Виктор Малашенков

Бутылка для Джинна

Глава I

Я могу сказать откровенно, штурман из меня получился неважный. Повинуясь моде, я вместе со своими товарищами поступил в аэрокосмический колледж, даже не представляя, кем я из него выйду. Нет, фантастические романы мне чужды никогда не были. Это было интересно, особенно до десятого класса, когда меня вдруг потянуло на романтическую литературу.

Друзья собирались вместе, организовав, таким образом, своеобразный клуб. Я среди них всегда пользовался авторитетом, хотя до сближения дело не доходило. Как-то было само собой разумеющимся, что я нахожусь с ними. Разбирался я во всем быстро, но очень поверхностно, что позволяло мне частенько не только просто участвовать в разговоре, но и направлять, а иногда и кое-чему обучать своих «коллег».

Мне было приятно такое положение дел. Так время и проходило. Практически все уже определились, куда они будут поступать после школы. Я же остался в гордом одиночестве со своим задранным носом. Конечно, так продолжаться долго не могло. Закончили мы школу, сдали экзамены и собрались как-то снова в нашем «клубе». Слово за слово, так и пошел разговор, в основном об учебе. Трое из всей компании уже наметили себе поступление в аэрокосмический колледж, остальные «предали идею», как горячо, но вместе с тем грубо, выразился один из тройки. Своего мнения не выразил только я один. И они все – и грешники, и праведники – уставились на меня в ожидании окончательного приговора. Что мне было делать? Сейчас я бы рассмеялся и пригласил ребят попить пивка, а тогда что-то во мне не сработало. Я принял сторону тройки и автоматически на следующий день выехал вместе с ними в соседний город.

О, как это было приятно. Мне нравилось поступать, я млел и красиво сдавал экзамены. Я успевал готовиться сам, подтягивал товарищей и играл во все игры, доступные абитуриентам в общежитии колледжа. Это была прекрасная пора – я буквально парил, купался в блаженстве. А у моих товарищей дела шли несколько похуже. Один из нас «срезался» буквально на первом же экзамене. И, что самое удивительное, он потенциально мог его сдать. Наверное, нервы не выдержали.

Всей толпой мы провожали его на поезд, уходящий в столицу. Домой возвращаться после неудачи он не собирался. Прощание было не очень веселым, но и слезу не вышибало. Мы тогда думали, что наш товарищ не пропадет не только в столице, но и на чужой планете.

На следующий день все вошло в свою колею, если не считать пустующей койки в углу нашей комнаты. Экзамены мы сдали все. Один из товарищей сдал даже лучше меня, к его же удивлению. А я не удивился, ведь если честь, сколько занимался я и сколько он, то все справедливо. А вот третий оказался за бортом. Сдать экзамены он сдал, да вот по конкурсу не прошел, не добрал полбалла.

И вот тогда у меня промелькнула мысль. Насчет того, что он мог бы быть на моем месте, откажись я тогда поехать с ними. Но мысль мелькнула и улетела. Жизнь продолжалась. Мы остались вдвоем, но и этого судьбе было мало. Когда мы собрались на учебу, оказалось, что мы попали в две разные группы. Так что встречались мы с ним только вечером, если не было каких-либо мероприятий.

Постепенно и у меня, и у него появились друзья, и теперь нас связывало только одно слово – земляки. Учение давалось мне тоже относительно легко. Только вот старая беда осталась – я все воспринимал поверхностно. Не один раз приходилось ловить себя на мысли, что мне это не нужно, не интересно и никогда в жизни не пригодится.

Однажды я даже решился на разговор с деканом. Сначала он спросил, не заболел ли я. Получив отрицательный ответ, он покачал головой и с ехидной улыбочкой попытался у меня выведать, не влюблен ли я в какую-нибудь девушку не из нашего города. Получив и здесь отрицательный ответ, он пришел в ярость, якобы настоящую. Мне была прочитана лекция, что я есть на самом деле. Наиболее часто повторялось слово «безответственность» в разных видах и склонениях. Присутствовали и другие, но реже и ко мне, как тогда казалось, они отношения не имели. Короче говоря, не захотелось быть безответственным (это такая у меня для своей совести «легенда») и я остался. Результаты пожинаю по сей день.

Закончил колледж я неплохо, хотя и неблестяще, где-то ближе к середине списка. Распределение получил в самое лучшее из оставшихся от более трудолюбивых товарищей место. Место неплохое, как мне сначала показалось. Только оказалось, что нас учили совсем не тому. То есть то, чему учили, составляет мизерную часть от того, что пришлось познавать на «рабочем» месте. Все высокие научные познания пришлось отложить на самую верхнюю полочку, пусть немного отлежатся. То, что они запылятся или мышка погрызет, тогда особенно не волновало. Просто было обидно за напрасно потраченные усилия, можно сказать, за бесцельно прожитые годы. А началась моя работа с вахты на старом, с мелкими выбоинами на черном корпусе, корабле, повисшем на задворках ставшей такой родной планеты Земля.

Как мне сказали, у меня проходил период адаптации. А потом, все зависит от моего организма, уже на другом корабле меня отправят каким-нибудь по счету помощником штурмана. Вот тебе и вся карьера. Сначала надо научиться драить, космическую палубу, услужливо подносить по первому требованию все, что нужно, своим начальникам. А их оказалось столько, что сразу всех и не упомнишь. Наверное, больше, чем родственников в геральдике королей.

Об этом я мечтал всю жизнь! Вот она, прелесть бытия. Так бы сразу и говорили, что нужны негры на плантацию, если мне не изменяет память, так говорили в старину. А еще мне захотелось встретиться с деканом и спросить у него, так что же такое безответственность?

Но время шло, я постепенно входил в коллектив. Ребята в большинстве своем оказались неплохими парнями. Говорили, что командир наш не просто человек, а ходячая легенда, но меня эта романтика почти не трогала, и я поначалу с сожалением смотрел на их восторженные лица. Так же смотрели бы и они на меня, когда в долгом полете меня ничто не могло бы поддержать морально. Зато они держались как огурчики. Романтика играла здесь не последнюю роль. Но я отвлекся.

День, которого все так ждали, наступил. Точнее, не день, а время. Нас отправили на Землю, где туманно намекнули, что после трехдневного отпуска мы на новом корабле отчаливаем в средней длительности полет. А пока – извольте переодеться и скорым шагом – на аэровокзал.

Отпуск – это прекрасно. Но что такое три дня? По их окончании я уже сожалел, что они были. Мне крупно не повезло. В один из вечеров я встретил свою бывшую одноклассницу, и у меня появилось чувство, что я увидел ее впервые. Из худющего, угловатого подростка, у которого определителем пола служили две косички, выросло нечто – ну, вы сами понимаете. В моей черствой душе что-то повернулось и, наверное, совсем неправильно. Появилось какое-то беспокойство, неуравновешенность. Больше я ее не встречал и, по приговору «бывалых», еще раз смогу увидеть только в глубокой ее старости. Но беспокойство осталось, а с ним и чувство утраты.

Родителей у меня уже не было, а к родственникам ехать не хотелось. Слезы, прощания и прочее нужны мне как прошлогодний снег. Я дал телеграммы о своем отлете и провел эти три дня среди людей, не подозревающих о моих делах, да и ни к чему это им. Просто отдохнул, но огорчения не избежал. Все-таки, душа моя оставалась здесь. И надо же было ее встретить!

Вот в таком состоянии и начался мой первый «межзвездный», как шутили мои новые товарищи, перелет. Этот перелет планировался на базу, находящуюся на орбите искусственного спутника Юпитера. Эта база создавалась уже много лет. Каждый пролетающий корабль доставлял на нее какой-нибудь новый модуль, так что в скором времени это будет уже искусственная «малая планета».

Со свойственным мне скептицизмом я представлял себе эту база как сотни кораблей такого же типа, что и наш или тот, на котором я адаптировался, только соединенные вместе. То же самое, только много. И людей много, и, соответственно, начальства. Таким образом, для меня интересного в этом не так уж и много.

Так вот, мои «межзвездные» приключения начались с удивления. После выполнения формальностей нас погрузили, я не ошибся в выборе слова, в транспортный корабль, и отправили на орбиту. Отрыв от земли для меня всегда был большим событием, независимо, самолет это был или космический корабль. Я хочу сказать, что событием не особенно приятным.

Все произошло слишком быстро, чтобы я успел рассмотреть, как выглядит наш новый корабль. По крайней мере, эта громадина мало походила на ту жестянку, где я успел побывать. Нас спешным порядком препроводили на борт этого гиганта. Снова формальности, обработка, переодевание, сбор в большом помещении, где на наших глазах из пола выдвинулись скамьи и, попробовав их на устойчивость, мы расселись в ожидании, когда с нами сделают что-нибудь еще.

Здесь я получил возможность оглядеться. Вокруг меня были в основном такие же юнцы, как и я, поэтому ожидать нужно было наших руководителей, неторопливых, умудренных опытом дядей со строгими лицами, держащих в руках указки для объяснения прописных истин и наказания нерадивых учеников.

