышал, чтобы это было иначе.

— Это всё, что ты хочешь сказать нам, Артобазан? Эти доводы мы уже слышали от тебя неоднократно. Имеешь ли ты ещё что-нибудь прибавить к этому?

— Нет, отец, но считаю, что сказанного достаточно, чтобы считать мои права на царский престол неоспоримыми.

Артобазан занял своё место. Он был спокоен и уверен в себе. Хотя весь двор был расколот на две партии, и Атосса сумела склонить на свою сторону самых влиятельных лиц, никто не мог возразить против неоспоримого факта его первородства. Уверенный в своей победе, он с усмешкой устремил глаза на Ксеркса.

— Говори ты, Ксеркс! — сказал Дарий, опуская глаза и тяжело вздыхая.

Все взгляды устремились на юного сына Атоссы.

— Присутствующие здесь хорошо знают, что я по матери — внук великого царя Кира, покорившего под власть персов всю Азию, — начал свою речь Ксеркс, — который и сам принадлежал к древней персидской царской династии. Я хочу спросить каждого из вас, можно ли отнять венец у сына царицы и отдать в руки сыну рабыни?

По рядам прошёл шум. Упоминание о Кире вызвало сочувственное настроение в пользу Ксеркса.

— Сын мой Ксеркс, то, что ты говоришь, справедливо, и члены Совета из любви и почтения к царю Киру, наверное, выбрали бы тебя, но мы не можем нарушать порядок, принятый у всех народов, — первородный наследует царство. Есть ли у тебя ещё аргумент в пользу твоих прав?

— Да, отец! — воскликнул Ксеркс победоносно. — Ты помнишь, как десять дней назад к нам в страну прибыл чужеземец, спартанец Демарат? Боги специально прислали его, чтоб ты и весь Совет не совершили ужасной ошибки, которая могла бы стать причиной бедствий и гибели царства.

Дарий с изумлением посмотрел на Ксеркса, затем на Демарата. Не менее были поражены и все маги. Артобазан неприязненно и с тревогой устремил на спартанца потемневший от гнева взгляд. Тот заметил это и подумал, что в случае успеха Артобазана он наживёт себе смертельного и опасного врага в лице наследника престола.

В этот момент в душе Дария происходила сложная борьба. При всей своей любви к Артобазану он всё же считал, что сын Атоссы и внук Кира должен стать наследником. Уже много лет он пытался утвердить кандидатуру Ксеркса, но наталкивался на неизменное сопротивление со стороны некоторых членов Совета Магов. Они будто бы смотрели гороскоп Ксеркса и нашли там ужасные предзнаменования его царствованию, а самому Ксерксу — гибель от руки раба. Дарий был не слишком религиозен и потому не доверял магам, считая, что все эти доводы — происки первой его жены, матери Артобазана. Сейчас у него появилась надежда, что царствовать будет Ксеркс и он наконец сможет угодить царице. С юных лет он привык смотреть на Атоссу с безграничным благоговейным восторгом, который переносился на всё, что её окружало. Её сын в глазах Дария имел особую ауру, некий отблеск божественности, который всегда сопутствовал Атоссе.

— Мой брат Артобазан, — продолжал Ксеркс, — обосновывает своё право на царскую власть установлениями, принятыми будто бы у всех народов, но это не так. Демарат, которого послал к нам Ормузд — царь из прославленной династии, ведущей своё начало от великого Теракта, сына Зевса-Ормузда, и правящей в Спарте вот уже шестьсот лет, может подтвердить, что есть и другой порядок, как более древний, так и более почтенный. В Спарте наследует власть рождённый от царствующего отца под покровительством Ормузда, хранителя престола. Хочу напомнить вам также, что персы в прямом родстве с лакедемонянами, ведь Геракл — внук Персея, родоначальника всех персов. У нас общий предок, а следовательно, должны быть и общие законы с Лакедемоном в наследовании царской власти. Присутствующий здесь спартанец Демарат может подтвердить мои слова.

Все взгляды устремились на Демарата. Он встал, вытянул руку вперёд и сказал:

— Клянусь Зевсом-Ормуздом, что сказанное Ксерксом истинная правда, именно таков древний обычай наследования престола в Спарте.

По залу прошёл ропот одобрения, все увидели во внезапном появлении Демарата при персидском дворе — волю Ормузда, в глазах магов он оказывался его посланником.

Дарий уловил настроение собрания и, облегчённо вздохнув, проговорил:

— Так тому и быть, вознесём благодарение Ормузду и всем богам, что они уберегли нас от ошибки в столь важном деле. Внук великого Кира, рождённый от царствующего отца, возлюбленный сын мой Ксеркс, в присутствии Совета Верных нарекаю тебя нашим наследником и владыкой персидского царства. Да не посмеет никто противиться твоей власти! Всякий, кто усомнится в правах нашего сына Ксеркса на власть, отныне будет считаться мятежником и моим врагом.

Маги встали со своих мест, подняли правой рукой вверх тростниковые жезлы в знак согласия с волей царя и почтительно поклонились. Двое членов Совета надели на Ксеркса пурпуровую мантию и подвели к высокому креслу рядом с Дарием, которое с начала заседания оставалось незанятым. Ксеркс сел на трон возле отца, и все присутствующие пали ниц.

Вечером Демарату принесли золотой перстень с огромным изумрудом от царицы Атоссы со словами:

— Если Атосса или её сын Ксеркс когда-либо забудут об услуге спартанца, пусть чужеземец наденет этот перстень и предстанет перед ними, и всё, что бы он ни попросил, будет исполнено.

Так Демарат нежданно для себя стал любимцем не только Дария, но также его супруги и наследника.

ЧАCTЬ II

ЛAКЕДЕМOH

В продолжение пяти веков, пока

Спарта оставалась верна законам

Ликурга, она по своему строю и

славе была первым государством

в Греции… Пока они оставались

по-прежнему в силе, можно было

сказать, что Спарта жила жизнью

не государства, а жизнью опытного

и мудрого мужа.

Плутарх, Ликург, 29-30

Глава 1

Левтихид

Спартанцы, посланные эфорами вслед Демарату, возвратились ни с чем. Они преследовали бывшего спартанского царя вплоть до Элиды, но он ускользнул от них и успел бежать в Закинф. Они устремились за ним туда, но жители Закинфа наотрез отказались выдать его и помогли Демарату отплыть в Азию. В конце концов, спартанцы вынуждены были возвратиться в Лекедемон с известием, что Демарат бежал в Персию к Дарию.

Эта новость не очень обрадовала царя Левтихида. «Демарат может быть опасен, находясь в Персии. Это только кажется, — размышлял Левтихид, — что Азия далеко. Однажды она пожалует к нам во всей своей мощи. И кто устоит тогда? Фемистокл постоянно твердит, что нужно готовиться к новому удару».

Тут ещё случилось это происшествие, о котором вот уже несколько дней говорил весь город, — змея на воротах его дома обвилась вокруг ключа. Прорицатели объявили это чудом и неким знамением, только пока никто не знал, что оно может означать. Много толков ходило в городе по этому поводу, одни расценивали это как добрый знак для всего царского дома, другие, наоборот, видели в нём предостережение. Раздражённый этими разговорами Левтихид в конце концов не выдержал и сказал:

— А мне кажется, в этом нет ничего чудесного, вот если бы ключ обвился вокруг змеи — тогда было бы чудо.

Это остроумное высказывание передавалось из уст в уста, и вскоре о случившемся все забыли, но не Левтихид. Хитростью и обманом свергнув с престола законного царя Демарата, он не мог чувствовать себя уверенно. Даже теперь, когда его соперник был далеко, он не был спокоен — ведь здесь оставались его сыновья. И как только обман, который он совершил вместе с Клеоменом, раскроется, дети Демарата получат по закону все права в обход Левтихида и его детей.

Левтихид тяжело вздохнул, думая о сыновьях Демарата. Он пытался, но не мог их возненавидеть, как он ненавидел их отца. Ведь они были рождены той, которую он несмотря ни на что не мог забыть до сих пор. Когда-то он поклялся отомстить счастливому сопернику, и вот теперь, казалось бы, он может торжествовать, честолюбие его удовлетворено вполне. Жажда мести, которой он пылал столько лет, могла бы быть утолена. Он мог гордиться собой, он сумел отомстить обидчику. Левтихид усмехнулся, не без гордости думая о своей сокрушительной мести.

В этом мастер я большой —

Злом отплачивать ужасным

Тем, кто зло мне причинил,

— вспомнились ему строчки из древнего поэта Архилоха. Но, увы, он не ощущал никакой радости от своей мести. Тоска по-прежнему томила его. Ведь осуществившаяся месть не может вернуть ему прошлое, утраченные надежды, безвозвратно потерянную юношескую любовь. Он погрузился в воспоминания, которые были для него тяжелы и безотрадны: Демарат надругался над ним, над его чувствами.

Была ранняя весна, запах цветущего миндаля наполнял сады, смешиваясь с запахом разогретого на солнце кипариса. Он был юный и влюблённый. Почтенный Хилон не стал препятствовать его сердечной склонности и объявил дочери о предстоящей свадьбе. Трудно было понять, отвечала ли Перкала ему взаимностью, но обычно это мало заботит отцов, да и самого жениха — ей не оставалось ничего другого, как смириться с той участью, которую уготовил ей родитель. Со временем жена привыкала к своему супругу, занималась воспитанием детей, домашними заботами. Так, наверно, было бы и с дочерью Хилона, не вмешайся Демарат. Он знал о приготовлениях к свадьбе и понимал, что Хилон, уже давший обещание Левтихиду, не станет расторгать помолвку даже ради царя Спарты. Не имея возможности завладеть девушкой законным путём, Демарат похитил Перкалу прямо накануне свадьбы.

В глазах спартанских граждан и отца девушки этот поступок не встретил осуждения. Похищение невесты женихом было в обычаях Спарты и даже приветствовалось как поступок, достойный доблестного мужа. Перкала всей душой полюбила своего похитителя и нисколько не была огорчена внезапной переменой в своей судьбе. Что же касается Хилона, то ему ничего не оставалось, как совершить необходимые брачные обряды и передать дочь Демарату, о чём он, конечно, никак не мог сожалеть. Ведь его дочь становилась спартанской царицей.

Прошло уже немало лет с тех пор, но одно воспоминание о пережитом позоре и разочаровании приводило Левтихида в ярость. Когда он лишил своего соперника царской власти, ему доставляло удовольствие держать Демарата в Спарте и при каждом удобном случае досаждать, подвергая унижениям. Он насмехался над ним, посылая время от времени спросить, как ему нравится новое его положение и новая должность, которую дали ему эфоры. Но и это не могло утолить его жажду мести.

Увы! Ничего нельзя исправить! Всё пережитое останется навсегда с ним, а Демарат, этот любимчик судьбы и народа, будет наслаждаться роскошью у царя Дария. Ещё не известно, кому из них больше повезло. Кто знает, что лучше, быть царём в Спарте под неусыпным оком вездесущих эфоров или персидским вельможей под крылышком Дария? Более всего угнетало Левтихида, что Демарат был и остаётся любимцем народа, также как его отец. Оба они обладали божественной харизмой. Как и у его отца, стремительность, непреклонность, энергия сочеталась в нём с рассудительностью и чувством справедливости.

К Левтихиду же народ относился настолько неприязненно, что хотел даже выдать его эгинцам из-за этой истории с заложниками, которых он так хитроумно придумал отдать афинянам, питающим неистребимую ненависть к эгинцам. Судьба его висела на волоске в тот момент. К счастью для него, сами эгинцы в последний момент отказались по каким-то своим соображениям взять его в заложники. Тогда Левтихид был глубоко уязвлён этим решением граждан, в котором проявилось подлинное отношение к нему народа.

«Это знамение не сулит мне ничего хорошего, — продолжал свои невесёлые раздумья Левтихид, — я знаю, что оно значит — Дарий по наущению Демарата придёт в Грецию, и во всём обвинят его, Левтихида. Ненавистный Демарат! Даже находясь далеко, ты по-прежнему стоишь между мной и спартанским народом, между мной и Перкалой…» Рана его не заживала, он установил за Перкалой и её сыновьями неусыпный надзор. По крайней мере, он более не даст им быть вместе. О, если бы он мог завладеть Перкалой! Тогда бы его месть была осуществлена вполне.

Его размышления прервал неожиданный визит. Раб доложил, что его срочно хочет видеть Клеомен. Левтихид был поражён и встревожен. Не в обычае у спартанских царей, принадлежащих к двум враждующим ветвям Гераклидов, навещать друг друга дома, если к этому не принуждали чрезвычайные обстоятельства. Хотя в деле Демарата они были сообщниками и Левтихид был обязан Клеомену царством, их объединяла не дружба, а общая ненависть к Демарату. Оба царя в силу привычки не доверяли друг другу как соперники и антиподы. Деятельный, беспокойный Клеомен был полной противоположностью осторожному, расчётливому Левтихиду.

Клеомен, плотный, невысокий, но отлично сложенный, отличался своеобразной внешностью. Лицо его с резкими властными чертами можно было бы считать волевым, если бы не пухлый своевольный рот, выдававший человека сластолюбивого и распущенного в своих страстях. Острый взгляд с лёгким прищуром всегда был устремлён на собеседника с некоторой насмешкой, что всегда приводило Левтихида в ярость, который был занудлив и старался быть во всём правильным и хорошим, настоящим спартанцем — таким, каким его учили быть в школе. Его раздражали своеволие Клеомена и та лёгкость, с которой он мог пренебречь долгом ради своих страстей, а главное то — что все ему с такой же лёгкостью сходило с рук. Бывают такие счастливые натуры, которым позволительно — непонятно в силу каких причин — то, что абсолютно невозможно для других.

— Что привело тебя ко мне так неожиданно? — спросил Клеомена Левтихид.

Клеомен устремил на своего соправителя долгий, неподвижный взгляд — тот самый насмешливый и самоуверенный взгляд, который так раздражал Левтихида. Правда, сейчас его глаза, кажется, были несколько встревожены и более серьёзны, чем обычно.

— У меня для тебя интересное известие. Думаю, оно тебя позабавит. — Клеомен сделал драматическую паузу, стараясь произвести максимальный эффект. — Раскрылся наш обман с оракулом, — медленно и чётко проговорил он.

Левтихид замер на месте, поражённый и оглушённый услышанным, и остался стоять в неподвижной позе, будто пригвождённый к месту, не в силах произнести ни слова. «Вот к чему было это знамение, — пронеслось у него в голове, — как я раньше не догадался! Всё пропало», — внутренне он содрогнулся от ужаса при мысли, что скажут теперь эфоры. Но ещё более он страшился возмездия Аполлона. Змея несомненно была послана ему Пифийцем возвестить о грядущем наказании.

— Откуда-то стало известно, что мы подкупили пифию, — продолжал Клеомен. — Кобон, помогавший нам в этом деле, изгнан из Дельф. Кажется, он то и был причиной разоблачения. Однажды, изрядно напившись в трактире, он стал хвастать кому-то, что сумел скинуть законного царя Спарты, и смеялся над всеми пророчествами. Всё это дошло до жрецов, началось расследование, пифия Перилла лишена своего сана. — Клеомен перевёл дыхание и добавил решительно: — Я ухожу из Спарты немедленно, если хочешь, мы можем бежать вместе.

Левтихид молчал, он обдумывал своё положение, которое представлялось ему весьма незавидным.

— Нет, Клеомен, я остаюсь.

«Так я и думал, — про себя рассуждал Клеомен, — разве ты способен на поступок? Демарат бы вёл себя иначе».

— Ты предпочитаешь ждать, пока эфоры тебя отдадут под суд?

— Пусть эфоры решают, как им заблагорассудится. Я не хочу больше испытывать судьбу и нарушать законы Спарты. Будь что будет. Бесполезно спорить с ними. Бежать и стать изгнанниками?! Her! Я не хочу! Пока я здесь, есть надежда, что всё как-то уладится, а если мы убежим, то поставим себя вне закона.

— Как хочешь, я не сдамся эфорам, они взяли слишком много власти. Не кажется ли тебе, что пора их укротить? Разве мы с тобой не цари Спарты? Почему мы должны давать отчёт им в каждом нашем шаге? Вечно бояться, что они скажут или подумают, трепетать перед ними! Настал решительный момент — или они, или мы. Бежим вместе, тогда они испугаются, что оба Диоскура покинули город, и согласятся на все наши условия.

— Нет, — твёрдо ответил Левтихид, — я остаюсь, я не хочу нарушать закон.

— Ты трус, Левтихид! — воскликнул Клеомен презрительно. — Демарат, которого я ненавижу, как и ты, он бы так не поступил. Он умеет действовать, как мужчина.

Трудно было придумать другие слова, которые могли бы больше задеть Левтихида. Но они возымели обратное действие.

— Если ты тотчас не уйдёшь, я немедленно предам тебя эфорам и расскажу им о твоих планах.

— Ты этого не сделаешь, Левтихид! Хотя бы из благодарности за то, что я помог стать тебе царём!

— Сделаю, Клеомен, ведь мы с тобой связаны не узами дружбы и любви, но общей ненависти к Демарату. Оба мы действовали в своих интересах. Я тебе ничем не обязан. Впрочем, если ты тотчас уйдёшь, я обещаю, что до завтрашнего утра ничего никому не скажу. У тебя в запасе один день и одна ночь. Беги, если хочешь, но я тебе в этом не товарищ.

Клеомен ушёл разочарованный. Их совместное бегство поставило бы государство в трудное положение, и тогда эфоры согласились бы на всё. Отказ Левтихида усложнял дело. Всё же он решил не отступать от задуманного. Зато у Левтихида появилась надежда, что ему всё сойдёт с рук. После бегства Клеомена эфоры не посмеют его тронуть. Остаться сразу без обоих царей? Они ни за что не пойдут на это, тем более что Демарат далеко. Эфоры вынуждены будут простить Левтихида, и всё останется по-прежнему.

Глава 2

Перкала

На следующий день всем стало известно, что Клеомен бежал в Фессалию. Впрочем, надолго он там не задержался и вскоре перебрался на Пелопоннес, в Аркадию. Он стал убеждать аркадцев напасть на Спарту и деятельно занялся созданием аркадского союза, стараясь помирить доблестных тегеатов и буйных мантинейцев, которые издревле соперничали между собой, для совместной войны против Лакедемона. Аркадцы, вдохновлённые Клеоменом, объявили, что они последуют за ним, куда бы он их ни повёл. Вся Спарта встревожилась не на шутку. Если Клеомену удастся объединить аркадцев, это будет катастрофой. Илоты и периэки[8], состоящие в прямом этническом родстве с аркадцами, немедленно восстанут. Ведь эти илоты — потомки крестьян-ахейцев, некогда населявших весь Пелопоннес. Они были завоёваны дорийцами — потомками Геракла и обращены в рабство. Сами спартанцы не сеют и не жнут. Все полевые работы выполняют вместо них рабы-илоты. Лакония и совсем недавно завоёванная соседняя Мессения принадлежат спартанским гражданам, каждый член общины имеет свой надел, который обрабатывают илоты. Свободное от тяжёлой работы время спартанцы посвящают гимнастике, борьбе и ратным подвигам, вот почему во всём мире нет более доблестных воинов, чем спартанцы. Только свободолюбивые горцы-аркадцы и тегейцы сумели дать яростный отпор дорийцам — единственные среди всего древнего населения Пелопоннеса, кто сумел сохранить свою независимость. Неоднократно мужественные тегейцы наносили спартанцам чувствительные поражения. Перспектива бороться одновременно с таким грозным внешним врагом, как объединённые силы тегейцев и мантинейцев, и с внутренним — многочисленными илотами — привела всех граждан Лакедемона в смятение. Из деревень стали приходить тревожные вести о том, что илоты тайно собираются на сходках и встречаются с аркадскими посланцами. Число илотов и периэков в десятки раз превосходило численность спартанских граждан. Только благодаря своей непревзойдённой доблести и политике постоянного запугивания ахейского населения им удавалось держать обращённых в рабов крестьян в повиновении. Но все отлично понимали — достаточно небольшой искры, чтобы вспыхнула всеобщая война. Спартанцы не боялись никакого внешнего врага, сколь бы силён он ни был. Они так полагались на своё мужество, что, в отличие от всех других греческих полисов, не имели стен и укреплений, полагая, что отвага — лучшая защита государства. Укрываться за стенами города они считали недостойным для себя. Но война в своём доме — это совсем другое. Спартанцы глубоко презирали илотов и в то же время небезосновательно опасались мятежа с их стороны, как самого страшного бедствия. Клеомен знал, как заставить эфоров быть сговорчивыми, — ради своих амбиций он поставил государство на краю пропасти.

В этот критический момент, как и ожидал Левтихид, эфоры не осмелились отдать его под суд — единственного оставшегося у них царя и военного предводителя, они вынуждены были оставить ему царское достоинство. Левтихид был доволен, что поступил так благоразумно.

Он собирался идти в палестру для ежедневной разминки, когда ему принесли письмо, написанное на вощёных табличках изящной формы.

Левтихид разрезал связывающие дощечки нитки и прежде всего посмотрел на подпись. Он замер поражённый. Письмо оказалось от Перкалы! Она приглашала его прийти к ней вечером. Взволнованный Левтихид не знал, что и подумать.

Что бы это значило? Долгие годы безнадёжной любви и томительного ожидания будут наконец вознаграждены! Или, что более вероятно, здесь кроется какой-то обман?

Весь день до вечера он провёл в разных предположениях. Наконец приблизился назначенный час. На правах родственника он мог свободно посещать дом Демарата, но все знали, какую взаимную вражду они испытывали друг к другу, поэтому под покровом наступающих сумерек, завернувшись в тёмный плащ, он постарался проскользнуть незамеченным, чтобы не возбуждать толки. Если эфоры узнают о его посещении, он сошлётся на родственные узы и общие семейные дела. В конце концов, в этом он не обязан давать им отчёт!

С тех пор как Демарат разрушил его помолвку, он ни разу не переступал порога этого дома и сейчас почувствовал сильное волнение, с которым он, как ни старался, никак не мог справиться.

Перкала ждала его во внутреннем дворике. Здесь располагался красивый сад, окружённый перистилем, с маленькой, увитой виноградом беседкой. С замиранием сердца проходил он через сад. Он ещё издали заметил её. Перкала стояла спиной, прислонившись щекой к холодной мраморной колонне. Заслышав его шаги, она резко обернулась и посмотрела ему в лицо прямым, пронзительным взглядом. Левтихид от неожиданности отступил на шаг. Он не знал, что сказать, и потому ждал, пока она заговорит сама. Уже много лет он не видел её так близко. На общественных празднествах, во время религиозных процессий и на состязаниях он наблюдал за ней издали украдкой, такой прекрасной и такой недосягаемой. Теперь она была настолько близко, что он мог коснуться её рукой. В ушах у него послышался звон, холодный пот выступил на лбу. Хотя стояла ранняя осень, ему почудился запах цветущего миндаля, запах, который он так ненавидел с тех пор…

Она стояла на пороге беседки, холодная и отчуждённая. Прошедшие годы почти не изменили её. Казалось, она стала ещё прекрасней, только прежний кроткий девичий взгляд обрёл твёрдость и уверенность. Золотистые волосы тяжёлыми, тугими косами падали на спину и плечи, простое льняное платье оливкового цвета, подвязанное под грудью поясом, красиво уложенное складками, подчёркивало очертания стройного, лёгкого тела. Шафрановый пеплос свободно спадал на плечи, оставляя тонкие изящные руки обнажёнными. «Она, как и прежде, по праву носит своё имя[9]. Кто может сравниться с ней?» — подумал Левтихид, безмолвно устремив на неё взгляд, полный страсти и восхищения. Несколько минут они оба хранили молчание. Им было за что ненавидеть и прощать друг друга.

— Левтихид, — наконец проговорила она тихо.

От звука её голоса он вздрогнул, ему почудились в нём тёплые нотки, он весь задрожал, не в силах сдерживать волнение. «Как ужасна сила Эроса, — пронеслось у него в голове, — мощная Киприда, ты караешь хуже всякой пытки».

В эту минуту ради её ласкового взгляда он готов был на всё. Но Перкала была по-прежнему холодна — как мраморная колонна, к которой она прислонилась.

— Левтихид, я знаю, насколько сильно ты ненавидишь меня и моего мужа. Я виновата перед тобой, хотя я и была твоей невестой поневоле. Моего согласия никто не спрашивал. Я бы, разумеется, смирилась и стала тебе верной женой, не хуже и не лучше других спартанок. Но всё сложилось иначе, и я счастлива!

Перкала гордо вскинула голову и с вызовом посмотрела на него. Он не выдержал её взгляда и опустил глаза.

— Кому интересны наши чувства? — продолжала она. — Кто спрашивает нас об этом? Сговорившись с отцом, ты пришёл ко мне и просто объявил, что берёшь меня в жены, что свадьба назначена через месяц, так просто, будто речь шла о загородной прогулке. Потом ты повернулся и ушёл, оставив меня в смятении. Будто какую-то вещь, меня передавали из рук в руки, не спрашивая согласия. Моя гордость была уязвлена, вместо любви родилось отвращение.

— Я — спартанец и воин, Перкала. Я выбрал тебя как прекрасную женщину, происходящую из почтенного семейства. Я честно пошёл к твоему отцу, объявил о своём намерении взять тебя в жены. Он дал согласие. Что тут особенного? Все так поступают.

— Вот именно, все, но не Демарат! Как стремительный северный ветер он перелетел ко мне через высокую стену. От него как будто исходило сияние. Я как сейчас вижу его, такого сильного, уверенного, исполненного мужества и достоинства. Любовь светилась в его глазах, о ней говорили его пылкие слова, его сильные руки. В тот же миг я утратила волю. Я отдала ему в руки свою жизнь, честь, судьбу, не задумываясь.

— Просто у него не было в тот момент законного пути стать твоим мужем. Я опередил его, поэтому-то он и стал самым бесчестным образом обольщать тебя. Уверяю, в других обстоятельствах он поступил бы в точности как я.

— Это неправда! Демарат никогда и ни в чём не поступил бы как ты! Потому что он Демарат!

Левтихид тяжело перевёл дыхание, чем больше она говорила, тем меньше оставалось у него надежды. Он вспомнил, как утром он, окрылённый в предвкушении встречи, терялся в догадках, как трепетало его сердце. Его как будто облили ключевой водой из холодного источника. Старая душевная рана открылась и вновь причиняла ему нестерпимую боль.

— Ты нанесла мне ужасную рану, Перкала, ты опозорила меня, сделала всеобщим посмешищем, а ведь я любил тебя. Я и теперь люблю тебя. Если бы ты захотела! Если бы только ты сказала слово… Перкала! Я бы забыл свою обиду, свой позор. О! Ты можешь сделать меня счастливейшим из смертных! Я бы немедленно развёлся со своей женой… — Голос его прерывался от волнения. Он не знал, как ему убедить её в своей любви. Пока она была здесь, рядом, в нём ещё теплилась надежда. Ему казалось невозможным, чтобы он жаром своей страсти не смог растопить этот лёд. — Что ты со мной сделала, Перкала! Ты околдовала меня! — Он продолжал говорить, боясь остановиться, страшась услышать свой последний приговор. — Будь моею! Ты не можешь не ответить на мою любовь!

— Нет! Никогда! — Голос её звенел гневно и одновременно страдальчески. — Я не люблю тебя! И ты никогда не любил меня! В тебе говорит ярость хищника, у которого украли его добычу. Ты хочешь добиться меня, чтобы отомстить ему. Ты завидуешь нашему счастью, потому что я люблю Демарата и готова умереть за моего мужа!

— Который бросил тебя, а сам наслаждается жизнью в окружении персидских красавиц. Он, наверно, уже успел обзавестись своим гаремом.

— Не смей! Замолчи! Ты не понимаешь, о чём говоришь. Даже смерть не может разрушить нашей любви. Нас навеки соединил пояс Афродиты. Никто не может стать между нами.

«Как она его любит! Счастливец! Ему во всём и всегда везёт! Его любит народ, женщины. Почему?» — подумал Левтихид.

Он был опустошён, надежды, которые втайне он питал весь этот день, окончательно развеялись. Никогда Перкала не будет его, теперь ему это было ясно. Для него в её сердце нет никакого чувства, кроме ненависти и отвращения. Ну что ж, он ответит ей тем же, не будь он Левтихидом.

— Ты для этого позвала меня, чтобы рассказывать о своей любви к Демарату? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Нет! Ты сам стал ворошить прошлое и осыпать меня незаслуженными упрёками. Тем более что ты отомстил мне в полной мере. Подлым обманом ты лишил моего мужа и меня высокого почётного положения, по твоей вине я живу в разлуке со своим любимым. Разве тебе этого мало?

— Хорошо, оставим это, Перкала, не будем тратить время, считая обиды. Зачем ты звала меня?

— Я хотела просить тебя отпустить меня с моими сыновьями к мужу в Персию.

— Но эфоры этого не допустят!

— Разумеется, но это можно сделать тайно. Если ты уберёшь своих соглядатаев, день и ночь наблюдающих за мной, я найду способ покинуть Лакедемон.

— Это невозможно, особенно для женщины.

— Для любящего сердца, Левтихид, нет ничего невозможного! Теперь, когда разоблачился ваш подлый обман, ты обязан искупить свою вину. Прошу, помоги мне!

— Я обещаю, — медленно чеканя слова, произнёс он, — я сделаю всё, чтобы ты никогда не покинула пределы Лакедемона и никогда не увидела Демарата. Твоя красота будет медленно увядать — отцветёт без всякой пользы, ты преждевременно состаришься от слёз. А твой Демарат никогда не увидит своих сыновей, пока я жив.

Она смотрела на него, бледная и растерянная, каждое его слово как молот обрушивалось ей на голову.

Теперь пришла её очередь прийти в отчаянье. Она надеялась, что Левтихид захочет загладить свою вину перед ней за свой обман, она думала даже примириться с ним. Это объяснение застигло её врасплох, она была не готова к такому разговору.

— Это твоё последнее слово, жестокий человек? Боги накажут тебя и твой род за то зло, которое ты мне причинил. У тебя есть всё — жена, дети, почёт, царство. Меня и Демарата ты лишил всего, а главное нас разлучил. Ты несправедлив, и боги отомстят за меня!

— Я не знаю, можно ли наказать меня больше. Я неисцелимо болен тобой. Увы! Проходят годы, но Киприда не хочет прекратить пытку, которую она измыслила для меня.

Он встряхнул головой, будто бы силясь сбросить тяжёлое наваждение.

— Прощай, Перкала, больше я никогда не приду к тебе. Ты могла бы стать снова царицей, а теперь тебя ждёт жалкая ничтожная участь — не вдова, не жена, бывшая царица, всеми забытая и презираемая.

Он повернулся и пошёл быстрыми шагами, желая как можно скорее покинуть этот дом. Перкала осталась стоять, прислонившись к колонне, — высокая и неподвижная, будто мраморное изваяние.

Глава 3

Спартанская царевна

Вся Греция с осуждением смотрела на вольности спартанских женщин. Если жительница Афин проводила жизнь взаперти, в обществе рабынь за ткацким станком или прялкой, то спартанки пользовались замечательной свободой. Разве могла почтенная афинская гражданка выйти на улицу одна, без сопровождения раба или рабыни? При этом её маршрут был строго ограничен рыночной площадью. Спартанки могли свободно гулять где им заблагорассудится, в одиночестве, без всякого сопровождения. Они не боялись нападения — каждая женщина была способна дать отпор, с раннего возраста девочки наравне с мальчиками занимались лёгкой атлетикой, главным образом — бегом и прыжками. В Спарте даже устраивали состязания среди девушек, что вызывало нарекания со стороны других греков — особенно ворчали философы, которые считали, что чрезмерная свобода женщин может повредить государству. Спарте, однако, это ничуть не повредило, напротив, спартанские женщины считались лучшими жёнами и воспитательницами детей среди всех гречанок.

Леонид шёл на стадион, чтобы посмотреть на состязания девушек в честь богини Артемиды, ему хотелось увидеть Горго. Он пришёл как раз вовремя. Судья уже поднял платок, готовясь дать старт. Девушки стояли у стартовой черты в напряжённых позах. Без труда он узнал Горго, её огненно-рыжие пышные волосы, собранные на затылке, спускались свободно вниз на спину, на солнце они казались золотыми.

Девушки были одеты в очень короткие туники, закреплённые на одном плече застёжкой-фибулой, оставлявшие обнажёнными шею, правую грудь, руки и крепкие ноги, обутые в лёгкие сандалии, — костюм, приводивший в ужас ионийцев. Случалось, что они бегали и вовсе без одежды — в Спарте это никого не удивляло и не считалось неприличным.

Горго в пурпурной тунике, отличавшей царскую дочь, бодрая, энергичная, полная сил и юношеского задора, вся обратилась в ожидание, не спуская глаз с платка судьи. Она была не слишком высокого роста, что всегда огорчало Клеомена, но лёгкая и длинноногая. Греки считали высокий рост обязательным атрибутом красоты и главным отличительным признаком благородного происхождения. Поэтому никто бы не назвал Горю из-за её малого роста красивой девушкой, но Леониду она казалась лучше всех, краше надменных высокорослых девиц из прославленных аристократических родов. Горго, хотя и не вышла ростом, была мила лицом и славилась редким благоразумием. Насколько отца её считали взбалмошным, своенравным, лишённым всякого чувства меры, настолько его юная дочь изумляла всех жителей Лакедемона своей рассудительностью.

Однажды в Спарту на какой-то религиозный праздник прибыла делегация афинских женщин. Они присутствовали на спортивных состязаниях девушек, которые бежали обнажёнными, посмотрели на свободу, которой пользуются спартанские женщины, их свободное обращение со своими мужьями. Дивились афинянки на такие небывалые дела. Одна из них, не удержавшись, спросила:

— Как так получается, что вы, спартанки, единственные среди женщин, которые умудряются командовать своими мужьями?

Юная Горго тут же ответила:

— Потому что мы единственные среди женщин, которые рожают настоящих мужей.

Ей было не более девяти лет, когда случилась история, сделавшая её популярной среди граждан Спарты. Отец очень любил её, ведь она была его единственным ребёнком, и потому позволял находиться при нём даже во время важных государственных дел.

Однажды жители Милета прибыли в Спарту для переговоров об отправке спартанцев в Азию на помощь восставшим против персидского владычества ионийцам, жителям греческих городов на побережье Малой Азии, незадолго до этого завоёванных Гарпагом, полководцем Кира Великого. Посланник Милета Аристагор говорил царю:

— Наше положение, Клеомен, ужасно. То, что мы из свободных людей стали рабами варваров, — величайший позор и скорбь не только нам самим, но и для всех остальных эллинов, и особенно для вас, потому что на вас смотрит вся Эллада и вы прославились своей доблестью среди всех народов. Поэтому заклинаю вас эллинскими богами, спасите ионян от рабства! Этого вы легко можете добиться. Ведь варвары вовсе не отличаются мужеством, вы же достигли высшей военной доблести. А сражаются варвары вот как: у них есть луки и короткие копья, в бой идут в штанах, с островерхими шапками на голове. Поэтому вы легко можете их одолеть.

Клеомен хранил молчание, желая дослушать доводы милетян до конца.

— Народы, обитающие в Азии, — продолжал Аристагор, — богаче всех остальных: прежде всего — золотом, потом — серебром, медью, пёстрыми одеждами, вьючными животными и рабами. Далеко на Востоке на реке Хоаспе лежит город Сузы, где пребывает великий царь и находятся все его сокровища. Если вы завоюете этот город, то смело можете спорить в богатстве с самим Зевсом. К чему вам воевать за скудные земли с равными вам врагами, как мессенцы? Или с аркадцами и аргосцами, у которых нет ни золота, ни серебра. Из-за чего вы готовы биться не на жизнь, а на смерть, если есть возможность легко овладеть всей Азией.

При этом Аристагор подал Клеомену медную дощечку, на которой была выгравирована карта персидской державы. Там были обозначены дороги, границы отдельных сатрапий и большие города.

— Покажи мне, где находятся Сузы, — спросил Клеомен в раздумье.

Аристагор показал город на карте. Спартанец не разбирался в географии и не мог вообразить себе масштаб персидской державы. Он знал, что она велика, но размеры её ему представлялись весьма смутно, ну, может быть, раза в два больше просторной Фессалии — это была самая большая страна, которую ему довелось видеть. Он с интересом изучал карту.

— Твоя персидская держава легко умещается у меня на ладони, Аристагор, покажи мне, где здесь Сузы. Такие маленькие? Смотри, я могу раздавить их одним мизинцем.

— Ты и в самом деле можешь это сделать, доблестный Клеомен.

— Да, но как далеко от побережья этот золотоносный город?

Аристагор медлил. Сказать правду? Благодушие царя его обмануло, ему казалось, что он почти согласен.

— Примерно три месяца пути, если идти с отрядом в восемь-десять тысяч, — как можно более небрежно произнёс милетянин.

— Три месяца?! — вскричал Клеомен. — Ты говоришь, три месяца? Ты шутишь, наверно?

Он пристально посмотрел на карту, потом перевёл взгляд на Аристагора. Он и в самом деле не представлял себе размеров Азии. Ещё раз взглянув на медную дощечку, Клеомен сказал:

— Я повелеваю тебе, милетянин, покинуть Спарту до захода солнца. Ты задумал погубить наше государство. Ты хочешь завести наших лакедемонян на расстояние трёхмесячного пути от моря, это совершенно неприемлемое условие для нас.

Аристагор удалился, но через час явился снова с оливковой ветвью в руках и попросил выслушать его как просителя, молящего о защите.

— Выслушай меня, Клеомен, только прежде попроси твою маленькую дочь выйти из комнаты.

Аристагор заметил, что на протяжении всего разговора девочка внимательно вслушивалась в его слова, и её умные блестящие глаза смущали его.

— Моя дочь останется здесь, — сказал Клеомен, — я не думаю, что ты собираешься мне сообщить что-то такое, что бы она не могла слышать.

Аристагор стал пытаться подкупить Клеомена, предложив ему десять талантов за исполнение его просьбы. Клеомен отказался. Тогда милетянин удвоил сумму. Потом прибавил ещё, пока размер взятки не достиг пятидесяти талантов — суммы, которую он даже и представить себе не мог. Горго, видя, что Клеомен колеблется, воскликнула:

— Отец! Чужеземец подкупит тебя, если ты немедленно не уйдёшь!

Клеомен обрадовался, что дочь удержала его от соблазна, и поспешно вышел в другую комнату.

Аристагору пришлось в тот же день покинуть Спарту. Так маленькая Горго уберегла Лакедемон от ужасного несчастья, грозившего гибелью всему государству. А Клеомен с тех пор стал прислушиваться к советам дочери.

Платок судьи упал вниз, девушки встрепенулись и бросились вперёд. Горго вначале будто бы отставала, но Леонид не волновался за неё, он знал, что она умеет хитрить и просто сберегает силы для финала. Так оно и случилось, незадолго до финишной черты она внезапно вырвалась вперёд и пришла первой, обогнав на два-три шага своих соперниц.

Под звуки тимпанов судья торжественно вручил ей награду — амфору с оливковым маслом, голову её увенчали почётным венком победителя — из листьев лавра.

Все граждане радостно приветствовали дочь Клеомена, победительницу в беге на стадий[10].

Сияющая, она подлетела к Леониду.

— Спасибо, что пришёл, дядя. Мне было грустно, что нынче не было моего отца. Он всегда так радуется моим успехам.

— Я тоже радуюсь, Горго, ты воистину достойная дочь царя и настоящая спартанка. Счастливцем будет тот, кого ты изберёшь себе в мужья.

Девушка густо покраснела.

— Разве это зависит от моей воли? Отец отдаст меня тому, кто ему будет угоден. Ты же знаешь его.

— Да, обычно так и бывает. Но с гобой будет по-другому. Ты единственный ребёнок у Клеомена, его утешение и гордость. Уверен, он не будет принуждать тебя. Так что ты можешь избрать себе мужа по своему выбору.

— А ты, Леонид, почему ты не женишься? Это против наших законов. Эфоры ворчат, и граждане Лакедемона на тебя косо смотрят.

— Да, мне давно пора жениться, но до недавнего времени я не мог этого сделать.

— Неужели ни одна из спартанских девушек не привлекала тебя? Любая бы с радостью стала твоей женой. Ты такой красивый, дядя, и такой отважный, ты самый лучший в Лакедемоне!

Девушка полными восхищения глазами смотрела на прекрасный чеканный профиль Леонида, на его льняные, очень светлые волосы, свободно спадавшие на спину, мощные плечи и руки атлета.

— Ты вправду так считаешь, моя маленькая Горго?

— Да разве есть в Спарте кто-нибудь, кто считал бы иначе? Иногда мне кажется, что ты не человек, а сам Аполлон, посетивший нашу землю.

— А ты — и маленькая премудрая Паллада, и стремительная Артемида в одном лице.

Девушка опять покраснела.

— Я обычная девушка, мало чем примечательная, и росту во мне всего-то пять с половиной футов.

— Ты лукавишь, Горго, разве ты не видишь, как юноши засматриваются на тебя всю дорогу, пока мы идём. Не было ни одного, который бы не улыбнулся тебе и не отдал поклон.

— Это потому, что я иду рядом с тобой, и ещё этот почётный венок и амфора с маслом, которую илот несёт позади нас. К тому же я царская дочь, вот они и приветствуют меня, а совсем не потому, что я красива.

Они оба умолкли, каждый думая о своём.

— Леонид, тебе что-нибудь известно об отце? — спросила Горго с беспокойством. — Он столько всего натворил! Неужели эфоры объявят его вне закона?

— Нет, Горго, не думаю! Кажется, они не на шутку испугались.

— Этого не может быть! Эфоры ничего не боятся, это их все боятся. Даже мой отец. Он потому и бежал.

— Сейчас идёт совет. Они решают, как поступить с твоим отцом, но мне кажется, что всё будет хорошо, вот увидишь.

— Я так боюсь, Леонид! И не только из-за эфоров. Боги могут прогневаться за подкуп пифии. Страшен гнев Аполлона. Я опасаюсь его возмездия даже больше, чем решения эфоров.

— Полно, наши боги тоже частенько лгут и лукавят, если верить Гомеру. К своим любимцам они бывают снисходительны. А твой отец всегда был удачлив, несмотря на своенравный характер. Даже удивительно, как ему всё сходило до сих пор с рук. Другого бы эфоры давно отдали под суд.

— Не надо, Леонид, не говори так. Мне страшно.

— Моя отважная царевна чего-то боится? Этого не может быть!

— Я боюсь не за себя! А страх за близких и любимых — самый мучительный.

— Не этот ли страх сделал тебя такой премудрой?

Они уже подошли к дому Клеомена и на пороге столкнулись с вестником, посланцем эфоров.

— Леонид, Горго, у меня для вас есть хорошая новость. Клеомена прощают и дозволяют вернуться обратно в Спарту. Он будет царствовать, как и прежде. Сообщите ему это как можно скорее. Ваше счастье, что Демарат бежал к Дарию. Если бы он был здесь, дело могло решиться по-другому, но эфоры сердиты на Демарата за его дерзкий побег и поэтому были снисходительны к твоему отцу и Левтихиду.

— Ну вот, Горго, видишь, ты напрасно так беспокоилась, — сказал Леонид.

— Но есть ещё божий суд, его-то я страшусь больше всего, — задумчиво произнесла Горго.

Глава 4

Возвращение Клеомена

Клеомен вернулся через несколько дней, как только получил известие о прощении, бросив на произвол судьбы своих аркадцев. Он вошёл в дом, как всегда, полный энергии и огня. Казалось, его неугомонная натура не знала покоя ни на минуту. Он затевал всё новые и новые войны, то с афинянами, то с ближайшими соседями на Пелопоннесе, убеждая Совет в их необходимости. На самом деле, он не мог долго сидеть в скучной Спарте, питаясь чёрной похлёбкой, под неусыпным надзором эфоров.

— Отец! — Горго радостно бросилась ему на шею. — Ну что ты опять натворил! Я ужасно переживала за тебя.

— И совершенно напрасно. Аркадцы хорошо меня принимали, конечно, не так, как Дарий Демарата, но всё же я неплохо провёл там время. Единственное, что меня огорчало, что я не мог видеть тебя, дитя моё. Если бы можно было брать тебя в поход, я бы воевал всё время, не возвращаясь в Спарту вовсе.

— Тебе так не нравится здесь?

— Не в этом дело. Что я без Лакедемона? Пустое место. Ничто. Это ведь я только грозился, что поведу аркадцев против Спарты. Даже если бы дело дошло до этого, я только бы сверг власть эфоров, а потом нашёл бы способ заставить аркадцев убраться отсюда.

Он ходил по дому так, будто бы не мог найти себе места. В палатке в походе он чувствовал себя гораздо свободнее. Воздух Спарты был тяжёл ему, и дом казался тюрьмой.

— Слышал о твоих успехах, ты, как всегда, не посрамила своего отца, моя быстроногая нимфа, — сказал Клеомен, указывая рукой на амфору с оливковым маслом — почётную награду за одержанную победу.

— Мне было очень грустно, что тебя не было на празднике, спасибо дяде Леониду, хоть он пришёл поддержать меня.

При этих словах отец бросил на дочь быстрый внимательный взгляд.

— Кстати, как он? Ты давно его видела? У меня появилась одна идея. Я хочу нынче вечером поговорить с ним. Пошли слугу за Леонидом. Пусть он придёт после захода солнца. Я хочу с ним поужинать.

Незамедлительно он известил о своём приезде эфоров. Они уже знали о его возвращении и назначили в тот же день заседание Совета.

Спартанцы радостно приветствовали Клеомена, когда он шёл но улицам города. После отъезда Демарата он стал любимцем народа. Эфоры не могли это игнорировать, хотя никогда особенно не считались с мнением толпы.

Клеомен шёл на совет без всякого энтузиазма. Эти заседания ничего, кроме неприятностей, не сулили, но избежать их не было никакой возможности.

Совет уже начался, когда он вошёл в зал. Старейшины-геронты и пять эфоров были в сборе. При его появлении геронты встали с мест и поклонились, эфоры остались сидеть, лёгким кивком, молча приветствуя спартанского царя. Клеомен занял своё место.

Левтихид уже был здесь. Клеомен успел заметить, что за время его отсутствия Левтихид сильно постарел и как-то весь обмяк — будто потерял волю к жизни. Он всё время угрюмо смотрел в пол, бросив на Клеомена быстрый рассеянный взгляд.

«Воздух Спарты не слишком полезен царям», — подумал Клеомен.

С самым невозмутимым видом он занял своё место и внутренне приготовился к обороне.

Старший из эфоров, Гипподам, сказал:

— Хочу напомнить вам, мужи геронты, мужи эфоры и цари Спарты, то печальное обстоятельство, что в последнее время наши жертвы богам имеют неблагоприятные предзнаменования. Нас поразил гнев Зевса-Страннолюбца и героя Тальфибия, глашатого Агамемнона. Как сообщают наши жрецы, это началось сразу после того, как мы бросили в колодец посланников царя Дария, где они нашли свою смерть.

— Это было правильное решение! — воскликнул один из эфоров. — Они посмели потребовать от нас, свободных граждан Лакедемона, земли и воды в знак нашей покорности Варвару. Пусть пойдут и возьмут сами — с этими словами мы их бросили в колодец. Это не было убийство, это был наш ответ.

— Тем не менее, послы умерли, даже если это была только изящная риторика, — сказал с усмешкой Клеомен, — и отвечать за это придётся. Никто безнаказанно не может убивать послов. Я предупреждал вас, что это может обернуться бедствием для нас.

Всю эту тираду Клеомен произнёс вовсе не потому, что сочувствовал несчастным персидским послам или боялся гнева богов, просто он радовался возможности обвинить эфоров в неправедном поступке.

— Но пришедшие от Дария не были послами, — возразил тот же самый голос. — Они разговаривали с нами не как равные с равными, а так, будто уже овладели нашей страной.

— Всё так, Леонт. Но закон есть закон, — сказал Гипподам. — Наши жрецы боятся, что это может навлечь на нас кару. Смотрите, сколько несчастий обрушилось на нас в последнее время. История с подкупом пифии, отстранение законного царя Демарата, его бегство в Персию. Каких ещё бед нам ожидать? А если Варвар пожалует сюда? Ионийцы сообщают, что Дарий три года готовится к большой войне против нас и собирается скоро уже выступить.

— Что ты предлагаешь, Гипподам? Куда ты клонишь? — спросил Клеомен.

— Мы должны послать к Дарию двух спартанцев, чтобы они своей смертью искупили эту вину.

— Двух наших доблестных граждан за двух варваров! — вскричал Клеомен. — Это уж слишком!

— Прекрати, Клеомен, ты прекрасно понимаешь, о чём идёт речь. Мы должны дать возмещение Дарию, чтобы умилостивить богов. Я нисколько не раскаиваюсь, что мы поступили с послами так, как поступили. Дерзость их притязаний была невыносима. Если бы они осмелились прийти сюда снова с такими же требованиями, я бы снова распорядился бросить их в колодец. Но вместе с тем, нам надо очиститься от скверны и умилостивить богов. Вы все знаете: убийство послов — одно из самых худших преступлений и за него наказывается всё государство. Теперь, когда близка война с персами, нам особенно нужно заручиться поддержкой наших богов и позаботиться о том, чтобы мы были чисты перед Варваром.

— И кого же мы пошлём? — спросил Клеомен.

— Это может быть только добровольная жертва. Завтра мы объявим об этом деле в народном собрании и выберем желающих.

Все одобрили это решение.

— Цари Лакедемона, — продолжал Гипподам, — выслушайте решение эфоров. Вы нарушили установления божественные и человеческие, обманом вы сместили законного царя Спарты, надругавшись над нашими обычаями и оскорбив божество. За это вы заслуживаете самого сурового наказания…

Левтихид и Клеомен напряглись.

«Зря я вернулся, — пронеслось в голове у Клеомена. — Неужели эфоры нарушат обещание?»

«Зачем только он вернулся?» — подумал Левтихид.

Он всё это время безучастно молчал, тоскливо глядя в пол.

— Но ввиду бегства Демарата эфоры даруют вам прощение, с тем чтобы вы публично совершили очистительные жертвы Аполлону и, таким образом, освободили город и себя от скверны.

Оба царя облегчённо вздохнули. Буря пронеслась на этот раз мимо.

Вечером, после захода солнца Леонид пришёл к Клеомену.

— Братец! — радостно воскликнул царь. — Ну, вот и ты! Рад тебя видеть. Знаешь, я чувствую себя в Спарте после долгого отсутствия как нашаливший ребёнок, вернувшийся к строгой, но милосердной матери. И наши граждане так обрадовались мне, что я невольно умилился. Я думал, они меня проклинают. Ведь я был причиной бегства их любимого Демарата.

— Так бы оно и было, если бы не Левтихид. Всё самое неприятное досталось ему. Он даже не может спокойно выйти из дому, чтобы кто-нибудь не сказал ему какой-нибудь колкости.

— Я заметил, что царский венец ему явно не на пользу. Он стал угрюм и скучен.

Клеомен провёл Леонида во внутренние покои. Просторный зал был убран достаточно пышно для жителя Спарты. Клеомен имел неудержимую склонность к роскоши. Из каждого похода он привозил предметы искусства, которыми с удовольствием украшал свой дом, несмотря на ворчание геронтов и эфоров. Поэтому дом его был обставлен с аттической изысканностью. Ионические колонны, высокие расписные аттические вазы, скульптурные коры и куросы[11], драгоценные финикийские ткани и ковры украшали обеденный зал.

Клеомен пригласил Леонида занять место на обеденном ложе, застланном восточным ковром. Сам он устроился напротив. Слуги принесли столики с десертом и вино.

— Какой нелепый обычай сложился у нас, эллинов, — сказал Клеомен, наполняя свой кантар[12] из амфоры, которую слуга поставил перед ним прямо на столике, — разбавлять этот божественный напиток, этот волшебный дар богов водой! Вот истинное варварство!

— У эллинов, напротив, варварством считается пить неразбавленное вино, — сказал Леонид, — я слышал, брат, будто бы скифы научили тебя пить вино, не разбавляя водой, но не мог этому поверить.

— Всё это предрассудки, Леонид! Попробуй, ведь ты, как и все прочие эллины, даже не знаешь вкус настоящего вина.

— Клеомен, известно, что неразбавленное вино помрачает рассудок. Говорят, это может привести к полному безумию. Что отличает нас, эллинов, от варваров? Чувство меры и гармонии. Посмотри, все народы вокруг нас предаются разного рода излишествам — неумеренности в еде, невоздержанности в питье, жадности к золоту, женщинам, так что они не способны довольствоваться одной супругой, а окружают себя огромным гаремом, что противно природе человека, как мне кажется. Эллины побеждают разумом все эти ужасные страсти, приводящие человека в жалкое состояние. И особенно это касается вина. Ведь неразбавленное вино заставляет потерять чувство меры, впасть в расслабленность и пьянство. Человек становится жалким рабом виноградной лозы. Я отказываюсь пить чистое вино, Клеомен. Вели слуге принести ключевой воды.

— Как хочешь, я не уговариваю, тем более что речь пойдёт о таком предмете, для которого нужно иметь трезвую голову.

— Я слушаю тебя, царь.

— Я давно хотел спросить тебя, Леонид, почему ты не женишься? Народ недоволен, ты же знаешь, как у нас относятся к холостякам…

— Ты для этого позвал меня?

— Да, исключительно для этого. — Клеомен отхлебнул из кантара и откинулся на ложе, с наслаждением проглатывая ароматную жидкость. — Видишь ли, я давно приметил, что моя Горго смущается и краснеет, когда речь заходит о тебе. Наверняка я, конечно, не знаю, но мне почему-то кажется, что ты ей по душе.

— Боюсь, что ты ошибаешься, она привязана ко мне, это правда, но как к своему близкому родственнику. Она ещё такая юная, я намного старше её…

— Не такая уж она и юная. Ей месяц назад исполнилось девятнадцать. Самый подходящий возраст для девицы вступить в брак. Что касается тебя, конечно, ты не юнец, но зрелость украшает мужчину. Я думаю, ты понял, что я имею в виду. Мужского потомства у меня нет. Ты мой наследник, и достойный наследник. Я хочу, чтобы ты женился на Горго. Да, она не вышла ростом, зато редкой рассудительности. И в кого только? Вот уж верно говорят, если в одном месте убавится — я имею в виду себя, — постучав себя по лбу, Клеомен залился звонким смехом, — то в другом — прибавится. Итак, моя малышка Горго — достойнейшая девица. Надеюсь, ты не станешь с этим спорить? Тот, кому она достанется, будет счастливейший из смертных, просто баловень судьбы! Она так умна и остроумна, что ей, конечно же, подобает царский венец. К тому же она весёлого нрава. Ты только подумай, что может быть хуже угрюмой, сварливой жены? Б-р-р-р!

Клеомен поёжился. Он хмелел на глазах. И язык его стал заметно заплетаться.

— Леонид, я хочу, чтобы после моей смерти она стала царицей Спарты. И знаешь, честно тебе скажу, ты единственный, кому я бы от всей души отдал свою ненаглядную дочку, зная, что ты достойная ей пара. Хоть ты мне брат только наполовину, а сводные братья обычно не слишком жалуют друг друга, тебя я люблю. Ну что ты скажешь? Берёшь её?

Леонид молчал, обдумывая свой ответ.

— Я хочу сказать тебе, Клеомен, — наконец медленно, будто бы подбирая слова, сказал он, — что жениться на Горго было моей заветной мечтой. Я полюбил её ещё маленькой девочкой. Она была такая трогательная и жизнерадостная! Так радостно всегда бросалась мне навстречу! Наверно, ты мне не поверишь, но я уже давно люблю её. Вот почему я не женился до сих пор. Теперь, когда ты сам заговорил об этом, я могу тебе в этом признаться.

— Ты меня ничуть не удивил, я догадывался о чём-то таком, — сказал польщённый отец. — Моя рыжеволосая Горго может свести с ума кого угодно.

— Только я не хочу, — несколько скованно сказал Леонид, — чтобы она вышла за меня по принуждению с твоей стороны или по расчёту.

— Отлично, я уверен, что она согласится. Эй, Ксуфий, позови мою дочь.

Горго не замедлила прийти на зов отца. Она показалась Леониду притихшей и смущённой.

— Дочка, твой дядя Леонид хочет назвать тебя своей женой. Как ты на это смотришь? — весело подмигивая ей, проговорил Клеомен.

Леонид и Горго — оба смутились от его развязного тона, будто бы он говорил о чём-то малозначимом.

— Твоя воля, отец, для меня закон, — спокойно и рассудительно, и очень серьёзно — совсем не в тон отцу; ответила девушка. — Ты избрал мне достойного мужа, и я повинуюсь твоему решению, — закончила она, потупив взгляд и совершенно смутившись.

Леонид, неправильно истолковав её застенчивость, сказал:

— Горго, я хочу, чтобы ты знала, что непременным условием этого брака должно быть твоё добровольное согласие. Я не хочу брать тебя в жёны против воли, по принуждению. Итак, скажи, — упавшим голосом проговорил Леонид, — ты согласна стать моей женой?

— Да, Леонид, — твёрдо сказала девушка, — я согласна стать твоей женой, потому что ты самый лучший и самый прекрасный человек в Спарте и во всей Греции! — пылко прибавила она.

— Ну вот и славно, — заключил Клеомен, — что-то вы оба слишком серьёзные для такого дела. Ко всему следует относиться проще и с юмором. Горго, перестань быть такой чопорной, будто бы ты проглотила морского ежа. И ты, братец, не лучше! Давай-ка лучше выпьем! Вот самое лучшее занятие для философа!

Но Горго и Леонид не слышали его пьяные разглагольствования, они как зачарованные смотрели друг на друга. Тайные мечты их, в которых они не решались сознаться даже самим себе, наконец осуществились. Теперь никакая сила не сможет их разлучить! В этот вечер в Спарте, а может быть, и во всей Греции и даже в целом свете не было людей более счастливых, чем они.

Глава 5

Гнев Аполлона

На следующий день состоялось народное собрание Спарты. Старший эфор Гипподам объявил о вчерашнем решении Совета выбрать добровольцев, которые бы согласились стать искупительной жертвой за убийство персидских послов и отправились к царю Дарию. Воцарилось молчание. Гипподам внимательно оглядывал толпу. Охотников ехать за тысячи и тысячи плетров от отечества, чтобы там погибнуть, не находилось.

Тогда он сказал:

— Граждане Лакедемона, я понимаю, почему вы медлите, ибо знаю вашу решимость умереть за отечество, но вы, видимо, не поняли всей важности этой жертвы. Вчера мы с эфорами вопросили звёзды, и небо нам ответило, что если мы не пошлём добровольцев на смерть, то может погибнуть всё государство. Ибо Зевс, хранитель странников и послов, разгневался на нас. И мы не можем ожидать от него помощи, пока не очистимся.

Тогда в толпе возникло волнение. Двое юношей вышли вперёд, за ними ещё и ещё, затем вышли зрелые мужчины и даже убелённые сединами старцы.

— Мужи граждане, теперь нам предстоит выбрать как наиболее достойных, так и подходящих для этой миссии. Не годится нам посылать стариков в такой дальний путь. Старикам не пристало умирать вдали от дома, это было бы позором для нас. Также пусть отойдут юноши безбрачные и те из женатых мужчин, которые не имеют сыновей.

В конце концов, спартанцы остановили свой выбор на двух товарищах — Сперхии, сыне Анериста, и Блисе, сыне Николая, знатных мужей из всаднического сословия. Им было предписано незамедлительно, с восходом солнца отправиться в Персию к Дарию. Стояла ранняя осень — хлопотливое и радостное время сбора плодов. Хозяева чаще стали посещать свои наделы, наблюдая за работой илотов и строго фиксируя урожай. Готовились новые пифосы для вина, масла и ячменя — огромные глиняные бочки, которые закапывались в землю на большую глубину. Илоты давили прессом спелые виноградные грозди, темно-бордовый сок сливали в пифосы, где он должен был забродить и превратиться в вино. Шло заготовление оливкового масла, в закрома ссыпалась ячменная и полбенная круша. Приближалось время заключения браков, которое наступало сразу после сбора урожая.

Уже было объявлено о помолвке Леонида и Горго, к радости всех сограждан. Все были согласны в том, что Леонид не мог сделать лучшего выбора. Горго была всеобщей любимицей, а на Леонида давно все смотрели с надеждой. Этот союз сулил всем лучшие времена правления мудрого царя и разумной царицы и доброе потомство в царском роде.

Леонид был третьим сыном царя Анаксандрида и приходился братом Клеомену, но только по отцу. Обстоятельства рождения его самого и его братьев были таковы. Анаксандрид был женат несколько лет, но детей у него не было. Тогда эфоры приступили к царю и сказали: «Если ты сам не заботишься о своём потомстве, то мы не допустим, чтобы угас род Эврисфена. Поскольку супруга твоя бесплодна, отпусти её и возьми себе другую. Если ты это сделаешь, то спартанцы будут тебе за это признательны».

Царь был очень привязан к своей жене и разгневался на речи эфоров, позволивших себе вмешаться столь бесцеремонным образом в его личные семейные дела. В гневе царь ответил им, что они дают ему недостойный совет. «Не подобает, — сказал он, — отсылать ни в чём не повинную супругу и взять другую».

После этого эфоры имели совещание с геронтами и предложили Анаксандриду следующее: «Мы понимаем твою привязанность к супруге и не настаиваем, чтобы ты с ней развёлся. Ты можешь, как и прежде, любить её, но должен взять вторую жену, которая родит тебе детей. В противном случае спартанцам придётся применить против тебя другие меры».

На это царь согласился, хотя это и не согласуется с обычаями эллинов. Спустя некоторое время новая жена родила Клеомена. Но и первая супруга в это же самое время забеременела. И когда это стало всем известно, родственники второй жены распустили слухи, будто она хочет подбросить чужого ребёнка, выдав его за своего. Когда настало время ей родить, то эфоры, поскольку не доверяли женщине, уселись напротив неё и стали наблюдать. Она родила мальчика, которого назвали Дориеем. В скором времени она снова забеременела и родила ещё одного сына, которого назвали Леонидом, затем сразу же после него третьего сына — Клеомброта. Вторая жена, мать Клеомена, больше детей не имела. Дорией, понимая, что ему не наследовать царство, отправился с переселенцами в Ливию, а затем в Сицилию, где и погиб. В то же время Клеомен так и не дождался ребёнка мужского пола. Наследником царского венца стал третий сын Анаксандрида — Леонид.

Свадебные торжества были пышными и вылились во всенародное празднество. Множество спартанок пришли поприветствовать невесту и принесли ей свои дары — венки из роз, лилий и фиалок, символические пучки колосьев, разных злаков и трав — знак процветания и благополучия. Мужчины одаряли не менее щедро жениха — овцами, козами и быками.

Это был верный знак любви и уважения народа. Прекрасные и чистые стояли они на брачной церемонии в окружении спартанцев — мужественный, мощный воин Леонид и миниатюрная рыжеволосая Горго. Даже суровые эфоры, глядя на новобрачных, казались весёлыми. Клеомен торжествовал. Теперь он мог чувствовать себя более спокойно. Больше судьба дочери его не волновала, и он мог заняться своими собственными делами, а вернее, предаваться пьяному разгулу.

Это одно омрачало счастье молодожёнов — после ухода Горго из дома Клеомена, он стал предаваться пьянству, никого более не стесняясь. Грустно было Горго видеть своего отца, прежде такого решительного и энергичного, в расслабленном состоянии. Целые дни напролёт он проводил за чашей с недостойными дружками, которые пользовались самой дурной славой в Спарте и с которыми не только что царь, а ни один уважающий себя гражданин не станет общаться. Вот и сейчас грустная Горго шла вместе с Леонидом по направлению к царскому дому.

Их встретил молчаливый слуга, по его лицу она всё поняла.

— О, Горго, Леонид! Как это мило, что вы пришли меня навестить! Эй ты, маленький негодяй, — обратился он к слуге, — принеси кантары, мы будем пить и веселиться. Ведь моя единственная дочь, моя Горго, вышла замуж за достойнейшего из людей!

— Не время пить — ещё не спала полуденная жара, — сдержанно сказал Леонид. — Ты же знаешь, Клеомен, что вино в эту пору дня может повредить рассудок, а тело сделать дряблым. Что касается нас, то молодожёнам употребление вина обычай воспрещает вовсе, так как это может повредить потомству.

— Хорошо, вы можете не пить, я не настаиваю, но я непременно должен выпить за ваше здоровье и благополучие. Хвала тебе, Дионис! — поднимая кубок, сказал Клеомен заплетающимся языком. — Ты, дающий утешение в скорбях и печалях, веселящий сердца людей, украшающий нашу жизнь, лучший и мудрейший из богов! Пью за тебя!

— Будь осторожен, брат, на невоздержанных он же насылает безумие, — сказал Леонид.

— Не беспокойся, безумие он скорее нашлёт на вас, нечестивцев, которые не чтят его. Разве ты не помнишь фиванского царя Пентея? Что с ним стало за то, что он гнал Диониса? Так что это ты нечестивец, клянусь Зевсом! Берегись! Пью за тебя, моя маленькая Горго!

Горго с ужасом смотрела, как он опустошил второй кубок неразбавленного вина.

— Отец, не пей, ведь на тебя смотрят все спартанцы. Ты должен быть достоин своего высокого положения. Что скажут граждане, увидев своего царя в таком ужасном состоянии? Даже илоты будут насмехаться над тобой! Чем ты теперь отличаешься от них? Помнишь, когда я была маленькая, эфоры мне и другим детям показывали пьяных илотов. Они были отвратительны, на всю жизнь я запомнила их безобразные, искажённые лица, их безумные, бессмысленные глаза. Они ужасно кричали такими страшными голосами. «Смотрите дети, — сказали нам тогда эфоры, — так ведут себя жалкие рабы, распущенные в своих страстях, напиваясь до потери рассудка, теряя человеческий облик, а свободнорождённые спартанцы никогда не позволят вину и другим страстям обладать ими. Запомните, дети, этот урок и сохраняйте всегда и во всём меру». Как же мне больно видеть тебя, отец, уподобившимся жалким илотам-рабам!

— Ты думаешь, что если ты теперь замужняя женщина, то можешь ругать отца? Ты хочешь, чтобы я выгнал тебя с позором вместе с твоим мужем из дому? Эй, вы, бездельники, быстро все сюда! Пусть они уходят! Гоните, гоните их, они оскорбляют бога Диониса, нечестивцы!

— Отец, что ты говоришь? — со слезами вскричала Горго. — Отец! Что ты хочешь сделать! Ведь после этого будут ужасные разговоры и слухи. К тому же мы ничем не оскорбили ни тебя, ни бога Диониса. Мы только просим тебя быть более умеренным.

Клеомен, совсем обмякнув, развалился на ложе. Дрожащей рукой он попробовал наполнить кантар снова. Из этого ничего не получилось. Он только разлил вино и опрокинул кубок на пол.

— Куда все подевались? Эй, там, кто-нибудь, сюда! Принесите ещё вина и кубки! Ты кто? — удивлённо уставившись на Горго, спросил он. — Что за мрачная тень покинула чертог Аида, чтобы пугать меня! Исчезни, сгинь!

— Отец, — плакала несчастная женщина, — это я, твоя дочь, Горго.

— Не подходи! — взвизгнул как ужаленный Клеомен и швырнул в неё кантар.

Кубок пролетел мимо, задев правую руку, и вдребезги разбился о стену. Леонид бросился к жене.

— Иди скорее, позови слуг, боюсь, он впал в безумие, — сказал он ей тихо на ухо. — Неразбавленное вино сыграло с ним плохую шутку. Я давно опасался этого, но надеялся, что он одумается.

Плачущая Горго выбежала из комнаты. Леонид пытался понять, действительно ли Клеомен безумен, или это была пьяная безобразная выходка.

— Брат, ты узнаешь меня? — обернувшись, спросил он Клеомена.

— Конечно, узнаю, ты — мошенник Лампон, который вчера стащил у меня амфору с моим лучшим вином, которое я привёз из Аргоса. Сейчас я тебе покажу, прохвост, — с этими словами Клеомен привстал и попытался наброситься на Леонида.

Тот схватил брата за запястья и силой принудил вернуться на прежнее место. Клеомен пришёл в неописуемую ярость. Он стал энергично осыпать ударами Леонида, сопровождая их отборной бранью, которую даже грузчики в порту постыдились бы произнести. Справиться с ним оказалось непросто. По счастью, подоспели слуги, которые привязали его полотенцами к кровати. Клеомен извергал ужасные проклятья, плакал, требовал дать ему ещё вина.

Горго с ужасом смотрела на своего несчастного отца. Разум навсегда покинул его. Немедленно вызвали врача, который не мог сказать им ничего утешительного.

— Это наказание Аполлона за подкуп пифии, — шептала она. — Я предчувствовала, что случится что-нибудь ужасное.

— Я думаю, Аполлон тут ни при чём, — успокаивал её Леонид. — Это злоупотребление неразбавленным вином спровоцировало болезнь мозга. Так сказал врач. Бедный Клеомен! Его придётся посадить на цепь и приставить илота, чтобы он не навредил себе и другим.

— Как это ужасно, Леонид! Бедный отец! Он никогда никого не хотел слушать.

Глава 6

Царь Леонид

При печальных обстоятельствах Леонид стал спартанским царём. Официально он не носил ещё этого титула, поскольку Клеомен был жив, но он вынужден был взять на себя все обязанности брата.

Каждый день они вместе с Горго навещали несчастного Клеомена, надеясь найти в нём проблески разума. Горго умоляла обращаться с ним как можно мягче, насколько это было возможно в его положении.

В тот роковой день они, как обычно, пришли к нему под вечер. Уже подходя к дому, Горго почувствовала неладное. В доме стояла непривычная тишина. Обычно Клеомен бывал буйным и ужасно ругался либо жалобно плакал, умоляя дать ему выпить.

— Наверно, он спит, — отчего-то шёпотом сказала Горго.

Тут они различили тихие всхлипывания. В доме было темно, лампады почему-то не горели. Горго, привыкнув к темноте, различила скорчившуюся фигуру, которая содрогалась от бесшумных рыданий. Оказалось, что плакал смертельно перепуганный мальчик-илот. Он был в таком пароксизме страха, что не мог говорить, а только молча указал на комнату, в которой содержали Клеомена. Горго и Леонид осторожно вошли внутрь. Леонид зажёг лампаду. В неровном свете их глазам предстало ужасное зрелище. Спартанский царь лежал навзничь, в луже крови, всё тело его было сплошь покрыто ранами, в руке был зажат нож. Лицо безумного царя исказила гримаса гнева и ужаса. Он был уже бездыханным, хотя тело ещё не успело окоченеть. Приди они на час раньше, и трагедию можно было бы предотвратить.

Они позвали других слуг, которые, будто мыши, попрятались по углам, и приказали привести в чувство мальчика.

Вскоре он уже был в состоянии говорить.

— Господин, — жалобно скуля, выкрикивал он, обращаясь к Леониду, ползая, как щенок, на коленях у его ног, — я не виноват! Я не знал, я так испугался! Я ни в чём не виноват! Пощадите меня, господин! Не наказывайте меня!

— Если ты не виноват, никто тебя не накажет, но если ты сейчас же не успокоишься и не прекратишь визжать, как недорезанный поросёнок, я. велю тебя хорошенько выдрать. Говори по порядку, что произошло.

Угроза подействовала, и мальчик начал рассказывать.

— Он был весь день спокойный, даже весёлый, — шёпотом заговорил он, — а под вечер очень разволновался. Звал госпожу Горго и тебя, повелитель. Говорил, что ему нужно сообщить вам и эфорам нечто важное. Что-то говорил про царя Демарата, про персов и про Дария. Потом он подозвал меня и стал просить нож. Я сказал ему, что это не дозволено. Тогда он сказал: «Как ты, жалкий раб, отвечаешь мне, царю Лакедемона?!» Затем он стал извергать ужасные проклятья и угрозы, рассказывать, каким пыткам и казням он меня велит подвергнуть, если я не выполню его приказания. Я был так напутан, я не знал, что делать. В конце концов, он уговорил меня. Я дал ему нож. Тогда он стал пытаться разбить цепь, он грыз её зубами, пытался перепилить ножом. У него ничего не получалось. Цепь была слишком прочная и крепкая. Тогда он стал грозить кулаками кому-то, угрожать ножом. Он замахнулся, стараясь поразить невидимого врага, потом ещё и ещё. Тут он впал в такое неистовство, что стал поражать всё вокруг и самого себя, думая при этом, что его ранит нападающий противник. Так он изрезал себе весь живот и в ужасных мучениях скончался.

— Почему ты сразу, ничтожный, маленький негодяй, не позвал на помощь?

— О, господин, — заскулил опять мальчишка, — я так испугался, я боялся пошевелиться, я и сейчас ещё не могу опомниться. Не дай бог, такое увидеть! Любой бы на моём месте испугался. Не бейте меня! Я ни в чём не виноват!

Клеомена похоронили с подобающими его положению почестями. Грустные это были похороны. Плакальщики и свирельщики играли и пели особенно заунывно. Или так казалось Горго? Она была безутешна. Она осиротела, и её любовь к Леониду вспыхнула с ещё большей силой. Теперь он был не только её мужем, он должен был заменить ей рано ушедшего отца. В эти печальные дни она обнаружила, что ждёт ребёнка. С грустью Горго подумала, что отец не дождался рождения внука — она почему-то была уверена, что это будет мальчик. Вот бы он обрадовался. Наверно, даже перестал бы пить! Леонид нежно утешал её, но вместе с тем настойчиво уговаривал, чтобы она не переживала так сильно, поскольку это может повредить малышу; Горго повиновалась и старалась из любви к мужу и будущему ребёнку не думать о своей утрате и об ужасном конце отца.

Граждане Спарты торжественно приветствовали Леонида. С ним они связывали надежды на величие своего государства и верили, что он прославит их. В характере Леонида было столько спокойной мудрости, уравновешенности и вместе с тем стойкости и мужества, что спартанцы, глядя на него, вспоминали древнего законодателя Ликурга. Многие утверждали, что его отцом на самом деле был некий бог, проникший в спальню его матери в образе Анаксандрида. Говорят, что в древности олимпийцы не раз проделывали такие вещи. Благородный облик Леонида давал почву для таких нелепых слухов. Бедную вдову Анаксандрида, мать Леонида, осаждали расспросами. Старушка не понимала, чего от неё хотят, и клялась, что, кроме своего супруга, никого не знала. Тем не менее, слухи день ото дня росли и крепли. Популярность нового царя была такова, что эфоры не на шутку встревожились. Будь Леонид более честолюбив, то он мог бы рассчитывать на поддержку любых своих законопроектов и реформ. По счастью, Леонид, не в пример своему старшему брату, был рассудителен и законопослушен.

В разгар этих событий пришло ещё одно важное сообщение из Азии. Умер главный и опасный враг Эллады — персидский царь Дарий, который три последних года готовился к походу на Грецию. В Египте, а затем в Вавилоне вспыхнуло восстание. Наследнику Дария предстояла война — нужно было снова привести к повиновению провинции. Было понятно, что ему потребуется немало времени, чтобы утвердить свою власть. По всей Греции было ликование, казалось, ужасная угроза миновала. Только Фемистокл в Афинах продолжал увещевать своих граждан и всю Элладу. Мрачный и торжественный, выступал он в народном собрании, запугивая всех угрозой неизбежной войны:

— Напрасно вы так радуетесь, у Дария есть сын и наследник. Он продолжит дело отца, да ещё энергичнее. Столкновение Европы и Азии неизбежно. Будьте благоразумны. Стройте корабли. Готовьтесь к войне.

Но его на радостях никто не хотел слушать. Вот уже несколько лет Эллада жила в состоянии гнетущего страха, ожидая нашествия Варвара. Теперь люди смогли расслабиться. Всем казалось, что угроза миновала. Такова человеческая беспечность, ведь мы всегда охотно верим тому, что нам приятно. В Спарте тоже было всеобщее ликование. Одновременно все стали вновь строить планы новых войн и мелких вооружённых стычек с ближайшими соседями, которым теперь можно было отдаться со всем жаром души. В общем, жизнь вошла в обычное русло и потекла своим чередом.

Прошёл год, как Леонид стал царём Спарты. Горго родила ему сына — чудного крепкого малыша с огненными, как у матери, кудрями, которому дали имя Плистарх. Это радостное событие заслонило печаль, связанную с обстоятельствами трагической гибели отца, и постепенно её душевная рана стала затягиваться. Они были счастливы, любимы народом. И казалось, нет такой силы, которая может омрачить их счастье и процветание.

ЧАСТЬ III

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Ты людских стад

Волопас, Ксеркс!

Из степных недр,

Из асийских —

Гонит тьмы тем

Пастуха жезл.

Эсхил. Персы, 73-78

Глава 1

Гunnuй

Ксеркс победоносно вступил в Сузы. Толпа радостно приветствовала своего царя. Ксеркс снова доказал всему миру, что персидская держава стоит прочно и никто не может безнаказанно отпасть от неё. Восставший Египет был усмирён и приведён к покорности. Вавилон, осмелившийся бросить вызов персидскому владыке, подвергся сокрушительному удару. Уничтоженный лежал он в руинах среди пустынь, цветущие его сады и прекрасные строения истребил огонь.

Где, золотой Вавилон, твоя прежняя мощь? Где величие твоих богов? Никогда больше он не восстанет из пепла. Это был окончательный закат столицы самого древнего и самого могущественного царства.

Когда Кир Великий захватил Вавилон, то уничтожив недостойного его правителя Балтазара, утопавшего в роскоши, пьянстве и разврате, из уважения к религиозным традициям он пощадил город и даже сохранил его статус религиозной столицы Востока. Ксеркс ничего не оставил от его прежней славы, разметав в прах величественные постройки и мощные стены.

В сознании народов Востока персидский царь теперь прочно стал неоспоримым всемогущим владыкой. Так, в блеске славы и великих побед вступал Ксеркс в завоёванную столицу.

На следующий день он устроил торжественный пир по случаю победы. Все друзья и сотрапезники царя должны были участвовать в этом празднике. Демарат приехал в Сузы из отдалённого имения, в котором он предпочитал проводить время. Он ничуть не изменился. Только кожа его от южного солнца стала более смуглой, что резко отличало его от всех придворных. Бывший спартанский царь решительно отверг зонтики и прочие ухищрения персидской знати. Испросив у царя, весьма к нему расположенного, право ношения греческой одежды, он мало чем отличался своим внешним обликом от простых спартанцев. Его подчёркнутое равнодушие к роскоши и золоту раздражало придворных, и особенно эллинов, которые, как и Демарат, по каким- то причинам бежали из Греции и нашли приют в Сузах. Но покровительство Атоссы и благодарность самого Ксеркса прочно защищали его от всех наветов. Он единственный среди под данных царя был освобождён от унизительного для эллинов проскинеза, чем, конечно, возбуждал немалую зависть у своих сородичей, принуждённых раболепно изгибать спину и падать ниц перед владыкой Азии.

Вскоре по приезде, когда Демарат готовился предстать перед царём, ему доложили о приходе посетителя. Пришедший оказался Гиппием, сыном афинского тирана Писистрата, который был изгнан своими гражданами и бежал в Персию. Он только что прибыл с Лемноса, где проживал в последнее время.

— Я пришёл к тебе, Демарат, сын Анаксандрида, чтобы поприветствовать. Я слышал, ты в большом фаворе у царя. Но у тебя есть много недоброжелателей, поэтому нам лучше держаться вместе.

— Приветствую тебя, Гиппий, сын Писистрата. Напомню тебе, что я царской крови, а цари держатся всегда отдельно, а не вместе с кем-либо, так что твоё предложение я отвергаю сразу. Говори, чего ты хочешь?

Гиппий закусил губу до боли. Ему было неприятно, что Демарат подчеркнул легитимность своей власти, в то время как сам он, так же как его отец, был тираном и пользовался властью не по закону. Демарат, как наследник древней почтенной династии, подчеркнул разницу между ними. С языка Гиппия готовы были сорваться колкости, но он решил, что благоразумнее сдержаться, а отмщение оставить до лучших времён.

— Я хочу того же, что и ты. Думаю, наши планы совпадают. Оба мы хотим вернуться на родину и восстановить свою власть. Да, я не принадлежу к царскому роду, как ты это верно заметил, но мой отец, также как и я стали благодетелями государства, спасли его от распри, дали справедливые законы.

— Почему же граждане прогнали вас, своих благодетелей? Твоего отца изгоняли, кажется, трижды — точно не помню, твой брат был убит как тиран, и этот подвиг увековечен в Афинах статуей его убийц Гармодия и Аристогитона. Ты уже много лет живёшь как изгой…

— Народ никогда не ценит своих благодетелей. Афинская чернь — самая неблагодарная в мире. Вспомни историю Мильтиада. Благодаря ему афиняне разбили персов на Марафоне. И что же? Какую награду он получил от своего народа? Бедняга умер в долговой тюрьме, не в силах выплатить огромный штраф, к которому его приговорили по совершенно дикому обвинению. Вот как Афины награждают своих героев. Если так пойдёт дальше, то через несколько лет демократия ввергнет государство в самое жалкое состояние. Потому что властью будут пользоваться не самые лучшие люди, а наиболее ловкие, изворотливые, нечистые на руку. Коррупция и продажность станут нормой жизни. Эта их демократия способна выбрасывать на поверхность только самых низких и бездарных людей. Эти глупцы, это сборище, именующее себя народом, оно окончательно развратится ото лжи своих демагогов, которые льстят ему. Народ велик тогда, когда у него есть вождь.

— Да, ты прав. В этом я не могу не согласиться с тобой. Ты знаешь, как мы, спартанцы, относимся к вашей демократии, считая её опасной и лживой идеологией. Но всё же мы полагаем, что во главе государства должен стоять законный правитель, как это заведено у нас, в Лакедемоне.

— У вас тоже всё не так идеально. Во-первых, два царя — то же, что ни одного, во-вторых, власть эфоров и геронтов сводит на нет идею царской власти, ваш государственный строй — скорее напоминает олигархию, чем монархию. Что касается нас, то, поскольку законных царей у нас давно нет, остаётся единственный способ спасти величие государства — это узурпация власти. Постепенно в силу обычая она станет наследственной и законной. Пребывая здесь, в Персии, я ещё раз убедился, что монархия — единственная достойная и мудрая форма правления, которая одна только и способна ограничить самовластие олигархов и реально защитить права народа. Не случайно главные наши враги в Афинах, как и враги любой монархии, — это именно олигархи, которые знают, что царь положит конец их беспределу. Но сила их в том, что они льстят толпе разглагольствованиями о свободе и равенстве, которого не существует. Всё это абсолютная чушь! Вредная выдумка! Равенства не существует даже в природе. Вот два камня на дороге, два цветка, даже они разные, хотя относятся к одному виду. В природе мы наблюдаем иерархию. Дубы, кедры, кипарисы возвышаются над другими растениями, как цари. Далее идут деревья поменьше — плодовые: оливы, смоквы, яблони и другие. Потом кустарники, злаки и трава. Говорить о равенстве, это то же самое, что сказать ячменному колосу, что ты такого же достоинства, что и кипарис. Можно даже издать закон, по которому они будут признаны равными, но от этого колос не перестанет быть колосом, а кипарис кипарисом, каждый останется при своём, и колосу этот указ не прибавит роста ни на дюйм. В этом-то и состоит ложь демократии — в обольщении равенством, которого реально не существует.