Но удивляться я еще не разучился. Открылся шлюз, и вошла группа относительно молодых людей, громко говоривших и смеявшихся на ходу. Не было того разглядывания, когда под суровым изучающим взглядом у тебя начинают мурашки ползать по спине, не было любопытства с их стороны, когда начинаешь себя чувствовать зверьком, сидящим в клетке в зоопарке. Вся группа расселась на таких же скамейках невдалеке от входа, от нее отделился крепкий черноволосый мужчина и подошел поближе к нам. Его открытое лицо располагало к себе, мне он показался вполне симпатичным, не знаю, может быть кому-нибудь и не очень.

– Разрешите представиться. Я – командир этого корабля. Зовут меня Джек Орвилл. Честно признаться, я никогда не командовал такой большой бригадой. Нет, меня это не смущает, а радует. Радует и то, что вы все молодые и хорошо подготовленные. Нам было значительно труднее, еще не было таких хороших преподавателей, как у вас. Так что не переживайте, тяжелее, чем нам, вам не будет. А вот интереснее – это я вам обещаю. Сейчас ваши руководители все вам расскажут и покажут. Мы немного, два-три дня, повисим здесь, а вы привыкайте, приводите корабль в порядок. Со мной пойдут мои помощники. Вы и Вы. Прошу за мной, – командир направился к выходу, за ним поплелись двое юношей. Было видно, что они очень переживают.

Один из пришедших назвал моя фамилию и я, а вместе со мной встали еще двое, направился к нему. Штурман был молод, по виду всего лет на пять старше меня, но по своей манере держаться, по веселому, даже лукавому лицу выглядел, наверное, моложе меня. Я по обычаю держался отчужденно и физиономия моя веселостью не блистала.

– Привет, ребята! Я – Альфред. – Он пожал каждому руку. Чувствовалось, что его благожелательность не наиграна. – Пойдем в наш блок, там у нас все: и дом, и работа. Теперь это, видимо, лет этак на…дцать! Не вешайте свои носы, – это он мне, – обживемся. Здесь полгода нужно, чтобы корабль осмотреть. Я только свой блок и знаю. Пошли! – скомандовал он, видя, что никакой реакции от нас не добьешься.

Добирались мы долго. Пока нашли лифт, потом долго поднимались в нем, а затем шли, шли… Эти пятнадцать – двадцать-тридцать минут показались мне вечностью.

Мне здесь почти нравилось, но я был не в том настроении, чтобы признаться себе в этом. Комнаты двухместные. Неплохо, а, может быть, одноместные были бы лучше? Сейчас бы самому побыть, наедине с собой, а, впрочем, зачем, сойдет и так.

Я осмотрелся. Все сделано аккуратно, блестит красиво. Это правильно. На черных нарах не очень весело спать.

Пока Альфред показывал комнату моим коллегам, я осматривал свою, причем с такой тщательностью, как будто у меня не будет времени на это. На первый взгляд, несколько пустовато. Судя по всему, все вмонтировано в стены. Возле стены, противоположной входу, расположился компьютер. Я подошел к нему и осмотрел. Компьютер как компьютер. Включил. На экране появилась надпись – «Привет». Я набрал такую же. На экране появилось меню. Весь экран был занят всевозможными предложениями удобств. Я выбрал температуру. На запрос машины – какую температуру мне нужно, я поставил семьдесят градусов по Цельсию. И вскоре взмок. Тут же я отменил команду. Все вернулось на свои места, кроме мокрой рубашки. Мне надоело стоять, и я выбрал режим «сидеть». Предложения были самые разные – от табуретки до кресла-качалки. Я выбрал табуретку, так как в кресло не привык садиться в мокрой рубашке. Табуретка выскочила рядом со мной, и я уселся на нее с видом человека, которому предстоит долго ждать.

В такой позе меня и застал мой начальник. Он посмотрел на меня, склонил голову набок и засмеялся.

– Генри, ты, наверное, собираешься просидеть весь полет? Такое впечатление, что более мрачной личности я еще не видел. – Очевидно, Альфред имел обыкновение высказывать свои мысли прямо, не боясь обидеть человека. – О, да ты уже разобрался! Молодец, а тем двум я полчаса рассказывал сказки о скатерти-самобранке. Как ты понял, здесь есть практически все, и материальное, и моральное.

– Моральное? – больше, чтобы поддержать разговор, промямлил я.

– Ну, ладно, не придирайся. Не совсем моральное, а так, для души. Кстати, а чего это ты такой скромный? Сидишь на табуреточке, как засватанный? Не стесняйся, кресла здесь мягкие, мягче, чем в лучших отелях.

Я почувствовал, что в его присутствии становится немножко легче, проще, что ли.

– Да ты знаешь, я поэкспериментировал с температурой, немножко перегрелся… – мои слова были прерваны его безудержным смехом.

– Хорошо, что не поставил на минус сто, сейчас бы тебя размораживали!

Мы легко и от души посмеялись, причем так громко, что в дверях показались удивленные физиономии наших коллег. Альфред знаком показал им, что они могут войти. Утерев выступившие слезы, он представил нас. Тот, что повыше, был Тэдди, а крепыш – Жан. Вот так и состоялось наше знакомство. Меня усадили за компьютер, и мы как дети пробовали все возможные комбинации, пока не проголодались.

– Ребята, я забыл вас предупредить, что наш командир только с виду такой простой. Он мягкий во всем, кроме дисциплины. Генри, набери распорядок дня, посмотрим, что у нас сейчас. – Альфред посерьезнел и посмотрел на часы. Я набрал команду, и на экране высветилось расписание.

– Вот так-то, у нас есть пятнадцать минут до обеда. Быстренько принимаем душ и переодеваемся, – голос Альфреда приобрел металлические нотки.

– А можно вопрос? – не выдержал Жан. – А что это…

– Вопросы потом, выполняйте приказ, – еще более жестко сказал Альфред.

Насчет быстроты нас учить не нужно было. Принять душ – дело пяти минут. А вот с новой одеждой пришлось повозиться. Не то, чтобы она была особенной, почти обычный комбинезон, но быстро найти нужные лямки и кнопки дело не такое уж и простое. Мы уже на ходу помогали друг другу застегиваться. Альфред рысью припустил по коридору, мы – за ним. Ровно в половине первого в столовую вошел Орвилл со своими подопечными. Стол по правую руку от нас был свободен.

Было видно, что настроение командира резко изменилось. Он усадил своих ребят и стал неторопливо прохаживаться вдоль стены. Через две-три минуты подоспела команда под руководством молодого веснушчатого парня. Он подбежал к командиру и вытянулся по стойке смирно. Было видно, как он побледнел. Доклада не было, оправданий тоже. Командир сказал кратко: «Замена» и пошел к своему столу. Веснушчатый постоял, лицо его перекосилось, будто он выслушал приговор о смерти. Затем повернулся и со слезами на глазах вышел из столовой. Трое его подчиненных не знали, что делать дальше. Один из них подошел к столу командира и попытался оправдать своего начальника. Объяснил он опоздание своей собственной нерасторопностью. Командир посмотрел на него и, не моргнув глазом, произнес:

– Вы полетите на Землю вдвоем, – и никаких эмоций.

Я не мог стерпеть такого обращения, ведь здесь не тюрьма и командир не Господь Бог. Да за такое отношение… Едва я начал вставать, как почувствовал руку на своем плече. Такой силы от Альфреда я не ожидал, поэтому послушно сел.

– Сиди, – прошипел он. – Я потом все объясню.

За соседним столом сидело двое вместо положенных четверых. Обед был отменным, но было видно, что никто не придает этому значения, кусок становился поперек горла. «Старики» же с аппетитом поглощали содержимое пластмассовых тарелок. Создавалось впечатление, что происшедшее мало их трогало. Ровно в час командир встал, оглядел присутствующих. Он явно заметил нетронутые порции на столах и отвернутые от него лица. Но на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Командирам групп увести подчиненных на отдых, – раздался его голос.

Мой сосед, Тэдди, вздрогнул и растерянно оглянулся. Все встали и группами начали выходить из столовой. Я обернулся и увидел, что остались только двое, они стояли и не знали, что им делать дальше. Я окликнул Альфреда и показал глазами на этих несчастных. Он показал мне большой палец, мол, все нормально. Мне, как впрочем, и всем остальным, не терпелось остаться со своим начальником наедине и о многом, очень многом расспросить. Но Альфред довел нас до наших кают и ушел.

Мне, конечно, не хотелось оставаться одному, но боязнь подставить под удар Альфреда заставила меня отказаться от мысли присоединиться к моим новым товарищам. Не знаю, как остальные, но я лично был возмущен поведением командира. Тоже мне, диктатор нашелся. Если бы не Альфред, я ему сказал бы кое-что из неопубликованного словаря. И тут же мелькнула мысль – и остался бы я на Земле, с позором снятый с этого самого корабля. Что я бы смог сделать? Да ничего.

Я мерил шагами свою келью и не заметил, как прошло полчаса. Альфред появился вовремя, и мы двинулись на наше рабочее место.

– Послушай, командир, Ты можешь нам кое-что объяснить? – я весь кипел от негодования.