— Хорошо, Гиппий, твои рассуждения я нахожу здравыми. Жаль, что их не слышат на площадях в Афинах.

— Народ не хочет знать правду о себе. Ему и не надо её знать. Ему, с одной стороны, нужна палка, а с другой — высокая идея и, конечно, достойный вождь. Народу не следует думать о себе, о нём должен думать царь. Тогда всё будет в государстве благополучно.

— Я смотрю, на досуге ты сделался настоящим философом. Всё-таки что ты от меня хочешь? Для чего ты развивал передо мной эти великолепные рассуждения, достойные не одного слушателя, а сотен и тысяч.

— Демарат, я хочу спасти несчастные Афины от демократии, от буйства демагогов-политиканов, которые погубят их.

— Благая цель, Гиппий, но осчастливить государство и его граждан против воли, да ещё руками врагов невозможно. Полагаю, я правильно понял твоё намерение. Руками Ксеркса ты хочешь уничтожить демократию и заполучить власть в Афинах.

— А разве есть другой способ? Разве ты хочешь не того же, что и я?

— Я думаю, что вряд ли Ксеркс преследует ту же цель, что и ты. Не ради же величия Афин он готовит свой поход. Ты обманываешь себя. Что касается меня, то я не хочу возвращать себе утраченное царское достоинство, тем более такой ценой. Знаешь, мне понравилась жизнь в Персии, и я не собираюсь менять её на неусыпность эфоров. Здесь я впервые вздохнул свободно. Воздух Персии оказался куда привольнее, чем в нашем государстве равных.

— Ты хочешь остаться в стороне? Ты не отправишься с Ксерксом за море?

— Вряд ли мне удастся остаться в стороне. Я люблю своё отечество, с другой стороны, я благодарен Ксерксу за его гостеприимство и почёт, которым он меня окружил. И считаю себе обязанным помочь ему. И помощь моя заключается именно в том, чтобы предостеречь его от похода в Европу, который вряд ли кончится успешно.

— Что ты говоришь! Персы подчинили себе весь мир! Вся необъятная Азия — в его власти! Что ему стоит раздавить маленькую Грецию, как муху?

— Не всё так просто, Гиппий. Ты забываешь, что доблесть истинных мужей способна творить чудеса. Я верю в мужество своих сограждан. Они способны отстоять свободу для своих детей ценою своей жизни. Также и твои афиняне доказали на Марафоне свою отвагу. Они тоже, я думаю, не сдадутся так просто. Фемистокл все эти годы всерьёз готовится дать отпор персам.

— Что смогут сделать Спарта и Афины, ну пусть ещё несколько мелких государств, когда в самой Греции нет единства? Как смогут договориться Спарта и Афины между собой? Их разделяет постоянная вражда. В Греции многие государства изъявили свою покорность персам, это и фессалийские Алевады, и фиванские олигархи, и другие города. Если бы Греция была едина и монолитна, я бы, может, и задумался всерьёз над твоими словами.

— Перед лицом такой угрозы у них хватит мудрости забыть свои мелкие распри, — ответил Демарат, — но не в этом дело. Ты очень хорошо сегодня рассуждал об иерархии — о деревьях, кустах и полевых травах. Я продолжу твою аналогию. Каждому народу, как и растению, определена своя среда обитания. У всего, что существует во вселенной, есть своя мера. Об этом писал Гераклид: есть своя мера у солнца, у звёзд — у всего, что нас окружает. Также и каждый народ имеет свою меру. Богами положен водораздел между двумя частями света — Азией и Европой. Нельзя не видеть разницы между народами, их населяющими. И это имеет свой высший смысл, который пока скрыт от нас. Но я верю, что Европа не покорится Азии — во всяком случае, это не такая лёгкая задача, как кажется. И знаешь, кто первый высказал такую мысль?

— И кто же это?

— Премудрая Атосса. В последний год она отговаривала Дария от похода и теперь пытается удержать Ксеркса. Я тоже стараюсь удержать его и в этом вижу свою задачу. Этим я постараюсь спасти своё отечество от разорения, а своего благодетеля и друга Ксеркса от разгрома.

— Тогда у нас разные цели, Демарат.

— Да, Гиппий, у нас разные цели.

Глава 2

Ксеркс

Демарат не мог не удивляться, как изменился за эти два года Ксеркс. Он хорошо помнил юного изнеженного царевича, который однажды предстал перед ним в покоях Атоссы. Теперь он заметно возмужал. Пурпурные расшитые одеяния и диадема придали ему величие. Между бровей появилась жёсткая складка — характерная для людей, привыкших повелевать. Во всех чертах чувствовались жёсткость и самоуверенность. Но вместе с тем от внимательного взгляда спартанца не скрылись признаки некоторой вялости и расслабленности, которые он приметил в лице Ксеркса, когда тот был ещё царевичем: те же пухлые щёки, толстые губы сластолюбца, изнеженные руки, не привыкшие держать меч.

Демарата проводили на почётное место недалеко от царского ложа, рядом сидели другие эллины — Гиппий, послы фессалийских Алевадов, а также посланники Галикарнасской царицы Артемиссии и других греческих городов, изъявивших покорность персам. Демарат по-прежнему резко выделялся в толпе разряженных придворных. Он был единственный среди гостей, который осмеливался предстать пред царские очи в греческой одежде самого простого спартанского покроя. На нём было единственное украшение — массивная золотая цепь, усыпанная красными, как кровь, камнями — личный подарок царицы Атоссы и великолепный короткий меч с золотой рукоятью, на драгоценной перевязи, в серебряных ножнах.

После многих заздравных кубков царь обратился к своим сотрапезникам с такой речью:

— Два моих успешных похода убеждают меня более не откладывать то, что было давно задумано моим отцом и нашим великим владыкой Дарием. Да, я имею в виду поход против этих смутьянов и наглецов греков, которые развращают своей непокорностью и дерзким самомнением весь мир. Наше царство не будет прочным, пока мы не приведём смутьянов к покорности. Хотя сегодня у нас праздничный пир, а не заседание Совета, всё же мне бы хотелось предварительно в дружеской обстановке узнать ваш образ мыслей.

— Наш образ мыслей таков, что мы готовы повиноваться любому твоему решению, — ответил один из придворных льстецов.

Ксеркс нахмурился.

— Я и сам знаю, что моё дело приказывать, а ваше повиноваться, но я удостоил вас званием своих друзей и советчиков. И потому прошу высказаться со всею откровенностью.

Наступила тишина. Никто не понимал, чего хочет Ксеркс и что желал бы услышать. Поэтому льстецы примолкли, опасаясь попасть впросак. Тогда голос возвысил двоюродный брат Ксеркса Мардоний, сын Гобрия, сына сестры Дария:

— Владыка, несправедливо оставлять афинян без наказания за множество бед, которые они принести персам. Теперь, когда ты подавил мятеж в Египте и Вавилонии, иди незамедлительно на Афины. Этим ты стяжаешь себе великую славу среди людей, и в будущем не найдётся такого врага, который бы осмелился напасть на твоё царство, — патетически сказал Мардоний, затем после небольшой паузы добавил: — Европа, к тому же, замечательно красивая страна, изобилующая плодовыми деревьями всякого рода, исключительно плодородная. Только наш великий владыка среди всех смертных достоин обладать ею.

Мардоний надеялся после захвата Греции стать сатрапом Европы, вот почему он так настаивал на походе. Вслед за ним с речью к присутствующим обратился фессалиец Диметрий, посланник Алевадов. Он приглашал отправиться в Элладу как можно скорей, уверяя в преданности фессалийских царей Ксерксу и обещая их поддержку. В том же ключе говорил Гиппий. Он ссылался на то, что в Афинах есть персофилы среди высшей знати, и часть жителей непременно примет сторону Ксеркса, как только он подойдёт к стенам города. Но особенно старался поэт Ономакрит, которого прислали Алевады. Он встал и на золотом подносе преподнёс царю свиток со словами:

— Повелитель, здесь ты найдёшь оракулы, составленные древним нашим поэтом и пророком Мусием, которые я собрал и переписал для тебя. В одном из этих предсказаний говорится, что в Азии восстанет великий царь, родом персиянин, которому суждено соединить мостом Геллеспонт и сокрушить Европу.

Демарат молчал в этом общем хоре своих соотечественников, так настойчиво ради своих амбиций подталкивающих Ксеркса к войне. Он не мог не усмехнуться по поводу этих будто бы древних оракулов. Всем было известно, что изворотливый Ономакрит их успешно подделывал, за что однажды был уличён Гиппархом и с позором выставлен из Афин.

Ксеркс молча выслушал эти речи, и, казалось, они были ему угодны. Никто не решался сказать что-либо против общего мнения. Тогда слово взял Артабан, сын Гистаспа, родной дядя царя. Он полагался на своё близкое родство и потому мог себе позволить высказывать то, что думает, без страха и лести, ибо он был одним из немногих придворных, которые действительно думали о пользе державы и царя.

— Владыка и великий царь, — обратился он к Ксерксу, — некогда я осмелился отговаривать твоего отца, царя Дария, идти в поход на скифов — кочевников, у которых нет городов. Он не послушал меня, надеясь покорить своенравных скифов, и вот он возвратился, потеряв множество храбрых воинов. Ты же, царь, нынче собираешься идти на врагов гораздо более доблестных, известных всему миру своими ратными подвигами. Ты владеешь почти всем миром, нет числа твоим богатствам. Я думаю, имея так много, не стоит желать чрезмерного, это противно богам. Есть предел человеческому могуществу. И мудрость состоит в том, чтобы постигать этот предел.

— Это не мудрость, а трусость! — вскричал горделивый Мардоний. — Царь, не стоит слушать его! Эта речь недостойна доблестного мужа.

— Владыка, — ответил Артабан, — ты хотел знать наше мнение. Прости, что я говорю, может быть, противное твоей воле, но я искренне желаю блага и тебе, и царству. Я говорю го, что подсказывает мне моя совесть. Никто до сих пор не имел повода назвать меня трусом. Если понадобится, я готов доказать это с оружием в руках прямо сейчас, — сказал Артабан, положив руку на рукоять меча.

— Никто не сомневается в твоей отваге, Артабан, — примирительно сказал Ксеркс.

— Позволь тогда мне продолжить. Быть осторожным — не значит быть трусом, в этом состоит мудрость. А царство мудрого правителя стоит крепко и процветает многие годы. Что вы надеетесь получить в этом походе? Что есть в Европе, кроме камней, покрытых тощим слоем почвы? Богатств мы там не найдём. И зачем они нам? Разве не притекают ежедневно со всех концов земли неиссякаемой рекой к нам золото, серебро, драгоценные каменья, слоновая кость, редкие породы деревьев, бесценные так- ни, всевозможные изделия лучших мастеров Востока? Рабов? Но греки слишком умны и свободолюбивы, чтобы быть хорошими рабами. Я думаю, что лучше мудрым правлением удерживать то, что имеешь, дать подданным мир и благоденствие. Ты видишь, как перуны божества поражают тех, кто стремится слишком возвыситься в своём высокомерии. Ведь божество всё великое обычно повергает в прах.

— Артабан, — в гневе перебил его царь, — ты — брат моего отца! Это спасает тебя от заслуженной кары за твои вздорные речи. Но всё-таки я хочу заклеймить тебя позором, так как ты — малодушный трус. Я не возьму тебя в поход на Элладу, ты останешься здесь с женщинами. Это будет тебе наказанием. Ты забываешь, что есть важное обстоятельство, которое побуждает меня выступить в поход. Мы должны наказать дерзких эллинов за гордыню. Они посмели не признавать нашего могущества, они сожгли Сарды, бросили вызов нам. Если мы им это попустим, то всё царство может пошатнуться. Кроме того, эллины похваляются, что они самый доблестный народ во всём мире, мы должны развеять этот миф. Скажи, Демарат, разве я не прав? — неожиданно обратился Ксеркс к благоразумно помалкивающему спартанцу.

— Ты хочешь знать моё мнение, царь, об этом походе? Я отвечу тебе, что самые благоразумные слова, которые я сегодня здесь услышал, конечно, были сказаны Аргабаном. Он прав, когда говорит, что поход этот будет нелёгким. И стоит ли из-за груды голых камней так рисковать?

— По-твоему, я рискую, отправляясь против греков? — изумился Ксеркс. — Но разве я не обладаю самой огромной армией, которой ещё никто и никогда не имел, несметными сокровищами, оружием, многочисленными кораблями?

— Всё так, Ксеркс, но недооценивать противника — есть проявление неосмотрительности. Во-первых, Европа далека, и поход может занять много времени. Во-вторых, слишком большую армию будет трудно прокормить в таком дальнем походе, к тому же из-за огромного обоза она будет терять свою боеспособность. А противник, с которым предстоит иметь дело, весьма серьёзен.

— Греки продажны и склочны, — с презрением проговорил посланец Алевадов Диметрий, — они никогда не смогут договориться между собой. Они готовы спорить по любому поводу. Персам следует пустить в ход дарики[13]. Золотой дождь — самое мощное оружие против них. В каждом городе найдутся люди, готовые предать не только других эллинов, но и своих сограждан, если им пообещать хорошую мзду. Посулами и подкупом надо расколоть единство граждан в каждом городе и не допустить создания общегреческого союза.

— Перед лицом смертельной угрозы эллины объединятся. Да, вам удастся подкупить кое-кого, но народ не пойдёт за персофилами, что касается Спарты, то её граждан подкупить невозможно, они будут сражаться и умирать до последнего солдата, до последней капли крови. Надо понимать, до какой степени греки любят свободу. Рабство для них хуже смерти. Вот почему Эллада — серьёзный противник.

— Я понимаю, Демарат, твоё желание возвеличить соотечественников. Это похвально и достойно благородного человека, но всё же думаю, что ты слишком преувеличиваешь возможность риска. Следуя совету Алевадов, я расколю общество Греции деньгами и посулами, а затем сломлю всякое сопротивление силой оружия. Соединить воедино Азию и Европу — вот моя цель. Но довольно о делах, мы забыли, что мы на празднике, а не на совете.

Больше о походе не было сказано ни слова. Гости услаждались едой и напитками, в перерывах между сменой блюд играли музыканты и выступали танцовщицы, веселье охватило всех присутствующих. Только Демарату было не по себе. Он навсегда порвал со своим отечеством и твёрдо решил не возвращаться в Спарту, но угроза, нависшая над Грецией, глубоко взволновала его. Тяжесть легла на сердце, печаль и тревога снедали душу. Он мучительно размышлял, чем он может помочь своему отечеству в этих обстоятельствах.

Глава 3

Вести из Спарты

Демарат вернулся к себе рано. Только теперь он понял, насколько дорога ему оставленная родная земля. Находясь вдали от неё, ему важно было знать, что она существует, что она свободна. Только тогда он мог чувствовать себя счастливым.

Этот поход тревожил его. Как помочь согражданам? И как известить их о готовящемся нападении, чтобы они прекратили дурацкие раздоры и позаботились об отпоре Варвару. Смогут ли договориться Спарта и Афины между собой? Присоединятся ли к ним остальные города? Смертельная угроза нависла над всей Грецией. Он не сомневался в мужестве греков и знал, что ни железо, ни бронза не одолеют их. Но фессалиец, к сожалению, сказал горькую правду: есть более страшное оружие, которое может сломить их волю, — золото и серебро. Он боялся продажности политиков.

От всех этих невесёлых размышлений у него раскалывалась голова. Или он слишком много выпил на пиру? Вообще-то Демарат старался удерживаться от излишеств в еде и вине, которым безоглядно предаются персы. Тем не менее он не мог не заметить, что за эти несколько лет, проведённых в Азии, он немного отяжелел, год от года ему всё труднее было поддерживать прежнюю форму. Действовала общая расслабляющая обстановка придворной жизни.

— Почему хозяин так невесел? — встретил его Фамасий. — Уж не разгневал ли он чем-нибудь царя?

— Нет, Фамасий, с царём всё в порядке, я просто устал, вот и всё.

— Хозяин, Ксеркс прислал тебе сегодня новых наложниц, прекраснейших девушек из самых знатных семей Вавилона, которых он привёз из похода. Это знак особого расположения к тебе нашего владыки. Не желаешь ли взглянуть? Может быть, это развеет твою усталость?

— Фамасий, я же говорил тебе, что у меня есть жена, с которой я надеюсь когда-нибудь соединиться. У нас, эллинов, не принято иметь много жён.

— Я знаю, хозяин. Я отлично помню, наш повелитель Ксеркс хотел выдать за тебя одну из своих племянниц, но после твоего объяснения разрешил тебе оставаться безбрачным. Но ведь я не говорю о жёнах, эти девушки — твои невольницы или наложницы, как мы их называем. У тебя нет перед ними и их родственниками никаких обязательств.

— Фамасий, дело не в обязательствах. Дело в том, что я люблю свою супругу. Мы, спартанцы, храним верность своим жёнам, даже если они находятся далеко. Только смерть вырвет из моего сердца любовь к моей супруге, к моей прекрасной Перкале.

— Ты, конечно, можешь продолжать любить её, но мужчине трудно быть одному. Хотя бы взгляни на этих дивных красавиц, — продолжал уговаривать Демарата хитрый перс, — у них бархатистая кожа, маленькая упругая грудь, округлый гладкий живот, они исполнены томной неги. Они будут услаждать тебя до самой зари самыми изощрёнными ласками, которыми так славятся женщины Вавилона, — говорят, их с раннего возраста специально обучают этому искусству в храме богини Иштар.

— Несносный перс, — разгневался Демарат, — долго ты будешь испытывать моё терпение? Я велю хорошенько выпороть тебя, если ты не замолчишь.

Я сказал тебе, что буду хранить верность своей супруге. Мне не нужны знойные приторные красавицы юга с их душными, продажными ласками. Только одна женщина царит в сердце Демарата, и, пока она жива, никто не займёт её места. Поблагодари царя за его подарок, а девушек отошли в имение, пусть они займутся там какой-нибудь работой. Пусть прядут или вышивают. Что там ещё умеют делать кроме любовных утех эти вавилонские блудницы, которых ты называешь благородными девицами?

— И тебе даже не интересно взглянуть на них? — изумился Фамасий.

— Зачем? Не стоит подвергать себя соблазну. Наши глаза нередко обольщают нас, так что мы начинаем делать противное сердцу. Незачем распаляться понапрасну. А теперь иди и дай мне уснуть.

Фамасий удалился в большом неудовольствии. Странности его хозяина не переставали изумлять его, а Демарат отправился на своё жёсткое ложе, которое он устроил в отведённых ему дворцовых покоях по спартанскому образцу. Он был уверен, что лежание на мягких перинах оказывает губительное воздействие на мужчин. Их доблесть и мужество терпят от этого серьёзный урон. Он лёг, прикрывшись лёгким шерстяным одеялом, но не мог уснуть. Тревога не покидала его. Она смешивалась с тоской по любимой жене. Фамасий своими речами пробудил воспоминание о ней. В ночи он видел её светлые, полные любви и нежности глаза, её белые, тонкие, почти прозрачные руки. Ему почудилось, что она нежно прикоснулась к его щеке. Нет, это дуновение ночного ветерка, проникшее сюда, через приоткрытое окно. Он жил, не имея никакой надежды на встречу с любимой. Какой-то голос нашёптывал ему сейчас: когда Ксеркс завоюет Элладу, ты вновь соединишься с Перкалой. Он отгонял эту мысль.

«Нет, лучше пусть я никогда не встречусь с моей ненаглядной супругой и детьми, чем увижу своё отечество поруганным и обесчещенным! Такой ценой я не хочу счастья, хотя только боги знают, что нет для меня на земле ничего дороже Перкалы и моих сыновей».

Спустя несколько дней Ксеркс вызвал к себе Демарата. Спартанец не знал, зачем он понадобился ему. Он старался держаться от царя на расстоянии и лишний раз не напоминать о себе.

Ксеркс, как всегда, был ласков и расположен к нему. Сегодня он был милостив, как никогда.

— Ручаюсь, что ты ни за что не догадаешься, зачем я тебя позвал! — весело встретил его царь.

— Боюсь, я не настолько прозорлив, как твои учёные жрецы-маги, поэтому, конечно, не догадываюсь.

Ксеркс предложил Демарату сесть, затем подал знак рукой слуге. Через несколько минут в зал ввели двух мужчин в спартанской одежде. Сердце Демарата сильно забилось. Вошедшие были молоды, но сильно исхудали.

— Это посланцы Спарты. Их задержали на границе ещё несколько лет назад, а поскольку я был в походе, то держали в одной из прибрежных сатрапий до моего возвращения, и чуть было не забыли о них. Попроси рассказать, чего они хотят. Ты уже достаточно знаешь наш язык, так что толмач не нужен.

Это были Сперхием и Булисом, те два спартанца, которые добровольно согласились умереть за отечество. Но судьба хранила их и, казалось, отодвигала срок их казни. Прибыв на побережье Азии, они попали в руки начальнику береговой персидской охраны Гидарну. Они сказали ему, что у них важное поручение от граждан Спарты, которое касается только царя. Гидарн отнёсся к ним почтительно и с любопытством. Он пригласил их на обед и за угощением между прочим сказал:

— Зря вы, спартанцы, уклоняетесь от дружбы с царём. Даже на моём примере вы можете видеть, как приятно и почётно быть слугою царя, который умеет воздавать должное своим преданным слугам. Я думаю, вам, спартанцам, следует предаться царю, и он возвеличит вас, поставив над всеми областями Эллады.

— Гидарн, — ответил тогда ему Сперхий, — твой совет не со всех сторон одинаково хорошо обдуман. Ведь ты даёшь его нам, имея опыт лишь в одном, в другом же у тебя его нет. Тебе прекрасно известно, что значит быть рабом, но о другом — что такое свобода, сладка ли она или горька, ты ничего не знаешь. Если бы ты однажды отведал свободы, то, пожалуй, ты дал бы нам совет сражаться за неё и копьём, и мечом, и секирой.

Ответ поразил Гидарна. Ему так понравилось беседовать с греками, что он старался удержать их у себя как можно дольше. А после смерти Дария и последовавших бурных событий первых лет царствования Ксеркса было не до них. Так что они до недавнего времени пользовались гостеприимством Гидарна. Только теперь, когда Ксеркс вернулся из Вавилона победителем, они наконец получили возможность приехать в Сузы.

— Государь, — прервал Демарата начальник дворцовой охраны, который привёл их. — Эти двое категорически отказываются выполнить положенный проскинез. Они заявляют, что не сделают этого, даже если их поставят на голову.

Ксеркс, усмехнувшись, взглянул на Демарата, который в этот момент был горд за своих соотечественников.

— Оставьте их, — махнул рукой Ксеркс страже, уже готовой броситься на них, — таковы их обычаи. Спартанцев невозможно переделать. Эти люди не умеют быть рабами. Что ж, продолжим. Спроси у них — кто они и с какой целью сюда пожаловали.

— Назовите свои имена и объясните царю, зачем вы прибыли, — сказал Демарат тихим глухим голосом.

— Царь Демарат! — внезапно вскричал один из спартанцев, узнав бывшего спартанского царя.

— Я уже давно не царь, так решили эфоры, об этом возвестила пифия, — с грустью ответил Демарат.

— Ты не знаешь последних событий?

— Каких событий? Конечно, нет! Откуда мне знать, находясь на другом конце света, ваши дела в Лакедемоне. Что же произошло?

— Вскоре после твоего побега вскрылся обман, с помощью которого тебя лишили власти. Оказалось, Левтихид вместе с Клеоменом подкупили пифию. Оракул был ложным. Пифия была сурово наказана. Если бы ты оставался в Спарте, то тебе вернули бы царское достоинство, а Клеомена и Левтихида наказали. Но поскольку ты бежал, эфоры их простили.

— Эфоры простили такое вопиющее беззаконие, как подкуп пифии и свержение законного правителя? — воскликнул с горечью Демарат. — Что станет с государством, когда лица, призванные следить за порядком, с такой лёгкостью прощают столь серьёзные преступления!

— Они вынуждены были простить их. Дерзкий Клеомен бежал к аркадцам и подбивал их к войне против Спарты.

— Ну и времена! С каких это пор спартанцы боятся аркадцев?

— Когда мы уже были за пределами Спарты, до нас дошёл слух, не знаем, правда это или нет, будто Клеомен повредился рассудком. Его посадили на цепь. Говорят, что это наказание Аполлона за подделку оракула.

— В чём дело? — спросил Ксеркс, который всё это время с любопытством наблюдал за разговором соотечественников.

Он не мешал им, потому что по взволнованным лицам догадался, речь идёт о чём-то крайне важном.

— Они мне рассказали важные новости, которые касаются только меня, — ответил с тяжёлым вздохом Демарат. — Оказывается, пифия была подкуплена и потому дала ложный оракул о моём происхождении. Если бы я остался в Спарте, я бы снова стал царём.

— Мне приятно это слышать, что мой гость и друг Демарат обладает царским достоинством, как и я, — улыбнулся Ксеркс.

— А мне, о великий царь, невыносимо это слышать! — с горечью воскликнул потрясённый Демарат. — Я стал жертвой чудовищного заговора, в результате которого оказался на чужбине, вдали от своего отечества и своей семьи.

— Зато для нас всех это было большой удачей, в твоём лице мы приобрели верного друга, не печалься так сильно, всё в этом мире происходит не случайно, — утешал его Ксеркс, который искренне сочувствовал горю Демарата. — Ты ещё соединишься со своей семьёй, я сделаю всё, чтобы помочь тебе в этом.

— Да, Ксеркс, такова, видно, воля богов. Оставим это. Что случилось, то случилось. Прошлого не вернуть. Теперь отвечайте, зачем вы прибыли к царю? — обратился он к спартанцам.

— Скажи Ксерксу, что имена наши Сперхий и Булис, мы принадлежим к сословию всадников, — сказал старший из послов.

— Да, теперь я узнаю тебя, Сперхий, я хорошо знал твоего мужественного отца Анериста. Он погиб в стычке с тегеатами как настоящий воин.

— Да, мой отец был истинным спартанцем. Надеюсь не посрамить его. Передай царю, что по решению герусии и народного собрания мы прибыли сюда, чтобы принять смерть. Правда, нас посылали с этим поручением к Дарию. Но поскольку Дарий умер, то пусть Ксеркс решит нашу судьбу.

Демарат перевёл царю речь посланника Спарты.

— Я не понимаю, о чём идёт речь. И почему они прибыли ко мне, чтобы умереть?

— Когда-то спартанцы умертвили послов царя Дария, которые пришли с требованиями земли и воды. Но потом эфоры получили неблагоприятные знамения на небе и по звёздам прочли волю богов — послать нас для умилостивления Зевса-Страннолюбца. Так наше государство должно очиститься от скверны.

— Вы сюда прибыли добровольно, зная наверняка, что вам грозит смерть, причём смерть лютая и страшная?

— Да, великий царь, — нас выбрали среди множества добровольцев, готовых пострадать за отечество.

Изумлению Ксеркса не было конца. Он долго хранил молчание.

— Итак, вы готовы к смерти? — спросил он.

— Да, — дружно ответили спартанцы, — мы для этого и проделали весь этот длинный путь.

— Сейчас же придёт палач и подвергнет вас ужасной пытке, которая будет длиться несколько дней. Вам не дадут умереть быстро. Вас будут пытать огнём, резать, разрывать на части, растягивать конечности.

— Да, мы всё это знаем, мы готовы, эфоры нас предупредили перед отъездом, что наша смерть скорее всего не будет лёгкой.

— И вы согласились, хотя могли бы бежать? — продолжал удивляться царь.

— Как бы мы могли нарушить закон Спарты? — в свою очередь удивились спартанцы. — Сбежать? Нам такое даже не приходило в голову. Мы считаем нашу миссию почётной и важной для страны. К тому же мы добровольно вызвались поехать. Нас никто не принуждал.

— Поистине великое государство Спарта, если оно рождает таких мужественных людей! О, как бы я хотел иметь их своими подданными и друзьями! Я бы сформировал специальный спартанский полк, который бы стоял рядом с моими «бессмертными». Вам же, отважные благородные спартанцы, я объявляю мою царскую волю: вы свободны. Вам не причинят никакого ущерба. Я просто испытывал ваше мужество своими угрозами. И вы не посрамили ни себя, ни своего государства.

— Но мы не можем вернуться! — вскричал более юный Булис. — Граждане могут подумать, что мы не выполнили их поручения. Нас будут презирать как трусов и предателей. Лучше убей нас! Нам не перенести позора!

— Вам дадут письмо, запечатанное моей личной печатью, где будет сказано, что вы выполнили поручение и что я считаю обязательства Спарты перед Персией в этом вопросе выполненными. Ваше мужество стало искуплением вины спартанцев. Пусть эфоры объявят гражданам Лакедемона, что они могут считать себя очищенными от скверны. Вас я велю наградить. Я знаю, — Ксеркс бросил быстрый взгляд на Демарата, — что вы презираете золото. Примите от меня в подарок великолепные персидские мечи, которые никогда не тупеют и не ломаются.

Ксеркс внимательно наблюдал за поведением спартанцев. Они так же спокойно встретили известие о своём освобождении, как за несколько минут до того угрозы жестоких и продолжительных пыток. Спартанцы почтительно, с достоинством поклонились царю и молча удалились.

Вечером Демарат позвал молодых людей к себе. Он уже столько лет не видел своих сограждан. С трудом скрывая волнение, он обнял соотечественников, которых судьба, как и его, забросила в глубины Азии, но которым, в отличие от него, скоро предстояло отправиться домой. Он почувствовал, что не может не завидовать им. Сейчас он готов был пешком идти в отечество, быть там простым воином, умереть за него. Это казалось ему большим счастьем, чем быть сотрапезником и любимцем персидского царя. Но гордость мешала ему так поступить. Расспросив более подробно о спартанских делах, он наконец решился задать им вопрос, который более всего его мучил.

— Булис, скажи, что слышно о моей жене и сыновьях? — как можно более безразличным тоном спросил он, глядя в сторону.

Немного они могли рассказать тоскующему Демарату. Только то, что они живы и здоровы. Со времени его бегства Перкала живёт уединённо, почти не выходит из дома — вот и всё, что удалось ему узнать. На прощанье он щедро одарил соотечественников и просил передать подарки Перкале и сыновьям. Те несколько замялись, размышляя, не нарушат ли они этим закон Спарты. Но потом, сжалившись над своим бывшим царём, из уважения к его несчастьям и прежним заслугам они согласились. На следующий день спартанцы отправились в обратный путь.

Глава 4

Коварство Аместриды

Это событие сильно подействовало на Ксеркса. Его решимость отправиться в поход на Элладу сильно поколебалась. Теперь он бы с радостью отказался от своего замысла. Но для этого нужно было найти подходящий предлог, а он не находился. Если раньше Ксеркс охотно слушал речи честолюбивого Мардония и сердился на Артабана, то теперь всё было наоборот: Мардония он не допускал к себе под разными предлогами вовсе и находил удовольствие в обществе своего благоразумного дяди. Чем больше Ксеркс думал о походе, тем больше ему казалось неразумным воевать с Грецией. Наконец он твёрдо решил оставить прежнее намерение и на ближайшем совете заявил:

— Персы! Простите меня за внезапную перемену решения! Ещё нет у меня зрелой мудрости, и люди, побуждающие меня начать войну, никогда не оставляют меня в покое. Поэтому, когда я услышал мнение Артабана, тотчас вскипела моя юношеская кровь, и я нечаянно высказал старшему по возрасту недостойные и оскорбительные слова. Ныне же я должен признаться, что был не прав, и решил последовать его совету. Итак, я раздумал идти войной на Элладу, и вы можете спокойно оставаться дома.

Мардоний и некоторые из молодых персов, жаждавших славы и ратных подвигов, были недовольны. Но основная масса персидской знати радостно приветствовала это решение, сулившее ей мир и безмятежность. Все стали забывать о походе. Жизнь потекла своим чередом. Охота и пиры — основные развлечения царского двора — не прекращались ни на день. Демарат уже собирался уехать в своё отдалённое имение, подальше от безудержного придворного разгула, которого гнушалась его душа. Но тут случились события, которые сильно изменили ход истории.

У Ксеркса была жена, Аместрида, иудеянка родом. Мать её из-за своей красоты оказалась в гареме перса Отана, который принял её дочь от первого брака и воспитывал как своего родного ребёнка. Когда девочка выросла и расцвела, её отдали в жёны Ксерксу. Хитростью и обольщениями она сумела из прочих многочисленных обитательниц гарема возвыситься до царицы. Сладкими речами она убаюкивала царя, так что он, казалось, находился под действием волшебных чар. Ксеркс делал всё, чего бы она ни пожелала. Зато ко всем остальным она была неумолима. Никто не чувствовал себя в безопасности рядом с Аместридой. Она могла затаить обиду и долго вынашивать план мести, затем наносила молниеносный и беспощадный удар. Коварство, умение терпеливо выжидать удобного часа и свирепость тигрицы — были главными свойствами её натуры. Её приёмный отец Отан, почтенный добродушный перс, который благодаря Аместриде из простого воина достиг самых высоких постов в государственной иерархии, не имел на неё никакого влияния. Из всех родственников и друзей она слушала только своего двоюродного брата — Мардуха. Говорили, что именно Мардух при помощи волшебства научил её хитростям и приёмам обольщения, благодаря которым она стала царицей. Мягкий по природе и расслабленный Ксеркс не мог противиться железной воле царицы.

Вот и на этот раз она задумала вместе с Мардухом услать царя подальше от столицы, чтобы в его отсутствие свободнее распоряжаться всеми делами. Оба они желали ослабить и погубить персидское царство, а поход обещал быть непростым. Итак, царица приступила к царю с такими речами:

— Владыка и повелитель мой, больно мне слышать, что ты решил простить своих врагов — злокозненных афинян, в то время как твоё царское достоинство требует, чтобы ты был беспощаден к врагам, истребляя их без всякой жалости. Я боюсь за твоё царство — другие сатрапии увидят, как ты беспечен и мягок, и отложатся от тебя.

Но Ксеркс не хотел её слушать.

— Жена, ты напрасно беспокоишься за мою власть, после победоносного похода в Египет и Вавилон ничто не угрожает мне. Куда более необдуманным будет бросить царство и отправиться далеко на Запад, на край земли ради сомнительной победы.

Царица всё же не унималась, но Ксеркс на этот раз был непреклонен. Убедившись вскоре, что обычными уговорами она не может достичь цели, сговорившись с Мардухом, Аместрида прибегла к следующей хитрости. Вечером перед сном она подливала в кубок царя одурманивающее зелье, действие которого было таково, что человек не мог отличить сна от реальности. Как только Ксеркс засыпал на ложе подле царицы, в царский покой входил Мардух, одетый в персидские одежды, на высоких котурнах[14], увеличивающих его рост больше, чем на фут. Он будил царя и говорил:

— Итак, ты изменил своё решение и не желаешь идти войной на Элладу после того, как приказал персам собрать войско? Нехорошо ты поступаешь, меняя свои взгляды, и я не могу простить тебе этого. Держись того пути, которым ты решил идти сначала.

Ксеркс, услышав эти речи, пришёл в ужас. Он простёр к видению руки, хотел что-то сказать, но тут в глазах его помутилось, и неодолимый сон сковал его до утра. Проснувшись, он вспомнил ночное происшествие, уверенный, что это был призрак, но не придал ему значения и никому ничего не сказал. На следующую ночь Аместрида и Мардух проделали то же самое. На этот раз призрак сказал Ксерксу:

— Сын Дария! Ты решил всё-таки совсем отказаться от похода, не обратив внимания на мои слова, как будто бы ты услышал их не от власть имеющего? Знай же: если ты тотчас не выступишь в поход, то всё твоё величие и могущество обратятся в прах.

Ужас объял царя. На этот раз он отнёсся к словам всерьёз. Утром он послал за Артабаном.

— Дорогой мой друг, — обратился к нему Ксеркс, — ты знаешь, как несправедливо я обошёлся с тобой, наговорив тебе на пиру много несправедливых слов. Затем я раскаялся и последовал твоему мудрому совету. Но вот уже вторую ночь ко мне является грозный призрак и повелевает отправляться в поход. Я хочу, чтобы ты увидел этот призрак своими глазами. Итак в следующую ночь ты облечёшься в царские одеяния и возляжешь на моё ложе. Если он явится тебе также, как мне, тогда я поверю, что он ниспослан богами.

Так они и сделали. Ксеркс расположил Артабана на своём ложе, а сам занял место на походной постели, которую распорядился внести в комнату. Аместрида наблюдала за всеми приготовлениями, она исхитрилась подлить то же зелье в кубок Артабана. Ксерксу на этот раз она дала более сильнодействующее снадобье, чем прежде.

Когда в середине ночи оба уснули, Мардух вошёл и встряхнул Артобана за плечи, так что тот в страхе проснулся. Зная, что Артабан не так доверчив ко всяким сверхъестественным вещам, как Ксеркс, и может опознать его, он встал у него в изголовье и заговорил:

— Это ты стараешься всячески отговорить Ксеркса от похода на Элладу, якобы желая ему блага? Ты не останешься безнаказанным ни в будущем, ни теперь за то, что пытаешься отвратить веление рока. Что ждёт Ксеркса за неповиновение, это ему уже объявлено. И недалёк тот день, когда предречённое мной будет исполнено.

С этими словами он накалил на жаровне, обогревавшей покои царя, бронзовую монету и, удерживая её длинными щипцами, стал подходить, чтобы выжечь Артабану глаза. Сон неодолимыми путами сковывал его члены, так что он не мог противиться призраку. Собрав последние силы, он закричал ужасным голосом, Ксеркс на мгновение очнулся и сел на постели. Мардух, испугавшись, скрылся, досадуя, что не удалось привести в исполнение задуманное — выжечь Артабану глаз и дать всем персам неоспоримое доказательство божьего гнева, который будто бы постиг Артабана за то, что он отговаривал царя от похода на Элладу…

Проснувшись поутру, царь и его дядя стали обсуждать ночное происшествие. Теперь и Артабан был убеждён в истинности видения. Поражённый страхом, он сказал Ксерксу:

— Царь, мне не раз приходилось наблюдать ниспровержение великих держав малыми. Я помню, чем закончился поход Кира на массагетов и поход Камбиза на эфиопов. Сам я участвовал в войне Дария со скифами. Поэтому я хотел удержать тебя от увлечений юности, зная, сколь гибельна страсть к большему могуществу. Я хотел, чтобы народы прославляли тебя как самого счастливейшего из смертных, как того, кто даровал им мир и процветание. Но поскольку мы предпримем наш поход по божественному внушению, значит такова воля небожителей — покончить с эллинами навсегда. Они обречены божеством на погибель. Теперь я тоже изменил своё прежнее мнение. Собери персов, объяви им о ниспосланном тебе откровении и прикажи готовиться к походу.

Ксеркс приказал немедленно созвать совет. Он объявил аристократическому собранию и магам о пережитом им ночном приключении и отдал распоряжение, не теряя ни дня, отправляться во все уголки огромной державы для набора войск. В тот же вечер все разъехались, выполняя повеление царя. Утихли праздники, не слышно было больше охотничьего рожка царских егерей.

Глава 5

В поход

Демарат уже совсем собрался уезжать в имение, когда пришло известие о спешном приготовлении к походу. Ксеркс вызвал его к себе, долго расспрашивал о быте спартанцев, об их способе ведения боя, тактике и стратегии. Ответы Демарата каждый раз приводили его в глубокую задумчивость. И чем более он его слушал, тем менее ему хотелось воевать с ними. Но ничего не поделаешь. Ксеркс свято верил, что поход совершается по воле божества, и надеялся, что он предаст эллинов под его власть. Он приказал Демарату не покидать столицу и готовиться к походу.

Вернувшись к себе, Демарат впал в тяжёлое раздумье. Эта война тревожила его. Прежде всего, он стал думать, как ему известить соотечественников о нападении, чтобы оно не застигло их врасплох. Им нужно как следует приготовиться, успеть примириться и договориться между собой. Он мысленно представил себе их военный совет, распри афинян и спартанцев — о верховном командовании, о тактике, о каждой мелочи. Да, в такие критические минуты начинаешь понимать преимущества монархии. Ведь из-за своих споров они могут потерять всё — свободу, землю, жизнь. Как же известить их? Он вспомнил о двух спартанцах — Сперхии и Булисе. Как жаль, что они уже уехали! И как раз тогда, когда все приготовления были отменены. Так что они поехали с радостным известием о мире. Что же делать? Надо на что-то решиться. Немного подумав, он позвал своего раба Лапида, который казался ему более смышлёным, чем другие.

— Лапид, я дам тебе одно поручение, оно касается моей семьи. Я забыл кое-что передать Перкале. Это очень важно для меня. Тебе надо во что бы то ни стало догнать двух спартанцев, бывших здесь. Зная здешнюю систему передвижения по стране, думаю они не могли уехать далеко. Тебе я дам специальный пропуск, по которому тебе будут предоставлять на станциях лучших лошадей и без промедления. Зайди ко мне за письмом через час. За это время соберись в дорогу, потому что ты отправишься немедленно. Да, ещё хочу сказать тебе: если ты выполнишь моё поручение и привезёшь от спартанцев письмо, подтверждающее, что ты всё исполнил надлежащим образом, то я награжу тебя. Я подарю тебе золотую цепь, дам тебе любую девушку, которая тебе понравится, из моего гарема и поставлю тебя старшим над слугами.

Лапид удалился выполнять поручение хозяина.

— Разумно ли я поступаю? — спрашивал сам себя Демарат. — Доверить свою жизнь презренному илоту, который ненавидит меня и предаст без промедленья! Впрочем, он слишком глуп, чтобы понять, что от него будет зависеть моя жизнь. И труслив к тому же, как все илоты. Он побоится ослушаться меня. Кроме того, он жаден и польстится на награду. Рабы предпочитают иметь верную награду в руках, чем рисковать, рассчитывая на большее, как поступают только свободнорождённые эллины. Жадность и трусость рабов всё же превосходят их ненависть к нам. Ещё я обещал сделать его старшим. А рабы ничего гак страстно не желают, как властвовать над себе подобными. Но всё же это очень рискованно.

Он взял вощёную дощечку и начал писать по воску заострённой палочкой для письма. Закончив, он связал дощечки вместе и запечатал.

Демарат снова задумался, затем решительно распечатал дощечки и поспешно стер надпись с вощёной поверхности. Подумав ещё немного, он соскрёб весь воск с дощечки, взял один из персидских кинжалов, острых, как бритва, и концом его процарапал на гладкой поверхности дощечки своё сообщение — о готовящемся нападении персов. Затем надпись поверху залил воском, предварительно растопив его, и снова запечатал письмо своей печатью. Он, правда, засомневался, смогут ли в Спарте понять его хитрость, но решил положиться на догадливость своих соотечественников. Во всяком случае, другого способа известить их у него не было.

Едва он закончил, вошёл Лапид. Демарат вручил ему письмо, деньги и охранную грамоту, которую приказал раздобыть Фамасию, обеспечивающую самый благоприятный режим на царских дорогах. Лапид немедленно отправился в путь.

Между тем Ксеркс готовился к походу. Казалось, вся Азия пришла в движение, вооружаясь против крошечной Эллады. Одни народы должны были снаряжать корабли, другим надлежало выставить пеших воинов, третьим — конницу, четвёртым — продовольствие и снаряжение. Кампания планировалась тщательно. Ксеркс и его военачальники старались предусмотреть все неожиданности, учитывая печальные уроки прошлого. Трагедия, постигшая персидский флот у афонских берегов ещё в царствование Дария, оставила глубокий след в сердцах персов. Ведь тогда из-за внезапно обрушившегося порыва северо-восточного ветра погиб почти весь царский флот — триста кораблей разбилось об афонские скалы. В волнах погибло двадцать тысяч человек. Причём гибель их была ужасна. Часть их потонула, часть замёрзла в воде, а большинство пожрали хищные рыбы, которыми изобилуют афонские воды. Поэтому решено было больше так не рисковать. Ещё Дарий, готовясь к войне, велел прорыть афонский канал в районе узкого перешейка, соединяющего полуостров с материком. Теперь эти работы спешно возобновились. Бичами сгонялись сюда разные народы. Жители самого Афона также должны были помогать в работах. Одни работники приходили на смену другим. Работы велись без перерыва — и днём и ночью. Знатные персы Бубар и Артахей, поставленные руководить этими работами, установили такой порядок: разделив на отдельные участки предполагаемый канал, они распределили их между разными народностями, обозначили прямую линию по канатам и все одновременно начали копать.

Демарат пытался объяснить, что это бессмысленная трата сил, что можно было с гораздо меньшими усилиями перетащить суда через перешеек волоком, но Ксерксу нужны были грандиозные свершения. Теперь, когда было решено отправиться в поход, он увлёкся этой затеей. Ему нравилось, что по одному его мановению огромные массы людей пришли в движение. Ему хотелось, как подлинному богу, повелевать стихиям, покорить и саму природу. Уже в Вавилоне проявилось это непомерное властолюбие юного царя: после взятия мятежного города, он повелел изменить русло Евфрата. Царская диадема совершенно вскружила ему голову.

Тем же строительным бригадам было поручено построить мост через реку Стримон, которая служила восточной границей Македонии. Для финикийцев и египтян было специальное ответственное задание: им предстояло возвести понтонный мост через Геллеспонт. Этому предприятию Ксеркс уделял особое внимание, веря в оракул, представленный ему Ономакритом. Египтяне и финикийцы должны были заготовить достаточное количество волокна сирийского папируса и белого финикийского льна для изготовления канатов, которыми предполагалось скреплять понтонные мосты. Кроме этой задачи на тех же финикиян и египтян было возложено строительство продовольственных баз в пяти опорных пунктах по дороге от Геллеспонта до Македонии, чтобы войско не испытывало нужды ни в чём. Со всех концов государства в эти житницы стали доставлять муку и масло.

Между тем сухопутные войска со всех концов необъятной персидской державы стекались в городок Криталлы, что находится в Каппадокии. Именно гам было назначено общее место сбора. К весне городок наполнился множеством военных. По всем окрестностям расположились лагеря самых разных азиатских народов, так что этот крошечный городок на несколько недель превратился в миниатюрный Вавилон, в котором оказались перемешаны множество племён.

Ксеркс провёл смотр своих войск и наградил наиболее расторопных из сатрапов. Не мешкая, он двинулся в путь. Они переправились через реку Галис, вступили во Фригию и вскоре достигли Келены, города, знаменитого тем, что здесь находится исток извилистого Меандра.

Здесь в это самое время жил лидиец Пифий, друг царя Дария, отца Ксеркса. Поговаривали, что лидиец самый богатый человек в Азии посте персидского царя. Дарию он подарил однажды платан и виноградную лозу из золота. Царь, правда, тоже не остался в долгу, щедро наградив Пифия, в результате чего состояние лидийца ещё более возросло.

Задолго до прихода Ксеркса в Келены начал Пифий готовиться к приёму высокого гостя, распорядившись из всех своих имений свозить хлеб, быков, овец, масло и вина. Когда войско вошло в город, Пифий приготовил щедрое угощение для всех. Вечером он устроил грандиозный пир для царя и его сатрапов. В чертогах, сияющих серебром и золотом, среди шёлковых завес и подушек они почувствовали себя снова дома — будто бы вновь пировали в Сузах. Во время пира Пифий торжественно заявил:

— Владыка и повелитель, я не хочу скрывать от тебя размеры своего имущества. Но так как я его точно знаю, то поведаю тебе. Как только узнал я, что ты собираешься в поход на Элладу, так решил сосчитать своё состояние — денежные средства, чтобы дать тебе денег на ведение войны. После подсчёта я обнаружил, что у меня две тысячи талантов серебра и четыре миллиона. Дариевых статеров золотом без семи тысяч. Все эти деньги я приношу тебе в дар. Самому же мне достаточно средств на жизнь от моих рабов и поместий.

Воцарилось молчание. Придворные с завистью смотрели на лидийца, ожидая реакции Ксеркса. Царь остался весьма доволен словами Пифия. В ответ он сказал:

— Мой дорогой Пифий! С тех пор как я покинул Сузы, я не встретил ни одного человека, который бы захотел добровольно оказать гостеприимство мне и моему войску. И уж тем более никто не объявил мне о готовности пожертвовать деньги на ведение войны, кроме тебя. За это я желаю наградить тебя по-царски. Я нарекаю тебя моим гостеприимцем и восполню из моего собственного достояния те семь тысяч статеров, которых не хватает у тебя до четырёх миллионов, чтобы сумма была полной и число стало круглым. Владей же сам своим богатством, которое ты приобрёл, и будь всегда таким, как сейчас, и тебе никогда не придётся раскаиваться.

Все как будто на едином дыхании выдохнули воздух, возгласами и одобрительными репликами выражая восхищение, как щедростью Пифия, так и царя. Демарат с интересом рассматривал этого маленького юркого человечка, который так умел угождать царям. Он пытался, но так и не мог понять, что им двигало — холодный расчёт или искренняя преданность? «Во всяком случае, — подумал спартанец, — он достоин уважения, как человек с размахом, и не жадный. Деньги часто приходят к тому, кто ими не дорожит». Демарат и сам был предметом зависти многих придворных. Количество городов и областей, которые пожертвовал ему Дарий, Ксеркс удвоил, как только стал царём, что делало его одним из самых богатых людей в государстве. Он мог бы иметь при желании и втрое больше. Но Демарат не видел никакого смысла во всех этих богатствах. Сыновья его были далеко, и он не знал, смогут ли они когда-нибудь наследовать ему. Самому ему требовалось совсем немного. Он ненавидел роскошь и всяческие излишества. Он с удовольствием бы избавился от части своего имущества, подарив кому-нибудь, но не решался, потому что это могло не понравиться царю. Чем дольше он жил при персидском дворе, тем больше чувствовал свою чужеродность в этом варварском мире.

С изумлением глядел он в последнее время на Ксеркса. Тот сильно переменился за последние несколько месяцев, беспредельная власть совсем околдовала его. Он мнил себя неким божеством и утратил чувство реальности. Сколько раз Демарат порывался сказать ему: «Помни, что ты человек! Боги разметут твоё могущество в прах, развеют по ветру, так что и следа не останется от твоих деяний. Только доблесть бессмертна. Всё остальное пыль и пепел. Разве не твоими руками была уничтожена слава Вавилона, самого блестящего города в мире? Разве не разметал по ветру Кир могущество царя Креза, счастливейшего из людей? Разве не умер позорной смертью самый удачливый человек на всей земле — тиран Самоса Поликрат? Как легко люди забывают эти уроки истории! Как легко они впадают в безумие и ослепление!».

Но он молчал. Демарат был достаточно разумен, чтобы понимать, насколько бесполезны были бы его попытки образумить гордыню самодержца. Ничего, кроме раздражения, это бы не вызвало. Его замечание потонуло бы в общем хоре восхвалений и восторгов. Нет, сейчас не время для критики. И он занял позицию стороннего наблюдателя.

«В конце концов, — размышлял он, — что мне за дело до персидской державы? Пусть испытают на себе превратности человеческой судьбы! Только это и может их образумить!»

Он продолжал хранить упорное молчание. Упоенный собой и своими грандиозными приготовлениями, Ксеркс не замечал этого. Иногда он обращался к Демарату за советом, но ни разу не последовал ему, как, например, в вопросе о сооружении канала на Халкидике. Сколь не доказывал спартанец абсурдность этой затеи, он не смог остановить царя.

Демарата гораздо больше волновала судьба отечества, оказавшегося к нему столь жестоким и несправедливым. Но сердце его, несмотря ни на что, оставалось в Спарте. Лапид, которого он отправил вслед спартанским юношам, благополучно вернулся, выполнив поручение. Одно было ему не ведомо, догадаются ли эфоры прочитать его послание. Он всё же рассчитывал на сметливость своих соотечественников. Наблюдая за масштабными приготовлениями варвара, он иногда испытывал гнетущий страх за Элладу. Порой она представлялась ему маленькой скорлупкой в океане, которую вот-вот накроет мощная волна и погребёт под собой. В такие минуты ему не хотелось жить. Затем он приходил в себя, стряхивал ужасное наваждение и говорил себе: «Только доблесть имеет истинную цену в этом мире. Что может толпа варваров, пусть даже большая, против истинных мужей?» Он также верил в божественное провидение, которое редко дарит безграничное могущество одному человеку.

Между тем Ксеркс с войском двинулся дальше в путь, по направлению к Сардам. Они миновали самый большой город Фригии Колоссы, где Демарат наблюдал удивительное природное явление. Здесь река Лик низвергается в расселину: с шумом низвергались глубоко во чрево земли обильные воды реки, но через пять стадий[15] вода снова выходила на поверхность и затем впадала в Меандр.

Войско огромной змеёй, одетой в железный панцирь, ползло к лидийской границе. Наконец царь вступил в Лидию. Здесь дорога разветвлялась — налево путь вёл в Карию, направо — в Сарды. Свернув в направлении последних, они вскоре достигли города Каллатеба. Ксеркс решил здесь передохнуть пару дней, прежде чем идти дальше. Вечером он пригласил Демарата в свой царский шатёр. Ксеркс возлежал на ложе, застеленном драгоценными коврами, среди шёлковых подушек. Он пригласил спартанца разделить с ним ужин. Тут же были Мардоний, Артабан, царские сыновья и братья — словом, круг самых близких царю людей.

Демарат отметил, что в походе царь окружён не меньшим комфортом, чем в своём дворце, и это было удивительно для него. Ведь быт спартанских царей, когда они отправляются на войну, ничем не отличается от простых солдат. Ложем служат охапка сена и простая рогожа. Демарату слушалось спать и на голой земле, завернувшись в плащ.

— Демарат, — обратился к вошедшему Ксеркс, — сейчас я угощу тебя необыкновенным лакомством, которое приготовляют здешние жители, — ты никогда ничего подобного не пробовал.

Демарат вежливо поклонился, внутренне изумляясь: неужели Ксеркс пригласил его за этим.

Его усадили за стол вместе с другими сотрапезниками и поднесли золотую тарелку с круглыми лепёшками, от которых исходил резкий пряный запах. Он попробовал кусочек. Лепёшка оказалась сладкой и таяла во рту, вкус был непривычный, но необыкновенно приятный.

Ксеркс рассмеялся, увидев несколько озадаченный взгляд Демарата, который не знал, как он должен реагировать на столь большое внимание Ксеркса к его персоне и странной лепёшке, в которой он ничего особо примечательного не находил. Спартанец вообще не понимал столь большой заботы персов о своём пропитании. Для него еда была просто едой — необходимым средством для поддержания сил. Когда он был голоден, самая грубая пища — простая ячменная лепёшка, например, — казалась ему замечательной и вкусной. А когда он был сыт, то не мог заставить себя проглотить и маленького кусочка любого, самого изысканного блюда.

— Это экзотическое лакомство известно только в этом городе, — продолжал с воодушевлением Ксеркс. — Местные жители готовят его из редкого сорта тамариска, который встречается только близ Египта на горе Хорив. После укуса кошенилью на дереве появляется густой сладкий смолистый сок, жители собирают его и, смешав с мукой, делают лакомство, которым мы нынче угощаемся.

Царь остался весьма доволен жителями, щедро наградив их, и велел сделать небольшой запас лакомства в дорогу.

Эта ребячливость Ксеркса, к которой все отнеслись совершенно серьёзно, озадачила Демарата. «Поистине эти варвары как малые дети, — подумал он. — Им ли воевать с нами?»

По дороге произошло ещё одно примечательное событие, рассмешившее Демарата, но к которому все другие отнеслись также со всей серьёзностью. Царь и в самом деле считал своими подданными не только людей, но и всю природу — животных, птиц, растения, реки и камни. И подобно тому, как он награждал и наказывал людей, он применял те же методы поощрения или устрашения к этим своим безмолвным подданным.

При подходе к Сардам рос необычайно большой раскидистый платан, который возвышался над пологой равниной, как грозный страж. Царь залюбовался красивым растением. Он остановил движение колонны, сошёл с колесницы и созерцал величавое дерево около получаса. Затем он распорядился наградить платан увесистым золотым ожерельем, а одному из «бессмертных» было поручено остаться и охранять дерево вместе с царским подарком.

Глава 6

Ночь в Сардах

Они подходили к Сардам. Древняя, сказочно богатая столица Лидии была уже на горизонте. Можно уже было различить её мощные стены и башни акрополя, считавшегося неприступным. Город огибала река Пактола, берущая начало на горе Тмол, на северном склоне которой живописно расположился город. Тмол славится своими виноградниками, из плодов которых местные жители делают превосходное вино, а скромная по своим размерам речка Пактола изобилует золотым песком, который был источником богатства Креза. Прежде Сарды были резиденцией лидийских царей, теперь в роскошном царском дворце обосновались персидские сатрапы. Вокруг мощной каменной твердыни примостились убогие тростниковые хижины, крытые тростниковыми же кровлями, что бывало не раз причиной страшных пожаров, истреблявших весь нижний город. Недавно он особенно сильно пострадал во время похода ионийцев, когда была сожжена даже часть дворца. Лидийский сатрап к приезду Ксеркса не только устранил все следы разрушений, но сумел придать дворцу ещё большее великолепие.

По прибытии в Сарды царь распорядился послать в Грецию послов с требованием воды и земли. Только в Афины и в Спарту он не велел приезжать своим послам.

— Они должны быть уничтожены до основания. Никакой союз с ними не возможен. Только война до полного уничтожения.

Против Спарты у Ксеркса не было такого ожесточения, как против Афин, но царь знал свободолюбие лакедемонян и считал бесполезным вести с ними переговоры.

Вечером, как всегда, устроили пир, на котором, вопреки персидским и эллинским обычаям присутствовала женщина — царица Галикарнасса Артемисия. Она прибыла со своим отрядом из соседней Карии накануне приезда Ксеркса. Эта мужественная женщина удивила весь мир. По матери она была родом с Крита, отец её, почтенный Лигдамид, был уроженцем Галикарнасса. После ранней смерти мужа энергичная Артемисия, поскольку сын её был малолетним, взяла бразды правления в свои руки. Она возглавила войско не только от Галикарнасса, но и от соседних дорийских городов Коса, Нисира и Калидны.

Вечером вместе со всеми придворными Артемисия приветствовала царя в пиршественной зале. Одетая в серебряную чешуйчатую египетскую кольчугу такой тонкой изящной работы, что казалось, будто она соткана из паутинки, и в пурпурный короткий плащ, подчёркивающий её царское достоинство, в золотом венце, усыпанным красными камнями, Артемисия вызвала всеобщий гул неподдельного восхищения. Она почтительно преклонила колени перед Ксерксом, выполняя положенный проскинез. Затем Артемисия обратилась к царю:

— Великий царь, господин и владыка наш, я рада приветствовать тебя в Сардах и счастлива сообщить, что желание услужить тебе и выразить мою любовь и дружбу побудило меня лично возглавить небольшой отряд из Галикарнасса. Я привела с собой также пять боевых кораблей, и пусть мой вклад не гак велик (он соразмерен моим возможностям), но у царя будет возможность убедиться в мужестве и отваге моих воинов. Я уверена, наш малый отряд ещё покажет себя и сможет оказать царю важную услугу. Мои корабли лишь немногим уступают прославленным сидонским. Ручаюсь, они будут лучшими во всём твоём флоте. По маневренности и устойчивости им нет равным. Что касается искусства наших кормчих, нет нужды расхваливать их, ты сам вскоре убедишься в этом.

— О, прекрасная, отважная царица, я не верю своим глазам — вижу ли я перед собой смертную женщину или богиню, спустившуюся к нам с высоты небес, — дивную воительницу Палладу. Воистину, это чудо — видеть тебя среди нас! Верю, что ты станешь нашим символом победы, нашей Никой, залогом успеха во всех делах. Имя твоё прославится в веках. Ты будешь вдохновлять своим мужеством на ратные подвиги наших воинов, ведь умереть у тебя на глазах — достойная награда для воина. Ты, которая оставила малолетнего сына и пренебрегла женской немощью ради нас, достойна наивысшей похвалы и награды. Займи же самое почётное место в этом зале — за царским столом, по правую руку от меня.

«Любят же эти персы витийствовать! — Демарата мутило от напыщенных длинных речей царя и его придворных. — Пригласить женщину на пир! Вот это новость!»

По залу прошёл тихий ропот, непонятно чего в нём было больше — зависти, восхищения или осуждения.

— И чего ей дома не сидится? — проворчал посланник фессалийских Алдевадов Диметрий. — Женщина — в армии? По-моему, это скорее дурной знак. Разве мало здесь мужчин, что нужна помощь взбалмошной бабёнки? Лично меня это оскорбляет. Да ещё пригласить её с нами на пир!

— Что ты так кипятишься? — ответил Демарат. — У нас в Спарте относятся к женщинам с уважением, в отличие от остальных греческих и варварских государств, вот почему не найдёшь во всём мире женщин более преданных и достойных, чем спартанки. Конечно, они не отправляются с нами в поход, но если бы это потребовалось, то оказались бы под стать своим мужьям. Артемисия — одного с нами, дорийского рода, и потому мужеством своим не уступит многим мужчинам-варварам.

Намёк покоробил Диметрия. Он знал, что эллины не признают их, фессалийцев, цивилизованными людьми, причисляя к остальным варварам, в то время как сами фессалийцы претендуют на то, чтобы считаться частью греческого мира. Он поднял на Демарата глаза, полные ненависти, сжал кулаки, но не нашёлся, что ответить, и затаил вражду.

Во время пира Ксеркс не спускал глаз с прекрасной царицы, и вечером, когда совсем стемнело, он пригласил Артемисию прогуляться с ним по террасе. Царица-воительница поразила его воображение. Она резко отличалась от томных, расслабленных восточных красавиц, к которым он привык. Стройная, стремительная и лёгкая, как серна, с льняными волосами и огромными серыми внимательными глазами, сдержанная и полная достоинства — она невольно дразнила и увлекала его в область непознанных ощущений. Чувственный и сладострастный перс почувствовал себя охваченным необоримым любовным томлением.

Они вдыхали ночной прохладный воздух. В неверном призрачном свете огромной луны весь город, простирающийся под ними со склона Тмола до реки, казался нереальным и сказочным. Крупные звёзды на ясном небе были совсем близко. Юная царица была тоже совсем близко, до неё, как до звёзд, можно было дотянуться рукой, и в то же время — Ксеркс это чувствовал — она была так же далека и недосягаема, как её сёстры-небожительницы, так ярко сияющие сейчас в темноте. Что-то подсказывало царю, что при всём его могуществе у него нет надежды дотянуться до этой женщины.

— Артемисия, — прошептал он, — твоё имя как аромат весеннего цветка, оно пьянит и кружит голову. Оно стремительно и вместе целомудренно, как и ваша девственная богиня Артемида, которой оно принадлежит.

Царица молчала. Ничто не изменилось в её лице. Оно было прекрасно и бесстрастно, как у статуи греческой богини. Никакая эмоция не нарушала его дивной гармонии. Артемисия устремила задумчивый, несколько мечтательный и в то же время печальный взгляд вдаль, поверх города, за горизонт. О чём она думала? О безвременно ушедшем супруге? О своём ребёнке, оставленном на попечение кормилицы? О своём государстве? Или повелитель Востока пленил её, и она размышляла о возможности их союза? Или скорее — о его невозможности.

Невозможности? Но почему?

Потому что она не могла оставить любимое отечество, бросить на произвол судьбы сына, город, людей. Прежде всего, она царица, а затем женщина.

Она посмотрела на влюблённого царя и печально улыбнулась ему.

— Царь, эту ночь в Сардах мы запомним навсегда. Я чувствую дивную музыку в моей груди, чувствую, как та же мелодия рождается в твоём сердце. Пусть она поёт, то тише, то громче, пусть никогда не замирает. Каждый раз в одиночестве, когда мы будем смотреть на звёзды, мы будем слышать её, хотя она и будет причинять нам нестерпимую боль.

Она замолчала. Тишина окутала их своим покрывалом. Только стрекотание цикад нарушало это упоительное безмолвие. Ксеркс протянул к ней руки, желая обнять. Она отступила на шаг и ускользнула стремительной тенью. В сомкнутых руках царя остался лишь воздух.

— Артемисия, — хрипло позвал царь, — не уходи! Не покидай меня! Ни одна женщина не волновала меня и не томила так сильно, как ты. Никогда я не испытывал такой пронзительной муки. Все члены мои расслабляются, я теряю власть над ними. Останься со мною в эту ночь.

— Нет, мой повелитель! Я не могу остаться. Всё войско сегодня смотрит на нас. Я уроню своё достоинство царицы, если послушаюсь голоса чувства, я опозорю не только себя, но всех моих сограждан. Что станут говорить обо мне, о нас? Что я отправилась искать приключений? Что ты, начав такой грандиозный поход, предался любви? Какова же будет дисциплина после этого в войске? Нет! Владыка, я не допущу этого. Я буду хранить своё достоинство царицы и стратега. Прошу, никогда больше не возобновляй этого разговора. Мы с тобой облечены властью и потому не имеем права отдаваться страстям.

— Ты права, моя дивная, прекрасная царица. Клянусь, ты не услышишь от меня слов любви, пока не окончится наш поход. Но знай, пока бьётся сердце Ксеркса, оно принадлежит тебе, бьётся для тебя, оно полно одной тобой. Эту печаль я буду носить в себе. Больше я не потревожу твой покой. Прости, если глаза мои будут выдавать мои чувства. Им я не могу приказать не восхищаться тобой, потому что на земле не рождалось женщины более достойной, отважной и царственной. В детстве моя нянька, гречанка благородного рода (её похитили пираты и продали к нам, во дворец), рассказывала мне много ваших историй, стихов и басен. Я любил слушать её — иногда целыми часами. Однажды она прочитала стихи какой-то вашей древней поэтессы. Кажется, её звали Псапфо. Одни строчки меня поразили и навсегда засели в памяти. Точно я не вспомню, но смысл был такой: «У меня есть девочка, золотому цветку подобная, её не стоит и вся обширная Лидия». Я был ещё мальчишкой и подумал тогда — что за чепуха! Какая-то девчонка и богатейшая из наших провинций! Разве можно это сравнивать? Я сказал это своей няньке. Она улыбнулась и ответила: «Ты пока мал, царевич, вот вырастешь, тогда вспомнишь мудрую Псапфо». Она оказалась пророчицей, моя нянька, теперь я знаю, что есть женщины, за которых не только Лидию, но половину персидской державы не жалко отдать.

— Но не честь! — прозвенел голос Артемисии. — Честь дороже и Лидии, и персидской державы, и прекрасной женщины.

Луна зашла за тучу. Артемисия быстрой тенью скользнула в темноту и там растаяла. Царь остался один. Он долго ещё в сумерках смотрел на звёзды. Сейчас он взвешивал на весах — любовь и воинскую славу. Может быть, бросить всё, взять в жёны Артемисию и жить, наслаждаясь любовью и покоем. Пожалуй, он бы так и сделал, если б мог. Но нет! Поздно. Теперь он не мог остановиться, слишком большие силы были разбужены и приведены в действие. Остановить или затормозить их ход было не в его власти при всём его могуществе. В ушах его ещё звенели последние слова царицы: «Честь дороже и Лидии, и персидской державы, и прекрасной женщины».

— Прощай, любовь моя, — прошептал он.

В эту звёздную ночь в Сардах Ксеркс познал, что не всё доступно владыкам, цари тоже не свободны от муки безнадёжной, неутолимой любви.

Глава 7

Тайна Артемucuu

Со смутным чувством Демарат пришёл в отведённые ему покои. Артемисия поразила воображение не только Ксеркса. У спартанца также не выходила из головы эта необыкновенная женщина. Её свободная уверенность, царственность, необычная манера держаться, исполненная достоинства и вместе скромности, глубоко взволновали его. Одно мучило Демарата: почему она, бросив семью, отправилась воевать против греков, возглавив поход лично. Никто не принуждал её к такому шагу. Это было её добровольное решение. Если бы она отправилась воевать за свободу эллинов, тогда бы он готов был преклониться перед ней как перед самой выдающейся женщиной всех времён. Он смутно догадывался, что какие-то исключительные причины, которые она от всех скрывает, побудили её отважиться на такой шаг. Демарат решил, что он не успокоится до тех пор, пока не дознается, в чём дело. Поэтому на следующий день он отправился с визитом к Галикарнасской царице.

Она приняла его в портике в саду. Под навесом, увитым виноградом, стояло ложе с подушками, которое было приготовлено для неё по персидским обычаям. Однако Артемисия распорядилась принести два кресла с низкими спинками.

— Приветствую тебя, достойная царица Галикарнасса, — поздоровался Демарат.

— Для меня большая честь принимать спартанского царя, — ответила она любезно, жестом приглашая занять место в кресле напротив себя. Рабы тут же принесли столики с фруктами, десертом, кубки и прохладительные напитки.

— Бывшего царя, — поправил Демарат.

— Бывших царей не бывает, — внушительно сказала она. — Я наслышана о твоих злоключениях, о них говорит вся Эллада. Твои граждане обошлись с тобой несправедливо и немилосердно.

— Это не их вина, коварство Клеомена и Левтихида лишило меня власти. Эфоры и граждане поверили ложному оракулу, который дала пифия.

— Где были глаза у твоих граждан? Разве всякий, взглянув на тебя, не увидит тотчас признаки царского рода?

— Так или иначе, такова воля богов, значит, мне нужно быть там, где я есть. Не по доброй воле отправился я в путь.

— Разве ты не хочешь отомстить своим гражданам за оскорбление? Разве не это твоя цель? — спросила царица.

— Ты не представляешь, насколько я далёк от мстительных чувств. Ксеркс оказал мне гостеприимство, он любит и ценит меня. Я имею всё, что только может пожелать человек. Благодаря несчастью у меня появилась возможность увидеть огромность этого мира, я узнал столько нового и необыкновенного о разных народах, их обычаях и верованиях, чего я никогда не узнал бы, оставаясь в Спарте. И потом, здесь у меня есть досуг, я пристрастился к чтению. Ты не представляешь, сколько разных книг я прочёл — древних и новых поэтов, исторические сочинения, философские и юридические. Я стал совсем другим человеком и смотрю на мир иначе. Мы в Спарте уделяем слишком много внимания физической и военной подготовке. Конечно, принципы воспитания нашего юношества в духе послушания государству, чувства долга, отваги, пренебрежения к материальным благам, комфорту и к смерти — это величайшее достижение спартанских обычаев. Я особенно в этом убедился, находясь здесь, среди персов. И всё же мне жаль, что наши граждане и те, кто ими правит, не уделяют должного внимания литературе, наукам и искусству. Если так пойдёт дальше, то Афины скоро станут центром Эллады. Ничто так не влечёт сердца, как красота и жажда знаний, поэтому все эллины станут стремиться в Аттику. Если бы мне снова пришлось править в Спарте, я бы несколько изменил нашу систему воспитания. Я бы отбирал наиболее сообразительных, любознательных юношей и отдавал их учиться наукам и искусствам. Мне хочется, чтобы мы могли гордиться своими поэтами и философами.

— Может быть, у тебя ещё будет такая возможность. Ксеркс, когда захватит Элладу, непременно возвратит тебе царскую власть, и ты сможешь издать такие законы, какие захочешь.

— И ты думаешь, что я соглашусь быть персидским сатрапом в собственном государстве?

— А разве не для этого ты отправился в поход? Гиппий просто мечтает о том дне, когда Ксеркс его посадит царствовать в Афинах и он сможет отомстить своим обидчикам.

— Он безумный честолюбец. Неужели он не понимает, что граждане будут его ненавидеть. Даже если случится наихудшее и Варвар захватит Грецию, на этом борьба не кончится. Греки никогда не смирятся с рабским ярмом. Они будут восставать, и все ставленники персов обречены на жалкую позорную смерть. Вспомни Гармодия и Аристогитона, памятник которым теперь украшает Афины. Они не побоялись убить тирана даже ценой собственной жизни. Невозможно поработить народ, который свободу и честь ценит больше жизни.

Царица задумчиво смотрела на Демарата; В глазах её сквозило неподдельное восхищение.

— Как мне приятно беседовать с тобой! Давно мне не приходилось слышать таких благородных прекрасных речей. Я готова слушать их часами! — воскликнула она, не в силах скрыть волнения в голосе.

Спартанец, прекрасный, мужественный, спокойный, поразил её. Ей нравилось, что он носил эллинское платье и ничем не был похож на персов. Все остальные греки в лагере персов быстро перенимали одежду и обычаи восточных народов. Демарат счастливо избежал чужеродного влияния. Находясь вдали от родины, он остался тем же стойким спартанцем, каким воспитало его отечество.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить меня, — внезапно сказала она, — ведь ты за этим пришёл ко мне.

Демарат молчал.

— Ты хочешь знать, зачем я отправилась в поход воевать против греков. Ведь так?

Демарат смотрел на неё, не отрывая глаз, и по-прежнему хранил молчание.

— Тебе я расскажу всё, ничего не скрывая. Я верю тебе, царь Спарты! Я расскажу тебе всё, потому что для меня невыносима мысль, что ты осуждаешь меня! — пылко сказала она. — Мне всё равно, что будут говорить другие, но осуждение такого благородного человека, как ты, мне трудно вынести. То, что я скажу, может стоить мне жизни. Ведь узнай Ксеркс правду, он меня не пощадит.

При этих словах спартанец усмехнулся. Она поняла почему.

— Ты плохо знаешь персов, они, как и все восточные народы, не прощают неверности и обмана. В их сердце гнев способен в один миг испепелить самое сильное чувство любви и приязни. Помнишь, что стало с любимой женой Ксеркса несколько лет назад, до того как всем стала заправлять Аместрида? И только потому, что неосмотрительная женщина позволила однажды проявить небольшой каприз и выказать гордость. Ксеркс, сколь ни любил её, впал в ужасный гнев и велел казнить.

— Однако Аместрида имеет сильное влияние на царя и держится достаточно свободно.

— Говорят, она какими-то зельями и заклинаниями околдовала его, к тому же Аместрида в его присутствии ведёт себя кротко и смиренно, расточая медоточивые речи, и этим всегда добивается того, чего хочет.

— Мне кажется, царица, одно твоё слово, и ты могла занять место Аместриды.

— Это не то, к чему стремится моё сердце. Занять место в восточном гареме, пусть даже самое почётное! Мне? Привыкшей повелевать! Никогда!

— Зачем тогда ты отправилась в поход? В войске поговаривают, что тебя побудила к этому необоримая любовь к Ксерксу.

Артемисия горько усмехнулась.

— Это хорошо, и пусть так думают. Но ты узнай правду — не любовь, а необоримая ненависть побудила меня отправиться в путь, забыв женскую слабость, свой дом и сына.

— Вот как! — изумился Демарат. — Ненависть! К кому же? К Ксерксу?

— О, нет! Совсем нет! К персидскому царю у меня самые дружеские чувства, хотя не настолько сильные, чтобы они могли побудить меня отправиться с ним против Греции.

Артемисия замолчала, глядя вперёд невидящими глазами, будто всматриваясь во что-то далёкое и трудно различимое.

— Демарат, — наконец прервала она молчание, — я поклялась, что не успокоюсь, пока не отомщу… калиндянину Дамасифиму.

— Дамасифиму? Не могу припомнить. Кто это?

— Ничтожнейший из всех смертных.

— Тогда стоит ли на него обращать внимание?

— Он причинил мне ужасное зло. И не только мне. Демарат, как ты знаешь, по отцу Лигдамиду я родом из царственного дома Галикарнасса, но мать моя с Крита. Когда я была девочкой, мы с моей старшей сестрой гостили у деда на Крите. Как и все дети, мы были непослушны и убегали с сестрой гулять на взморье. Наша мать не раз предупреждала нас, что это может быть опасно — море кишит разбойниками и работорговцами. Как мы были беспечны! Однажды мы, как всегда, убежав от нашей старой подслеповатой кормилицы, которая вечно нам досаждала своими наставлениями и не позволяла резвиться так, как нам нравилось, мы отправились на побережье вдвоём. За весёлыми играми мы не заметили, что за нами наблюдали две пары внимательных глаз. Когда неожиданно два негодяя, подкравшись сзади, схватили нас, закрыв рот ладонью, было уже поздно сопротивляться. Нас связали и понесли вниз на корабль, стоящий в лагуне. Сколь несчастной сделалась наша жизнь с этого ужасного момента! Вместо тёплой уютной комнаты в окружении заботливых служанок мы, две маленькие девочки, оказались в грязном трюме в обществе подонков. Мы умоляли наших похитителей вернуть нас домой. Уверяли, что за нас им дадут хороший выкуп. Все наши мольбы были напрасны. По-видимому, негодяи боялись, что на Крите их могут схватить по нашему обвинению, и они предпочли продать нас подальше от родных берегов. У нас хватило благоразумия не рассказывать, откуда мы родом. Похитители не знали ни того, что мы царского происхождения, ни того, что наш дом в Малой Азии, куда они теперь мчались на всех парусах. Я не буду рассказывать, сколько лишений и унижений претерпели мы, пока плыли на корабле, но ужаснее всего была неизвестность. Из кратких замечаний пиратов мы поняли, что нас хотят продать в Персию и рассчитывают получить много золота. Мы с сестрой были очень красивы и ухожены. Негодяи были уверены, что за нас им хорошо заплатят. Мы приплыли на Родос. Я сразу узнала его. Здесь мы часто бывали с отцом осенью после сбора урожая на ярмарке. Отец очень любил нас и всегда покупал нам красивые украшения, шапочки, шитые золотом, драгоценные финикийские ткани. Сколько счастливых мгновений было связано с этим островом, и здесь же мы пережили самые горькие минуты жизни. Подумать только, всего сотня миль отделяла нас от дома нашего отца, который даже не подозревал о нашем плачевном положении. Мы стали думать, как нам известить его о случившемся, и вскоре нам представился счастливый случай, ведь наши похитители не догадывались, что нас могут здесь узнать, и потому демонстрировали нас на невольничьем рынке открыто.

На Родосе находился крупный невольничий рынок, куда съезжались для покупки рабов со всех концов света — из Персии, Египта, со всех островов. Нас водили туда каждое утро. Многие хотели нас купить, но за нас просили слишком дорого. О! Эти торги были нестерпимым унижением! До сих пор, как только вспомню, кровь начинает закипать у меня в жилах. И вот однажды нас заметил наш соотечественник Демофил, старый друг моего отца. Он сразу догадался, какая беда случилась с нами. Подав нам знак молчать, он немедленно вступил в торг. Как мы молились, чтобы он смог купить нас. Но при нём не оказалось требуемой суммы. Похитители никак не хотели сбавить цену. Тогда Демофил согласился на все условия, но просил дать ему время собрать деньги. Работорговцы согласились подождать. Демофил немедленно отправил гонца с письмом к моему отцу, чтобы он срочно прибыл на Родос с деньгами, и сам стал обходить своих знакомых и гостеприимцев, повсюду занимая деньги. Но злосчастный рок преследовал нас. Вечером в дом, где нас поместили, пришли финикийские купцы. Им понравилась моя сестра. И они быстро сторговались с нашими хозяевами. Как умоляла моя бедная сестра не разъединять нас, ведь спасение было так близко! Мы говорили, что хотим остаться вместе, что есть покупатель, согласный купить нас обеих. Негодяи только смеялись. Наконец финикийцы увели рыдающую мою сестру с собой. Больше я никогда её не видела.

Артемисия замолчала, две крупные слезы скатились с её ресниц, грудь бурно вздымалась, взор затуманился. Воспоминание и теперь, спустя столько лет, причиняло ей ужасную боль.

— Наутро Демофил принёс необходимую сумму, меня выкупили на свободу. Но бедная моя сестра… Она бесследно исчезла. Отец искал её повсюду, но всё было напрасно. Несчастная участь моей горячо любимой Гангилы стала печалью всей моей жизни. Уже после смерти отца я сама продолжила поиски. Мой муж помогал мне. Сейчас я уже почти отчаялась отыскать её. Боюсь, её нет в живых. Она, наверно, умерла от горя. Но у меня появилась ещё и другая цель. Я поклялась, что отомщу похитителям.

— Но при чём тут Дамасифим? Неужели…

— Да, это он предводительствовал пиратами! Я сумела разыскать его. Мой муж собирался отомстить ему, но преждевременная смерть помешала исполнить это намеренье. Тогда я решила, что буду дожидаться, когда вырастет мой сын. И тут случился этот поход. Как только я узнала, что Дамасифим отправляется вместе с персами, я тоже решила отправиться и лично покарать его. Я испугалась — вдруг негодяй умрёт не от моей руки, и тогда неутолённая жажда мести не даст мне покоя.

— Но разве он не благородного рода? Я слышал, что он называется царём Калинды. Разве бы стал человек царской крови заниматься такими низменными вещами?

— Калинды — крохотный, ничем не примечательный городок, почти деревня. Все жители его — жалкие нищие, которые частенько промышляют разбоем. Дамасифим разбогател благодаря пиратству и работорговле, и граждане несколько лет назад поставили его басилевсом.

— Что ж, благородная царица, теперь мне ясна твоя цель. Будь уверена, что твоя тайна умрёт вместе со мной. Если тебе понадобится помощь, я сделаю всё, что ты попросишь. Негодяй заслуживает наказания. Я готов покарать его.

— Спасибо, Демарат, но я хочу попробовать отомстить ему сама. Бесславно умереть от руки женщины — вот какой конец я ему уготовила! Я не позволю ему умереть достойно, как мужчине и воину.

— Что ж, на всё твоя воля, царица. Знай, Демарат всегда будет твоим преданным другом.

— Я тоже, благородный царь, обещаю тебе свою дружбу и поддержку.

С этими словами она внезапно встала и быстро вошла в дом. Демарат остался в недоумении. Через несколько мгновений она вышла снова, держа в руках великолепный кинжал персидской работы в драгоценных золотых ножнах, украшенный красными, как кровь, камнями. Она протянула кинжал спартанцу.

— Возьми этот знак моей вечной дружбы. Это кинжал моего погибшего мужа, который я всегда носила с собой. Теперь он твой. Я знаю, что ты предан своей супруге Перкале, но если бы ты когда-нибудь решился на новый брак, то знай — Артемисия будет счастлива разделить с тобой и царство, и ложе.

Демарат стоял в сильном смущении. Настоящая буря разыгралась в его сердце. Он с трудом мог понять себя. Бесконечное восхищение красотой и благородством царицы боролись в нём в этот момент с далёким, почти уже нереальным образом Перкалы. Он почувствовал звон в ушах. Приняв подарок, он стоял как вкопанный, держа в руках кинжал, не в силах сказать ни слова. Царица лёгкой тенью сделала шаг к нему, нежно провела рукой по волосам и прикоснулась губами к его щеке. Затем она быстро ушла в дом. Только теперь Демарат очнулся и медленно побрёл домой.

Глава 8

Геллеспонт

Кажется, Сарды были городом, созданным специально для того, чтобы давать урок царям. Ксерксу пришлось здесь испытать ещё одно разочарование, напомнившее, что и он смертный. Впрочем, до Ксеркса эту науку мудрости в исследовании пределов человеческого могущества постигал другой самонадеянный владыка — лидийский царь Крез. Повинуясь Дельфийскому оракулу, он первым напал на персов. Кир Великий не замедлил с ответом, он вторгся в Лидию, осадил Сарды и после четырнадцатидневной осады взял неприступный акрополь. Лидийского царя он решил сжечь в наказание за дерзость. Тогда спасительной для Креза оказалась мудрость Солона, которого он вспомнил, привязанный к столбу, когда палач уже готовился поднести пылающий факел к вязанкам дров и сухого камыша.