– Я объясню, но не раньше 19.00. К сожалению, или к счастью, расписание для нас – это закон и не мне его менять, – мягко, но довольно убедительно отрезал Альфред, – и привыкайте к тому, что на службе надо называть всех по должности. Я, например, штурман. Вы это знали? – обратился он к нам совершенно серьезно, но в глазах его светилась смешинка, – а отвечать нужно – да, сэр. Это нетрудно, привыкните быстро, – обратился он ко мне.

– Да, сэр, – в очередной раз я почувствовал его превосходство.

Помещение, в котором нам предстояло работать, было прекрасно оборудовано. Как и везде, ничего лишнего. Огромный, во всю стену, экран с изображением той части звездного пространства, с которым нам предстояло работать, и два компьютера с удобными для работы креслами. Ничего более. Никаких столов, заваленных картами и бумагами. В нашем колледже все было не так, и это радовало, по крайней мере, будем что-то изучать, даром время проходить не будет.

Но время сюрпризов, наверное, еще не прошло. Усадив нас за компьютеры, Альфред стал в позу преподавателя и произнес:

– А сейчас мы приступим к изучению курса навигации в условиях полностью автоматизированного полета.

У нас отвисли челюсти. Большего, наверное, не мог бы сказать ни один профессор. Ехали, ехали и приехали. Штурман сделал паузу и, удовлетворенный результатом, продолжил.

– В данных условиях от нас требуется только одно – постоянно быть в полной готовности заменить компьютерную сеть в любой момент времени. Мы пройдем ряд аварийных отключений, но только тогда, когда будет полная уверенность в том, что мы готовы это сделать. Поэтому, если вы уже расслабились и приготовились отдыхать в течение всего полета, то вы глубоко ошиблись. Занятия будут проходить ежедневно и по полной программе. Нас будет тошнить от количества повторов и отсутствия новизны. Вас будет воротить от одного только моего вида, а меня от вашего, но все это нужно пройти. Кроме того, один из нас должен находиться на вахте. Девять часов дежурство, следующее через двадцать семь часов. Режим достаточно жесткий, если учесть, что придется придерживаться основного расписания. Это, так сказать, вводная часть. А сейчас приступим к ознакомлению с материальной частью…

К пяти часам нам уже не хотелось идти ни на какую гимнастику. Альфред отнял у нас все силы. Таких занятий я еще не видел. Штурман вылил на нас такой водопад информации, что мы едва успевали следить за ходом его мыслей.

Тэдди пытался задавать вопросы, но Альфред заставил его сесть и продолжал свой монолог. Создавалось впечатление, что его не интересует, усвоили мы новые знания или нет, он шел вперед и не оглядывался.

Лично я был ошеломлен всем происходившим на корабле. Иногда мелькала мысль, что наши начальнички просто не успели реабилитироваться после очередного полета. Командир играет роль властелина вселенной, а штурман – роль компьютера, переполненного накопившейся информацией за время полета. Нереальность происходящего становилась все более явной.

Так или иначе, время близилось к пяти часам и я начал про себя гадать, что же за гимнастику предложат нам в этом ковчеге? Наверняка, что-то уж слишком специфическое, отработанное в полете и принятое за единственно верное. Я представлял себе дикие позы, в которых переплетались все конечности и не удержался от улыбки. Альфред уставился на меня, я явно сбил его с мысли.

Чтобы избежать объяснений, я постучал по циферблату, мол, время подходит к концу, не нарушай распорядок и веди нас туда, где мы должны быть. В глазах Альфреда что-то сверкнуло, но он сдержался. Каково же было мое удивление, когда он привел нас в обычный гимнастический зал, и мы занимались обычными упражнениями, которые знали еще в школе. Я даже немного разочаровался. Ничего особенного.

Понемногу разогревшись, я увлекся и показал несколько упражнений, за которые был награжден аплодисментами. Так час и прошел. Когда Альфред подал команду на выход, послышались возгласы недовольства.

То, что происходило с нами в следующие полчаса, походило на детские игры. Каждому из нас предлагалось пройти несложные тесты, начиная с теста на внимательность, кончая тестом на реакцию. Я поймал себя на мысли, что такая несложная работа меня действительно успокоила. Я как ребенок двигал кубиками, искал нужные цифры и отзывался на определенные звуки. Просто и эффективно. А самое главное, я чувствовал себя увереннее – еще бы, все тесты я прошел!

Короче говоря, на ужин я шел в прекрасном настроении, еще немного, и я начал бы насвистывать что-нибудь веселенькое. А в столовой еще один сюрприз – за соседним столом уже сидела в полном составе проштрафившаяся команда, все, включая командира с его миллиардом веснушек. Вопросы отпали сами собой, и ужин показался особенно вкусным. Тем более, что нам предстояло немного и отдохнуть.

Управились с ужином мы быстро. Мы, я имею в виду пополнение, а «старики», как мысленно я называл основной экипаж, на удивление медленно, можно сказать, с толком и расстановкой, поглощали свои порции. По ним можно было сверять часы. Наверное, что-то было в этом рациональное, хотя пока я этого не чувствовал. Поднялись мы всей командой, пошли в свой отсек, сгорая от любопытства. Альфред шел впереди, напевая какую-то старинную мелодию, остановился у двери нашей с ним комнаты и жестом пригласил всех войт– Генри, будь добр, создай нам уютную обстановку, – тоном постоянного клиента в шикарной гостинице попросил он.

Меня начинало коробить его поведение. Я уже не знал, как к нему относиться, да, наверное, не только к нему. С одной стороны доброжелательность до предела, с другой – невысказанное требование полной подчиненности. Я так не привык, и, думаю, остальные из вновь прибывших – тоже. Я представляю это дело так – если ты начальник и требуешь полного подчинения, то ты должен выглядеть соответственно, то есть иметь строгий вид и держать подчиненных на определенном расстоянии. А так, как держал себя Альфред и ему присные, вызывало, по крайней мере, недоумение.

Я набрал программу. В центре комнаты появились четыре кресла навстречу друг другу. Мы расселись и уставились на своего начальника. Он рассмеялся.

– Вы так на меня смотрите, как будто я в чем-то провинился и теперь должен объяснить свое поведение, – его слова почти соответствовали действительности и Альфред знал это. – Так вот, извиняться перед вами я не буду, а расскажу одну историю из нашей жизни. Эта жизнь, так уж получилось, соприкоснулась с вашей только совсем недавно. Сначала заочно, когда нам предложили довольно внушительное количество кандидатов, и мы долго мучились, прежде чем отобрали нужных людей. Да будет вам известно, что мне сейчас по вашим меркам, я имею в виду по земному календарю, уже сто тридцать лет. Немало, правда? А по нашему времени мне скоро должно стукнуть двадцать семь, то есть, я на несколько лет старше вас. Одновременно и старик и молодой – интересно, правда?

После этих слов я начал понимать, пока еще смутно, смысл его поведения. Альфред сам еще не освоился со своим положением. То есть, не воспринимал всерьез эти временные парадоксы. Вся действительность напоминала собой игру, где, с одной стороны, правила устанавливали играющие, с другой, они могли изменяться по ходу игры независимо от игроков. Да и как можно серьезно относиться к сидящим рядом с тобой пра-правнукам? И как им объяснить, что и они сами, если повезет, окажутся в такой же ситуации? Остается только ждать, когда они сами дойдут до этого, раньше или позже, это не имело значения, времени будет достаточно. И тогда я немного успокоился. Игра, так игра! Выигрывать я не собирался, а попробовать можно. Так даже интереснее.

– … с одной стороны, летный стаж у меня сто семь лет, с другой – только семь. Что одна цифра ни о чем не говорит, что другая, – начали доходить до моего сознания слова штурмана. За семь лет мы повидали такое, что, казалось бы, хватило бы на всю жизнь. И, как вы видите, наложило отпечаток на наше поведение. Каждый человек по-разному воспринимает происходящее, но, если это происходит в сплоченном коллективе, то почти одинаково. Особенно, если исход благополучный. Вот так получилось и у нас. Всего «прадедушек» на корабле семнадцать, а когда мы улетали в первый раз, было двадцать шесть. Арифметика, если она применима в данном случае, простая – минус девять. Только ушедшие оставили разный след в наших сердцах. Одного просто очень жалко, неплохой был парень, другого, извините за циничность, жалко не как человека, а как хорошего специалиста, без которого как без рук. Уход третьего – это трагедия, которую мы будем переживать до конца наших дней. Тэдди, я понимаю, что ты хочешь сказать. Может быть, по земным меркам ты и прав, но в космосе свои законы, чем-то напоминающие первобытные. Здесь нет личности как таковой, вернее, нет возможности противопоставления личности обществу, этого основного антагонизма, движущего мировой прогресс. Нам всем, находясь на корабле, не нужно тратить энергию на такие опасные вещи, нам просто нужно научиться выживать в этих условиях, я уже не говорю, что еще и выполнить свою миссию.

Когда мы возвращались из полета, то обсуждали вопрос о том, стоит ли отдавать за такие ничтожные достижения человеческие жизни. Но наш командир, да, да, не удивляйтесь, именно он, предложил пересмотреть причины смерти наших товарищей. И, к нашему великому удивлению и сожалению, виновниками потерь были мы сами. Представляете себе, что это значит? Девять жизней мы загубили сами, по своей неопытности и непредусмотрительности.