С каким презреньем, с каким неудовольствием воспринял он когда-то слова афинского мудреца, который упрямо отказывался назвать Креза счастливейшим человеком на земле.

— Никого я не назову счастливым при жизни, — вразумлял царя мудрец. — Смерть ставит точку в жизни человека, и только смерть есть мера блаженства людской судьбы. Самыми счастливыми людьми я считаю тех, у кого достойные дети и кто сам или его сыновья отдали жизнь за отечество и своих сограждан.

Тогда эти слова показались Крезу нелепостью, он решил, что старик просто выжил из ума и специально его злит. Когда же некогда счастливый царь оказался пригвождён с позором к столбу, он отчётливо вспомнил слова Солона.

— О, как ты был прав, мудрец Солон, прости меня за мою глупость и дерзость. Воистину, никто не может назваться счастливым прежде своей смерти.

Это восклицание и стало спасительным для Креза. Кир заинтересовался, о чём это он так сокрушается в предсмертный час, и велел остановить казнь. Узнав, в чём дело, рассудительный перс решил не испытывать судьбу и не только даровал Крезу жизнь, но и сделал своим сатрапом.

Вот уже несколько дней небо хмурилось. Непогода с моря принесла грозовые тучи и шквал ураганного ветра. Тем не менее Ксеркс готовился со дня на день выступить в Абидос. Он только ждал известия об окончании строительных работ на Геллеспонте, где сооружался понтонный мост, который должен был соединить Азию и Европу.

На европейском побережье, в районе Херсонеса Фракийского было два города — Сеет и Мадит, между ними находился скалистый выступ прямо напротив малоазийского городка Абидос. К этому-то скалистому выступу из Абидоса и стали тянуть мост. Работу эту Ксеркс поручил финикийцам и египтянам, поскольку именно они производят всё необходимое для строительства моста: прежде всего, канаты из белого льна (так финикийцы называли простую пеньку). Египтяне изготовляли те же канаты из папируса. Постройка была уже почти завершена. Ксеркс отдал распоряжение на следующий день выступать в конечный пункт своего пути в Азии — в Абидос.

Но в то же утро с Геллеспонта прибыли гонцы, которые сообщили ему известие, которое привело царя в небывалый гнев. Никто ещё не видел Ксеркса в такой ярости. Ночью разразившаяся буря уничтожила всю постройку. Ксеркс бушевал под стать ночному урагану. Вначале он велел отрубить головы строителям, но этого было недостаточно, чтобы утолить ярость царя.

Маги, сопровождавшие его в походе, посоветовали ему принести богатые жертвы божеству Геллеспонта, которое было недовольно тем, что его не почтили. Услышав это, царь распалился пуще прежнего. Наконец он отыскал виновного!

«О, ты, горькая вода Геллеспонта! — воскликнул он. — Я, Ксеркс, повелитель Востока, покараю тебя за оскорбление, которое ты нанесла мне, хотя я тебя ничем не оскорбил. Разве ты не знаешь, что в этой стране моими подданными являются все — люди, птицы, животные, растения, реки, камни, всё мне повинуется. Хочешь ты этого или нет, я перейду твои воды со своим войском. И, конечно же, не стану приносить жертвы твоей мутной солёной воде, но подвергну тебя заслуженному наказанию».

Сказав это и многое другое (Ксеркс не мог успокоиться несколько часов, выкрикивая угрозы и пламенея жаждой мщенья), он отдал приказ подвергнуть Геллеспонт бичеванию.

Ксеркс приговорил пролив к следующей экзекуции — вначале строптивые воды должны были получить 300 ударов бичом, после этого в воду надлежало сбросить пару оков для окончательного усмирения. У Ксеркса возникла также идея заклеймить Геллеспонт рабским клеймом, но поскольку никто не знал, как это можно осуществить технически, то царь вынужден был отказаться от этой идеи. Придворные шептались, что причиной дурного расположения духа Ксеркса, которое всем бросалось в глаза, был отказ Артемисии ответить на его чувства. Так или иначе, но все проведённые здесь дни он метал перуны по любому поводу.

Немедленно в Абидос были направлены палачи для исполнения приговора. Изумлённые жители Абидоса стали свидетелями неслыханной экзекуции. Спартанец сожалел, что не мог видеть этой сцены своими глазами, но, как передавали, приговор был приведён в исполнение в точности: несколько палачей с самым серьёзным видом отхлестали пролив, отвесив положенное количество ударов, согласно приговору. Вокруг стояли абидосские бездельники, — а город этот славится разнеженными, ни на что путное неспособными бездельниками, — и с удовольствием смотрели на небывалое зрелище. Все бурно обсуждали и строили предположения, чем ответит пролив на такое чудовищное оскорбление. Одни говорили, что земля разверзнется и на месте Геллеспонта образуется новое обширное море, которое затопит Абидос и Херсонес Фракийский, другие предполагали, что теперь Геллеспонт будет бушевать никак не меньше ста лет, так что ни одно судно не сможет больше пересечь пролив. Случилось, однако, то, чего никто не ожидал. Ночью буря улеглась, наутро вода в проливе была тихая и кроткая, как котёнок. Она струилась будто блестящий финикийский шёлк, сверкая в лучах восходящего солнца. В тот же день Ксерксу сообщили, что пролив усмирён.

После этого спешно приступили к строительству нового моста. На этот раз для креплений одновременно использовались два каната из пеньки и четыре — из сирийского папируса. На канаты вплотную уложили распиленные доски и крепко привязали. Потом соорудили перила. Вскоре новый мост был готов. Прибыли также послы с Халкидики и сообщили, работы на Афонском перешейке почти закончены. Можно было выступать в поход.

Вечером царь пировал в сардийском дворце, прощаясь со столицей Лидии. И тогда случилось происшествие, глубоко потрясшее Демарата и заставившее его крепко задуматься о персидской царской власти, в которой он до сих пор видел много преимуществ.

Во время прощального пира лидиец Пифий, к которому так благоволил Ксеркс, пользуясь его расположением, осмелился обратиться к царю с такой речью:

— О, великий владыка, выслушай просьбу престарелого отца. У меня пять сыновей, все они принимают участие в твоём походе. Молю тебя, владыка, оставь мне хотя бы одного сына, моего первенца, чтобы он мог согреть мою старость и наследовать все мои богатства. Остальных же сыновей отдаю тебе, пусть они сражаются за тебя, служат тебе и умрут за тебя.

Ксеркс гневным оком воззрился на несчастного старика.

— Как ты осмелился, негодяй, обратиться ко мне с такой дерзкой, нахальной просьбой, когда все мои сыновья, способные держать оружие, мои братья и племянники отправляются в поход вместе со мной. Я родную кровь мою — драгоценную царскую кровь моих детей не жалею ради нашего общего дела. А ты вздумал уберечь своего отпрыска от судьбы. Но разве ты не знаешь, чем больше старается человек избежать своей судьбы, тем вернее она его настигает? Или ты решил, что наше расположение к тебе даёт тебе право быть дерзким?

Пифий стоял, трепеща, мысленно прощаясь с жизнью. Он никак не ожидал такой реакции на его стариковскую просьбу. Он силился открыть рот, как рыба, но от страха не мог выговорить ни единого слова.

— Ты заслуживаешь самого сурового наказания, — продолжал Ксеркс, — будь любой другой на твоём месте — не избежать бы ему ужасной казни. Но, учитывая твою дружбу с моим отцом и щедрое гостеприимство, оказанное тобой моему войску, я пощажу твою жизнь.

Пифий облегчённо вздохнул и приободрился.

— Однако ты не можешь совсем избежать наказания. Найдите и приведите немедленно старшего сына Пифия! — приказал царь.

Стража немедленно отправилась исполнять приказание. Все вокруг замерли. Страшен царский гнев. Сейчас каждый боялся попасться на глаза Ксерксу, понимая, что в такие минуты даже выражение глаз, лица, неосторожное движение может быть истолковано превратно и стать причиной гибели. Казалось, это зловещее молчание длилось вечность. На несчастного отца жалко было смотреть. Он весь сжался и превратился в комок страха и страдания.

Наконец привели ничего не подозревающего юношу. Он был высок и статен — одет с роскошью, достойной царей.

— Этого сына ты хотел сохранить для себя? Да, достойный юноша, — задумчиво оглядывая вошедшего, произнёс царь. — Завтра на рассвете перед самым нашим выступлением твой старший сын, Пифий, которого ты так хотел уберечь от гибели, будет казнён, — объявил свой приговор Ксеркс. — Я приказываю рассечь его на две половины, одну положить справа, а другую слева от дороги. Пусть всё войско видит, как страшен царский гнев.

Изумлённого, ничего не понимающего юношу тут же взяли под стражу и увели. Несчастный отец не смел даже плакать, боясь ещё больше прогневить царя и тем самым погубить себя и других своих сыновей. От глубокого потрясения он упал без чувств. Слуги вынесли его вон из пиршественной залы. Потеря сознания заслонила от него плохо скрытое злорадство некоторых придворных, завидовавших расположению царя к лидийцу. Пир после этого быстро закончился, у всех пропала охота веселиться. Царь тоже почувствовал себя утомлённым и вскоре ушёл. Медленно и с каким-то тяжёлым предчувствием расходились участники пира. Во внутреннем дворике Демарат разглядел лежащего без чувств на носилках несчастного Пифия.

На следующее утро войско двинулось из Сард в Абидос. Перед выступлением был приведён в исполнение ужасный приговор. Юноша умер, так и не узнав, в чём состояла его вина.

Ксеркс ехал торжественно в центре своих полков. Перед его колесницей следовала тысяча отборных всадников, за ними шла ещё одна тысяча воинов с копьями, обращёнными остриём к земле, затем вели десять священных нисейских коней, которых разводят в Мидии на равнине под названием Нисей. За ними ехала священная колесница бога Ормузды, которую везли восемь белых коней. Никто не имел права подниматься на седалище этой колесницы, поэтому возница шёл пешим, держа вожжи в руках. Затем ехал сам Ксеркс на колеснице, запряжённой также нисейскими конями. Рядом следовала крытая дорожная повозка. Когда царь уставал, он, спасаясь от палящего солнца, пересаживался туда и, таким образом, мог иметь отдых прямо в пути. Позади царя шла тысяча копьеносцев — самые знатные и доблестные персы, которые держали копья остриём вверх, затем ещё тысяча отборных персидских всадников, а за ними ещё десять тысяч воинов, принадлежащих к элитным частям. У этой почётной царской гвардии копья были украшены серебряными гранатовыми яблоками, у самых приближённых к Ксерксу воинов — золотыми. За ними следовали другие десять тысяч персидских всадников и на расстоянии примерно двух стадий от них — остальные нестройные полчища.

Через несколько дней войско достигло реки Скамандр, на берегах которой ещё сохранились развалины древнего Илиона. Царь поднялся на вершину кремля и внимательно осмотрел руины города Приама — легендарной Трои. Он позвал Демарата и, обратившись к нему, сказал:

— Вот место, где некогда решалась судьба Азии. Твои соплеменники победили, цветущий город обратился в груду камней. Я клянусь, что отомщу за тебя, Илион! — возвысил голос Ксеркс. — Я превращу в такие же руины афинский акрополь и все города, которые мне не подчинятся добровольно.

Затем он принёс в жертву Афине Илионской тысячу быков, а маги совершили жертвенное возлияние многочисленным и славным героям, погибшим в этой земле.

Скамандр был первой рекой после золотоносной Пактолы, протекающей в Сардах. К этому времени все запасы воды иссякли. Поэтому солдаты бросились наполнять свои мехи, поили измученный дорогой скот, пили сами. Войско было столь многочисленно, что к вечеру вода в реке иссякла. Когда Ксерксу доложили об этом, он вышел к реке и с удивлением заметил, что поток, который блистал утром своими водами, совсем исчез, на дне опустошённого русла протекал тоненький ручеёк, к которому простирались сотни жадных рук.

Вечерело. Ксерксу не спалось. Ему мерещились тени древних героев, которых его войско, как он думал, потревожило. Безотчётная тревога овладела им. Ему хотелось покинуть Илион как можно скорей. Он призвал Артабана и приказал утром готовиться в путь.

— Это хорошо, — сказал Артабан, — а то войско что-то неспокойно. Командиры жалуются, что солдаты испытывают какие-то неясные страхи. Мне тоже, — признался он, — что-то не по себе здесь. Наверно, это погода, перемена направления ветра. Сегодня ветер дует на запад.

— Что же, ветер снами за одно, и это добрый знак. Мне тоже тревожно, признаюсь тебе. Я думаю, дело туг не в погоде. Место это почтенное, нельзя тревожить спящих героев. А мы устроили здесь такой шум и суету!

Утром он покинул берега Скамандра с тем же неясным чувством беспокойства, которое оставило его только тогда, когда руины города скрылись на горизонте. Вот они уже достигли пограничного с Абидосом города Дардана. Дорога свернула влево и внизу они увидели море, которое сужалось в узкий пролив у Абидоса.

Царь решил произвести смотр своему войску. У дороги возвышался холм, достаточно высокий, с которого открывался прекрасный вид на море. Отсюда царь мог видеть и сухопутное войско, и морские свои силы. Абидосцы установили на холме трон из белого мрамора. Там и устроился царь, чтобы обозревать своё войско. С холма открывался фантастический вид. Всё обозримое пространство кишело людьми и кораблями. Ксеркс выказывал явное удовольствие от созерцания этакой мощи.

Затем царь повелел устроить потешное морское сражение. Корабли в стремительном движении сошлись, завязалась настоящая битва. Царь с детским азартом смотрел на это шуточное побоище, ожидая, кто будет победителем. В конце концов, победу одержали финикийцы из Сидона. Удивительного здесь ничего не было. Разве есть в мире корабли лучше, чем сидонские, и мореплаватели более искусные, чем финикийцы?

Внезапно слёзы полились из глаз царя.

— Что с тобой, повелитель? — спросил стоящий рядом Артабан. — Вначале ты так радовался и веселился от души, созерцая мощь твоих войск. Что же случилось?

— Да, мой дорогой друг, я возрадовался и возвеселился, видя такую силу — столько людей и кораблей, собранных вместе для одной великой цели. Но потом мною внезапно овладела печаль. Я подумал, что скоро они, полные сил и здоровья, вступят в смертельную схватку. Сколько их останется в живых? Я вдруг услышал стоны и хрипы раненых, вся земля представилась мне залитой кровью, её было больше, чем воды в Скамандре. Реки крови текли по равнине, и Геллеспонт стал красным.

— Царь, это действие полуденного солнца. Не надо придавать значения этим обманным видениям. Мы все смертны. Не всё ли равно, где нам предстоит умереть — в постели или в схватке с врагом. Последняя смерть достойнее и почётнее.

— Ты прав, Артабан, однако никто не хочет спешить отправиться в подземное царство.

Глава 9

Европа

Следующие два дня прошли в приготовлениях к переправе. На третьи сутки перед восходом персы установили на понтонных мостах жертвенники, на которых стали возжигать благовония. Миртовыми ветками они устлали весь путь.

Ксеркс, одетый с особой торжественностью, с первыми всполохами утренней зарницы вышел на высокий берег. Он смотрел на восток. Из моря медленно всплывал огромный оранжевый крут. С первыми лучами Ксеркс опрокинул в море золотую чашу с жертвенным возлиянием и вознёс молитвы Митре за свой успех и за всё своё войско. Он просил Митру, чтобы он даровал ему успех в его замысле покорить Европу. Затем он бросил в Геллеспонт золотую чашу, золотой кубок и персидский меч акинаку. Демарат так и не понял, была ли это жертва Митре, или Ксеркс в порыве раскаяния решил принести искупительные дары Геллеспонту за нанесённое ему оскорбление. Сразу же после жертвоприношения приступили к переправе.

В этот день на европейский берег высадилось десять тысяч персидских отборных пехотинцев под предводительством Отана, приёмного отца царицы Аместриды. На следующий день переправлялись всадники, священные лошади, колесница Ормузды и сам Ксеркс. Семь дней шла грандиозная переправа, по окончании которой незамедлительно отправились в путь. Корабли двигались вдоль побережья. Огромные нескончаемые полчища, будто стая саранчи, устремились к Европе. Глядя на эти немыслимые массы людей, Демарат думал: «Столько народу собрать против Афин, где нет ни золота, ни драгоценностей, только белый камень, оливы и виноград — вот и всё их богатство». У него никак не укладывалось в голове, что столько людей было собрано только для того, чтобы сокрушить маленькую Элладу. «Нет, — продолжал он свои раздумья, — дело тут не в богатстве. Сокрушить славу и доблесть эллинского племени — вот истинная цель. Варвар не может пережить, что есть какая-то часть земли, не знающая рабства, свободная от его ярма. Ненасытная его душа жаждет обладать всем миром. О, глупое человеческое тщеславие, сколько раз ты бывало посрамлено! Безумец, он думает, что побеждают множеством, что толпы варваров могут противостоять мужеству и доблести настоящих мужей!»

Во фракийском городке Дориске был назначен смотр войск. Ксеркс хотел в точности знать численность своей армии. Для этого мудрый Артабан посоветовал ему хитроумный способ. Они согнали десять тысяч человек, обвели место, которое они занимали, чертой и построили изгородь. Затем солдат оттуда отправили дальше, а пустующий загон заполнили новыми десятью тысячами. Так они пересчитали всё войско. Оказалось, оно составляло семьсот тысяч пехотинцев и восемьдесят тысяч всадников. Костяк этой армии составляла гвардия «бессмертных» — десять тысяч персидских отборных пехотинцев из самых знатных семей. «Бессмертными» они назывались потому, что число десять тысяч должно было оставаться неизменным. В случае смерти пехотинца, на место туг же заступал перс из другой воинской части.

Далее Ксеркс распорядился построить войско по родам и племенам. Десятки народностей из Азии, Африки, Скифии, Европы были согнаны в этот грандиозный поход. Военачальниками у них были свои местные князьки, а над ними персидские предводители — родственники и ближайшие друзья Ксеркса.

Конница составляла наибольшую гордость Ксеркса. Она также состояла из разных народов: сагартии, сражавшиеся арканами, мидийцы, индийцы, ливийцы, каспии, арабы, которым лошадей заменяли быстроходные верблюды. Эти-то арабские всадники на верблюдах и помогли когда-то Киру победить Креза. Ливийцы и индийцы выступали также на колесницах, запряжённых конями и дикими ослами.

Флот Ксеркса состоял из тысячи двухсот триер. Здесь были морские силы финикийцев, арамеев, египтян, киприотов, киликийцев, ликийцев и азиатских эллинов — ионийцев и дорийцев, а также островитян, которые вынуждены были участвовать в походе против своих соотечественников по принуждению.

После подсчёта численности всех сил Ксеркс велел построить войско в боевой порядок, а сам стал объезжать его на колеснице — одну народность за другой, спрашивая имя каждого народа, а писцы тут же делали записи. Завершив смотр сухопутного войска, он пересел с колесницы на сидонский корабль, где была для него установлена золотая сень, и поплыл мимо кораблей, построенных в одну линию вдоль берега и обращённых к нему носами.

Вечером Ксеркс велел позвать к себе в шатёр Демарата. Он был в самом приподнятом расположении духа. Зрелище огромной армады впечатлило его. Он чувствовал себя богом. И в самом деле, не было в этот день на земле человека могущественнее его. «И всё же ты только человек», — думал про себя Демарат, глядя на самодовольство царя. Ксеркс хвастливо обратился к спартанцу:

— Демарат, мне угодно задать тебе вопрос. Ты эллин, к тому же из самого славного в Элладе государства. Ты видел сегодня мою мощь. Скажи мне теперь: дерзнут ли эллины сопротивляться мне? Ведь даже если бы все они собрались вместе и к ним бы присоединились все народы Запада, они бы и тогда не смогли выдержать моего нападения. К тому же у них нет единства. И любой союз их распадётся, прежде чем будет создан. Ведь самое любимое их занятие — проводить время в распрях и словопрениях. Итак, я хочу знать твоё мнение. Что ты думаешь о предстоящей войне?

— Говорить ли мне правду, царь, или тебе в угоду? — спросил, помедлив, спартанец.

— Ты знаешь моё расположение к тебе, я не оставлю тебя своей милостью, даже если слова твои мне будут не по душе. Говори то, что думаешь, без утайки. У меня достаточно льстецов. Тебя ценю за твою прямоту и честность.

«Расположение и милость царей — вещь весьма ненадёжная, что бы там Ксеркс ни говорил, — размышлял Демарат, вспомнив несчастного Пифия, — тем не менее я спартанец, к тому же царского благородного рода, а значит, не подобает мне ловчить и льстить, уподобившись персидским придворным, хитростью под стать лисе и свирепостью — волку. Что бы ни было, буду говорить прямо».

— Царь! Поскольку ты велишь мне говорить правду, я скажу тебе всё, что думаю, не кривя сердцем, так чтобы потом никто не мог меня упрекнуть в двуличии. Ты знаешь, что бедность существовала в Элладе с незапамятных времён. Но она же и стала учительницей мудрости и находчивости. Мудрость и суровые законы вскормили свойственную нам доблесть. Вот этой-то доблестью Эллада спасается от бедности и тирании. В особенности же это относится к дорийскому племени и, прежде всего, к Лакедемону; где законы настолько превосходят обычаи всех других народов, как высокие горы низменную равнину.

— Но ведь ты сам, как я помню, рассказывал моему отцу всякие ужасные вещи о твоей стране. Тогда мне показалось, что нет несчастнее людей, чем обитатели Спарты, где все, начиная от царя и заканчивая слугами, влачат жалкое убогое существование, находясь под ярмом чудовищных законов, которые одинаково беспощадны ко всем. Разве ты не жаловался на ваши странные обычаи?

— Да, признаюсь, я многое тогда осуждал. Во мне говорили обида и гнев на моих соотечественников. Но теперь, когда обида улеглась и я имел много времени на размышления, я оцениваю наши законы иначе.

— Не хочешь ли ты сказать, что это персидские обычаи навели тебя на такие размышления? — спросил проницательный Ксеркс.

— Царь, твой отец и ты оказали мне гостеприимство, почтили меня своей дружбой, хотя я этого ничем не заслужил. Мои сограждане, которым я оказал немало благодеяний, за которых проливал кровь, заплатили мне неблагодарностью. Поэтому я не могу судить беспристрастно. Но всё же каждый любит то, что близко его сердцу. Скажу честно, мне больше по душе спартанский аскетизм, бодрость духа, пренебрежение к золоту и роскоши, чем пышная придворная жизнь. Привычка к самоограничению — залог истинной доблести и неподкупности. Лесть, лицемерие, предательство, притворство расцветают пышным цветом в роскошных царских палатах. Тут ничего не поделаешь. Таково свойство человеческой натуры. Взращённый в роскоши и изобилии становится изнеженным и завистливым. Он слишком любит приятности жизни и потому стишком жалеет себя, чтобы быть мужественным. Теперь я отчётливо это сознаю, только теперь понимаю причины наших жёстких законов. На расстоянии многое видится иначе. Мелкие детали уходят, остаётся главное. И вот в главном-то лаконские обычаи являются уникальными и не похожими ни на одно государство не только в Азии, но и в Европе. Я скажу тебе, царь, мои сограждане никогда не примут твои условия, которые несут рабство Элладе. При этом они будут сражаться с тобой, даже если все прочие эллины перейдут на твою сторону.

— Сколько же могут они выставить тысяч боеспособных бойцов, чтобы противостоять такой силе?

— Даже если у них будет только тысяча воинов, они всё равно будут сражаться.

— Демарат! Ты шутишь или говоришь серьёзно? Что за слова слетели с твоих губ? Тысяча воинов будет биться со столь великим войском! Ты хочешь сказать, что каждый спартанец может противостоять десяти моим воинам. В таком случае тебе как царю должны противостоять никак не меньше двадцати. Я видел тебя и других эллинов и не нахожу в вас ничего такого, что давало бы вам преимущество над персами. Мне бы следовало устроить испытание тебе и заставить биться прямо сейчас с двадцатью из отборных моих гвардейцев, чтобы наказать тебя за твои безумные слова. Но я обещал простить тебе всё, что бы ты ни сказал. Я не хочу твоей гибели, оценивая по достоинству такого редкого друга, как ты, хотя и нахожу твои слова неразумными. Я понимаю также и уважаю твоё желание возвеличить твоих соотечественников. Это делает тебе честь. Сказать по правде, я бы хотел иметь таких подданных, как твои сограждане, но ты говоришь, что это невозможно, что они предпочтут скорее умереть, чем покориться мне.

— Да, это так, они будут биться до последнего солдата.

— Это безумие, ведь на каждого из них будет приходиться не десять, а тысяча моих воинов.

— Но они будут биться за свою свободу. А для нас, эллинов, свобода — самое дорогое на свете. Без неё и жизнь не мила.

— По-моему, Демарат, это глупость. Просто вы привыкли жить в нищете, впроголодь, вот вам и лезут в голову разные несуразные мысли про свободу и прочая чепуха. Если человека хорошенько кормить, то он вскоре забудет про свободу и будет вполне счастлив рядом с сытной кормушкой. Человек ведь мало чем в этом отличается от животного. Свобода — плохой кормилец, поэтому каждый старается продать её повыгоднее. Многие ваши греческие города это хорошо понимают. И поступают, по-моему, мудро. Ведь если бы Эллада подчинилась ещё моему отцу, принесла бы знаки покорности — воду и землю, то там бы прекратились раздоры, воцарился мир, все бы зажили счастливо и благополучно. Наш сатрап надзирал бы за порядком. Вы бы не знали ни нужды, ни тревог. Но вы не захотели. Почему? Что вам эта свобода? Зачем она вам? — недоумевал Ксеркс.

— Мне трудно тебе это объяснить. Но слаще свободы нет ничего в этом мире. Горек хлеб рабства. Он замешан на слезах унижения. По моему мнению, и так думают все спартанцы, свобода — это как раз то, что и возвышает человека над скотами. У свободного, гордо поднята голова, его речь прямая и честная, без обмана и лести.

— Ладно, Демарат, я вижу, тебя невозможно переубедить, так же как и твоих соотечественников. Что ж, сила оружия нас рассудит. Мы вернёмся к нашему разговору на развалинах Афин и Спарты.

ЧАСТЬ IV

ФЕРМОПИЛЫ

Странник, поведай согражданам:

здесь мы остались навеки,

Все как один полегли,

Спарты исполнив Закон…

Симонид Кеосский

Глава 1

О чём поведали дощечки

Время после полудня Леонид обычно проводил в кругу семьи. Это были те немногие часы отдыха, которые он мог уделить супруге и сынишке. День его был заполнен общественными делами, военными и спортивными тренировками, участием в сеситиях. Даже обедать по спартанским законам он не имел права со своей супругой. И только когда жара становилась совсем нестерпимой, Леонид, так же как и все граждане Лакедемона, отправлялся домой для кратковременного отдыха. Они сидели в саду. Плотный навес из переплетающихся ветвей плюща и винограда, дающий густую тень и приятную прохладу, защищал их от полуденного зноя. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви виноградника, играли на рыжих волосах Горго, которые сейчас казались совершенно золотыми. На руках она держала чудесного крепкого малыша, завёрнутого в пелёнку. Леонид, расположившись на ложе, не мог отвести глаз от этой радостной сцены. Вчера его сынишке исполнился годик. Граждане приходили поздравить его с днём рождения наследника, которому все были рады.

— Смотри, Леонид, — смеясь говорила Горго, — смотри, как смешно он бьёт ножками. Не хочет сидеть спокойно — непоседа, весь в моего отца. Он тоже не любил сидеть на одном месте. Хорошо, что ты не такой.

— Да, Горго, может быть это и недостаток, но я предпочитаю проводить время в Спарте, в кругу моей семьи. Честно говоря, военные походы мне не по душе.

— Тсс, — приложила Горго палец к губам, — тихо! А то ещё услышит кто-нибудь и донесёт эфорам, что царь Спарты не любит воевать.

— Но я и в самом деле не люблю воевать. Я считаю войну злом, люди должны быть достаточно мудры, чтобы уметь договориться, не прибегая к оружию. Сохранять мир — вот величайшая добродетель и мудрость. Для того мы и должны всегда быть готовы к войне, чтобы защищать мир. Война несёт горе и смерть. Я отнюдь не считаю, что прав тот, кто сильней.

— Но ведь в этом состоит доблесть! Так нас учат наши старики.

— Доблесть состоит в том, чтобы сражаться за правое дело, а не в том, чтобы не давать мирно жить соседям, разоряя их набегами.

— Так думают афиняне и другие эллины, но нам, спартанцам, не подобают такие мысли. Наше дело — это война. Это единственное занятие, достойное мужчины.

— На всякую силу найдётся сила превосходящего противника. Война как жизненное занятие — это разбой. Я понимаю, когда речь идёт о том, чтобы защитить тебя и моего сына, и всех матерей и детей Спарты — тогда каждый, кто способен держать оружие, должен сражаться.

— Ты заговорил о войне, Леонид, и у меня сердце сжалось, будто от ужасного предчувствия. Все эти слухи о Ксерксе и его походе… Ты и наш малыш, маленький наш Плистарх — вот моё счастье. Но мне страшно в последнее время.

— Ты, моя отважная Горю, боишься? Я не могу поверить!

— Я боюсь не за себя. Тот, кто любит, не может не тревожиться. Раньше я умирала от страха из-за моего отца. Теперь я боюсь, что война отнимет у меня тебя. Я боюсь за сына, что он заболеет или его укусит змея в саду.

— Горго, ты должна победить свои страхи. Ты спартанка и к тому же мудрейшая из всех женщин в нашем государстве и, наверно, во всей Элладе. Ты истинная царица, не подобает тебе предаваться страхам, будто какой-то ничтожной подёнщице.

— Прости меня за малодушие, Леонид! Но я ничего не могу с собой поделать. У меня на душе тяжело, и часто в сумерках мерещатся такие ужасные вещи…

Леонид встал, подошёл к жене. Он ласково погладил её по голове, йотом взял малыша, посадил его на ладонь и высоко поднял.

— Вот он какой, и как высоко вознёсся. Смотри, он ничего не боится. И ты оставь свои тревоги, иначе ты заразишь его своими страхами и он вырастет трусливым.

— Да, ты прав, больше я никогда не позволю себе таких речей. Это слабость, которую я должна побороть. Ведь иначе я буду недостойна тебя и твоего сына и не по праву буду носить имя спартанской царицы. Обещаю, я приму спокойным сердцем всё, что ниспошлют мне боги, тем более что этих мгновений никто уже не сможет отнять у меня, они всегда будут со мной.

Она закрыла глаза, будто силясь увидеть что-то внутри себя, затем сказала:

— Ничего нет неизменного. Мы приходим в этот мир… почему и для чего? Никто этого не может сказать. Но я знаю, что мы должны стойко переносить невзгоды и быть мужественными. Может быть, в этом состоит смысл нашей жизни.

— Ну вот наконец, я слышу речи, достойные царицы Спарты, и узнаю свою премудрую Горго, которую я ждал так долго, — улыбнулся Леонид.

— Скажи, а ты и в самом деле не женился так долго, потому что ждал, пока я вырасту? Я всё никак не могу в это поверить!

— По правде сказать, да. Маленькой девочкой ты была такая важная, строгая и вместе с тем такая трогательная, что завладела моим сердцем раз и навсегда. Конечно, вначале я не осознавал, что это были за чувства. Просто сердце моё расцветало, когда я тебя видел, и я к тебе очень привязался. А потом, когда ты стала подрастать, у меня стала появляться мысль жениться на тебе, если ты согласишься. Постепенно эта мысль так прочно засела у меня в голове, что я решил не брать жены, пока ты не вырастешь. Я рассуждал так: если ты изберёшь кого-нибудь другого, тогда и я начну думать о другой невесте.

— Ну и терпеливый же ты, Леонид! Ты вообще не похож на других мужчин.

— На кого ж я тогда похож? Это какая-то сомнительная похвала!

— Наверно, твоя мать зачала тебя от какого-нибудь бога. Она ничего такого тебе не рассказывала?

— Ну, ты и фантазёрка! — рассмеялся Леонид.

В этот момент появился слуга и сообщил, что пришли эфоры.

— Эфоры сюда? В этот час? — изумился Леонид и вместе с тем встревожился. — Это неспроста. Хорошо, проведи их сюда.

Он был недоволен, что они не дают ему покоя даже в эти короткие часы, когда ему хотелось забыть о делах.

Горго взяла сына у него из рук.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал Леонид, — ты царица Спарты и мудрая женщина. Пусть они говорят при тебе. В конце концов, они пришли в неурочный час к нам в дом. Тем более, что даже твой отец в твоём присутствии вершил государственные дела, когда ты была маленькой девочкой.

Горго села в кресло, положив сына на коленях.

Вошли эфоры. Их было двое. Они поприветствовали царскую чету. Один из них сказал:

— Прибыли из Персии наши послы, которых мы отправили к Дарию в искупление за умерщвлённых персов, — Сперхий и Булис. Ксеркс милостиво отпустил их, даровав жизнь, очистив нас от скверны.

— Я очень рад слышать это. Спасибо, что вы пришли сообщить мне эту новость, — прохладно сказал Леонид.

— Это ещё не всё. Они привезли письмо от Демарата.

— Да? Это интересно. Кому же оно адресовано? Мне?

— Нет, оно предназначалось для Перкалы.

— Тогда при чём тут я?

— Эфоры постановили, чтобы ты в нашем присутствии прочитал письмо. Оно может содержать нечто важное. Так открыли нам звёзды.

— Хорошо, если таково ваше решение.

Леонид взял дощечки и перерезал скрепляющие их тесёмки ножом.

— Но тут ничего нет! — вскричал он в изумлении. Подбежавшие эфоры воззрились на девственную чистоту воскового покрытия. Сколь они ни силились, поворачивая так и сяк дощечки, ничего не смогли различить. Ни надписи, ни значка. Всё было чисто.

— Это письмо Демарата, которое он передал нашим послам? Он что-то хотел сказать этим. Но что? Какой-то тайный знак? Но к чему эта загадочность? Хотел что-то сообщить тайно? Но тайно от кого — от нас или персов?

— Ясно, что он хотел этим дать условный сигнал. Надо допросить Перкалу. Она, наверно, знает, что это может означать. Возможно, здесь кроется какое-нибудь предательство, — угрюмо проговорил эфор.

— Я отлично знаю Демарата, — сказал Леонид, — никто не убедит меня, что он способен на подлость и предательство и будет замышлять что-нибудь недоброе против Спарты.

— Но мы обошлись с ним несправедливо и поступили дурно. Он может иметь желание отомстить нам.

— Он, прежде всего, спартанец благородного происхождения, сын благородного отца. Демарат не способен на подлость и предательство.

В этот момент Горго подошла ближе, не спуская глаз с послания.

— Тут какая-то хитрость, — произнесла она задумчиво. — Демарат не из тех людей, чтобы затевать глупые розыгрыши. Он мудр и осторожен.

С этими словами она взяла в руки дощечки, пристально посмотрела на них, потом ножом начала соскребать воск. Под воском стала проступать надпись. Все в один голос вскричали. Леонид взял в руки дощечки и продолжил работу, начатую Горго. Вскоре показалась вся надпись.

— Вот уж поистине, ты самая мудрая из женщин! — восхищённо в один голос вскричали оба эфора. — А мы, когда вошли, были недовольны, что ты присутствуешь при нашем разговоре.

— А я всегда знал, что от Горго больше проку, чем от всей нашей герусии, — сказал довольный Леонид. — Но давайте прочтём надпись, — он наклонился над письмом. — «Мужи-граждане Лакедемона…» Видите, письмо было всё-таки адресовано нам и писал он его, по-видимому, подвергая себя большому риску. Итак, «граждане Лакедемона, готовьтесь к войне. Ксеркс идёт на вас с великой ратью. Вас спасёт только ваша доблесть и союз с Афинами и со всеми эллинами. Не медлите ни минуты! Скорее отправляйте послов во все концы Эллады, объединяйтесь для борьбы с Варваром. Да хранят боги Элладу! В ваших силах спасти отечество от рабства. Преданный вам Демарат».

Все стояли, поражённые как громом. Больше всех была потрясена Горго. Она медленно опустилась на стул, лицо её осунулось и побледнело. Малыш, словно ему передалось настроение матери, захныкал у неё на руках. Не в силах больше сдерживать себя, молодая женщина, прижав ребёнка к груди, ушла в дом. Там она дала волю чувствам. Слёзы лились из её глаз. Мысленно она уже прощалась со своей прошлой счастливой жизнью.

Вечером состоялся совет герусии и эфоров. Было решено немедленно отправить послов в Афины и другие города Греции для создания всеэллинского союза.

В ту же ночь, не дожидаясь рассвета, послы отправились в путь.

— Как бы сегодня нам пригодились добрые отношения с соседями, — вздыхая, говорил Леонид Горго. — Теперь, когда так много зависит от нашего единства, как поступят аргивяне? Захотят ли они после того, что устроили у них Клеомен и Левтихид, встать с нами рядом в строю? И даже если они согласятся участвовать в общем деле, доверия не будет. Как же нам повредили эти бесконечные войны на Пелопоннесе!

— Мой отец давно мёртв. Не надо осуждать его. Так он видел благо Спарты. Он считал, что спартанец и воин — это синонимы. Каждый спартанец должен погибнуть в бою или победить.

— И ты тоже так считаешь?

— Нет, Леонид. Просто я не хочу, чтобы ты говорил плохо об отце, который уже не может защитить себя.

— Прости меня, я досадую, потому что сознаю всю тяжесть нашего положения. Многие в Элладе сочтут его даже безнадёжным. Сейчас всё зависит от того, удастся ли нам договориться с афинянами и привлечь на свою сторону большинство греческих государств на материке и на островах.

Леонид подошёл к колыбели и наклонился над спящим младенцем.

— Я должен сделать всё, чтобы мой сын дышал свободным воздухом Эллады. Даже если нам всем предстоит погибнуть, пусть так, но мы не станем рабами Варвара.

Глава 2

Встреча на Коринфском перешейке

На зов спартанцев откликнулись Афины и ещё несколько городов. Встречу Леонид решил организовать на Коринфском перешейке, соединяющем Пелопоннес со средней Грецией, на стыке двух миров — дорийского и ионийского.

Когда он прибыл в Коринф, уже сгущались сумерки. Его сопровождали двое эфоров и несколько всадников. Решено было стать лагерем под стенами города возле горячего источника. Они приехали первыми. Вскоре стали прибывать посланцы от других государств Пелопоннеса, совсем к ночи прибыл из Афин Фемистокл. Общее собрание было назначено на утро.

Леониду никак не удавалось заснуть. Он вышел из палатки, вдыхая прохладу ночи. Взгляд его невольно обращался на север, оттуда надвигалась страшная гроза, которая скоро сметёт уютный мирный быт маленькой Эллады и зальёт землю кровью.

Он вернулся опять в свою палатку. Здесь всё было по-спартански скудно — простой солдатский тюфяк, набитый высушенной морской травой, покрытый овчиной, служил ему постелью. Он долго ворочался, не в силах уснуть. Наконец на него навалился тяжёлый мучительный сон. Леониду представилась посреди выжженного поля плачущая Горго. У ног её лежал маленький Плистарх, весь окровавленный и неподвижный. Затем он увидел, как толстый перс бесцеремонно схватил Горго, связав ей руки и ноги, положил на лошадь и повёз прочь. От этого жуткого видения он вскочил, будто его окатили холодной ключевой водой, туг он услышал, как в палатку осторожно постучали.

— Мегистий! — радостно и вместе удивлённо воскликнул спартанец, узнав вошедшего.

— Приветствую тебя, царь Спарты, — почтительно произнёс тот и низко поклонился. — Я не разбудил тебя?..

— Я спал уже, но кошмар заставил меня подняться, так что не беспокойся. Тебя прислали акарнанцы для участия в совете?

— И да и нет, — ответил Мегистий. — Меня послали в Дельфы вопросить оракула от имени трёх общин — и в зависимости от ответа отправиться на совещание в качестве наблюдателя.

— И что же, что возвестил тебе Аполлон?

— При чём тут Аполлон? — Мегистий вздохнул и, помолчав, сказал: — Плохие новости, Леонид. Дельфийские жрецы замыслили предательство. Ты отлично знаешь, как они дают свои предсказания. Помнишь историю с подкупом пифии в деле Демарата? Она наделала много шума и сильно пошатнула авторитет Дельф. Но люди суеверны, особенно когда им угрожает смертельная опасность, в такие минуты они готовы верить всему, что изрекают эти пройдохи.

— Да, это так, к сожалению. Но мы, спартанцы, прежде всего верим в свою доблесть. Мы предпочитаем умереть, чем стать рабами. К тому же наши эфоры тоже сведущи в гаданиях. Они уверяют, что звёзды дали им знамение победы.

— Я сам прорицатель, Леонид, и скажу тебе откровенно, все эти знаки можно истолковывать двояко. Никогда ни в одном предсказании нет ничего конкретного. Наше будущее темно, никто не знает его. Только боги. Хотя иногда мне кажется, что даже они его не знают. Поверь мне, человеку, который всю свою жизнь толкует по внутренностям жертвенных животных о грядущем. Будущее от нас скрыто чёрной завесой, И это великое благо. Это самое большое благодеяние для человека. Лучше не знать своей судьбы.

— Да, Мегистий, лучше не знать своей судьбы. Доблесть, честь, преданность закону нашего отечества — вот наша путеводная звезда во мраке жизни. Кто, как не ты, знает это? Ведь твой род — один из самых древних во всей Элладе.