Мы многому научились за эти семь лет. Поэтому твердо решили – ошибки не повторять ни в коем случае, по крайней мере – те, которые уже были совершены. На одном из таких рандеву мы все согласились выполнять некоторые правила. Я подчеркиваю, согласились, что значит – добровольно, а не поклялись под принуждением чего-либо или кого-либо. Каждый из нас волен был выбирать свой путь, и он его выбрал. Поэтому и нарушение этого соглашения недопустимо. Вы были свидетелями такого нарушения, ведь одним из пунктов соглашения была железная дисциплина. Командир не мог принять другого решения, даже невзирая на то, что нарушитель – его лучший друг. Свое решение он изменил только потому, что на нашем собрании, которое, извините, прошло без вашего участия, пятнадцать человек настаивали на отмене наказания. Не подумайте, что это большинство могло оказать воздействие на командира, отменить это решение мог только он сам. И мы до конца не знали, как он поступит. Орвилл человек не только прямой, твердый, ответственный, но и справедливый. Решение свое он отменил, не боясь потерять свой авторитет, но я знаю, что вся группа будет находиться под его персональной опекой. Я хочу сказать, что с этого момента я стал уважать его не только как командира, но и человека, еще больше. Ему я могу довериться полностью, как и он – всем нам.

– Все это хорошо, сэр, но, как мне кажется, вы слишком переигрываете, – я, конечно же, не мог не высказаться. – Вы что же, считаете что мы бессловесные животные, так сказать, рабочая сила, которую надо учить, кормить, оберегать от всяких там опасностей, а в остальном не брать в расчет? И это, по-вашему, вписывается в ваш, как вы говорите, неписаный кодекс. По-моему, извините за каламбур, но наивнее прадедушек, чем вы, я не встречал. Неужели вы считаете, что сможете управлять этим стадом таким образом?

– Мне нравится твоя откровенность, Генри, – казалось, что я коснулся больной темы для Альфреда, – но сейчас другого пути мы просто не знаем. Я могу рассказать вам много примеров, которые подтвердят нашу правоту, возможно, они убедят тебя. А если нет, то, мне кажется, что тебе будет трудно в этом полете. Эти рассказы поучительны, но очень трагичны. Поэтому я даже не знаю, стоит ли мне это делать, а вам стоит ли их слушать. Таких ситуаций может больше не повториться, по крайней мере, мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы эти кошмары вновь не стали явью. А перегружать ваши мозги таким вещами, мне кажется, не стоило бы. Самое лучшее – это если бы вы нам просто поверили.

– Сэр, перед вами не маленькие мальчики, которые потом не будут спать ночами, – почти обиженно произнес Жан.

– Дорогие мои, вы просто не представляете себе, о чем идет речь. Иногда и мне тоже хотелось стать маленьким мальчиком и спрятаться у моего большого и сильного папы. Или чтобы мама погладила меня по голове и сказала «не бойся, ведь мы с тобой». Взрослые, мужественные люди впадали в элементарную истерику, сталкиваясь с леденящей душу неизвестностью, и гибли тогда, когда можно было бы спастись, сохранив разум. И, только подчинившись коллективному разуму, мы сохранили себя. И тогда мы поверили в себя. Только не в себя лично, а в себя среди таких же, как мы сами.

– Сэр, а что же все-таки с вами произошло? – не удержался Тэдди и осекся, увидев выражение лица Альфреда. Очевидно, он задел больные струнки в его душе.

– Ребята, давайте не будем спешить. Я когда-нибудь расскажу вам и об этом. А сейчас неплохо было бы послушать музыку или посмотреть что-нибудь интересненькое, – Было видно, что Альфред не готов к дальнейшим разговорам о своем прошлом. – Я хотел бы немного поучиться у вас. В сущности, ведь я не более чем младенец в вашей жизни. Не знаю, как живут сейчас люди и чем живут. Что едят, наконец. О чем с девушками разговаривают на свиданиях. Мне это тоже интересно, как и вам – мои приключения. Давайте так – я вам, а вы – мне. И никому обидно не будет.

– Сэр, мне кажется, что здесь собрались не искусствоведы и не философы, а простые люди. Мы тоже многого не знаем, а, тем более, многого не понимаем. – Попытался оправдаться за нас Тэдди.

– А я не собираюсь защищать диссертацию по вашим рассказам, мне просто интересно представить, как сложилась бы моя жизнь, если бы я остался.

– Мне кажется, что это не менее опасная штука, чем ваши рассказы об ужасах, которые могут подстерегать нас в будущем, не так ли? – Предостерегающе промолвил я. – Сожаление о потерянном, пусть даже вероятном, может нарушить ваше душевное равновесие. Зачем это вам?

– Нельзя быть таким, Генри! – воскликнул Альфред. – Почему ты воспринимаешь все настолько буквально? Во всем мире, даже в черно-белом космосе, есть еще много цветов и оттенков. Если бы я жалел о чем-то, то меня сейчас бы не было с вами. Я просто хочу увидеть нашу Землю вашими глазами, а не собранием всех достопримечательностей. Музыку я могу и без вас слушать, картины и скульптуры просмотреть, но жизни я не почувствую. Я пробовал смотреть ваши фильмы, но практически ничего не понял. Я – человек из прошлого, или тебе это не понятно? Прошел целый век, изменилось все, кроме, наверное, людей. У них не выросла еще одна нога или что-нибудь еще… У меня был один знакомый, который к старикам относился как к доисторическим животным. А ты, наверное, относишься ко мне как к инопланетянину или как к выздоровевшему душевнобольному, оказавшемуся в совершенно новом для него мире. Не переживай, меня снова поместили на мое место.

– Да нет, не просто поместили назад, а еще и подсадили новеньких, – пошутил Тэдди и мы, до этого напряженные, с облегчением и от души посмеялись.

Посмеявшись, Альфред задумался, но ненадолго.

– Ребята, а ведь это здорово! Сейчас вы меня натолкнули на прекрасную мысль. Вы знаете, что у нас много внимания уделяется психологической разгрузке. Это не блажь. Без нее ты просто устаешь, а потом не знаешь, куда себя деть. Так вот, я думаю, что было бы прекрасно, если бы вы на сон грядущий рассказывали всем о своей жизни. Это было бы интересно не только нам, ничего не знающим о вас, но и вам самим. Как вы считаете? – очередной его вопрос в очередной раз поставил меня в тупик, – Да вы не переживайте, что захотите, то и расскажете.

– Сэр, уже скоро половина десятого, – этак неназойливо перевел я разговор на другую тему.

– Да-да, хорошо. Пойдемте разгружаться, – Было видно, что Альфред опять пришел в то прекрасное настроение, которое покидало его во время воспоминаний.

Мне стало немного жаль его. Действительно, эти люди оторваны от жизни раз и навсегда. При мысли, что со мной происходит то же самое, меня передернуло.

Психологическая разрядка на этот раз в корне отличалась от предыдущей. На этот раз нам предлагались своеобразные игры с комическим уклоном. Даже с моим характером трудно было удержаться от смеха, который усиливался общей атмосферой. Со стороны могло показаться, что все мы сошли с ума. Расходились мы с чувством, что веселее компании у нас до этого просто не было. Сон после такой разрядки был просто одно удовольствие.

Так закончился наш первый рабочий день. Спокойной ночи на новом месте!

Глава II

Оставшиеся два дня пролетели как один миг. Наступил момент прощания с Землей. Как такового прощания не было. Не было оркестров, парадов, многих тысяч букетов. Нас собрали в общем зале, где мы уже находились по прибытии на корабль. Открылся большой, во всю стену экран. Когда он включился, на нем мы увидели пульт управления полетами. Это был большой зал, заполненный в центре всевозможной электроникой, стены представляли собой экраны с немыслимыми схемами, диаграммами, бегущими строками и т. д. На одном из них виднелся и наш зал со всеми нами в придачу. Таким образом, мы могли лицезреть самих себя в сей торжественный момент. Большинство из собравшихся в зале пульта управления представляло собой довольно внушительную картину. Серьезные и представительные дяди и не менее серьезные, но симпатичные тети.

Приняв правила игры, предложенные Альфредом, я смотрел на них совсем другими глазами, чем делал бы это еще три дня назад. Не составляло труда разглядеть в этом представительном собрании просто-напросто коллектив игроков, явно получающих удовольствие от происходящего действа. Глобальные масштабы игры позволяли им ощущать свою значительность. Я представил себе, как я бы чувствовал себя на их месте, и пришлось сознаться, что это бы тоже мне очень нравилось.

Перед нами возникло лицо немолодого уже человека, смотрящего прямо в камеру, то есть, если абстрагироваться от средств связи, прямо на нас.

– Привет, ребята! Для тех, кто меня не знает, я представлюсь. Зовут меня Джон Саммерс, я руководитель вашего проекта. Сегодня нам предстоит расстаться с вами. Перед вашим экипажем мы поставили несколько важных задач, не скрою, от их решения зависит дальнейшее развитие нашей астронавтики. Поэтому я считаю, что поработать вам предстоит немало. Уверен, что у вас все получится, тем более, что часть вашего экипажа выполнило в свое время аналогичную программу с блеском. Что я могу сказать еще? Возвращайтесь живыми и передавайте привет нашим пра-правнукам. Счастливого плавания!