— Среди моих предков называют древнего прорицателя Мелампода, который установил в Греции культ Диониса. Другой мой предок, герой Эвриал, сын Микестия, потомок ахейского царя Талайона, сражался вместе с Диомедом под Троей. Его упоминает Гомер в списке кораблей. Гераклиды во время своего возвращения на Пелопоннес оказали честь моим предкам. Так что мы даже сделались гостеприимцами спартанских царей.

— Да, не гак давно ты принимал у себя в доме моего брата и тестя, царя Клеомена.

— Признаюсь, он был гостем, доставившим мне немало хлопот, он опустошил почти все пифосы с вином, которые были в доме.

Они оба замолчали, вспомнив несчастного царя, погибшего столь жалким образом.

— Непостижимы судьбы людские. Оставим прорицания и гадания. Расскажи мне о настроениях дельфийских жрецов. Ты сказал, они готовят предательство…

— Жрецы Аполлона Дельфийского уверены, что победить персов невозможно. Поэтому они больше думают не о сопротивлении Варвару, а о том, как им лучше использовать сложившиеся обстоятельства для собственного обогащения. Зная благочестие персов и почтение к храмам, жрецы ожидают от вторжения немало выгод для себя и потому ничуть не беспокоятся. Ведь персы почитают Аполлона как своего солнечного бога Митру. Жрецы прослышали, что Датис пожертвовал святилищу Аполлона на Делосе несметное количество талантов золота и серебра, и теперь рассчитывают на крупные денежные пожертвования — изобильный золотой дождь, который прольёт Ксеркс на прославленный древний оракул.

— О, бездна человеческой низости! И боги взирают на это спокойно?

— Поверь мне, человеку, которому по долгу службы приходится с ними часто общаться, им до нас нет никакого дела. Они морочат нам голову и ведут к погибели. Им абсолютно всё равно, кто победит, персы или греки.

— Но разве Зевс не является хранителем клятв? Разве безнаказанным может остаться трусость и предательство? Если ты скажешь, что это так, то наш мир окажется слишком страшным.

— Я не знаю, Зевс ли это или что другое, но, несомненно, существует Высшая Сила, которая противодействует злу и хранит справедливость. Иначе мир не смог бы существовать. Об этой силе, приводящей всё в равновесие, говорит Гераклид.

— Гераклид? Кто это?

— Ваша обычная спартанская необразованность извиняет тебя. Гераклид — величайший ионийский философ, который учил, что наш мир, стройный и прекрасный, повинуется единым законам добра и гармонии. Этот высший Закон царит повсюду — в движении звёзд, жизни государства, в человеческом сердце. И это та Сила, которой подчиняются все, в том числе и наши боги. Мы не знаем, кто скрывается под личиной Зевса, Аполлона, Гермеса и других олимпийцев, кто бы они ни были, они ведут с нами нечестную игру. Иногда мне кажется, что знают они не больше нашего и так же бессильны, как и мы. К тому же они не обладают нашей доблестью — об этом говорил ещё Гомер. Поэтому будем уповать на Высшую Справедливость и на свою отвагу.

— Спасибо тебе, друг Мегистий, — задумчиво проговорил Леонид, — ты открыл мне сегодня очень важные вещи, которые придадут мне силы. Ты избавил меня от суеверий, которые могли бы роковым образом сказаться на нашей борьбе с захватчиками.

— Но политическая реальность такова, что жрецы сегодня дают угрожающие предсказания всем городам, которые готовы выступить вместе с нами против персов. На совете неизбежно всплывёт этот вопрос.

— Да, и благодаря тебе я знаю, как противодействовать предательству Дельф. Но скажи, что ответили жрецы тебе, как поступать аркадцам?

— Как всегда — ни да, пи нет, ловко они умеют уходить от ответа, когда не могут или не хотят сказать ничего определённого. Они всегда недолюбливали нас, акарнанцев, и не прочь толкнуть нас в эту войну для нашей погибели. Но нам сегодня это на пользу. Ведь мы не собираемся погибать, мы желаем отстоять свою свободу и победить. Как и вы, мы верим в победу.

— А что аргосцы? Ты слышал что-нибудь? Признаюсь, я очень тревожусь. У меня самые дурные предчувствия.

— Они тебя не обманывают. Аргосцы не станут воевать. Они имеют на вас огромный зуб из-за Клеомена.

— Да, он натворил немало бед в Аргосе. Сколько их граждан полегло в этой бессмысленной бойне! Да и наших тоже. И вот ныне мы за это должны расплачиваться. Но разве теперь не следует забыть прежние обиды? Клеомен давно мёртв, и речь сегодня идёт о свободе всей Греции, это же наше общее дело. Сегодня не время считать прежние обиды. Нужно объединиться против общего грозного врага.

— Это ты так рассуждаешь, а другие думают иначе. Они посмотрят, кто возьмёт верх. К тому же дельфийские жрецы предписали аргосцам сидеть дома и не высовываться, если хотят уцелеть. Теперь уж они точно не пошевелят и пальцем, чтобы помочь нам.

— Я до последнего момента надеялся, что Аргос примет участие в наших совместных действиях. Но от них ответа так и не последовало. Ты окончательно рассеял все иллюзии. Это тяжёлый удар. Ведь после нас Аргос — самый мощный полис на Пелопоннесе.

— Ты забываешь об аркадцах и тегеатах, — проворчал Мегистий, — ваш дорийский гонор застилает вам глаза. А ведь они не только аргосцев, но и вас, спартанцев, били не раз. В последней вашей войне с Тегеей они задали вам жару. А мужество акарнанцев, как ты знаешь, давно вошло в поговорку.

— Ладно, не будем ссориться, сейчас не до этого. Я отлично знаю мужество акарнанцев, аркадцев и тегейцев, просто я досадую, что мы лишились такого сильного союзника сейчас, когда на учёте каждый человек. Но ещё больше меня беспокоят дельфийские жрецы. Ничто так не способствует укреплению боевого духа, как вера в божье покровительство. Надо молчать о том, что мы знаем. Народу сегодня не нужны разоблачения. Мы пошлём в Дельфы тысячу быков для жертвоприношений за нашу победу. Хотят они или нет, они вынуждены будут принять наши жертвы, а народ будет верить, что Аполлон не замедлит с помощью. Конечно, все полисы сейчас бросятся вопрошать оракула. О, как это глупо! Ведь если в дом лезут разбойники, никто не пойдёт спрашивать оракула, надо ли их пустить в дом или дать отпор. Любой человек, если только он не полное ничтожество, возьмёт меч и будет, подобно Одиссею, защищать свой дом до последней капли крови. Какой ещё им нужен оракул, чтобы встать за свободу Эллады?

Делегацию от Афин на Истмийской встрече возглавлял Фемистокл, самый непримиримый враг персов. Среди спартанцев кроме Леонида было двое эфоров и предводитель морских сил Лакедемона Еврибиад. Кроме Афин и Спарты прибыли ещё посланцы от тридцати городов. Среди них все государства Пелопоннеса, кроме Аргоса. Но многие города, особенно из северной Греции проигнорировали приглашение Леонида. Молчали локры, магнегы, малийцы, фиванцы. Об их намерениях никто ничего в точности не знал. Говорили, что все они дали землю и воду Варвару. Фессалийские Алевады прислали своих представителей на конгресс, но Леонид не доверял им, полагая, что их присутствие скорее вызвано желанием выведать планы греков.

Вначале слово взял Леонид, поскольку именно Спарта была инициатором этой встречи.

— Мужи-братья, я приветствую сегодня тех, кто пришёл сюда для создания всеэллинского союза для отпора нашему общему врагу. Азия идёт на нас войной. Не впервые нам, эллинам, объединяться для борьбы с азиатами. Микенский царь Агамемнон и спартанский царь Менелай однажды уже возглавили панэллинскую коалицию и после ожесточённой и долгой войны успешно сокрушили злокозненных троянцев, оскорбивших законы гостеприимства и супружества. Сегодня на нас идёт войной враг жестокий и беспощадный. Никакого нет у них законного повода для войны. Только желание лишить нас свободы и поработить. Им не нравится, что мы независимы от них и презираем рабство, им хочется весь мир заставить жить по-своему и подчинить своему владычеству. Давайте же дадим отпор неприятелю, будем достойны наших мужественных предков. Уверен, древние герои будут невидимо сражаться рядом с нами в строю, они нам помогут отстоять нашу землю.

Все присутствующие воодушевились словами спартанского царя. Теперь все взоры устремились на Фемистокла. Высокий, рыжебородый, он был энергичен и решителен в движениях, как человек, привыкший повелевать. В то же время было в его манере нечто вкрадчивое, разговаривая, он будто бы старался прощупать собеседника, чтобы предугадать ход его мыслей и настроение. В речах он казался часто непоследовательным. Это происходило оттого, что он старался теми или иными резкими суждениями спровоцировать собеседника на откровенные высказывания, между тем как свои мысли держал в секрете. Никто не мог в точности составить себе представление об его истинных желаниях. Отец его был богат, но не знатен, а мать вообще из варваров — то ли из фракийцев, то ли из карийцев. И это подхлёстывало его честолюбие, которое и было главной пружиной всех его поступков.

Фемистокл встал в центре, принял торжественный вид и заговорил, внимательно изучая лица присутствующих, проверяя, какое впечатление производят его слова.

— Наверное, все в Элладе знают, что нет большего врага у персов, чем афиняне, а среди афинян — Фемистокл, — начал свою речь афинский стратег. — После Марафона я не переставал взывать к гражданам, чтобы они не успокаивались, но готовились к войне. Я всегда знал, что персы когда-нибудь возобновят попытку покорить нас. Ионийцы приносили вести, что Дарий серьёзно готовится к войне. Все эти десять лет мы тоже не сидели сложа руки. Я говорил своим согражданам, что в предстоящей войне всё будет решать флот, и сумел убедить их, чтобы они отказались на время от своих доходов с Лаврийских серебряных рудников, деньги от которых по обычаю мы распределяем между всеми гражданами, но все средства пустили бы на строительство кораблей. Так и было решено. Боги помогли нам в этом деле — тотчас после этого решения как некое благословение была обнаружена особенно богатая жила, которая дала нам небывалую доселе прибыль. Государство получило серебра в изобилии, на которое мы построили сто восемьдесят триер.

По рядам прошёл гул восхищения.

— Сто восемьдесят триер! — послышался восторженный шёпот. — Ещё никто из эллинских государств не обладал таким флотом. Если бы каждый город выставил хотя бы по десять кораблей, то это была бы внушительная сила!

После заявления Фемистокла все несколько приободрились.

— Нас путают мощью Персидской империи, огромным количеством воинов, конников и кораблей, которые они вооружили против нас. Но разве мы на Марафоне не показали, что не численность армии решает всё? Доблесть, воинское искусство и боевой дух — вот главные наши союзники. Решимость умереть за свободу — вот наше знамя. Одного нам не хватает — единства. Сегодня мы должны дать клятву, скреплённую жертвоприношением, что мы не отступим от своего единства, все конфликты, ссоры и стычки между эллинами с этого момента воспрещаются. Сегодня мы изберём тех, кто будет стоять во главе наших объединённых сил. Ему мы должны подчиняться беспрекословно, как некогда все эллины подчинялись Агамемнону. Помните слова Гомера: «Нет в многовластии блага, один да будет правитель». Только один может быть предводителем в войске. Этим мы сохраним нашу свободу.

Все горячо поддержали предложения Фемистокла, который втайне надеялся, что главным стратегом изберут его. Но всё единодушно остановили свой выбор на спартанцах — Леониду предстояло командовать сухопутными силами, Еврибиаду — возглавить объединённый флот, находясь в подчинении у Леонида, на которого возлагалось общее руководство. Кровь закипела в жилах у Фемистокла от горькой обиды, когда командовать флотом поставили Еврибиада, но, связанный только что принесённой клятвой, вынужден был смириться.

На совете было решено также наказать тех из эллинов, которые по доброй воле, а не в силу безвыходных обстоятельств, перешли на сторону персов. После победы они должны будут уплатить десятину со всего имущества Дельфийскому святилищу. На этом решении настоял Леонид. Он надеялся, что уважение, которое этим постановлением эллины выказывают Дельфийскому Аполлону, заставит жрецов, по крайней мере, не так явно выказывать свои персофильские склонности, в глазах же эллинов и персов Дельфы будут казаться поборниками и хранителями панэллинского союза, будто он получил санкцию Аполлона. Мегистий был в восторге от этого хитроумного хода спартанского царя.

Затем перешли к обсуждению методов обороны. Все были единодушны в том, что нельзя Варвара допустить в Элладу. Надо постараться остановить его на подступах к Фессалии.

— Нам следует занять Темпейский проход, который ведёт из Македонии в Фессалию, — сказал Леонид. — Там мы будем стоять до конца и постараемся не допустить персов в Элладу. Флот соберётся на севере Эвбейского полуострова, у мыса Артемиссия, и будет поддерживать наши сухопутные силы, они должны воспрепятствовать высадке персидских войск с кораблей. Армия и флот должны действовать скоординировано. В этом залог нашего успеха. Но мы должны быть уверены в поддержке Алевадов. А нам донесли, что они в большой дружбе с персидским царём.

— Если союзники будут охранять нас от персов в Темпейском проходе, мы готовы оказать вам помощь, но если вы нас бросите, то предупреждаем, что мы вынуждены будем перейти на сторону Ксеркса.

— Предатели! — воскликнул Фемистокл запальчиво.

— Ничуть, — спокойно возразил фессалиец, — просто мы реалисты. Каждый сам за себя. Мы же не виноваты, что первыми находимся на пути Варвара и нам первым предстоит встретиться с ним. Тогда как до некоторых из вас очередь, может быть, и вовсе не дойдёт. Никто не хочет погибнуть сам и погубить своих детей. Как бы вы поступили на нашем месте?

— Ладно, — сказал примирительно Леонид, — не будем искать ссор, давайте лучше искать то, что нас соединяет, а не разъединяет.

Глава 3

Фессалия

Совет завершился. Все спешно разъехались по своим городам готовиться к походу. Грустным возвращался в Спарту Леонид. Всеэллинского союза не получалось.

Эфоры, выслушав доклад Леонида, выразили беспокойство по поводу фессалийцев.

— Вы решили встретить персов на подступах к Фессалии, — сказал один из них, по имени Авгий. — Это разумно, с одной стороны, но весьма опасно. До нас доходят слухи, что алевады склоняются к предательству. Фессалийцы никогда не были настоящими греками, хотя и пытаются казаться таковыми. Они говорят на том же языке, что и мы, почитают тех же богов, но их образ жизни и мыслей совершенно чужд нам. Они с радостью ожидают прихода Ксеркса и нашего позора. Берегись, как бы не получить опасного и сильного врага в тылу. К тому же Темпейский проход слишком широк, там вам не удержать позиции. Не лучше ли ждать Ксеркса у Фермопил?

— Но в таком случае мы отдаём Варвару половину Греции!

— Пусть так. Это лучше, чем иметь предателей в тылу. Впрочем, ты назначен главным стратегом объединённых сил Греции и потому действуй по обстоятельствам. Но постарайся хорошо продумать оборону, чтобы принять правильное решение. Что касается нашего мнения, ты его знаешь, нужно закрепиться у Фермопил и там удерживать Варвара, пока ему не надоест кормить свои многочисленные полчища.

Отряд в десять тысяч гоплитов — в основном спартанцев и афинян — двигался из Ахеи в направлении Фессалии. Афинянами командовал Фемистокл, над отрядом спартанцев Леонид поставил полемархом Евенета, сына Карена. Леониду принадлежало общее руководство над всеми силами греков.

Они прибыли на кораблях в ахайскую гавань Алое, оставили здесь свои корабли и дальше стали двигаться пешком. Они шли в сторону Фессалии, вдоль берега моря. С протяжным жалобным криком над их головами носились чайки, будто пытались остановить и предупредить о чём-то. Одна из чаек пролетела так близко, что задела крылом лоб спартанского царя.

Терпкий запах моря, с шумом выплёскивающего бледные волны на песок и ракушечник, опьянил его. Леонид любил море. Не так, как Фемистокл, для которого море было политикой, ареной борьбы. Сам Леонид никогда не командовал флотом и не стремился к этому. Плавать ему не нравилось. Он предпочитал ходить по суше. Здесь он чувствовал себя более уверенно, чем на зыбкой поверхности волн, своенравных и непредсказуемых.

Он любил смотреть на море. Если бы он мог себе это позволить, то, наверно, смотрел бы часами вдаль, за черту горизонта, слушая плеск волны и крики чаек, наблюдая, как волны одна за другой вползают на песок, чтобы вновь отхлынуть. Это повторяющееся движение завораживало его. Иногда им удавалось вдвоём с Горго уезжать в его имение на побережье. Он любил молчать вместе с ней на берегу, когда они спускались вдвоём в живописную маленькую бухточку, откуда, по рассказам стариков, Парис увёз из Лакедемона прекрасную Елену. Там никогда не было скучно. Море такое разное и так внезапно меняется. У них на юге оно было ослепительно синим, ярко и радостно сияло на солнце. Здесь на севере вода была непривычно бледной. Двигаясь вдоль берега вместе с усталыми солдатами, он мысленно переносился в родную бухту, в плеске волны ему слышался смех любимой, серо-зелёные волны напоминали её глаза. Он явственно представил, как она сидит вместе с Плистархом и служанками в их бухте и тоже смотрит на волны.

— Леонид!

Он вздрогнул от неожиданности — так далеко от реальности унесли его мечты.

— Люди устали, им нужен отдых, прикажи устроить привал.

Это говорил Мегистий. Леонид посмотрел на него невидящим взглядом, мысли его всё ещё были далеко.

— Прикажи устроить привал, — терпеливо, но настойчиво повторил Мегистий.

— Да? — Леонид наконец очнулся. — Это ты, Мегистий? Привал? Да, пора. Скоро начнёт смеркаться.

Он велел флейтистам дать сигнал располагаться на отдых. Колонна вздрогнула и внезапно рассыпалась на части. Как в огромном муравейнике, закипела жизнь. Раскинулись палатки, взвились костры, на вертелах поджаривались туши быков и козлов, над котлами поднимался ароматный пар. Оживлённые лица солдат, довольных отдыхом и сытным ужином после целого дня трудов. Солдаты отпускали весёлые шутки, все были в каком-то странно приподнятом настроении, как будто бы они вышли на прогулку.

Леонид после ужина сидел у костра возле своей палатки. Рядом с ним был преданный Мегистий, с которым он мог разделить свои тревоги.

Они молча смотрели на языки пламени. Темнота ещё не сгустилась достаточно, чтобы поглотить землю. Впереди справа высилась громада Олимпа. Весь день она преследовала их, то скрываясь за ворохом облаков, то снова выглядывая, будто разведчик, наблюдая за их передвижениями.

— Мегистий, — сказал Леонид, — а ты веришь, что там, — он кивнул в сторону Олимпа, — живут наши боги?

— Ты задаёшь мне трудные вопросы. Олимп ведь, как мне кажется, не географическая конкретная точка, Олимп — это образ или символ, если хочешь. Кто и почему назвал наших богов олимпийцами, кто придумал, что они обитают на вершине этого великана? Никто этого не знает. Думаю, пастухи, гоняющие коз на склонах Олимпа, забирающиеся порой к самым его вершинам, даже не задумываются об этом. Если бы ты сказал им, что там находятся чертоги Зевса, в которых он пирует в компании бессмертных своих подданных, они бы очень изумились.

— Я понял тебя, Мегистий.

— Это не есть неверие, Леонид, просто всё гораздо сложнее, чем нам кажется.

— Да, наверно, это так.

Леонид посмотрел в сторону моря, там далеко за линией горизонта на северо-востоке Ксеркс высаживал в Абидосе свои войска на европейский берег. Леонид представил, как нескончаемые колонны — настоящие людские реки — текут на Запад. А их всего десять тысяч! В масштабах Греции это немалое войско. Более всего его поражало то, что воля одного человека могла заставить такие массы людей покинуть свои очаги и двинуться в неведомые земли навстречу гибели или славе — этого сегодня никто не мог сказать. Мегистий проследил за взглядом Леонида и понял, о чём он думает.

— Они уже близко, через месяц будут здесь.

— Мегистий, ты привык часто и запросто общаться с небожителями, скажи правду, что нас ждёт там?

— Леонид указательным пальцем показал на землю.

— Неужели всё так безрадостно?

— Оттуда никто не возвращался. Одно скажу тебе, если бы смерть была благом, то боги тоже умирали. Но, судя по тому, что происходит с нашими телами после смерти, не думаю, чтобы наши души ожидала участь намного лучшая. Ведь если бы наши тела после смерти превращались в прекрасные благоухающие цветы, или в мрамор, или в золото или ещё во что-нибудь приятное, то можно было бы думать, что и душа наша тоже обретёт прекрасные формы существования. Увы, Леонид, у всех одна участь — спуститься в Тартар, где вечный мрак и безмолвие поглотят нас навсегда.

— Но, может быть, мы будем иметь, по крайней мере, покой?

— Я ничего не знаю, но верю, что законы высшей гармонии и справедливости, которым всё повинуется в этом мире — и наши сердца, и звёзды, и море, — действуют и в Аиде. Я верю, что души честных и смелых людей имеют отличную судьбу от тех, кто жил на земле нечестиво, совершал предательства и преступления. Но в точности никто ничего не знает. Боюсь, многого нам не следует ожидать от нашей посмертной судьбы. Знаешь, лучше об этом не думать.

— Да, пожалуй, так, все мы рано или поздно там будем, нет никого, кто не вкусит смерти. Всё, что мы можем сделать в борьбе с ней, это оставить по себе добрую память.

Сумерки совсем сгустились. В неясных очертаниях пламени они заметили фигуру плотного человека с длинными развевающимися волосами. Он пристально глядел на них.

— Если глаза меня не обманывают, а они обычно не имеют обыкновения лгать, передо мной почтенный Мегистий! — воскликнул приветливо незнакомец.

— Симонид! — радостно вскричал акарнанец. — Это же Симонид, любимец Муз и Аполлона, божественный, несравненный Симонид!

Гроздей живительных мать,

чародейка лоза винограда!

Ты, что даёшь от себя

отпрыски цепких ветвей… —

начал декламировать с восторженным энтузиазмом Мегистий. — Какими судьбами? Что ты здесь делаешь? Поэтам не место в этом пекле. У тебя другое служение. Дар, которым тебя наделили боги, нужно беречь. К тому же твой почтенный возраст обязывает человека сидеть спокойно дома, окружённым заботой и вниманием близких.

— За меня не беспокойся, дружище Мегистий. Близких у меня нет, так что некому обо мне ни заботиться, ни беспокоиться. И потом, ты же сам мне предсказал, что жить я буду долго, почти до ста лет, и ни стрела, ни меч, ни клевета мне не будут страшны.

— Не больно-то ты доверяй предсказаниям. Иногда они и вправду сбываются. Но глупость человеческая может нарушить правильный ход вещей.

— Отвагу ты называешь глупостью?

— Ты — поэт, ты должен сражаться словом. Это твоё оружие. У нас достаточно солдат, которые отлично владеют мечом, но таких, как ты, кто владеет, как ты, пером, меньше в Элладе, чем у меня пальцев на одной руке.

— Это правда, — сказал Леонид.

— Государь, — только теперь разглядев спартанского царя, поэт почтительно поклонился, — прошу простить меня…

— Леонид, это мой гостеприимен Симонид, — отрекомендовал друга Мегистий. — Наши предки вот уже четыреста лет, а может, и больше дружат и связаны узами гостеприимства. Он к тому же замечательный поэт.

— Кто же не знает Симонида с острова Кеос! Мы, спартанцы, конечно, малообразованный народ, но хорошую поэзию почитаем высоко. Это единственный вид искусства, который мы ценим, если только поэзия не расслабляет, а зовёт к подвигам и прославляет доблесть.

— Симонид — первый из поэтов в нынешней Греции, — продолжал расхваливать друга гордый Мегистий. — Его возвышенный пафос способен и камни заставить плакать. Но почему мы ничего не знали о тебе? Давно ли ты с нами в походе? Как ты здесь оказался?

— Я приехал только вчера вечером. Фемистокл пригласил меня. Этот рыжебородый честолюбец хочет, чтобы я ездил всюду за ним и прославлял его деяния. Кроме того, он знает, что меня высоко почитают фессалийские деспоты, и думает, что это может быть полезным в нынешних обстоятельствах.

— О твоей мудрости ходят легенды, — сказал спартанский царь, с любопытством разглядывая поэта, о котором он столько слышал.

Симонид был плотным сильным человеком, несколько приземистым, с большой курчавой седой головой. В свои семьдесят пять лет он оставался крепок телом и духом. Его зеленоватые умные глаза были обычно полузакрыты и смотрели несколько отстранённо, вдаль или, скорее, внутрь себя. При этом он умудрялся отлично подмечать малейшие детали, каждое выражение в лице собеседника. Фемистокл однажды жестоко посмеялся над поэтом, назвав его безобразным. Леонид не находил это справедливым. Напротив, неправильные рельефные черты лица великого поэта были исполнены такой значительности и достоинства, что внушали уважение каждому, кто его видел. Такое лицо невозможно было забыть. Глубокие морщины избороздили лоб и щёки старика, весёлая, несколько лукавая усмешка пряталась в густой серебряной бороде, она никогда, казалось, не покидала его.

— Говорят, что ты лучше любого судьи можешь рассудить спорящих и примирить враждующих.

— Это всего лишь здравый смысл, практичность и простая наблюдательность.

— Эти-то свойства и зовутся мудростью. Раз уж судьба свела меня с великим поэтом, позволь, Симонид, задать мне вопрос — как поэты пишут свои стихи?

— Честно говоря, государь, я сам этого не понимаю до конца. Часто смысл слов, которые я пишу, открывается мне в полной мере значительно позже. А в момент написания стихов будто какая-то сила снисходит на меня.

— Ты очень интересные вещи говоришь. Что же, это как с пифией, когда она теряет ясность сознания и не помнит себя? И в тебя тоже вселяется некий гений?

— Нет! Это иначе. Хотя древние мудрецы и относили поэзию к виду безумия. Я с этим не могу согласиться. Пифия находится в беспамятстве, а поэт пребывает в состоянии отчётливой ясности. Просто он в этот момент больше, чем он сам. Я не могу этого объяснить. Для поэта очень важны личные впечатления. Ещё очень много значат детали, именно они-то и делают поэзию. Я учусь у Гомера. Он не пренебрегал самой ничтожной мелочью. В его стихах я отчётливо вижу всё происходящее во всех подробностях: как его герои двигаются, как они спят, говорят, печалятся, гневаются или радуются. Поистине, тогда я сознаю, что поэзия — это словесная живопись. Но я скажу больше, никакая живопись не даёт такого отчётливого видения, как поэзия, потому что она заставляет работать наше воображение, вместо того чтобы предлагать одинаковые для всех готовые формы. Вот почему нет искусства выше.

Они опять все замолчали, глядя на искорки, поднимавшиеся от пламени вверх.

— Мы говорили о смерти, Симонид, и о бренности жизни, — прервал молчание Леонид. — Может быть, это глупо, думать об этих печальных предметах, и лучше забываться в насущных заботах дня. Что ты нам скажешь, вещий человек?

Каждый, пока не увял

ещё цвет его юности милой,

Много несбыточных дум носит в незрелом уме;

Мысли о старости, смерти грозящей

его не тревожат,

Нет до болезней ему дела, пока он здоров.

Жалок, чей ум так настроен,

кто даже подумать не хочет,

Сколь ненадолго даны

смертному юность и жизнь!

Ты же, постигнувший это,

ищи до конца своей жизни

Благ, от которых душе было б отрадно твоей.

— О чём ты говоришь, Симонид Кеосец? Что это за блага, которые нам следует искать? — спросил Леонид.

— Каждый видит это по-своему. Один упивается любовью к женщине, другой вином, третий предаётся обжорству, четвёртый копит деньги. Но есть блага, которые наполняют душу неувядаемой радостью и не тускнеют от времени и превратностей судьбы.

— Ты говоришь о доблести?

— Да, она единственное безусловное, неизменное, нетленное благо, к которому нам всем должно стремиться. Всё остальное — пепел и тлен. Всё прах в мире вещей… «Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков…» Это сказал великий Гомер. Все наши стремления, желания, планы разбиваются о неизбежность. Мы всего лишь игрушка в руках богов или судьбы. Как щепка, носимая по морю, мы плывём по воле неведомых нам сил в бурных волнах жизни. Только доблесть даёт человеку силы противостоять этой безжалостной игре и стоять незыблемо, как скала.

Утром люди поднялись и, освежившись в море, снова отправились в путь. Так они шли ещё два дня, пока не достигли пределов Фессалии. Их встречали и провожали хмурые взгляды. Жители селений прятались в домах. Войско шло по полупустынным улицам городов и деревень. У Леонида заныло сердце. Так не встречают защитников. В воздухе пахло предательством.

Ещё два дня пути. Они повернули налево, море скрылось от них. Вскоре отряд вошёл в Темпейскую долину, которая представляла собой широкий коридор между двумя горными цепями. На севере, на границе с Македонией, возвышалась гора Олимп. Напротив — стремительная Осса[16]. Как два часовых, они будто охраняли вход в Грецию, образовывая между собой Темпейскую долину, славившуюся живописностью своих горных пейзажей и буйной растительностью, какой не встретишь в южной части Эллады. Благодаря обильному орошению страна отличалась плодородием и могла прокормить значительное население. На превосходных горных лугах паслись прославленные конские табуны, из которых составлялась известная фессалийская конница — главная военная сила страны. Вдоль Темпейской долины протекает река Пенея, несущая свои воды из нижней Македонии в Фессалию. Её прозрачные голубые воды стремительно неслись им навстречу. Южанам было непривычно видеть такое обилие воды и буйство растительности. Это был поистине благословенный край с множеством рек, ручейков, озёр. Зелёные склоны гор причудливо меняли очертания при каждом повороте, открывая новые долины, расщелины, скалистые утёсы с живописными водопадами и ключами.

— В таком красивом месте даже умирать не хочется, — сказал Леонид Мегистию. — Так бы и любовался этой красотой всю оставшуюся жизнь.

— Да, земля здесь плодородна и обильна. Она похожа на вашу Мессенскую равнину.

— Мессенская равнина — плодородна, спору нет, и живописна по-своему, отовсюду там можно видеть море, но она открыта всем ветрам, а Фессалия со всех сторон окружена горами. Её земля способна прокормить всё население Греции.

Вечером они уже вплотную подошли к Македонии. В тот же день по предложению Фемистокла военачальники собрались на совет.

Первым слово взял Фемистокл.

— Я думаю, что позиции здесь достаточно выгодны, чтобы удержать персов от вторжения в Грецию, — начал он свою речь.

— Здесь нас всех раздавят как котят, — перебил его довольно грубо спартанец Евенет, — место слишком открытое. Нам не удержаться здесь долго. Другое дело Фермопилы. Я отлично знаю этот проход. Достаточно починить стену, и можно там держать персов хоть до зимы. Им не пройти там. Их многочисленность будет только им во вред.

— Наше мужество способно творить чудеса! — блеснув гордо глазами, сказал Фемистокл. — Что такое нестройные толпы варваров против отлично тренированных, хорошо обученных гоплитов, свободнорождённых граждан, защищающих свой дом?

— Это все красивые слова, Фемистокл, — парировал Евенет, — не стоит недооценивать персов. Они покорили весь мир.

— Но до сих пор они сражались с такими же варварами, как они сами. Никогда ещё они не получали отпор от настоящих мужей.

— Гвардия «бессмертных» ничуть не хуже многих наших воинов. А персидская конница — лучшая в мире. Здесь же, в Темпейской долине, достаточно места для всадников. Я тебе расскажу, что будет, хоть я и не пророк. Вначале они выпустят по нашему войску тучу стрел, камней и копий, и, не дав опомниться, пустят в ход конницу, которая сметёт наши ряды и прорвётся в тыл. Мы окажемся в кольце. Нам придётся сражаться на два фронта.

— Нам и так придётся сражаться на два фронта, — вмешался Леонид, — разве вы не видели лица фессалийцев? Алевады даже не вышли нам навстречу.

— Они обещали прибыть завтра для переговоров, — отпарировал Фемистокл.

— Я не жду от них ничего хорошего. Как только персы начнут нас теснить, они предадут нас. Самое страшное — иметь тайного врага в тылу.

Совет так и не пришёл к единому мнению. Решено было подождать прибытия алевадов. Но они не приехали, вместо себя они прислали послов. Те говорили сбивчиво и уклончиво. Общий смысл их длинных витиеватых речей сводился к тому, что Алевады не готовы оказать эллинам помощь. Их отряд будто бы в процессе формирования, и только через месяц они смогут выставить две тысячи гоплитов и тысячу всадников. Также они уклонились от обсуждения вопроса о провианте. Алевады жаловались, что у них был неурожай и самим есть нечего. Никто, разумеется, этому не поверил. Атмосфера накалялась. В разгар дискуссии прибыли послы из Македонии от царя Александра.

В пространном послании царь убеждал эллинов изменить позицию и выбрать для отпора Варвару Фермопилы. «Темпейская долина — просторна, — писал македонец, — вам не выдержать напор персов. Если бы вы видели, какие это огромные массы людей. Как бурная река, они сметут ваш мизерный отряд. Вы погубите себя и не спасёте Эллады. Лучше вам отступить и сохранить войско, чем погибнуть напрасно».

— Хитрый Александр отговаривает нас, потому что боится, что наша битва здесь может затянуться надолго, а ему придётся поневоле всё это время оказывать гостеприимство Ксерксу и всему его войску, — сказал на это Фемистокл.

— Скорее всего, так оно и есть, — ответил Евенет, — но в любом случае говорит он дело, нам не удержать Олимпийский проход. Я понимаю, Фемистокл, почему ты так настаиваешь на том, чтобы остаться здесь.

— Да, я не хочу пустить Варвара в Грецию, тогда он окажется слишком близко от Аттики. Соседние с нами Фивы замышляют предательство. Мы окажемся лицом к лицу с персами — один на один, если Фермопилы не удастся отстоять. Фермопилы должны стать нашим следующим пунктом обороны.

— Только оборонять его будет уже некому. Наш закон, как ты знаешь, запрещает нам отступать. Если мы останемся здесь, значит, все должны будут погибнуть. Нет, я и все спартанцы готовы сложить головы за отечество, но я не хочу положить цвет нашего юношества бессмысленно, оставив Спарту без защиты. Здесь находятся основные наши силы. Мы не можем ими рисковать.

Оба эфора, которые сопровождали войско, выразили полное согласие со словами Евенета. Леонид хранил пока молчание, но он тоже склонялся к мнению соотечественника. Он обратился к Мегистию:

— Скажи нам, мудрый прорицатель, как лучше нам поступить? Что говорят боги?

— Они молчат, господин, — ответил тот, — но жертвы были неблагоприятны. Нам грозит предательство. Именно предательство погубит нас.

— А что скажешь ты, поэт Симонид?

Все повернулись к поэту и, затаив дыхание, приготовились слушать.

Симонида пригласил на совет Фемистокл, который хотел, чтобы поэт присутствовал при всех его деяниях. Но и другие полководцы, и в их числе Леонид, считали его присутствие на совете оправданным. Практический ум и неожиданность решений кеосского поэта вызывали всеобщее восхищение. Его слова передавались из уст в уста по всей Элладе. Среди людей ходило множество историй и анекдотов, связанных с его поступками и остроумными высказываниями. Его мудрость превозносили иногда до небес. Находились даже такие, кто утверждал, будто Симонид смог бы при желании примирить персов с греками, и войны бы вовсе не было.

Среди воцарившейся тишины поэт встал и сказал:

— Достойные и славные мужи-полководцы. Вы почтили меня, пригласив на ваше высокое собрание, но поставили в трудное положение. Как могу я, ничего не понимающий в военном искусстве, высказывать своё мнение среди многоопытных знатоков? Но уж если вы решили предоставить мне слово, я выскажу своё мнение. Все знают, что я был другом фессалийских Скопадов и Алевадов. Но теперь я расцениваю их поведение как предательство интересов эллинов. Я говорю об этом прямо. Я считаю, что вы подвергаете себя смертельному риску, оставаясь здесь, обрекая на бессмысленную гибель цвет нашего юношества.

При этих словах Фемистокл метнул на поэта грозный взгляд. Его задачей было настоять на том, чтобы объединённые силы греков любой ценой защищали Олимпийский проход, не допустив персов в Элладу. Он пригласил Симонида в лагерь, рассчитывая, что тот будет отстаивать его точку зрения. Зная о его дружбе с фессалийскими деспотами, он был уверен, что тот начнёт защищать и выгораживать их. Симонид заметил его взгляд.

— Нам всем надо осознать, наконец, что мы, эллины, — единый народ, одна цивилизация. Нас объединяет один язык, одни боги, один образ жизни. Мы не можем позволить погибнуть эллинской свободе и самобытности и должны сделать всё, чтобы противостоять врагу. Но действовать надо согласованно. Только объединёнными силами мы можем противостоять варварскому миру. Нельзя позволить, чтобы интересы отдельного полиса ставились выше общего дела. Сегодня не место личным амбициям, мелкому эгоизму. Сегодня решается судьба Эллады. Я призываю вас быть мудрыми и помнить о всей тяжести ответственности, которая ложится на ваши плечи.

Симонид замолчал, и все вдруг почувствовали особую торжественность и серьёзность момента.

Только теперь все присутствующие на совете вожди отчётливо осознали, что происходит нечто такое, что находится за пределами обычных человеческих эмоций и расчётов. Вопрос был даже не в том, быть эллинам свободными или подчиниться персидскому царю. Дело шло об их цивилизации как особой уникальной системе ценностей — эстетических, этических, культурных. Лица у всех стали как-то особенно печальными и задумчивыми. Даже Фемистокл был под впечатлением слов поэта.

Наступила очередь Леонида.

— Фессалийцы нас предали, это ясно. Обстоятельства складываются так, что мы не можем оставаться здесь, — твёрдым голосом произнёс он. — У нас ещё есть время для организации всеэллинского союза для отпора врагам. Мы имеем времени примерно месяц, но не больше. Отправимся же спешно в свои города и, посоветовавшись с гражданами, встретимся снова на Истме для принятия окончательного решения.

Раздосадованный Фемистокл прикусил губу, он понял, что проиграл, и виновником своего поражения был склонен считать Симонида, поклявшись в глубине души, что непременно отомстит поэту.

Глава 4

Прощание с Лакедемоном

Эфоры встретили речь Леонида тяжёлым молчанием. Оно длилось очень долго, пока, наконец, слово не взял один из тех, кто присутствовал вместе с Леонидом и на совещании в Темпейской долине, и на истмийской встрече.

— Я могу засвидетельствовать, что действия Леонида были во всём правильными. Не его вина, что немногие государства откликнулись на зов, фессалийцы и беотийцы предали нас, аргоссцы набрали в рот воды. В этих условиях он добился максимального успеха. Нам удалось объединить хотя бы небольшую часть городов вокруг себя, скрепив договор клятвой. Наши спартанские вожди возглавят общее дело борьбы с Варваром.

Эфоры по-прежнему хранили молчание. Не потому, что они были недовольны, а потому, что предстояло принять важные решения, от которых зависело будущее не только Спарты, но всей Эллады.

— Нам нужно сейчас решить три основных вопроса, — наконец произнёс старший из эфоров. — Кто возглавит силы спартанцев, сколько людей мы можем послать и, наконец, где лучше встретить персов?

При этих словах присутствующий на совете Левтихид оживился и поднял голову. Ему очень хотелось возглавить поход вместо Леонида.

— Что касается первого, то здесь всё ясно, Леонид начал это дело, его избрали эллины в Коринфе как главного стратега, не годится нам вносить теперь смуту, переменяя полководца. К тому же Леонида любит народ, и он полководец, соединяющий в себе отвагу и хладнокровие.

Все члены совета единодушно одобрили это мнение. Левтихид съёжился и опустил голову. После истории с разоблачением подкупа пифии он хоть и оставался царём, но лишь формально, все относились к нему с нескрываемым презрением, граждане даже не желали уступать ему дорогу, как обычай предписывал чтить царя, эфоры не принимали его мнения в расчёт и вообще редко им интересовались. Как бы он хотел искупить свою вину, совершив подвиг, погибнув героической смертью!

— Решено, — сказал эфор, — войско возглавит Леонид.

— Я считаю, что должен сопровождать Леонида, — не вытерпел Левтихид. — Ему понадобится помощь.

— Это было бы против наших правил, — отрезал эфор, — два царя в походе — соблазн для войска. Леонид поедет один.

Левтихид бессильно опустился на своё место, он весь обмяк и потускнел.

Следующий вопрос касался численности отряда, который отправится с Леонидом.

— Я думаю, что при сложившихся обстоятельствах нужно призвать всех мужчин, всех, кто способен держать оружие. Послать нужно как минимум три тысячи спартанцев — таково моё мнение, — сказал Клеандр, один из старейшин.

— И что тогда со всеми нами будет? — вмешался в разговор эфор. — Прознав, что все ушли, мессенцы немедленно поднимут восстание, их поддержат илоты в Лаконике, это будет пострашнее персов. Нет, уходить всем нельзя. Безопасность нашего очага — прежде всего. Надо послать минимальный отряд, а уж если персы прорвутся к Пелопоннесу, тут, на Истме, мы будем стоять до последнего.

— Сколько же ты предлагаешь послать людей, Авгий?

— Этот вопрос нужно решить после того, как мы выслушаем оракул Аполлона. Когда возвратятся теоры?

— Сегодня к вечеру или завтра утром.

— Я думаю, не стоит во всём полагаться на оракулы, — Леонид вспомнил Мегистия и его предупреждения, — защита нашего очага — наш долг.

— Но оракул подскажет, как это сделать наилучшим образом.

Заседание было решено продолжить по возвращении теоров.