Мне понравились его слова, чувствовалось, что сказано было от души. Следующий персонаж представлял собой ну очень представительного мужчину средних лет, видимо, считающему себя вправе объяснить самому Господу, в чем заключается его миссия на Земле.

– Я приветствую вас, господа! Мистер Саммерс очень сильно поскромничал в своей речи. Я попытаюсь исправить положение. Так вот, господа. Я хочу, чтобы вы прониклись всей важностью возложенной на вас миссии. Да-да, именно миссии, потому что до завершения ее на Землю не успеет возвратиться еще ни один из уже посланных кораблей. Вы уловили? Конечно, мы не будем топтаться на месте, но результаты вашего полета нужны нам как воздух. Поэтому все человечество смотрит на вас, как на саму надежду. Вы – наши герои, наше будущее. Проникнитесь этим и оправдайте наши надежды! И помните, мы с вами, вы забрали с собой наши сердца!

По лицу этого мистера, кстати, в порыве восторженного словоизлияния забывшего даже представиться, было видно, что он очень доволен своей речью. Мне показалось, что так должен говорить представитель правительства. Я оглянулся на своих товарищей, по их лицам можно было догадаться, что творилось в душе каждого из них. И здесь я спохватился. Этот спектакль был устроен для всех, наверное, транслировался по телевидению. А я сижу и изображаю из себя неизвестно что. Этакий знаток человеческих душ. Мне стало неприятно за самого себя, вернее – неудобно. Поэтому, повернувшись к экрану, я постарался как можно более достоверно изобразить на лице воодушевление и тому подобные чувства. Лица на экране сменялись, говорились теплые, а иногда горячие слова в наш адрес. В конце концов, очередь дошла и до нашего командира. Его ответная речь была короткой и деловой. Все очень просто: оправдаем доверие, выполним все поставленные задачи и вернемся. Действительно, что же еще? Работа есть работа, какой бы сложной и ответственной она не была. По окончании его речи все встали в обоих залах, и настало время аплодисментов и прощальных взмахов руками. Экран погас.

– Экипаж, по местам, – скомандовал командир, и он был прав. К чему разводить сантименты, и так все понятно. Зал опустел, экран закрылся до следующего общего сбора на юпитерианской орбите. В общем-то, совсем ненадолго, всего на какой-то месяц с небольшим.

Мое место при старте корабля оказалось самым банальным – и своей собственной комнате. Таким оказался порядок. В штурманской находились Альфред и Жан, которому предстояло первое дежурство. Меня это устраивало, так как быть первым не очень-то хотелось. Моя смена начиналась через восемнадцать часов, вернее, два по девять. Девятичасовое дежурство не представлялось мне чем-то уж очень сложным. Сиди себе и наблюдай за экраном компьютера. Распорядок дня сохранялся, только дежурные должны были включаться в него или выходить из него в свое время. Все ясно и понятно, вопросов нет.

Согласно инструкции, я уселся в специальное кресло, чем-то напоминающее соответствующий предмет в стоматологическом кабинете, и пристегнулся эластичными ремнями. На часы я не смотрел специально, не люблю этот процесс, ожидание с часами больше похоже на пытку.

И вот процесс начался. Возникло ощущение, что все вокруг тебя резко бросилось вверх. Кресло опустилось, и я находился сейчас на уровне пола, вжатый в него до невозможности. Тело налилось свинцовой тяжестью, кровь прилила к голове и, я особенно это почувствовал, к глазам. Пульс чувствовался во всем теле. Сколько это продолжалось, я сказать не могу, так как теперь, если бы я и захотел посмотреть на часы, то вряд ли смог бы это сделать. Начала побаливать голова. Постепенно пол стал удаляться, и кресло возвратилось в нормальное положение. И тогда я почувствовал, что тело мое потеряло вес и держусь я только благодаря ремням. Судьбу искушать я не стал и продолжал ждать. Наконец мое тело приобрело вес, можно было подниматься. Я не удержался и посмотрел на часы. До очередной психологической разгрузки оставалось еще минут пятнадцать, и я решил просто полежать в том же положении. Тело слегка постанывало, и вставать не хотелось. Этот процесс нарушил Тэдди, ввалившийся без предупреждения. На лбу у него красовалась шишка. Нетрудно было догадаться о ее происхождении.

– Лежишь, лежебока, и правильно делаешь! А я уже заработал предупреждение. Сильно видно? – он смотрел на меня с надеждой, что я ему скажу: «Что видно и где?», но пришлось его разочаровать. Такое украшение не спрячешь.

– Ты понимаешь, эта невесомость, будь она неладна, сыграла со мной в футбол, причем моей же головой. Я подумал, что так все и останется, отстегнулся, немного полетел и, хлоп, уже на полу. – Тэдди делился своими впечатлениями и опасливо поглядывал на меня, – слушай, а тебе, случайно, не плохо? Может быть, позвать врача?

Я досадливо поморщился.

– Какой там врач! Просто лежу, отдыхаю. А ты, понимаешь ли, ворвался, шумишь, не даешь приятно провести время, – мои интонации, наверное, были слишком сердитые и Тэдди обиделся.

– Ну чего ты? А вдруг тебе и правда… – он повернулся, чтобы выйти.

– Тэд, подожди, я не хотел, – пытался оправдаться я, – сам понимаешь, не каждый день такие дела происходят. Если посидишь немного, то мы вместе пойдем на процедуры.

– Хорошо.

– Я отстегнул ремни и сел в кресло. Голова немного кружилась. Встал на ноги, прошелся по комнате. Вроде бы все нормально, только ходить стало легче. Я подпрыгнул и едва не ударился об потолок.

– Ага, и тебе хочется отметиться? – не без ехидства отметил Тэдди. – да, сила тяжести изменилась, о чем я тебе и хотел рассказать, да ты полез в бутылку. Так что не делай резких движений, а то будешь иметь что-нибудь не очень красивое и болючее.

– Начинается, не успели отчалить и уже новости, – проворчал я, – как ты думаешь, это теперь надолго?

– Не знаю, но, по-моему, да. Ничего, привыкнем. Старики же привыкли, а мы что, рыжие, что ли? Ой, извини, я не хотел, – Тэдди покраснел, взглянув на мои отливающие рыжиной волосы.

– Слушай, за пять минут ты только и делаешь, что пытаешься вывести меня из себя, – я с угрожающим видом направился к нему и попробовал провести захват. Мы немного поборолись, и я понял, что Тэдди намного сильнее меря. Что за жизнь? Этот сильнее, тот умнее, третий веселее? Не жизнь, а сплошное невезение. Слегка запыхавшиеся, мы похлопали друг друга по плечам и рассмеялись.

Так состоялось наше фактическое знакомство с Тэдом. Хороший парень, только несобранный немножко, но это не самый большой недостаток.

Слегка подпрыгивая и от этого веселясь еще больше, мы пошли разгружаться. Вообще-то жизнь не так уж и плоха, или мне это только кажется?

После ужина мы вместе с Тэдом сидели у меня в комнате и, слушая музыку, перебрасывались ничего не значащими фразами. Но, если откровенно, то мы ждали Альфреда. Нам не терпелось услышать его рассказы. Нужно сказать, что он нас порядком заинтриговал. И вот, наши ожидания увенчались успехом. Он вошел, как всегда, в приподнятом настроении, но чувствовалось, что прибавилось еще что-то неуловимое.

– О, вы не теряете времени даром. Музыка, музыка и еще раз музыка. Как меня учил знакомый меломан, музыка познается в движении и никак иначе. Ребята, а как движутся под эту музыку, покажите мне, пожалуйста. – Альфред, как всегда, взял инициативу в свои руки.

Я беспомощно посмотрел на Тэдди, так как и танцор из меня неважный. Я никак не мог побороть скованности в таких мероприятиях. Тэдди встал и показал несколько па. Альфред повторил их. А что, получается у него неплохо. Попав в ритм, он уже не придерживался определенных правил, а просто пластично и грациозно двигался. Мы смотрели на него, раскрыв рты. Таланты нашего начальника раскрывались один за другим. Когда музыка закончилась, мы с Тэдом захлопали в ладоши. Концерт хотя и был бесплатным, но нам понравился.

– Ничего музыка, больше для тела, чем для души, но захватывает. Автора я не спрашиваю, все равно забуду. Ну, так что, птенцы мои желторотые, осваиваетесь, как я вижу? – он с видимым удовольствием посмотрел на цветную картинку, изображенную на лбу Тэдди.

– Осваиваемся, да еще какими темпами, – отозвался Тэд, пытаясь за шуткой скрыть смущение.

– Да-а, темп вы взяли крутой, пора останавливать, – в тон ему ответил Альфред. – Жан показал себя молодцом. Кремень, а не парень. Я заходил к нему несколько раз – следит за полетом, почти как автомат. Я ему немного позавидовал, сам бы так не смог, нет – нет, да и отвлекусь. Так чем займемся, голуби мои сизокрылые? Есть предложения?