На следующий день, как и ожидалось, рано утром прибыли из Дельф жрецы-теоры. Эфоры немедленно послали за Леонидом. Старый жрец, почтительно склонившись, передал собранию запечатанные печатью Дельф вощёные дощечки. Старший эфор громко прочитал повеление Аполлона:

Ныне же вам изреку,

о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град

чрез мужей-персеидов

Будет повергнут во прах,

а не то — из Гераклова рода

Слёзы о смерти царя

пролиет Лакедемона область.

Не одолеет врага ни бычачья, ни львиная сила,

Ибо во брани Зевесова мощь у него

и брань он не прежде

Кончит, чем град целиком

иль царя на куски растерзает.

— Что ж, всё ясно, — проговорил эфор, закончив чтение, — погибнуть должен либо город, либо царь.

— Разве смерть царя может спасти город? — с недоверием возразил один из членов Совета. — И как это остановит персов? Я бы не слишком полагался на вещания Аполлона, в последнее время в них всё меньше божественного и слишком много политики.

Он при этом бросил выразительный взгляд на Левтихида. Тот вспыхнул и опустил глаза.

— Мы не можем пренебрегать вещаниями Оракула, особенно в нынешних условиях. Как исполнится предсказание, не наше дело. В истории подобный случай уже был. Вспомните афинского царя Кодра. Пифия дала аналогичный оракул афинянам, когда наши предки разоряли равнину Аттики и угрожали городу. Кодр умер за свой город и этим спас его. Теперь Леониду предстоит, подобно Кодру, умереть за свою отчизну и своей кровью искупить нас у кер[17]. Но спросим Леонида. Жертва должна быть добровольная.

Все взгляды обратились на царя. В наступившей напряжённой тишине Леонид негромко, но отчётливо сказал:

— Я царь. Моя жизнь не принадлежит мне, она принадлежит Спарте. Я готов умереть за своё отечество.

— Хорошо, сколько ты возьмёшь с собой людей?

— Чтобы умереть, достаточно и трёхсот человек. Больше я не возьму с собой.

— Сколько? Триста?!

— Триста?! — раздалось несколько голосов.

— Ну, да, триста. Каждый спартанец по своей доблести равен, по меньшей мере, десяти ионийцам и пятидесяти, а то и сотне персов.

— Таким образом, мы выставляем войско эквивалентное трём тысячам греков и тридцати тысячам персам.

— Триста спартанцев, — задумчиво повторил старший эфор, — вся Эллада будет возмущена, они решат, что мы издеваемся над ними. Припомнят нам снова Марафон. Что верховный стратег скажет им в наше оправдание?

— Что остальные силы подойдут позже, что это передовой отряд, и когда понадобится, эфоры пришлют ещё людей. Война только начинается. Мы не можем рисковать сразу всеми нашими силами.

Приступили к голосованию. Совет утвердил решение отправить с Леонидом в Фермопилы отряд в триста спартанцев.

— Они посылают тебя на смерть! — сказала Горго. — Триста человек! Против мириад персов! Это немыслимо! О, Леонид!

Она, казалось, окаменела от горя. Руки бессильно упали на колени. Их счастье было таким коротким! Ещё раз ей было суждено осиротеть. Больше никогда не обнимет её любимый, никогда не услышит она ласкового голоса, окликающего её: «Горги, моя маленькая рыжеволосая Горги, иди скорей, встречай своего мужа!» Так он всегда окликал её весёлым голосом, когда входил в дом. И несчастный их сын, малютка Плистарх, вырастет, не узнав отца. От этих мыслей, которые вихрем пронестись в голове, у неё стало мутиться сознание, в ушах послышался звон, лоб покрыла испарина, внезапно она упала как подкошенная.

— Горги, моя маленькая Горги! — бросился к ней Леонид.

Он плеснул ей в лицо воды, стараясь привести в чувство. Она открыла глаза, попыталась что-то сказать, но губы отказывались ей повиноваться. Она беззвучно что-то шептала. Леонид, низко наклонившись, смог разобрать, как она повторяла: «Они посылают тебя на смерть, на верную смерть». Он решил, что не будет говорить ей об оракуле. Нельзя лишать надежды любящее сердце.

— Перестань меня хоронить раньше времени. Никто не знает своей судьбы. Не печалься так сильно, — говорил Леонид, стараясь успокоить её, но у самого сжималось сердце от жалости к ней и Плистарху. — Помнишь в «Илиаде» сцену прощания Гектора с Андромахой? В школе нас заставляли зубрить её наизусть. Тогда я и не думал, что однажды окажусь в таком же положении. Для пущего сходства надо принести мой шлем, — попытался пошутить он, но шутка не получилась. — Я не собираюсь умирать. Наши судьбы неведомы никому.

Добрая! Сердце себе

не круши неумеренной скорбью.

Против судьбы человек не пошлёт меня к Аидесу.

Но судьбы, как я мню,

не избег ни один землеродный

Муж, ни отважный, ни робкий,

как скоро на свет он родился.

Шествуй, любезная, в дом,

озаботься своими делами,

Тканьём, пряжей займись,

приказаньем жёнам домашним

Дело своё исправлять, а война — мужей озаботит, —

процитировал он по памяти строчки из Гомера. — Эфоры правильно делают, что посылают малое войско. Мы не можем рисковать всем.

— Я понимаю, почему они так поступили. Потому что они отлично знают — всё, кто пойдут с тобой, обречены. И ты это тоже знаешь! Почему они посылают тебя? Разве не может отправиться Левтихид? Это ему не мешало бы смыть свой подлог кровью.

— Ты права, и он очень бы хотел отправиться, но он потерял уважение спартанцев. А вождь, которого не уважают, — плохой стратег, к тому же эллины уже избрали меня — предводителем всех объединённых сил.

Они оба замолчали, она подняла на него большие глаза, полные слёз, обняла его за шею и прижалась влажной щекой к его груди.

Гектор, ты всё мне теперь — и отец,

и любезная матерь,

Ты и брат мой единственный,

ты и супруг мой прекрасный, —

прошептала она, обливаясь слезами, не в силах сдержаться, сколь она ни пыталась. Не отрываясь, она вглядывалась ему в лицо, будто бы старалась впитать в себя каждую чёрточку, каждое движение. Она складывала всё это глубоко в сердце, чтобы потом долгими ночами в воображении воспроизводить вновь и вновь. Теперь эти драгоценные воспоминания будут её единственным сокровищем. Только это ей осталось.

— Торги, ты спартанка, ты не должна так сильно отчаиваться. Нас всех с детства воспитывали в готовности в любой момент умереть за отечество, когда это понадобится. Наша жизнь — ничто, главное — Спарта, без неё все наши усилия и вообще всё становится бессмысленным.

Он заговорил строгим, несколько отчуждённым голосом. Оба они знали, что ему не вернуться.

— Леонид, я не могу представить тебя мёртвым, по ночам я вижу один и тот же кошмар — ты лежишь в зарослях дрока, весь изрубленный и окровавленный. Мне не вынести этого!

— А я вижу другой кошмар — как толстый перс мечом разрубает нашего Плистарха, затем хватает тебя и кладёт поперёк седла. Я не могу этого вынести. Теперь не время думать о себе.

— Леонид, пройдут годы, долгие годы. Они будут длиться и длиться — бесконечно, в холодном одиночестве, не согретом лучом любви.

— Если со мной что-нибудь произойдёт, — сказал он безучастным голосом, — то после положенного траура ты можешь вступить в другой брак. Ты ведь ещё так молода. Только выбери себе благородного человека и рожай благородных детей.

— О, Леонид! Я буду всегда тебя помнить, я буду верна тебе всю жизнь, — пылко ответила она. — Где бы ты ни был, я буду сердцем следовать за тобой — в сраженье, в мрачном безутешном Аиде. Здесь останется только моя тень, а душа будет рядом с тобой.

Леонид молчал, не поднимая глаз, потрясённый глубиной её горя.

— Береги Плистарха, — наконец выговорил он, — воспитай его настоящим спартанцем и царём.

— Будь спокоен, он будет достоин своего отца.

Она уже справилась с собой, лицо её стало строгим и твёрдым. Ей можно было дать сейчас на десять лет больше. От прежней беспечности не осталось следа. Она прощалась в этот момент со своей юностью, счастьем, любовью. Отныне её уделом будут вдовья холодная постель и воспоминания. Жизнь остановилась. В этот момент она отдавала Спарте, своему любимому отечеству, самое дорогое, что у неё было.

Отряд не мешкая вышел в туже ночь. Леонид отобрал в поход наиболее опытных и крепких бойцов. Это были люди молодые, но женатые — те, кто имел сыновей. Греки считали самым большим несчастьем — умереть, не оставив потомства, поэтому в опасные предприятия всегда отправляли отцов семейств.

Леонид решил выйти ночью — специально, чтобы отправиться в путь незаметно, не привлекая внимания, ему не хотелось тревожить граждан. Но ничего из этого не получилось. Хотя уже вечерело, на дороге, идущей к Истму, на окраине города собралась значительная толпа граждан. В глазах некоторых стояли слёзы. Это поразило Леонида. Непривычно было ему видеть суровые лица своих сограждан, залитые слезами. Он понял: они заживо оплакивают его. Все знали, что никому из отряда не вернуться назад. Весть об оракуле разнеслась уже по городу.

— Прощай, Леонид, — говорили они тихо, — мы будем помнить о тебе, наш благородный царь.

Вдали за толпой он различил женскую фигуру с ребёнком на руках. Ему показалось, что это была Горю, но, возможно, одна из жён уходящих воинов пришла в последний раз взглянуть на мужа. Они шли быстро, не отвечая на реплики, размеренным чётким шагом, в полном вооружении. Лица солдат были суровы и не выражали никаких чувств, кроме сосредоточенности. Всем хотелось поскорее уйти и прекратить тягостный момент прощания. Наконец дорога круто свернула направо, Леонид оглянулся и на миг задержался, окидывая взглядом родной город и свой дом на высоком пригорке, ещё шаг — и Спарта скрылась из глаз навсегда. Больше не было видно огней домов. Их обступила темнота ночи. Только крупные звёзды смотрели им вслед. Так среди звёзд начинался их путь в бессмертие.

Глава 5

Варвары уже рядом

На Истме была назначена встреча всех пелопонесских отрядов. Всего собралось четыре тысячи воинов, самой многочисленной частью войска были аркадцы и тегеаты, но его костяк составляли триста спартанцев во главе с царём Леонидом. Довольно значительный контингент выставили Коринф и Мегары. Аргосцы же так и не пожелали принять участие в общем деле сопротивления Варвару. В первый момент пелопоннесцы были в шоке, увидев, какой малочисленный отряд послала Спарта против персов. Союзники начали роптать. Тогда Леонид, встав, обвёл глазами полемархов и сказал твёрдым голосом:

— Если сражаться числом, то не хватит и всего эллинства, которое составляет малую часть по отношению к необъятному варварскому миру. Если же полагаться на доблесть, то моих воинов вполне достаточно. Поэтому не станем терять время на бесполезные разговоры и препирательства, но отправимся в путь.

Леонид произвёл смотр своему отряду и остался доволен. В его распоряжении была сильная, дисциплинированная, достаточно монолитная армия. Было утро. Солнце радостно приветствовало их, обжигая своими лучистыми прикосновениями, от которых к концу дня лица у всех заметно потемнели. «Напрасно Горго раньше времени хоронила меня, — подумал он бодро, — с таким войском можно отправляться хоть на край света, хоть в глубины Азии. Мы ещё посмотрим — кто кого. Погоди, Ксеркс, торжествовать победу раньше времени».

Они миновали отрог Керата, отделяющий Мегариду от Аттики. Здесь заканчивался Пелопоннес. Леонид в последний раз оглянулся на дорийский полуостров, который ему не суждено было больше увидеть. Ему уже случалось проходить этой дорогой, но никогда он не вглядывался в окружающее так внимательно, как сейчас.

Перед ними простиралась земля Аттики, которую они должны были пересечь с юго-запада на северо-восток и подойти к тому месту, где её обступали горы Киферона, которые главным своим кряжем отделяют Аттику от Беотии.

Никто из граждан Афин не принял участие в их походе. Фемистокл спешно укреплял флот и заявил, что главная их помощь будет состоять именно в поддержке с моря. Спартанский флот, по расчётам Леонида, должен был через два дня соединиться с афинскими триерами в Сунион, самой южной точке Аттики, оттуда союзники должны плыть на Эвбею, чтобы прикрывать Леонида с моря, не позволяя персам высадиться в Средней Греции и ударить в тыл спартанцам. Согласованности действий сухопутных и морских сил оба полководца, Леонид и Фемистокл, отводили большую роль.

День был ясный. Они шли всё дальше на север. Узкая дорога свернула в направлении Беотии. Вокруг возвышались лесистые склоны горной гряды, поросшие сосняком, дикой оливой и орешником. Кое-где попадались одиноко стоящие дубы. Стайки птиц, потревоженные их появлением, время от времени взвивались к небу.

Им предстояло пересечь перевалы Киферона и оказаться на земле малогостеприимной — среди тех, кто не верил в победу эллинов и предпочитал покориться персам, спасая жизнь ценою свободы. Тропа круто поднималась вверх и шла в обход высокой скалы. Леонид взглянул на зеленеющую равнину Аттики, по которой тонкими струйками расходились дороги, ведущие к Елевсину, на Истм, в Афины и Сунион. Внезапно он различил на дороге, идущей от Афин, движущуюся точку. Всмотревшись, он разглядел ехавшего на ослике мужчину плотного телосложения, который размахивал руками, подавая им какой-то знак.

«Наверно, Фемистокл посылает вестника, — решил Леонид, — только посланец его явно толстоват и староват для вестника. И почему он едет на осле? Вестников, передвигающихся на ослах, мне ещё не доводилось видеть. Что же, надо подождать его».

Леонид отдал распоряжение устроить привал после крутого спуска за перевалом, а сам, повернув коня, поехал навстречу всаднику.

— Зачем ты сюда приехал, Симонид? — сказал Леонид, узнав в путнике знаменитого поэта. — На этот раз мы идём умирать, а не на прогулку. Счастливому избраннику муз — не место на поле брани. Отправляйся назад, мой дорогой друг.

— Сколько бы ты ни гнал меня, Леонид, я не поеду. Я здесь, потому что мой долг поэта зовёт меня присутствовать там, где сегодня решается судьба всей Эллады. Я уже стар, Леонид, я прожил большую жизнь и хочу встретить смерть, достойную доблестного мужа. Я пойду с вами и останусь с вами до конца. Я хочу разделить твою судьбу, царь Спарты. Не пытайся присвоить доблесть себе одному, оставь что-нибудь и другим.

Не торопясь, возвращались они в лагерь. Леонид пригласил поэта в свою палатку. Туда же пришёл акарнанец Мегистий.

Между ними завязалась беседа. Спартанский царь с нескрываемым любопытством смотрел на поэта. Вещий старец вызывал в нём чувство глубокого благоговения. Ему хотелось узнать его как можно лучше и почерпнуть хоть немного из этого неиссякаемого источника мудрости и остроумия.

— Симонид, — обратился к поэту спартанский царь, — о тебе рассказывают разное. Некоторые считают тебя хитрецом, который умеет поладить с любым. Ты был другом афинских тиранов — Гиппия и Гиппарха, фессалийских Скопадов, в то же время в нынешних Афинах ты в наилучших отношениях с демократом Фемистоклом. Как тебе это удаётся?

— Завистники ставят мне в вину мои достоинства. Это обычное дело. Уметь ладить с людьми — знак мудрости. Тираны ничем не хуже демократов. У всех у них одинаково развиты честолюбие и жажда власти. Просто они поставлены в разные условия. При других обстоятельствах Фемистокл мог бы оказаться тираном ничуть не лучше Гиппия. В то же время те же тираны сегодня могли бы оказаться последовательными демократами. Любой политик — человек, больной властью, а как он её добивается — дело случая. Что касается меня, то лучшей и самой почтенной формой правления я считаю законную монархию, как у вас в Спарте, например. Тирания — менее удачный вариант, но тоже вполне подходящий, если тиран не переходит границ дозволенного и должной меры, действуя для благополучия большинства. Тираны, с которыми мне приходилось общаться, были здравомыслящими людьми, достойными уважения, чего я не могу сказать о тех, кто зовёт себя демократами. Взять хоть этого деревенщину Фемистокла.

— Фемистокла? — удивился Леонид. — О вашей дружбе ходят легенды.

— Да, я стараюсь ладить и с ним, как и с другими политиками, но признаюсь, что ни один тиран не вызвал у меня такого неприятия, как этот рыжий самонадеянный демагог-демократ. Он знает, за кого я его почитаю, но ему всё равно. Я ему нужен. Леонид, мои отношения с Фемистоклом далеко не такие безоблачные, как это может показаться. Он, как мне кажется, не выносит меня и, кстати, ревнует к тебе. Я думаю, что он никогда не простит мне, что я отправился вместе с тобой в Фермопилы.

— О тебе говорят ещё, что ты продаёшь свой талант.

— Как это — продаю? — удивился Симонид.

— Ну, что ты сочиняешь стихи за деньги.

— А, это… гм. А на что бы я тогда жил? — усмехнулся Симонид. — В древности наши поэты были аристократами, им не было нужды искать себе заработок. Я бы тоже предпочёл творить свободно, повинуясь только зову Аполлона, пренебрегая посулами Гермеса. Но, увы, мой дар — единственное моё достояние. Не вижу ничего дурного в том, чтобы составить на заказ надгробные эпиграммы в память почивших достойных граждан. Позорно делать это бездарно. А если стихи написаны талантливо, кто может меня упрекнуть?

— Твои эпиграммы знамениты во всём греческом мире, они способны заставить плакать даже камни. Кто может сравниться с тобой? Прости, что я всё это высказал тебе.

— Ничего, я привык, если человек талантлив, зависть и клевета преследуют его всю жизнь. Но наветы клеветников рассеиваются в прах, остаются только творенья, они будут свидетельствовать обо мне. Фемистокл понимает это, вот почему он пытается использовать меня. Он надеется, что я принесу ему бессмертие. Но я не стану его воспевать, даже если он осыплет меня золотом. Лучше я отправлюсь в Сицилию к тиранам Гелону и Гиерону. Последний давно уже меня зовёт и сулит золотые горы. Я могу составлять за деньги эпиграммы для достойных граждан, но никто меня не заставит прославлять того, кто мне не нравится. Если честно, у меня это просто не получается. Поэт должен любить или, по крайней мере, уважать своего героя.

— И ты, в самом деле, поедешь на Сицилию? — удивился Мегистий.

— Почему нет? Только сегодня нам всем ближе Аид, чем Сицилия. Я не уверен, что нам удастся выбраться живыми из этой переделки.

— И ты всё-таки решил отправиться с нами?!

— Я же хитрец, Леонид, как ты слышал, — весело усмехнулся поэт, — может быть, я хочу красиво умереть. Почём ты знаешь? Это всего лишь расчёт старого хитроумного Симонида, как скажут мои завистники. Опять, мол, этот старый пройдоха всех перехитрил и попал в число бессмертных.

— Ты и так останешься в веках. Ты уже прославлен. Я знаю, ты пошёл с нами не ради славы, а потому что в твоей душе бьётся сердце истинного свободолюбивого грека.

Ещё несколько дней, и они достигли конечного пункта своего пути. Дорогу им преградила громада Каллидрома — восточного отрога Эты. Перед ними были Фермопилы.

Леонид внимательно осмотрел узкий проход, который был единственной дорогой из Фессалии в Локриду и вообще в Среднюю Грецию. Проход был не везде одинаковой ширины: при истоках реки Асоп, около горы Анфелы, долина расширялась. Здесь находился храм Деметры. У реки Фойника дорога становилась настолько узкой, что по ней не могли разъехаться две повозки. В среднем ширина прохода составляла шестьдесят шагов. У Фермопил было самое узкое место.

Прежде всего он осмотрел древнюю стену, которую несколько веков назад возвели фокейцы, обороняясь от фессалийцев. Стена имела многочисленные проломы и требовала обновления. Немедленно приступили к починке. Леонид с помощью местных жителей разыскал старинные каменоломни, наладили быструю обработку и доставку камня.

Лагерь эллинов был в движении. Напряжённая работа продолжалась день и ночь. С севера, между тем, приходили тревожные вести. Однажды на вечернюю сходку полемархов прискакал посланный ранее соглядатай. Разведчик взволнованно доложил:

— Враг уже в Фессалии! Их так много, своими несметными полчищами они заполнили всю необъятную равнину. Мне никогда не приходилось видеть так много людей в одном месте, их тысячи тысяч. Они расположились лагерем вблизи Трахина! Это не возможно выразить словами, а увидеть это — значит потерять рассудок!

— Ты уже его, кажется, потерял от страха, приятель, — спокойно, не дрогнув ни одним мускулом, сказал Леонид.

Трахин находился в семи милях на север от Фермопил и в трёх милях от моря. С этим небольшим селением предание связывало историю о самоубийстве Геракла — его самосожжение на костре произошло на одном из склонов горы Эты, как раз вблизи этого места.

— Леонид, — продолжал смертельно напуганный соглядатай, — варвары уже совсем рядом с нами!

Лица вождей стали белее камня. Казалось, страх сковал их на мгновенье. Так что никто не мог говорить. Все были под впечатлением слов разведчика. В суете и заботах последних дней все как будто забыли о грядущей опасности и теперь, когда она встала во весь рост, многие оказались к ней не готовы.

— Отлично, — хладнокровно ответил спартанец, — стало быть, и мы рядом с ними.

Его самообладание возымело действие. Мало-помалу мужество стало возвращаться к собравшимся. Многие устыдились минутной слабости. Но не все. Полемарх-фиванец выступил вперёд и сказал:

— Зачем вы слушаете этого безумца? Он всех нас погубит. Нам не удержать армию Ксеркса.

— Оставь свои недостойные речи рабам и женщинам, — ответил Леонид. — Удивляюсь, что ты родился мужчиной да ещё поставлен командовать гоплитами. Уж не хочешь ли ты, чтобы в веках слова фиванец и трус стали синонимами?

— И ещё предателями, — послышалось отовсюду.

Фиванцы, присягнувшие на верность Ксерксу, вынуждены были против воли послать четыреста гоплитов в союзное войско. Стоявшие у власти олигархи-персофилы отдали тайное указание полемарху — при первой же возможности покинуть позиции и уйти в Беотию. Леонид и другие греки на полном основании не доверяли им. И сейчас фиванец грозил внести раскол в стан греков.

— Это всё громкие слова, — продолжал он свою речь. — Не вижу никакой доблести в том, чтобы умирать за отвлечённую идею. Свобода, независимость — это только красивые слова. Надо покориться сильнейшему противнику. В этом состоит мудрость. Что толку, если всех нас перебьют? Своим сопротивлением мы только вызовем раздражение у Ксеркса. Если же мы добровольно покоримся ему, он обойдётся с нами милостиво. Живут же под его властью сотни народов и вполне довольны. Также и наши братья ионийцы под варварами уже более двадцати лет, они привыкли, научились с ними неплохо ладить, и многие даже очень довольны.

Слова эти произвели двоякое впечатление на присутствующих. У некоторых загорелись глаза от негодования, и они готовы были броситься на предателя, но большинство полагало, что фиванец озвучил те мысли, которые были у них в головах, и потому вполне сочувствовали его словам, готовые поддержать их. Леонид уловил атмосферу страха и понял, что должен немедленно пресечь пораженческие настроения.

— Что вы так приуныли? Или вы не знали, направляясь сюда, что нас ждёт? Как робкие овцы перед стаей волков, вы сбились в кучу и трепещете, ожидая расправы. Вы готовы молить врагов о помиловании? И это когда ваши жёны и дети ждут от вас защиты… — Голос Леонида на мгновенье пресёкся от волнения: ему припомнились лица Горго и Плистарха, его ночные кошмары. — На что вы хотите обречь их? Персы истребят ваших сыновей, обесчестят жён и дочерей. Самих вас обратят в жалких рабов! Для этого вы стремитесь сохранить себе жизнь? Даже если этому суждено случиться, не лучше ли сойти в Аид прежде, чем увидеть это своими глазами? Что вы так испугались смерти? Разве кто-нибудь может её избежать? Разве вы не знаете, что жизнь и смерть — дело природы, а става и бесславье — наше!

Речь Леонида произвела глубокое впечатление на полемархов. Уже не было даже мысли о сдачи и отступлении.

— Веди нас, Леонид, мы пойдём за тобой до конца! Мы все умрём вместе с тобой! — послышались одобрительные возгласы.

— Безумцы! — тихо, сквозь зубы пробормотал фиванец. — Посмотрим, как вы будете выглядеть через несколько дней, насколько хватит вашего смешного героизма.

— Итак, — уже совсем другим тоном заговорил спартанский царь, — нас здесь семь тысяч. Этого более чем достаточно, чтобы держать оборону перешейка, если понадобится, хоть год или два. Еврибиад и Фемистокл поддерживают нас с моря. Двести кораблей подходят в этот самый момент к Артемиссии на севере Эвбее, совсем близко отсюда. Они нас прикроют. Так что мы не одиноки. Покажем же персам, на что способна доблесть маленького народа!

Собрание закончилось. Леонид лично расставил сторожевые посты и выслал разведчиков за перешеек в Фессалию.

Глава 6

Битва

Через два дня лазутчики пришли с донесением, что армия Ксеркса расположилась у входа в ущелье. Леонид ждал весь день нападения, но всё было тихо. Ксеркс не спешил.

Напряжение в греческом лагере росло. Нет ничего хуже ожидания тяжёлых испытаний. Многие предпочли бы поскорей встретить грудью опасность. Вынужденное бездействие охлаждало решимость союзников. В этом и состоял расчёт Ксеркса. Четыре дня он ждал, что защитники ущелья одумаются и сдадутся, либо уйдут. Леониду стоило больших трудов поддерживать боевой дух солдат. В своих спартанцах он был уверен. Все они были невозмутимо спокойны — они знали, что пришли сюда умирать. Но остальные… День ото дня усиливалось брожение. Пелопоннесцы предлагали незамедлительно уйти к Истму и там держать оборону. Фиванцы опять завели свою песнь о том, как хорошо дружить, а не воевать с персидским царём. Кто знает, если бы Ксеркс подождал ещё несколько дней, союзная армия, может быть, распалась. Но наступил пятый день.

То утро огласилось странным звуком. Леонид спросонок не понял, что это такое. Он был похож на гул моря во время приближающегося шторма. Гул нарастал. Это был медный гул. Леонид вышел из палатки и невольно устремил взгляд на Малийский залив. Гладь воды мирно сияла в лучах восходящего солнца и не думала сдвинуться с места. Наконец он понял, в чём дело. Это тысячи персидских воинов вступили в ущелье. Эхо в горах многократно усиливало гул шагов и бряцание металла. Леонид велел флейтистам играть сигнал боевой тревоги.

Спартанские юноши сразу же встрепенулись и бросились выполнять приказ. Они ещё раз проверили остроту заранее наточенных мечей и состояние остального вооружения. Убедившись, что оружие в порядке, юноши сбросили с себя тяжёлые шлемы. Нарезав веток плюща, дикорастущего винограда и дрока, они изготовили венки и, увенчав себе головы, приступили к разминке. Спартанцы тренировались весело и увлечённо, наслаждаясь упругостью своих тел, мощью кипящих в них жизненных сил. Приближение врага как будто оказало на них пьянящее действие. В предчувствии смертельной схватки глаза их загорелись мрачным огнём, лица стали суровыми. Союзники с восхищением смотрели на их приготовления и также бодро ожидали боя. Никто не хотел уступать им в доблести.

Возвратились разведчики и доложили обстановку. Ничего особо нового для себя Леонид не узнал. Красочное описание многотысячного войска персов не произвело на него ни малейшего впечатления. Он знал, что пришёл сюда умирать. Но не это было главной его целью. Защитить Элладу от вторжения — вот его задача. Поэтому он позаботился о том, чтобы не было напрасных жертв. Он никогда не был сторонником безрассудной храбрости.

Первые стрелы со свистом пронеслись над укреплениями. Одна из них с визгом пролетела совсем рядом, в нескольких дюймах от его виска. Он мог умереть такой глупейшей смертью! Несколько человек были ранены этими пернатыми вестницами смерти, кто-то был убит наповал.

Передовой отряд встал вплотную к стене, закрывшись сверху круглыми спартанскими щитами. Остальные отряды отошли вглубь лагеря, в зону, недосягаемую для стрел, или укрылись за выступами скал. Обстрел продолжался с перерывами в течение часа. Была выпущена туча стрел, которые сплошь усыпали лагерь. Они блестели в траве новенькими сияющими наконечниками. Это многообещающее начало не причинило особого ущерба грекам, но, по замыслу персов, должно было стать средством устрашения. Наконец наступило затишье. «Сейчас станет жарко», — подумал Леонид и вместе с ним все воины. И в самом деле, со стороны персов послышался звон мечей. Немедленно все изготовились к бою. Леонид дал знак флейтистам. Те дружно начали высвистывать боевую мелодию на бодрый дорийский лад, от которого сердца наполнялись задором и отвагой. Спартанцы поднялись на стены. Их глазам предстало фантастическое зрелище. Всё ущелье было забито разношёрстным персидским воинством, одетым в пёстрые цветастые одежды. Отряд лучников, полуобнажённых, одетых в козьи шкуры, каких-то азиатских дикарей, отходил уже на задний план. На сегодня они уже сделали своё дело. Впереди выступали отряды, вооружённые мидийскими клинками, щитами и копьями. По лёгким приставным лестницам они взбирались на стены, где их встречали клинки спартанцев. Кое-кому удалось спрыгнуть в греческий лагерь, где они тут же и нашли смерть. Завязалась упорная битва. Леониду вскоре удалось оттеснить персов от стены на тридцать шагов. Теперь спартанцы и их союзники стояли перед стеной укреплений, состязаясь с камнями в незыблемости. Персы бросали в бой всё новые и новые отряды. Леонид каждые два часа менял воинов. Уставших отводил на задние позиции, заменяя их свежими отрядами. Ущелье наполнилось стонами раненых, предсмертными хрипами и проклятьями. Пространство вокруг стены с двух сторон было усеяно трупами. Илоты едва успевали оттаскивать тела. Но уже в эти первые часы превосходство тактики и искусства ближнего боя греков дало себя знать. На двадцать погибших варваров приходился один эллин.

Солнце уже стало клониться к западу, изменив ситуацию к худшему для греков, потому что теперь его лучи ударяли им в глаза. Но в это же время энергия наступления стала угасать. Ксеркс пустил в ход бичи. Леонид с изумлением наблюдал со стены эту необычайную сцену. Он слышал, что у варваров в обычае подбадривать солдат бичами, когда у тех пропадает охота сражаться, но никогда ему не доводилось видеть это своими глазами. Леонид гак засмотрелся на это зрелище, что не заметил, как прямо над его головой пролетело короткое мидийское копьё. Он вовремя успел наклонить голову, другое копьё задело плечо. Панцирь смягчил удар, но всё же он получил лёгкое ранение — не первое за сегодняшний день. Ничего серьёзного не было, в пылу битвы он не замечал полученных ударов. Тем не менее, его одежда была сплошь залита кровью.

Полемархи не раз подходили к нему, предлагая сменить его на посту предводителя и дать ему отдых хотя бы на час, ведь сражение продолжалось уже почти десять часов, и если другие воины имели передышку, то Леонид оставался на своём посту бессменно.

Ранение копьём — было следствием его неосмотрительности. От усталости он начал терять внимание и понимал, что это может быть опасным.

Тогда он дал знак предводителю феснийцев, полемарху Демофилу, сменить его.

Мегистий осторожно снял с него доспехи и освободил тело от хитона.

— Ничего серьёзного, по счастью.

Он осмотрел рану от копья на плече. Острие задело мышечную ткань, но кость была цела.

— Раны нужно обработать и остановить кровотечение. Тебе следовало раньше сделать перевязку. Из-за двух пустяковых ссадин ты потерял много крови. Это неразумно — так растрачивать себя, когда ты так нужен эллинам. Ты просто обязан беречь себя, строптивый спартанец, я как врач приказываю тебе экономно расходовать свои силы. Нам ещё предстоит немало подвигов. Ещё не хватало, чтобы ты погиб по глупости в самом начале битвы.

Так ворчал Мегистий, накладывая жгуты и тёплые примочки из трав. Когда перевязка была закончена, он дал Леониду выпить какого-то травяного отвара. Целительная жидкость разлилась по телу, возвращая силы и бодрость.

— Ты просто волшебник, мой дорогой Мегистий! Я снова готов сражаться ещё хоть десять часов подряд.

— Не торопись, царь, и без тебя там сегодня справятся. Нападение выдохлось. Персы сражаются уже безо всякого пыла. Демофил отличный военачальник — отважный и хладнокровный. А тебе нужна передышка.

— Мегистий, я повинуюсь тебе.

Только теперь он разглядел на расстоянии примерно в полтора стадия на выступе скалы возвышающуюся величественную фигуру поэта. Тот стоял недвижно и незыблемо, как каменное изваяние, и, не отрываясь, смотрел на сражающихся.

— Он так стоит весь день. Над ним летят стрелы, копья, а он даже не шелохнётся. Аполлон и Музы хранят его и закрывают невидимым щитом.

Симонид был так увлечён сражением, что не замечал больше ничего, он не чувствовал ни усталости, ни возраста.

— Он настоящий поэт, — восхищённо отозвался Леонид, — и мужественный человек.

День угасал — первый день противостояния персов и эллинов. Так ничего и не добившись, Ксеркс велел трубить отбой.

Обе стороны приступили к подсчёту потерь. Солдаты с помощью илотов вытаскивали тела погибших и раненых греков и относили их под навесы. Погибших тут же с почётом предавали земле, над ранеными иод руководством опытного Мегистия хлопотали феспийцы, славившиеся искусством врачевания. Трупы персов сбрасывали в долину хищным птицам, откуда при желании соотечественники могли их достать. Но этого не требовалось, ведь религия персов предписывает отдавать тела умерших на растерзание хищным птицам, полагая, что священные стихии — огонь, земля и вода — не должны соприкасаться с трупом. Только когда от покойника оставались одни кости, их полагали в могилу.

Раненым персам также была оказана медицинская помощь, после чего они были отправлены под охраной в ближайшую деревню, откуда их предполагалось послать на невольничьи рынки либо обменять на своих.

Леонид проверил потери — сто пятьдесят человек убитыми и пятьсот ранеными. При этом ни один спартанец серьёзно не пострадал, хотя они и приняли на себя все тяготы боя.

Потери персов исчислялись не сотнями — тысячами. Командиры доложили Ксерксу, что за этот день было убито более трёх тысяч и ранено до семи тысяч солдат.

Леонид отправился спать в свою палатку. Засыпая, он слышал, как спартанцы всё ещё под впечатлением боя поют героические песни великого древнего Тиртея:

Доля прекрасная — пасть

в передних рядах ополченья,

Родину-мать от врагов обороняя в бою.

Биться отважно должны мы

за милую нашу отчизну

И за семейный очаг, смерти в бою не страшась.

Юноши, стойко держитесь,

друг с другом тесно сомкнувшись,

Мысль о бегстве душе будет отныне чужда.

Мужеством сердце своё наполнив,

о ране и смерти,

Подстерегающих вас, не помышляйте в бою…

Глава 7

Будем сражаться в тени

Персидский царь находился в смятении. Характеру властителя были свойственны нетерпение и гневливость. Как только он натыкался на препятствие или что-то случалось не так, как он задумал, он впадал в раздражение, а подчас — в ярость. Вот и теперь он ходил в задумчивости взад и вперёд по своему огромному шатру, лицо и вся его поза выражали упорную работу мысли. Наконец он поднял голову и велел позвать Демарата.

— Ну и что ты скажешь на это? — угрюмо спросил властитель.

Демарат молчал, потому что вопрос не имел никакого смысла.

— Ты молчишь? Демарат, сегодня чёрный день для меня. Едва вступив в Грецию, я потерял убитыми и ранеными десять тысяч человек. Если дело пойдёт так дальше, то через месяц я потеряю треть своей армии. Как они могут так сражаться? Это невозможно!

— Я предупреждал тебя, Ксеркс, что спартанцы способны противостоять врагам, в десять, в двадцать раз превышающим их численно.

— Это невозможно, и потому я не верил тебе. Но сегодня… я просто не мог смотреть на это спокойно! Они стояли незыблемо и молча спокойно орудовали мечами, не сходя с места, будто бы выполняли какую-то обычную работу. Мне не приходилось видеть ничего подобного. А ведь ты знаешь, что я усмирил мятежный Египет, я развеял в прах могущество Вавилона, и теперь какой-то жалкий отряд спартанцев в триста человек стоит у меня на пути, и я ничего не могу с этим поделать! — взревел в ярости Ксеркс.

— Разве их только триста? — со смешанным чувством восхищения и изумления спросил Демарат.

— Фиванские олигархи прислали ко мне морем своего человека. Он рассказал, что эфоры отправили, с Леонидом только триста человек, пелопоннесцы выставили четыре тысячи, остальные три состоят из беотийцев, локров, эретрийцев и других.

— Эти триста стоят многих тысяч.

— Теперь я и сам вижу, что ты был прав.

Ксеркс на минуту замолчал, затем, пристально глядя в лицо спартанцу, сказал:

— Демарат! У меня возникла такая мысль. Я бы хотел привлечь этих храбрецов на свою сторону. Я бы дал каждому из этих трёхсот столько золота, сколько они весят. Леониду я отдам десять городов, любую азиатскую сатрапию, а если он пожелает, то сделаю его властителем всей Эллады. Что ты скажешь на это? Не может же он быть так безрассуден, чтобы отказаться от таких почётных условий!

— Нет, государь, Леонид никогда не согласится!

— Нет? Почему?!

— Потому что он — спартанец. Спартанцы безразличны ко всему, кроме доблести. Золото для них ничего не значит. Они презирают роскошь.

— Я тебе не верю, Демарат. Человек не может быть так безумен, чтобы отказаться от счастливой великолепной жизни, когда есть возможность избежать ужасной смерти.

— Бесчестие для спартанца страшнее смерти.

— Победителя не судят. Когда вся Эллада будет лежать у наших ног, кто посмеет его упрекнуть? Ты плохо знаешь человеческую натуру. Сильный всегда прав. Я думаю, Леонид разумный человек, он всё взвесит и поступит правильно. А как бы ты, Демарат, поступил на его месте? Ты бы принял мои предложения?

— Нет, Ксеркс, я бы на его месте сражался до конца.

— Может, ты хочешь присоединиться к нему?

— Дорого бы я дал, чтобы оказаться на его месте! Увы, — сокрушался спартанец, — мне остаётся только издали наблюдать, как он умирает, восхищаясь и отчаянно завидуя.

— Вы точно в своей Спарте все ненормальные! С любого другого я бы содрал кожу заживо за такие речи и натянул бы на мой походный тимпан. Но ты спартанец, и я ценю твою прямоту.

— Если я окажусь лжецом, ты можешь исполнить свою угрозу.

— Всё же я напишу Леониду. Посмотрим, кто из нас окажется прав. Мне кажется, ты слишком идеализируешь своих соотечественников. Люди в реальной жизни не могут быть такими возвышенными. Всё, что ты говоришь, хорошо для поэзии, героического эпоса, но в реальности всё совсем не так. Ты думаешь, что твой Ахилл из-за Патрокла бросился сражаться с Гектором? Он жаждал добычи, золота! Потому что богатство — это реальность, а честь, благородство нужно оставить поэтам, пусть они тешатся и морочат голову неопытным юнцам.

Демарат ушёл к себе. На душе его было темно. То, что он так откровенно высказал Ксерксу, было сущей правдой. Он завидовал Леониду. Иногда ему хотелось перебраться ночью тайком через заставы и перейти в спартанский лагерь. Он не раз представлял себе, как сражается рука об руку со своими соотечественниками. Но это было невозможно. Демарат чувствовал, что за ним следит не одна пара внимательных глаз. Он был всё время на виду. Каждое его движение и жест контролировались. Да и как бы спартанцы отнеслись к его появлению? Этого он тоже не знал. Но было ещё одно обстоятельство. Как опытному стратегу Демарату было ясно, что Фермопилы не удержать. Стоит армии Ксеркса уничтожить греческий флот у Артемиссия, они высадятся на сушу и ударят в тыл защитникам перешейка. Как будет вести себя Ксеркс в Элладе? Демарат должен, пользуясь расположением царя, тайно помогать своим соотечественникам. Так рассуждал бывший спартанский царь Демарат, находясь под Фермопилами на стороне персов.

Тем временем Ксеркс диктовал послание Леониду. Он взял свиток, ещё раз перечитал его и остался им очень доволен, затем скрепил письмо своей подписью и царской печатью. Вестник немедленно отправился в лагерь спартанцев.

— Тебе письмо, Леонид! — разбудил на рассвете спартанского царя Мегистий.

— Мне? От кого? Неужели от Горго?

— Нет! От самого царя Ксеркса, повелителя Азии, скреплённое его собственной подписью и печатью. Не угодно ли взглянуть?

Леонид с любопытством разглядывал свиток из египетской папирусной бумаги. Свиток лежал в дорогом кожаном чехле, украшенном золотым тиснением.

— Его принесли вчера на закате, но я не позволил тебя будить. Твоему организму нужен был отдых, и то лекарство, которым я тебя вчера пользовал, требовало длительного спокойного сна. Надеюсь, оно помогло?

— Я чувствую себя просто заново рождённым. Ты — достойнейший из учеников Асклепия. Но посмотрим, что нам пишет повелитель Азии.

Леонид углубился в чтение. На лице его Мегистий различил весёлую улыбку.

— Мегистий! Ты только подумай! Мне предлагают стать единодержавным властителем Эллады, сто талантов золота и столько же моим спартанцам, сатрапию в Азии, титул сотрапезника царя. Ну и ну!