– Предложений нет, есть одна просьба… – начал я, но Альфред меня опередил:

– …рассказать что-нибудь захватывающее. Я правильно понял?

Я кивнул, а Тэдди радостно заулыбался.

– Ну, хорошо, попробую. Но с одним условием – вы меня не перебиваете и не задаете вопросов. Идет?

– Идет, – одновременно воскликнули мы.

– Тогда слушайте. Начну я с самого начала, так будет правильнее.

Наш корабль был восьмым по счету, отправленным к звездам. Первые семь еще не возвратились, поэтому для нас было все равно, восьмые мы, первые или двадцатые. Проводы стали уже традицией, сценарий отработан, и мы в напутствие получили то же самое, что и первые. Скажу прямо, самым большим раздражителем для нас была неизвестность. Она не только пугала, но и притягивала. Сейчас уже проще, а тогда спинной мозг выдавал разные сюрпризы. С течением времени страх становился сильнее, поскольку усталость от полета накапливалась, и притуплялись все чувства, кроме одного, вы поняли, о каком чувстве я говорю? Да, страх – чувство не из приятных. Что мы только не вытворяли, чтобы развлечься! Но, к сожалению, все быстро надоедало. Прошло уже много времени, как мы были заключены в четырех стенах.

Однажды, во время сна я услышал вой аварийной системы. От безделья мы тренировались как проклятые, поэтому экипаж был на ногах в течение двух минут. Уже когда мы прибежали на место, я увидел, что дежуривший штурман, мой непосредственный начальник, сидит в кресле без движения. Корабль продолжал свой путь, как ни в чем ни бывало, а сигнал тревоги был включен и начальник мой не спал, он умер.

Честно говоря, я растерялся. Когда немного отошел, в штурманской уже собрался весь командный состав. Командир дал мне задание проверить память компьютера. Я проверил. Оказалось, что штурман вычислял траекторию полета по новым данным, но с восстановлением курса через некоторое время. То есть, создавалось такое впечатление, что на нашем пути должно было возникнуть некое тело, причем внушительных размеров. И штурман пытался обойти его.

Я поковырялся в компьютере и обнаружил, что таких данных в его памяти нет. А они должны были быть обязательно. Да и как их могло не быть, ведь все, что показывает нам экран, выдается компьютером. Других видимых причин также не было. Оставалось предположить, что штурману все это померещилось. Он пытался спасти корабль от катастрофы, но компьютер не принял команды на изменение курса. И тогда катастрофа произошла в мозге штурмана. Других объяснений не было.

Это был первый случай смерти на нашем корабле. Некоторое время мы не могли оправиться от удара. Пришли к выводу, что у несчастного начались галлюцинации или что-то в этом роде. Корабль не был приспособлен для хранения тел умерших. Мы его кремировали, а урну отправили за борт. Так поступали в древности моряки.

Его обязанности возложили на меня. Нашей группе стало сложнее, потому что график дежурств уплотнился. Я не один раз доказывал командиру, что постоянное дежурство не так уж необходимо, можно оставлять окна между дежурствами по три часа, но он был неумолим. Через сутки произошло нечто подобное. Помощник командира, находясь на вахте, тоже включил аварийную систему. На этот раз у нас был очевидец. Он долго и сбивчиво рассказывал, что он видел и что предпринял.

Заступив на дежурство, он был сильно взвинчен, переживал за то, что не сможет выдержать эту вахту. Откуда у него появилась эта уверенность, он не знал. Нарушая инструкцию, помощник старался не смотреть на экран, полагаясь на случай и на бортовую систему. Но все-таки соблазн оказался слишком велик, и он бросил на него взгляд. Этого было достаточно, чтобы увидеть, что к ним быстро приближается какой-то объект, похожий на космический корабль, но сказать точно, что это был корабль, он не мог. Все, что он успел сделать, это запросить штурманскую, но связь не работала. Что оставалось делать? Изменять курс или что-то еще? И помощник не решился что-либо менять, а просто нажал клавишу аварийной сигнализации и, обхватив голову руками, спрятался под стол. В этом положении мы его и обнаружили.

Снова все бросились в штурманскую. Помощник штурмана пытался найти причину срабатывания сигнализации. На наш вопрос, видел ли он что-либо на экране, ответил отрицательно. Вид у него был не заспанный, проспать этот момент он не мог. Я снова пытался обнаружить в памяти компьютера, но мои предположения оправдались – чистота и порядок, полное отсутствие крупных тел на расстоянии многих миллионов километров. Это была уже загадка. Или мы поодиночке начинали сходить с ума, или попали под воздействие могущественного разума. Неизвестно, что из этих предположений истинно, и последствия какой из загадок опаснее.

К концу ночи мы устали от предположений, споров и всего прочего. Решили так. Вся эта несуразица случается ночью, поэтому ночную вахту возьмет на себя руководящий состав. Чтобы что-то решить, нужно иметь больше информации, чем мы получили от помощника командира. А пока решили отдохнуть перед новыми испытаниями.

Уже после сна я узнал, что командир приказал установить видеокамеры напротив экранов, на всякий случай, замаскировав их. Мне тогда еще подумалось, что командир начинает играть в детектив. Какая может быть маскировка, если этот некто воздействует на наш мозг или, в противоположном случае, наш мозг создает в себе все эти картины. Но я не привык обсуждать приказы. Лучше что-то делать, чем сидеть, сложа руки.

Уже в комнате командира я узнал, что его помощник все-таки немного повредился. Совсем недавно он начал повторять одну и ту же фразу: «еще рано, возвращайтесь». Повторяет он ее постоянно, не прерываясь, сначала спокойно, даже отрешенно, а потом все ожесточеннее и ожесточеннее. Врач говорил, что на безумие не похоже, даже на его имитацию. Мы сошлись на том, что разобраться в его поведении мы сможем и позднее, после ночной вахты. А пока попросили врача дать несчастному снотворное и поместить в отдельную каюту, дверь запереть обязательно.

А сами принялись обсуждать предстоящее нам невеселое будущее. За разговорами время прошло незаметно. Пора было менять своих коллег. Я видел, что настроение у всех заметно изменилось, да и сам чувствовал, как внутри начинает холодеть. Я зашел в штурманскую и отпустил своего помощника, сел в еще теплое кресло и уставился на экран. Не очень доверяя своим нервам, я периодически повторял упражнения, позволяющие успокоиться. Все было нормально. Пока.

Часы показывали двенадцать часов по Гринвичу. Перекинув взгляд с часов на экран, я остолбенел. «Это» началось. Спокойно, сказал я себе, только не паниковать. Я попробовал вызвать командира, но бесполезно. Тогда я взял приготовленный карандаш и принялся зарисовывать этот предмет, на всякий случай. Все выглядело слишком натурально. Предмет воспроизводился с такой четкостью, что опознать его было очень просто – это был действительно космический корабль, причем земного типа. При сверке наших курсов я увидел, что они совпадают, а направления – встречные. До столкновения оставались считанные минуты. Если сейчас не ввести корректировку курса, потом будет уже поздно. Рука уже дернулась набрать соответствующую команду, но из нее вывалился карандаш и я очнулся. Первое, что мне пришло в голову – это проверить, поступают ли сигналы о приближении объектов с периферии. Я набрал команду и с облегчением увидел, что ни один из датчиков не передает ничего необычного. Все это – чистой воды мистификация. Я встал и, несмотря на слабость, побежал к командиру. Он сидел в командирском кресле и внимательно рассматривал практически чистый экран.

– Командир, пойдем ко мне и скорее, – я надеялся, что изображение на экране еще сохранилось.

Мы побежали в штурманскую. Да, я не ошибся. Объект на экране приобрел еще более четкие формы, и компьютер выдавал на экране все его характеристики и данные о его траектории.

– Это данные седьмого звездолета, – бледнея, пробормотал командир, – надо менять курс. Что ты стоишь, идиот? – закричал он на меня, – быстро вводи корректировку!

– Очнись, командир, это мистификация, ничего нет на самом деле, – видя, что другого пути нет, закричал я на него.

– Я тебе приказываю… быстрее выполняй, или я сделаю это сам.

Он дернулся в сторону компьютера. Что мне оставалось делать? Первая мысль была ударить командира, может быть, он очнется от этого кошмара. Но тут до меня дошло – сигнализация. Я обогнал командира и набрал команду. В ушах что-то взорвалось, я закрыл их руками и, в прыжке свалив командира, упал вместе с ним на пол.

Сирена ревела, командир сидел напротив меня и непонимающе оглядывался по сторонам. Это длилось всего несколько секунд, но лицо его просветлело. Он увидел экран и на нем – практически ничего, никаких объектов, так, слегка мигающие точки бесконечно далеких звезд. Он все понял. Начали сбегаться наши коллеги. В глазах – настороженное ожидание. Выглядело это довольно комично, поэтому мы с командиром рассмеялись.

– Выключите сигнализацию, – прокричал он. Мой помощник, едва продрав глаза, бросился выполнять команду.