— Да, об этом стоит подумать! На тебя натянут азиатские штаны. На голову наденут жёлтый тюрбан, в руку вместо меча вложат зонтик. Ты будешь отлично смотреться!

— Ладно, полно смеяться! Вели принести вощёные дощечки, я не должен медлить с ответом. Не могу же я заставлять ждать повелителя Азии.

— Пусть подождёт, мы, по крайней мере, позавтракаем спокойно. Думаю, до твоего ответа они не будут нас беспокоить.

Они сели за трапезу, которая состояла из куска холодной баранины, ячменной лепёшки, молока и овечьего сыра. Посол Ксеркса дожидался ответа во дворе, с изумлением разглядывая царя Леонида и обычные приготовления спартанцев к бою.

Леонид уже заканчивал свой нехитрый завтрак, как его взгляд привлекла фигура Симонида, склонённая над могилой погибших воинов, которых они вчера похоронили. На могиле лежала плита, которую поэт приказал каменотёсам изготовить за ночь. Леонид подошёл и прочитал:

«Против трёх сот мириад

здесь некогда бились четыре

Тысячи славных мужей

Пелопоннесской земли».

— Спасибо, — прошептал Леонид, пожав поэту руку.

— Это мой долг, иначе — зачем я здесь нужен? — ответил тихо поэт.

Наступило время заняться письмом. Леониду принесли вощёные таблички, и он склонился над посланием.

Демарата опять утром вызвали к Ксерксу.

— Леонид прислал ответ. Сейчас мы увидим, кто из нас был прав вчера.

С этими словами Ксеркс разрезал тесёмки и протянул дощечки Демарату. Тот взял их с внутренним трепетом и чувством почти суеверного благоговения. Не читая, он не сомневался в ответе спартанского царя.

Тем временем Ксеркс стал подробно расспрашивать посланца о том, что он видел в стане эллинов. Не заметил ли он признаков уныния или разногласий.

Перс поведал царю всё, что ему удалось узнать. Более всего его удивило, что спартанцы перед боем тщательно расчёсывали свои длинные волосы и украшали головы венками.

— Не безумный ли это народ, Демарат? — рассмеялся Ксеркс. — Они готовятся к бою, будто бы собираются пировать!

— Они и в самом деле готовятся к пиршеству, только пировать там будут вороны и другие хищные птицы, — мрачно заметил спартанец. — Что тебя так рассмешило, Ксеркс? Эти люди пришли сюда сражаться с нами. Таков у них обычай: всякий раз, когда они готовятся к смертному бою, они украшают головы венками.

Демарат склонился над табличками. Он прочёл вслух короткое послание Леонида:

«Если бы ты, царь Азии, понимал, в чём состоят истинные блага жизни, ты не стал бы домогаться чужих владений. Я же предпочитаю умереть за Элладу, чем единолично властвовать над ней».

— Ты оказался прав, — сказал Демарату Ксеркс после долгого молчания, — мне очень жаль. Я бы предпочёл иметь Леонида в числе своих друзей и соратников, но если он непреклонен к милостивым речам, мы будем говорить с ним так, как подобает обращаться повелителю Востока с дерзким мятежником.

Ксеркс велел отослать в стан греков высокомерное письмо, полное угроз и предупреждений, к чему ведёт непокорность и строптивость. В письме он приказывал Леониду немедленно сдать оружие.

Леонид кратко, по-спартански ответил ему: «Приди и возьми».

Взбешённый Ксеркс велел позвать Гидарна. Сегодня он решил пустить в ход свою самую элитную часть войска — гвардию «бессмертных».

«Увидим, как они заговорят теперь. Вчера они бились с мидянами и кассиями, они ещё не изведали силы удара персидского воина, покорившего весь мир», — подумал про себя Ксеркс.

На одной из отдалённых скал установили золотой трон с навесом. Царь желал лично наблюдать за ходом битвы.

«Бессмертные» выстроились в ряд, устремив глаза на своего повелителя. Ксеркс отдал команду начать наступление. Отборные персидские части ринулись в бой. На этот раз Леонид решил не подпускать персов близко к стене. Он вывел отряд в четыреста человек за стену и там ожидал приближения гвардии «бессмертных». Он узнал их по жёлтым тюрбанам и жёлтым сапогам. Прикрываясь прямоугольными щитами, которые имели выемки посередине, «бессмертные» шли монолитной стеной, щетинясь копьями. Спартанцы спокойно, не дрогнув, ожидали их приближения.

Гидарн вышел вперёд и сделал знак рукой Леониду, чтобы он вышел ему навстречу. Спартанский царь сделал десять шагов вперёд. Он был в досягаемости персидских лучников и копьеносцев, но ему было известно благородство персов.

— Леонид, — обратился к нему Гидарн, — прежде чем мы скрестим мечи, я хочу в последний раз передать тебе обращение нашего повелителя. Вам не на что рассчитывать, вы обречены. Сдавайте оружие!

— Приди и возьми, — повторил свой краткий утренний ответ Леонид.

— Биться с противником, который сильнее тебя в сотни, тысячи раз, — знак безрассудства, а не доблести. У нас одних только лучников столько, что стоит им выпустить всем одновременно по одной стреле — солнце затмится.

— Тем лучше, значит, мы будем сражаться в тени, — невозмутимо ответил Леонид.

Фессалийский толмач перевёл слова спартанца. Гидарн побагровел и, круто повернувшись, пошёл назад к своему строю. Обе стороны протрубили к бою.

Вперёд, о сыны отцов, граждан

Мужами прославленной Спарты!

Щит левой рукой выставляйте,

Копьём потрясайте отважно

И жизни своей не щадите:

Ведь то не в обычаях Спарты! —

дружно запели спартанцы боевую песню поэта Тиртея. Они стояли перед стеной в коротких светлых хитонах, держа наготове длинные копья, прикрывая тела круглыми кожаными щитами. Зелёные венки украшали их головы. Даже в смерти они хотели быть прекрасными, готовясь к ней, как на брак.

Глава 8

Предательство

Весь день длилась эта страшная упорная битва. Несколько раз Ксеркс вскакивал со своего золотого трона, в ярости сжимая кулаки. Никто ещё не видел царя таким разгневанным. Издали картина боя представлялась ему особенно неутешительной. Он видел, как «бессмертные» бросались в бой, будто бурная, стремительная волна, которая вот-вот захлестнёт своим неудержимым многоводным потоком укрепления греков. Но волна неизменно разбивалась о скалу монолитного противостояния спартанцев. Казалось, не существует силы, способной поколебать их. Случись внезапное землетрясение или буря, они не шелохнулись бы. Элитная гвардия Ксеркса несла огромные потери. Копья греков были длиннее персидских и при умелом их использовании с каждым взмахом руки спартанцы выхватывали из строя десятки персидских солдат. Ущелье было узким. Численность персов не давала им здесь никакого преимущества. Не было никакой возможности обойти противника с флангов или применить какой-нибудь обманный манёвр, позволяющий пробиться в тыл врагу в обход позиции. Наоборот, персы теснили друг друга со всех сторон, мешая развернуть плечи и оружие, задние ряды напирали на передние. В этой тесноте свободный строй греков не успевал поражать персов, оставаясь практически неуязвимым. Это была настоящая бойня. Цвет персидского юношества в этот день из-за упрямства и неразумной тактики Ксеркса был обречён на бесславную и бессмысленную гибель. Попытка задавить спартанцев числом снова провалилась. Было ясно, что они будут стоять насмерть и ничто не может заставить их сдвинуться хоть на дюйм.

Потери персов были ужасающие, одна треть элитной гвардии вышла из строя. Из спартанцев по-прежнему ни один не был даже сколько-нибудь серьёзно ранен. Потери остальных греков были также не велики.

Это был самый страшный день в жизни Ксеркса. Он терял уверенность на глазах. Демарат заметил, как он весь побледнел, лишился аппетита и был близок к унынию. В этот вечер царь не позвал его к себе. Вид спартанцев — даже друзей — был для него сегодня невыносим.

На следующий день у Ксеркса пропала охота смотреть на сраженье, трон убрали под весёлое улюлюканье греков.

Ещё один день не принёс никакого результата. Опять те же ужасные потери персов, и непоколебимое сопротивление греков. Прошёл ещё один день…

До Ксеркса стало доходить, что он попал в опасную западню, которую, что обидно, сам себе соорудил. Не было никакой возможности прорваться через ущелье. Это он уже понял. Зажатый в теснинах, он мог простоять здесь с тем же успехом год, и всё бы осталось по-прежнему. Тут ещё ему донесли, что во время случившейся прошлой ночью бури флот его сильно пострадал возле Артемиссия. Триста кораблей погибло, и тридцать было захвачено греками. Так что надежда высадиться на берегу в ближайшие дни и ударить спартанцам в тыл растаяла.

Что-то надо было предпринять. Ксеркс оказался в глупейшем положении, когда он ничего не мог изменить, несмотря на всё своё могущество. Триста спартанцев стояли у него на пути, и он ничего не мог с этим поделать. Предаваясь этим мрачным размышлениям, он не слышал, как его уже несколько раз окликает слуга.

— Повелитель!

Ксеркс наконец очнулся.

— Чего тебе?

— Тут к тебе пришёл один малиец, он говорит, что знает, как тебе помочь.

— Малиец? Мне помочь? О чём ты? Что за чушь ты несёшь? На что мне нужен какой-то малиец?

— Он знает, как можно справиться с Леонидом.

— Какой-то малиец будет меня учить, как мне воевать! Впрочем, как знать… Надо послушать его. Привести его! И позови Артабана, Мардония, Гидарна и моих советников, пусть они тоже послушают.

Ксеркс воссел на свой золочёный походный трон, вскоре собрались персидские военачальники. Ввели малийца. Среди блистающей золотом и драгоценными одеждами персидской знати убогий пастух, одетый в козьи шкуры, смотрелся совершенно неуместно. Стража, не церемонясь, бросила его на колени перед троном. Слуги поспешно зажгли бронзовые чаши с благовониями, чтобы грубый недостойный запах, исходящий от пастуха, не коснулся ноздрей царя.

— Я Эфиальт, сын Евридема, малиец, — представился вошедший, — я ненавижу греков и потому хочу предать Леонида в твои руки.

— За что же ты их так ненавидишь?

— Это старая история. С тех пор как нам, малийцам, пришлось покориться фессалийцам, остальные греки нас презирают, как рабов. О, как я хочу, чтобы они изведали ту же участь на себе, за которую презирали нас.

— И как же ты собираешься предать нам в руки Леонида?

— Я знаю верхнюю козью трону в обход горы. Я проведу вас в тыл к спартанцам.

— Есть верхняя тропа?

— Да, она крутая, но по одному можно пройти без риска.

— Я полагаю, твоя ненависть не бескорыстна? — предположил Ксеркс — И ты захочешь вознаграждение за свою помощь. Скажи, чего ты хочешь?

— Того, чего желают все, друга, который тебя никогда не обманет и с которым ты для всех становишься хорош, единственное, чем стоит дорожить в этой жизни.

— О чём это ты толкуешь, малиец, не пойму? Кажется, ты сейчас заговоришь стихами.

— Я говорю о золоте. Я хочу много, много золота.

— Отсыпьте ему золотых дариков столько, сколько он может унести, — распорядился Ксеркс. — Гидарн, возьми своих «бессмертных» и нынче же ночью отправляйся в путь. На рассвете мы ударим с двух сторон и покончим, наконец, с Леонидом, — расплываясь в зловещей улыбке, сказал Ксеркс.

Ночь была, как никогда, звёздная и тихая. Полумесяц луны освещал мирную картину греческого лагеря. Всё здесь было чисто убрано. Никаких следов недавней битвы. Тяжелораненых отправили в Альпены. Поэтому тишину ночи не нарушали стоны и крики раненых.

Леонид почему-то в эту ночь был настроен мечтательно. Ему вспоминалась его прошлая жизнь, отец и мать. Он вышел из палатки подышать ночным воздухом. Стрекотали цикады. В очертаниях вечерней листвы ему померещились закрытые глаза матери. «Мама, — мысленно обратился он к ней, — я иду к тебе, жди меня, мне уже совсем немного осталось». Он ясно представил себе строгое лицо матери, которая, казалось, вопрошала его о чём-то.

Будто бы в ответ на его слова раздался пронзительный одинокий крик чайки.

Сердце его сжалось от неясного предчувствия, он понял, что это последняя его ночь. Он жадно вдыхал покой вместе с ароматом трав и цветов.

— Ты тоже не спишь, Леонид! — Это был голос Мегистия.

— Странно, мне не заснуть сегодня, несмотря на усталость, на душе как-то необычно. Сердце трепещет и сжимается, и откуда-то налетает неясная тоска. Скажи мне, вещий человек, что всё это значит?

— Ты воин, и я не стану тебя обманывать, государь. Сегодняшние гадания по внутренностям быка сказали мне, что смерть близка. Предательство погубит нас. Ты уверен, что здесь нет другой дороги?

— Конечно же, нет! Какая тут может быть дорога? Ты шутишь, Мегистий!

— Я не имею ввиду настоящую проезжую дорогу, — поправился Мегистий, — но, может быть, есть горная тропа.

— Постой, постой! Как я сразу не подумал! А ведь ты прав, мой друг! Тропа наверняка есть!

С этими словами он резко повернулся и отправился к ближайшим палаткам. Это было расположение фокейцев.

— Подъем, — вполголоса, но достаточно резко произнёс он.

Несколько воинов, которые спали прямо на открытом воздухе, приоткрыли глаза. Увидев Леонида, они вскочили.

— Где ваш предводитель? Немедленно позвать его ко мне!

Через мгновенье заспанный фокейский полемарх стоял перед спартанским царём.

— В чём дело, Леонид?

— Немедленно возьми тысячу своих фокейцев, и поднимайтесь на вершину горы. Расставьте повсюду сторожевые посты, вышлите вперёд разведчиков. Возможен обходной манёвр сверху. В случае появления персов послать к нам гонцов с известием. А самим насмерть держать оборону, пока мы не прибудем на помощь. Стоять насмерть! Ни один перс не должен пройти верхней тропой! Отправляться, не медля ни минуты! Только тихо, старайтесь никого не разбудить, пусть ребята выспятся… — «…в последний раз», подумал он про себя, а вслух сказал: — Завтра будет жаркий день.

Фокейцы снялись с лагеря и бесшумно отправились выполнять приказание.

Несколько успокоенный, Леонид вернулся в свою палатку. Тяжесть отлегла от сердца, он заставил себя уснуть, хотя сон его был тревожен.

Глава 9

Последний бой

Пробуждение тоже было тревожное. Его разбудили на рассвете возгласы удивления. Это греки, не обнаружив фокейцев на месте, переполошились, не зная, что подумать. Не успел Леонид успокоить их, как в лагерь вбежали двое взбудораженных фокейцев.

— Варвары идут! — в ужасе закричали они. — Спасайтесь!

— Что вы несёте? Я прикажу вас сбросить вниз со скалы в ущелье, если вы не прекратите сеять панику.

Вокруг них образовалось плотное кольцо людей, все жадно хотели знать новости. Только спартанцы безучастно стояли в стороне, показывая всем своим видом, что нет таких новостей, которые могут их взволновать. Они решительно устремились к стене и стали напряжённо всматриваться вдаль. Однако никакого движения со стороны неприятеля не заметили.

В это время фокейцы возбуждённо рассказывали о случившемся.

— Мы только успели добраться до вершины и начали ставить палатки, кое-кто расположился на ночлег, и тут пришли наши разведчики, которых мы выслали вперёд. Они рассказали, что натолкнулись на большой отряд персов. С нашей позиции открывался хороший вид как раз на ту часть горы, которая обращена к персам. Всмотревшись, мы различили движение — тёмные тени бесшумно карабкались по извилистой тропе вверх. Им оставалось обогнуть вершину противоположной горы, спуститься в ущелье, пройти вброд ручей и вновь подняться по тропе к нашей вершине. Они тоже нас заметили сверху. Потому что некоторые из наших развели наверху костры. Да и шумели мы изрядно. Персы застыли, остановились, долго стояли в нерешительности, видимо, совещаясь, но потом двинулись дальше. Что тут началось! Люди обезумели от страха. С трудом нашему предводителю удалось успокоить их. По нашим подсчётам, через два-три часа они окажутся на вершине. Нужно было что-то предпринять.

— Что предпринять? — резко возразил Леонид. — Я, кажется, дал чёткий приказ — немедленно доложить нам о приближении персов, а самим стоять насмерть, ожидая помощи.

— Ах, Леонид! Увы! Они все разбежались. Наш полемарх решил, что всё кончено. Он послал нас к тебе сказать, что они уходят к себе, мы тоже спешим догнать его. И вы спасайтесь, через три-четыре часа они будут здесь!

— Нет предела человеческой трусости и глупости, ведь, не прояви вы сегодня ночью малодушия, положение не было бы таким безнадёжным. Даже и сейчас мы ещё можем отправить отряд в три тысячи оборонять вершину.

Ответом на его слова было молчание.

— Всё кончено, это бесполезно, нужно спасаться, — послышалось со всех сторон.

— Итак, кто хочет уйти, — приказал Леонид, — становись слева, кто остаётся — справа.

Первыми встали слева фиванцы, за ним последовали локры, пелопоннесцы, справа стояли только Демофил, полемарх отважных феспийцев, прорицатель Мегистий и поэт Симонид. Леонид оглядел эту печальную сцену.

— Хорошо, если таково ваше желание, я не стану вас удерживать, тем более что время потеряно, и теперь вам, в самом деле, лучше уйти. Мы останемся со спартанцами здесь. Наш закон запрещает нам отступать, к тому же мы должны задержать персов и прикрыть ваше отступление. Теперь важно сохранить силы для будущей борьбы с персами. Нехорошо, если столько народа погибнет в этих смертельных клещах. Благодарю тебя, Демофил, и всех феспийцев, которые добровольно решили разделить нашу участь, Спарта всегда будет помнить вашу помощь. Мегистий, тебе, я думаю, лучше отправиться с остальными. Ты прорицатель, что тебе делать здесь среди нас? Нам уже не понадобятся гаданья. Всё и так ясно.

— Леонид, я остаюсь с тобой, и ты не можешь мне этого запретить. Кто будет оказывать помощь раненым?

— Она уже больше никому не понадобится.

— Так или иначе, я остаюсь! — решительно сказал Мегистий. Весь его вид говорил, что он ни за что на свете не переменит своё решение.

— Симонид, — обратился царь к поэту, — я восхищаюсь твоим мужеством теперь даже больше, чем твоими стихами. Но ты не должен оставаться здесь. Это мой приказ, моя просьба, если хочешь. Твоя задача описать для потомков всё, что ты здесь видел. Обещай мне, что ты сделаешь это!

Симонид поклонился царю. В глазах его стояли слёзы.

— Я обещаю тебе это, государь, твой приказ — для меня закон. Я повинуюсь.

— А вы, — неожиданно обратился Леонид к фиванцам, — вы остаётесь с нами.

По рядам фиванцев прошёл ропот возмущения. Кое-кто схватился за мечи. Несколько десятков спартанцев молча встали рядом и щитами стали оттеснять фиванцев от остальных эллинов.

— Зачем они нужны тебе? — тихо спросил Леонида Мегистий.

— Они должны узнать, каково быть предателями и оказаться между двумя огнями. Я заставлю их сражаться. Кроме того, они могут нам понадобиться как заложники.

Тихими рядами, понурив головы, эллины покидали Фермопилы, оставляя Леонида со спартанцами и феспийцами. Они шли торопливо, стараясь не оглядываться, чтобы не видеть взгляды обречённых на смерть мужественных людей. Фиванцы с завистью смотрели вслед уходящим. На их лицах было написано уныние и отчаянье.

Симонид обнял Мегистия.

— Друг, я горжусь, что ты мой гостеприимец. Я обещаю, что прославлю твой подвиг в веках. Леонид, позволь мне, старику, и тебя обнять на прощанье, это воспоминание будет согревать мою старость. Никогда сердце Симонида не испытывало такой любви и печали, как сейчас.

Старик обнял спартанского царя. Две горячие слезы упали на грудь Леонида. После этого поэт повернулся и медленно побрёл по дороге. Он сильно отстал от остальных, но не спешил.

— Друзья, — весело обратился Леонид к оставшимся, которых оказалось вместе с тремястами спартанцами чуть больше тысячи, — а теперь нам нужно хорошенько позавтракать. Обедать и ужинать мы будем в Аиде! Так что не станем терять времени.

Мегистий на этот раз разделял трапезу с Леонидом, вокруг было ещё несколько спартанцев, принадлежавших к сисситии спартанского царя. Леонид был весел, бодр, всё время шутил. Он хотел снять тягостное впечатление, которое производил опустевший греческий лагерь — ещё вчера такой шумный и многолюдный. Позавтракав, как всегда, бараниной, овечьим сыром и молоком — на этот раз к завтраку было добавлено немного разбавленного вина, — он велел флейтистам играть боевую дорийскую мелодию. Спартанцы готовились к бою. Умывшись в реке, они как никогда тщательно расчесали и умастили волосы, надели свежие хитоны, которые илоты выстирали накануне, очистив от крови и пыли, поверх хитона полагались войлочные спартанские латы, которые защищали тело не так хорошо, как металлические, но зато были легче и оставляли больше возможностей для движений и маневренности. Бронзовый пояс защищал живот, имея снизу зубцы, снабжённые металлическими пластинками, которые покрывали бедра, подобно юбке. На правую ногу, менее защищённую щитом, полагалась медная поножь, которая делалась из одного куска меди, точно подражая форме ноги.

Леонид распорядился, чтобы вооружение было максимально облегчённым, им предстояло сегодня биться, не имея передышки, окружёнными со всех сторон врагами, — сменить их было некому. Леонид осмотрел своё славное воинство. От молодых людей веяло свежестью и уверенностью. Он залюбовался их бронзовыми мускулистыми телами. Ему припомнились строки из Тиртея:

Тем же, чьи юны года,

чьи цветут, словно розы, ланиты,

Всё в украшенье, всё впрок.

Ежели юноша жив,

Смотрят мужи на него с восхищеньем,

а жёны с любовью;

Если он пал — от него мёртвого глаз не отвесть.

Венки оттеняли смолёные, красиво убранные назад волосы, эти венки давали им большие преимущества в сраженье, под шлемом голова на августовской жаре очень быстро стала бы отказывать. Бывали случаи, когда воин терял ориентацию и даже сознание. Венки давали густую тень, и хотя голова оказывалась незащищённой, зато свежей, что в битве часто бывает важнее. Спартанцы привыкли полагаться не столько на доспехи, сколько на умение закрываться щитом, великолепную физическую подготовку, позволявшую им ловко уклоняться от удара, и своё виртуозное владение боевым оружием.

Леонид выставил дозор, юноши приступили к разминке, упражняясь в беге и в прыжках. Это занятие бодрило и вдохновляло их. Мегистий с восхищением смотрел на их приготовления. Не уступали в мужестве и феспийцы, во всём подражая спартанцам. Все обменивались шутками, никто бы не мог подумать, глядя на этих бодрых красивых молодых людей, что над ними витает облако смерти. Одни фиванцы по-прежнему пребывали в унынии, они вяло чистили оружие, предстоящая схватка не увлекала их. В отличие от спартанских и феспийских юношей, которые мужественно готовились к смерти, они хотели выжить во что бы то ни стало.

Сердце прорицателя сжималось от жалости к цветущей юности любезных его сердцу героев. Он так восхищался и переживал за них, что совершенно не думал о себе. Он бы с радостью отдал свою жизнь хоть сто раз, лишь бы спасти их и Леонида.

— Мегистий, что это ты размечтался? — окликнул его Леонид. — Сейчас не время задумываться.

Застигнутый врасплох Мегистий не знал, что сказать.

— Я стараюсь угадать направление ветра, — нашёлся он, — чтобы решить, в какую сторону нам лучше отходить.

— Я уже всё продумал, мы будем держаться того высокого холма.

Он указал рукой на возвышенность слева.

— Там падает тень от высокой скалы, и потому не будет так жарко, по крайней мере, с одной стороны мы будем защищены.

— Может быть, стоит возвести на этом холме какие-нибудь оборонительные сооружения?

— Какие и зачем? У нас уже нет времени, пусть люди отдохнут. Незачем загружать их тяжёлой работай перед смертельной схваткой. Пусть они встретят смерть как воины — без лишней суеты. Мы будем полагаться только на свою доблесть, имея вместо стен мужество.

Ксеркс проснулся на рассвете. Он тоже тревожно спал в эту ночь. Едва он закрывал глаза, как его начинали мучить кошмары — он видел на большом холме блистающего латами Леонида. Огромного роста, как сказочный великан, он длинным острым мечом поражал его «бессмертных». Вокруг высились горы трупов. Ужас овладевал всякий раз сердцем Ксеркса. Ему казалось, что это кто-то из небожителей в образе Леонида крушит его армию, которая всё тает и тает, наконец, он остался один среди мёртвых тел, а Леонид, истребив всё персидское воинство, отбросил меч, сел на белоснежного священного коня, из тех, что возят колесницу Ормузда, и поскакал по горам, взмывая всё выше и выше вверх.

Стряхнув тяжёлый сон, царь вспомнил события прошедшей ночи. Настал великий день его победы.

«Это завистливые ночные духи так меня морочили и мучили во сне», — подумал он.

Он вышел из шатра и устремил глаза на восток. Из моря вставала пылающая громада солнца, окрашивая Малийский залив в пурпур. Он совершил жертвенное возлияние богу и, воздев к небу руки, молился о том, чтобы Ормузд даровал ему победу.

«Гидарн уже должен подойти к месту, пора поднимать людей на битву», — решил Ксеркс.

Трубачи протрубили боевой сигнал. Полки стали быстро строиться, показывая готовность сражаться.

Мановение руки Ксеркса — и толпы людей двинулись умирать за своего господина.

У стены уже ждали спартанцы. Увидев их, персы замедлили шаг. Ужас объял их. Они не в силах были двигаться дальше, читая свою смерть в глазах отважных юношей. Увидев их замешательство, спартанцы сами ринулись в бой, с ходу, с первого же удара поразив копьями сотни солдат. Со стонами, обливаясь кровью, они рухнули наземь. Битва закипела. Персы сражались вяло и неуверенно, новые воины подходили и тут же находили свою смерть. Не помогали ни бичи, ни уговоры, ни посулы. Солдат объял суеверный ужас перед горсткой ничем не уязвимых храбрецов, которых, казалось, невозможно было одолеть обычными человеческими средствами.

Ксеркс призвал магов и потребовал, чтобы они творили самые страшные заклинания, которые только знают.

«Где же Гидарн? Чего он медлит?» — в отчаянье думал он.

Тут, будто в ответ на его мысленный призыв, послышались позывные персидских рожков. Это Гидарн, услышав звон мечей, издали дал Ксерксу знать, что они на подходе. Персы приободрились и более уверенно ринулись в бой.

Сигнал услышали также и спартанцы.

— Сейчас будет трудновато, — предупредил Леонид своих солдат, — когда они полезут с той стороны стены, медленно и организованно отходим на холм слева, там после полудня будет тень, там и отдохнём, а пока поработаем как следует. Нам нужно успеть уложить их как можно больше.

— Ну, тень нам своими стрелами обещал обеспечить Гидарн, — заметил кто-то из солдат.

— Пока он не торопится выполнить своё обещание, — ответил другой.

— Будь уверен, персы народ честный и умеют держать слово, если сказал, значит сделает.

Они время от времени обменивались шутками, подбадривая себя.

Солнце уже приближалось к зениту, когда со стен посыпались «бессмертные» Гидарна. Ксеркс ожидал, что спартанцы дрогнут. И в самом деле, казалось, его ожидания были вознаграждены. Он с изумлением увидел, как часть эллинов стала бросать оружие и сдаваться на милость победителей.

— Ну вот вам ваши хвалёные спартанцы, а ещё говорят, что они никогда не сдаются! Что ты скажешь теперь, Демарат? — торжествующе воскликнул Ксеркс.

Глаза его горели невыразимым торжеством.

— Я скажу то же, что и раньше, как мог ты овец принять за волков? Шакалов за львов? Посмотри внимательно, разве это спартанцы? На спартанских щитах выведена буква «Л», что значит Лакедемон. А у этих жалких трусов на щитах буква «Ф», что значит Фивы. А спартанцы… смотрите, что они делают!

Ксеркс и сам теперь видел, что обознался. Юноши с круглыми щитами, на которых красовалась гордая буква «Л», медленно и уверенно отступали на высокий холм, который прижимался к высокой обрывистой скале, нависавшей над ущельем. Это было блестящее стратегическое решение. Феспийцам и лакедемонянам удалось пробиться на холм, откуда они, находясь сверху, умело поражали нападавших персов.

Пока Ксеркс наблюдал за этими манёврами, к нему привели сдавшихся в плен фиванцев.

— Как посмели вы вероломно биться с нами, когда клялись в верности и дали нам воду и землю? Вы всё будете казнены как обманщики и мятежники.

Фиванцы бросились на колени перед царём.

— Царь, ты можешь казнить нас, но прежде выслушай. Не по своей воле отправились мы в Фермопилы, союзники заставили нас. Мы делали всё, чтобы уговорить греков покинуть проход и посеять смуту между ними. Вчера мы первые подали эллинам пример, желая оставить упорных спартанцев. Но Леонид задержал нас. При первой возможности мы сдались.

— Хорошо, я помилую вас, вы не будете казнены, но всё же я не оставлю вас без наказания. Заковать их в кандалы, — приказал грозный владыка Азии, — заклеймить моим царским клеймом и как рабов отправить в Персию.

Фиванцы ушли, униженные и уничтоженные, проклиная час своего рождения.

Тем временем солнце стало клониться к западу. Герои бились без отдыха уже много часов подряд, но, что удивительно, они почти не чувствовали усталости. Казалось, за спиной у них выросли крылья. Все попытки персидских военачальников заставить своих солдат сражаться не помогали. Гений смерти витал над холмом, обоюдоострые мечи, грозно сверкая, поражали, не зная промаха. Каждый взмах вырывал из рядов персов новых бойцов. Ксеркс как заворожённый смотрел на это побоище, не в силах оторвать глаз. С каждым мгновеньем он становился всё мрачнее и мрачнее. Конечно, храбрецы были обречены. Сколь бы ни были они сильны и мужественны, не могут же они сражаться бесконечно! Но нынешнее сражение казалось ему проигрышем, самым большим в его жизни. Он уже почти не верил в победу.

— Сколько ещё в Лакедемоне таких воинов, как эти? — спросил он Демарата.

— Столько же, сколько граждан, способных держать оружие.

— И они сражаются так же отважно, как эти триста?

— Да, они все одинаково отважны. Все они будут защищать свою свободу до конца. Их можно убить, но невозможно победить.

В это время Ксеркс сделал знак рукой Гидарну.

— Довольно, я приказываю отвести войска. Слишком большие потери. Вам не одолеть их в ближнем бою. Пускай используют метательное оружие. Мы забросаем их копьями и стрелами.

Ксеркс понимал, что это был недостойный способ ведения боя, но теперь ему было не до чувства чести. Ему нужен был результат, он хотел покончить с Леонидом как можно скорее.

Небо разгоралось вечерними всполохами, окрашивая облака, окутывающие скалистые вершины Каллидрома, в разнообразные оттенки пурпура — от нежно-розового до кроваво-багряного.

— Леонид, они уходят! — торжествующе закричали спартанцы.

Но через несколько минут всем стало ясно, что развязка близка.

— Так поступают жалкие трусы! — заметил презрительно один из воинов.

— Я же говорил, что они выполнят своё обещание, только тень нам сейчас совсем не нужна. Вот завтра на жаре, другое дело.

— Завтра уже не будет, — сказал Леонид, — что ж, друзья, до встречи в Аиде!

Спартанцы молча наблюдали, как вокруг холма на расстоянии в плетр выстроились отряды персидских лучников и копьеносцев.

— Я слышал, они неплохо стреляют из лука, — заметил кто-то.

— Сейчас увидим!

Лучники натянули тетивы — тёмная туча отделилась от земли и поднялась к небу. В воздухе послышался зловещий свист. Град смертоносных оперённых стрел обрушился на защитников Фермопил. Спокойно прикрываясь щитами, они стояли прямо. Несколько человек, поражённых в разные части тела, обливаясь кровью, сумели удержаться на ногах. Они хотели умереть стоя. В этот момент подбежал отряд копейщиков и, бросив короткие метательные дротики, быстро отступил назад, давая возможность лучникам опять показать своё искусство. Несколько человек, пронзённые копьями, пали на землю. В этот момент на спартанцев обрушился новый град стрел, затем опять полетели копья и дротики. Молча, без единого стона юноши падали бездыханными. Их становилось всё меньше и меньше. Мегистий держался как можно ближе к Леониду. Заметив направленное в царя копьё, он быстро бросился вперёд, заслонив его собой.

— Зачем? — наклонясь над другом, успел спросить Мегистия Леонид.

Тот слабо улыбнулся ему последней, прощальной улыбкой и сжал руку царя. Рана в боку была смертельной, глаза его подёрнулись пеленой, и свет навсегда померк в глазах прорицателя. В этот момент стрела вонзилась в шею Леонида, но он продолжал стоять, захлёбываясь собственной кровью. Одновременно ещё с десяток стрел и копий вошли в его тело. Падая, он увидел, как в небе вспыхивают последние зарницы, приветствуя его переход в вечность.

Через несколько минут последний спартанец лежал бездыханным. Когда персы осмелились подойти к ним близко, чтобы подобрать раненых, то оказалось, что все были мертвы. Каждый из них, прежде чем упасть, принял не менее десятка стрел.

Ксеркс смотрел на поверженного Леонида, сплошь изрубленного в дневной схватке, пронзённого множеством стрел и копий, залитого кровью. У него, как и у всех спартанцев, на лице были разлиты удивительный покой и умиротворение, будто они пали не в смертельной схватке, когда лица умирающих бывают искажены страданием, ужасом смерти, ненавистью к врагу. Они будто бы заснули, как дети. Ему показалось даже, что губы Леонида чуть приоткрыты в улыбке. Одной рукой он продолжал сжимать меч, другой держался за горло, стараясь сдержать поток крови из пробитой аорты.

Так погиб Леонид, спартанский царь, защищая Элладу у Фермопильского прохода, лишив Ксеркса, повелителя Азии, покоя и надежды на победу.

ЭПИЛОГ

Всё было кончено. Самоуверенный Ксеркс, потерпев позорное поражение в битве у Саламина, бежал из Греции, оставив воевать честолюбивого Мардония. Во время битвы Артемисии удалось потопить корабль своего врага Дамасифима. При этом она ещё заслужила похвалу царя, который решил, что она потопила вражеский корабль. Ксеркс поставил отважную женщину в пример своим военачальникам. Доверие и уважение его к Артемисии было так велико, что он поручил ей своих сыновей, которых она благополучно доставила в Азию. Демарату удалось соединиться со своей супругой и сыновьями. Перкала, воспользовавшись обстоятельствами военного времени, когда про неё все забыли, сумела, переодевшись в мужскую одежду, бежать к своему возлюбленному супругу. Они прожили счастливо до глубокой старости. Его сыновья наследовали богатства отца и прославились в Азии как мужи благочестивые и отважные.

Левтихид не дожил в Спарте до старости. Конец его был бесславен и печален. Вскоре после победы лакедемоняне отправили его покорить и наказать Фессалию. Левтихид мог бы легко это сделать, если бы не позволил подкупить себя. Эфоры застали его на месте преступления: он сидел в своей палатке на мешке с золотом. Левтихид был привлечён к суду и бежал. Дом его разрушили, и потомки его не стали царями Спарты. Сын умер ещё при жизни Левтихида, тогда он женился вторично, но не был счастлив в браке и не дождался потомства мужского пола. Скончался он всеми забытый и презираемый в Тегее.

Горго всю жизнь хранила верность своему супругу. Она прославилась как мудрейшая из женщин. Ей оказывали в Спарте такой почёт, которым в Греции не была окружена ещё ни одна женщина. Как и обещала Леониду, она воспитала достойного сына, настоящего спартанца. Он погиб совсем юным за родину.

* * *

Греки после блистательной битвы при Платеях возвращались в свои города. По всей эллинской земле распространилась радость победы. Крылатая Ника полюбила Элладу и решила остаться здесь навсегда. На всякий случай афиняне лишили её крыльев, выстроив на Акрополе храм Ники Аптерос (то есть бескрылой), надеясь таким образом удержать непостоянную богиню навечно у себя.

Ужасы войны были позади, греки на холмах водружали трофеи — знаки минувшей войны — напоминание как для потомков, так и для врагов.

Сегодня представители всех городов-союзников пришли в Фермопилы отдать дань уважения и любви к тем, кто первым грудью встретил неистовый напор персов.

Когда армия Ксеркса прошла от Фермопил вглубь материка, местные жители сразу же принялись за погребение. Тела героев были омыты и с подобающими почестями преданы земле.

Симонид безмолвно стоял над могилой спартанцев. Лицо его выражало глубокое горе и вместе с тем радость. Грусть об ушедших дорогих его сердцу людях смешивалась с переполнявшим его чувством гордости за бессмертные подвиги, совершенные ими.

Он наблюдал, как над могилой прорицателя устанавливали надгробную стелу. На плите белого мрамора были выбиты написанные им строки:

«Славного это могила Мегистия. Некогда персы,

Воды Сперхея пройдя, здесь сокрушили его,

Сам прорицатель, он ведал:

близка неизбежная гибель,

Всё ж пожелал разделить

участь спартанских вождей».

Прощаясь, он обещал Мегистию, что прославит его в стихах. Теперь он выполнил своё обещание. Симонид взял в руки чашу и совершил жертвенное возлияние вином и маслом на могиле друга.

— Спи, мой дорогой Мегистий, пройдут века, но подвиг твоей преданности и самоотверженной любви никогда не забудется.

На высоком холме, за стеной, там, где погиб Леонид и триста его соотечественников, установили другую плиту с краткой по-спартански надписью, которую тоже составил кеосский поэт:

«Странник, поведай согражданам:

здесь мы остались навеки,

Все как один полегли,

Спарты исполнив Закон».

Совершив здесь тоже ритуальное возлияние, Симонид смахнул с морщинистой щеки слезу.

— Как это несправедливо, Леонид, вот я старик, и живу, а ты лежишь в этой каменистой земле, недвижный и безгласный…

Симонид закрыл глаза. Ему привиделся оживлённый греческий лагерь. Юноши в венках из плюща и винограда разминаются, готовясь к бою, на солнце играют блестящие от оливкового масла упругие мускулы, юноши весело шутят и смеются. Как ответ на горькое замечание поэта до него явственно донеслись из глубины памяти слова спартанского царя:

«Жизнь и смерть — дело природы, а слава и бесславье — наше!»

1

Плетр — греческая мера длины, составляет около 30 метров.

2

Фермопилы — буквально в переводе с греч. «Тёплые ворота».

3

Проскинез (греч.) — земной поклон, которым в Персии было принято приветствовать царя.

4

Хоасп, современное название Керха (Kercha) — левый приток Шат-эль-Араба, вытекает из гор иранской провинции Ардилан и впадает под именем Сеймерре в Шат-эль-Араб, немного выше Басры; длина 65 км.

5

Система общественных столовых у спартанцев. Состав сеситий был постоянный и разновозрастный, время от времени он пополнялся новыми членами из подрастающего поколения. Все члены сеситий вносили свой пай в общую трапезу.

6

Мегарон — обеденный зал в греческом доме.

7

«Самое лучшее — вода» (греч.) — фраза из Пиндаровой «Олимпии» (1,1), часто встречающаяся в виде надписи снаружи и внутри бань, водолечебниц и т. п.

8

Периэки — порабощенные спартанцами жители Лаконики, которые, в отличие от илотов, сохранили личную свободу, но не имели гражданских прав.

9

Перкала в переводе с греч. значит «прекрасная».

10

Бег на стадий — бег на короткую дистанцию, составлявшую 180 метров.

11

Коры и куросы — скульптурные изображения девушек и юношей, часто служившие в греческом доме элементом архитектурного декора наравне с колоннами.

12

Кантар — чаша для питья с высокой ручкой.

13

Дарик — золотая персидская монета, выпуск которой начался при Дарии.

14

Высокие сандалии, носившиеся древнегреческими трагическими актерами для большей величественности и увеличения роста.

15

Стадий — мера длины, примерно от 189 м до 185 м, что составляло 240 шагов или 600 футов.

16

Осса — гора в Фессалии.

17

Керы — в греч. мифологии богини несчастья и бедствий.

Content

300 спартанцев

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I СУЗЫ

Глава 1 Таинственный незнакомец

Глава 2 Царский пир

Глава 3 Рассказ странника

Глава 4 Роковой оракул

Глава 5 Жизнь при дворе

Глава 6 Царица Атосса

Глава 7 Совет Верных

ЧАCTЬ II ЛAКЕДЕМOH

Глава 1 Левтихид

Глава 2 Перкала

Глава 3 Спартанская царевна

Глава 4 Возвращение Клеомена

Глава 5 Гнев Аполлона

Глава 6 Царь Леонид

ЧАСТЬ III ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Глава 1 Гunnuй

Глава 2 Ксеркс

Глава 3 Вести из Спарты

Глава 4 Коварство Аместриды

Глава 5 В поход

Глава 6 Ночь в Сардах

Глава 7 Тайна Артемucuu

Глава 8 Геллеспонт

Глава 9 Европа

ЧАСТЬ IV ФЕРМОПИЛЫ

Глава 1 О чём поведали дощечки

Глава 2 Встреча на Коринфском перешейке

Глава 3 Фессалия

Глава 4 Прощание с Лакедемоном

Глава 5 Варвары уже рядом

Глава 6 Битва

Глава 7 Будем сражаться в тени

Глава 8 Предательство

Глава 9 Последний бой

ЭПИЛОГ