– Да, господа, похоже, мы с вами попали в не очень веселую историю. Кто-то не хочет, чтобы мы улетали далеко от дома, и насылает на нас всякие пакости, – голос командира окреп, и он обвел присутствующих взглядом разбуженного зверя – удивленным и одновременно недовольным. Такой взгляд обычно не предвещал ничего хорошего. – Все экраны отключить. На дисплеи выводить только информацию об исправности оборудования. Всем, кто не на вахте – сейчас спать. Выполняйте.

Когда все вышли, он долго смотрел на меня, как будто увидел впервые.

– Спасибо, парень Ты держался молодцом. Извини, я оскорблял тебя, но это не нарочно.

– Принято, командир. Я сам от себя не ожидал, – признался я.

– Вахту достоять сможешь?

– Конечно.

– Ну, что же, в таком случае – выполняй…

Альфред окинул нас взглядом и посмотрел на часы.

– Пора, друзья мои, порядок есть порядок. Пойдем успокаиваться. А то я немного разволновался.

Мы нехотя встали. После услышанного разгрузка нужна и нам тоже. Особенно для Тэдди, которому предстояла ночная вахта.

Сегодня даже смеяться особенно не хотелось. Мысли постоянно возвращались к рассказу Альфреда. Я обратил внимание, что такое состояние было практически у всей команды. Видимо, «старики» посвящали своих подопечных в свое нелегкое прошлое. Заснуть после всего этого оказалось нелегко, невзирая на то, что у меня был неплохой пример – Альфред погрузился в сон как младенец. Моя дневная вахта прошла на удивление легко и быстро. В штурманскую заглядывали незанятые «старики» и, хотя они старались не отвлекать, их посещения были мне приятны. Альфред появился перед самым концом, как всегда, в хорошем настроении.

– Привет, Генри, как наши дела? Не заснул? – зачастил он.

– Все в порядке, сэр, – помня его наставления, четко ответил я. – Следуем заданным курсом. Отклонений нет.

– Ну, ладно, молодец. Вижу, усваиваешь все хорошо. Иди, перекуси и разомнись. После смены это полезно. И не забывай, что распорядок не изменился.

Я сделал так, как он сказал. Пока, если не придираться по мелочам, его указания шли мне на пользу. Когда делаешь каждый день в одно и то же время то же самое, организм привыкает и требует повторения. Так, наверное, произойдет и с мозгом. Как говорят, ко всему привыкаешь. Когда мы освободились, я пошел в свою комнату, устроился поудобнее и включил мою любимую комедию с братьями-близнецами в главных ролях. Замечательная комедия, я многим советовал ее посмотреть. Прошло около получаса, и я начал отвлекаться. Из головы не выходил Альфред со своими тайнами. Помучавшись еще немного, я выключил экран и пошел в гости к ребятам.

Постучав и услышав громкое «войдите», я открыл дверь и вошел. Да, конечно, их обиталище значительно отличалось от моего. Ребята любили удобства и знали в них толк. Надо у них поучиться создавать уют из ничего. Жан сообразил мне кресло и предложил стакан оранжевой жидкости. Я осторожно попробовал – напоминает апельсиновый сок. Что же, годится.

– Чем займемся, уважаемые сэры? – Тэдди был похож на австралийского денди, внезапно попавшего в Лос-Анджелес.

– Ты уже рассказал Жану? – спросил я таким тоном, будто от того, какой будет ответ, зависит многое, если не все в нашей жизни.

– А ты думаешь, что я смог бы вытерпеть? – в глазах Тэдди сквозило недоумение, – если ты так подумал, то ты глубоко ошибся…

– И что ты обо всем этом думаешь? – не унимался я, зная, что все равно не успокоюсь, пока не услышу их мнение.

– Я не знаю, как вы, а мне представляется, что тот джентльмен на наших проводах, красноречие которого меня позабавило, оказался прав. Пусть он и чересчур выставлялся, но… – Жан развел руками.

– И что из этого следует? – не удержался уже и Тэд.

– А ничего не следует. В лучшем случае мы вернемся назад через сто семь лет, как и наши уважаемые прадедушки, а в худшем – не вернемся вообще. Как я понял, наши полеты кому-то очень сильно мешают. А мы не можем не лететь. Вот и подумайте, много ли у нас вариантов?

– Жан, не горячись, мы же не знаем, какие возможности у нашего корабля. И какие перед нами поставлены задачи. Постепенно узнаем, тогда и сделаем выводы. – Я уже пошел на попятный, когда увидел, насколько разволновались мои товарищи. – Лучше дайте мне еще сока и сыграем-ка мы в покер, умеете?

– За кого ты нас принимаешь? – засуетился Тэдди, – Конечно умеем. А карты у кого-нибудь есть?

– Тэд, сколько можно тебе повторять, спрашивай у него, – показал на компьютер Жан.

Тэдди засуетился у компьютера. Жан вздохнул.

– Мне вот только не повезло, что мои дежурства приходятся на свободное время Альфреда. Придется все узнавать от вас. А это уже не так интересно.

– Может быть, придумаем что-нибудь, – неуверенно протянул я, хотя наверняка это сделать не удастся. Дисциплина – вещь хорошая, но требует, как говорится, жертв.

– Есть, – обрадовано воскликнул Тэдди, протягивая нам колоду новеньких карт, – вот черти, все предусмотрели.

До разгрузки мы успели закончить. Жан играл не спеша, с толком и со знанием дела, как результат этого – выигрыш вчистую. Тэд горячился, то крупно проигрывал, жалуясь на невезение, то перебирал, снова жалуясь на судьбу. В результате – крупный проигрыш. Меня результат не интересовал, поэтому вышел по нулям. Так мы и провели вечер, как три студента, у которых перед экзаменом оставался еще один. Так уж получалось, что мы жили ожиданием очередного леденящего душу рассказа…

– Так на чем мы остановились? – спросил Альфред, удобно расположившись в кресле, – ах, да, вспомнил. Смену свою я отстоял нормально, больше ничего не происходило. Спать не хотелось, нервы были на пределе. Я пошел проведать своего коллегу. В комнате, где его разместили, была тишина. Я дернул за ручку – заперто. Тогда я двинулся в направлении каюты врача. Дойдя до двери, я взялся за ручку и попробовал открыть ее. Тоже заперто. Я постучал. В комнате раздался шорох, затем снова тишина. Я снова постучал – никакой реакции.

В полном недоумении я пошел к командиру. У нас не было заведено, чтобы каюты запирались. В отсутствии женщин нечего было скрывать под замком. Иногда были видны полуоткрытые двери, некоторые считали, что так приятнее спать. В общем, мы впервые использовали ключ, когда заперли помощника командира. Комната командира уж вряд ли будет закрыта. Так и есть. К моему удовлетворению, командир еще не ложился. Он сидел и потягивал какой-то зеленоватый напиток.

– Не помешаю, Джек? – Я остановился у порога.

Орвилл повернул голову и уставился на меня непонимающим взглядом. Видимо, очень глубоко задумался. Наконец, взгляд его прояснился и он улыбнулся.

– Заходи, Ал. Что тебе не спится? – Он сообразил мне такой же напиток. – Садись, подумаем вместе.

– Я хотел попасть к врачу…

– И нашел его комнату запертой, не так ли? – прервал он меня. – Я думаю, что надо немного подождать. Доктор обязательно появится. Тогда мы у него все и расспросим.

– А как же твой помощник? Кто-нибудь знает, как он себя чувствует? – не унимался я.

– Ключ у доктора. Но я думаю, что если бы что-нибудь случилось, то он сообщил бы нам, когда мы были на вахте. – Нехотя отозвался командир. – Давай лучше подумаем, что же дальше-то делать? Лететь вслепую не очень приятно, а иногда и вредно. Мы просто не выдержим в изоляции. Или ты считаешь, что сможем?

– Да нет, Джек, не сможем. И дело не только в изоляции. Мы обучены только штатным ситуациям, а если произойдет что-либо неординарное, как мы будем действовать? Одна уже случилась и какой результат? Один человек погиб, а второй, наверное, повредился немного. Что будет следующее?

– Да уж, наваждение какое-то. Кстати, ты не смотрел, что записала видеокамера?

Вопрос застал меня врасплох.

– Нет, командир, не смотрел. Если не возражаешь, я сейчас принесу…

– Так что же ты… – понеслось мне вдогонку.

Я бежал, кляня себя в душе, что оказался таким бестолковым. Вбежал в штурманскую и под недоуменным взглядом дежурного трясущимися руками стал вытаскивать кассету из камеры.

– Тебе помочь, Альфред? Поднялся с места дежурный.

– Да нет, спасибо. Я уже управился. – Я не заметил, что вспотел.

Бегом возвратившись назад, я сунул кассету в уже приготовленный плэйер, перемотал пленку и, с замиранием сердца, включил. Таймер в углу экрана высвечивал 23.59. Меньше минуты. Сейчас мы увидим, что же происходило на самом деле. Полночь. 00.00, затем 00.01 и т. д. Время шло, но на экране ничего не появлялось. Мы ошеломленно переглянулись. Действительно, происходят чудеса. Я включил ускоренное воспроизведение, и мы подождали, когда таймер показал 00.30. Тогда уже все закончилось. В воздухе запахло нехорошим.

– Джек, но ведь говорят, что массовых галлюцинаций не бывает. Что же происходит?

– Я не знаю, что происходит, понимаешь, не знаю! – Орвилл вскочил и нервно зашагал по комнате. – Я знаю одно, что с этим надо разобраться и точка. Иначе мы все по очереди сойдем с ума. Нам нужно знать, что увидел на экране мой помощник. Идем к доктору.

Дверь в комнату врача не открывалась. Орвилл громко постучал. Никакой реакции. Он постучал сильнее, потом ногами. Чувствовалось, что нервы у него на пределе.

– Доктор, откройте сейчас же! Это я – Джек Орвилл, ваш командир. Что у вас происходит? – Голос командира сорвался на крик.

Послышалось шарканье ног, дверь отворилась. В просвет выглянул наш доктор, вернее, его жалкое подобие. Во-первых, волосы его были полностью седыми, во-вторых, они были всклочены и глаза неестественно красными.

– Это действительно вы, Джек? – голос его был надтреснутым. Он всегда и всех называл только на «вы». Джек только и нашелся, что кивнул. – Тогда заходите.

– Что произошло, док?

– Произошло или происходит? – на вопрос командира он ответил не менее сакраментальным вопросом. Это немного успокоило нас и мы присели.

– Я имею в виду, что произошло лично с вами, – нетерпение Орвилла возрастало. Доктор встал и, передвигая дрожащими пальцами предметы на своем столе, начал свой рассказ, от которого, не знаю, как у Орвилла, а у меня волосы становились дыбом.

– После того, как я дал успокоительное вашему помощнику, прошли почти сутки. Я заходил к нему несколько раз за день. Никаких изменений. Он отключился полностью. В последний раз я зашел к нему после двенадцати часов. – Доктор остановился, потеребил свою шевелюру. – Да, была одна минута первого на моих часах. Я остановился у его дверей, достал ключ и тут услышал, что он разговаривает. Я прислушался. Голос был только один, значит, он разговаривает сам с собой. Лекарства у меня были под рукой, поэтому я вставил ключ, открыл дверь и вошел. Закрывая дверь, я повернулся к кровати спиной, а когда развернулся – оцепенел. На кровати сидело два человека. Даже, если быть точнее, один человек и один призрак. Не думайте, что я сошел с ума! Это был действительно призрак. Он находился ко мне ближе, чем Джон. Сквозь него были видны контуры тела Джона.

Когда призрак повернул голову, мне стало еще хуже. Я узнал нашего штурмана, ой, извините, бывшего штурмана. Он повернулся опять к Джону, тот посмотрел на призрака так, если бы слушал его. Потом встал и молча пошел на меня. На лице его было странное выражение, я не могу его описать, или, можно сказать, никакого выражения не было. Мне показалось, что он сейчас со мной что-то сделает. И я струсил. Даже не пытаясь что-либо предпринять, я скользнул за дверь и запер ее. Как мне это удалось, я не знаю. Добежав до своей каюты, я заскочил в нее, запер дверь и подбежал к селектору, пытаясь дозвониться до вас, командир. Но, увы, связь не работала. Я уже двинулся в направлении двери, когда увидел, что сквозь нее просачивается нечто. Сначала облако, потом стали формироваться контуры тела Айзека, нашего бывшего штурмана. Свои ощущения я передать не могу, это был ужас в эн-ной степени. Я никогда, понимаете, никогда не верил в эти сказки, поэтому не был готов к такому повороту событий. Не знаю, как это все называть… В общем, призрак Айзека отплыл в сторону и сквозь дверь просочился призрак Джона. Это меня потрясло еще больше. Можно было предположить, что призрак Айзека – это его душа, но Джон был еще жив, когда я его видел. Я пятился, пока не почувствовал, что уперся в кровать. В темноте светились два призрака, правда, Джон светился совсем тускло. – Доктор остановился, переводя дух, сел и умоляюще посмотрел на нас. – Только прошу вас, не считайте меня сумасшедшим.

– Продолжайте, док, все в порядке. – Успокоил его Джек.

– Я почувствовал, что с моим мозгом происходят странные вещи. Я переставал его контролировать. Ноги сами понесли меня к двери. Призраки отодвинулись в сторону. Я открыл дверь. За ней стоял живой Джон, только в глазах его была пустота. Он протянул ко мне руки. Я хотел закричать, но не смог и потерял сознание. Очнулся я в темноте возле двери. Она была приоткрыта. Насколько мог, я быстро закрыл ее и включил свет. Через некоторое время кто-то постучал. Я не стал открывать, ждал, пока человек не назовется. Он не назвался, а постучал еще раз. Я хотел было уже встать, но послышались удаляющиеся шаги и я остался в постели. Ну, а потом пришли вы. Больше мне нечего рассказывать. – Доктор вздохнул.

Вздохнули и мы. Мне подумалось, что у нас было все, не хватало только мистики.

– Док, дайте нам ключ от каюты Джона, – Очевидно, Орвилл принял решение.

– У меня его нет, сэр, – вздохнул доктор, – был, а сейчас нет. Может быть, Джон забрал? Больше было некому.

– Альфред, у кого ключи от всех кают? – командир начинал выходить из себя.

– Джек, откуда мне это знать? Об этом знали трое – ты, Айзек и тот тип, что передавал вам корабль. Никому и в голову не могло придти искать дополнительные ключи. Кому они нужны, если все двери открыты?

– Да, действительно, так значит, Айзек знал о ключах. И, если все это правда… Извините, доктор, я не имею в виду ваш рассказ. Я больше стараюсь себя убедить, что это не дурной сон. – Сконфуженно извинился командир.

– Значит так. Имея ключи, они могут пробраться в любую каюту, а мы в их каюты – не сможем. Переборки слишком прочны, чтобы мы могли их сломать. Придется ждать ночи и устраивать засаду. Выйдут же они, в конце концов. Пойдем, Ал, надо набросать план. А вы, док, не переживайте, днем они не объявятся. И, знаете, когда будете приводить себя в порядок, не пугайтесь, ладно?

– Ну что, мальчиши-малыши, вы уже совсем разомлели? – Альфред устало улыбнулся. – Каждый раз, когда я все это вспоминаю, начинаю волноваться. Ну, пошли, не будем режим нарушать.

Глава III

Время – штука хитрая. Узнать, какое оно будет через мгновение невозможно. Если пытаешься сам управлять своим временем, оно поначалу вырывается, скользит, уходит, или, точнее уводит тебя в сторону. Подчиняя время, человек на самом деле подчиняет себя, ну, если не времени, то, по крайней мере, какому-то распорядку. И тогда возникает ощущение, что время тебе подчинилось, а возникает оно по одной простой причине – ты сам успеваешь сделать сегодня за то же самое время больше, чем вчера. Но это совсем не значит, что чем больше ты успел, тем больше ты прожил. Жизнь по расписанию пролетает быстрее и, не успев оглянуться, ты видишь, что жизнь прожита и не всегда особенно важно, что и сколько ты успел сделать. Для тебя главнее – конечный результат, то есть отсутствие этого самого времени. Очередной парадокс, но обитатели нашего корабля почувствовали на себе влияние этого самого расписания. Дни пролетали один за другим. Нельзя сказать, что мы выполнили очень тяжелую работу или, наоборот, волынили. Нет. Все было рассчитано. Правда, потом, наверное, нечего будет вспомнить об этих днях, кроме откровений Альфреда, но это не особенно важно. Главное было впереди и, судя по всему, мы шли к нему в прекрасной форме.

Очередной рассказ Альфреда оказался последним, так как события развивались очень бурно. Он начал с места в карьер:

– Командир пришел на командный пункт и, к неудовольствию дежурного, сам оповестил всех на срочный сбор, причем в командирском отсеке.

Постепенно люди заполнили помещение. Для двадцати с лишним человек оно было маловато, но командир не думал об удобствах. Он окинул всех собравшихся взглядом и спросил:

– Все собрались?

Я опросил всех начальников служб и доложил:

– За исключением дежурных и вашего помощника все. Для дежурных включена оперативная связь.

– Принято. Не будем тянуть время. Я собрал вас здесь неспроста. На корабле объявляется чрезвычайное положение. Предположительная причина – вмешательство в наш полет внешних сил. Так как мы не знаем их возможностей, придется узнавать их по ходу событий. Судя по тому, что мы уже знаем, их задача – повернуть наш корабль назад. Очевидно, мы вторгаемся в зону их влияния. Но это только гипотеза. Если у кого-то появляются соображения другого плана, прошу немедленно ко мне. Кроме того, если вы замечаете что-то необычное, во-первых, не пугайтесь, во-вторых, сразу сообщайте мне, где и когда бы это не произошло. Как вы уже заметили, все неприятности начинаются с полуночи. Поэтому мой приказ – всем закрывать дверь в свое помещение. Судя по всему, мой помощник Джон попал под их влияние. Поэтому его в любом случае необходимо изолировать. Но не пытайтесь делать это в одиночку. У каждого из вас есть диктофоны. С двенадцати ночи держите их под рукой. Все происшедшее записывайте. И не стесняйтесь сообщать нам свои чувства, даже если вам они покажутся постыдными. Сейчас важно все, вы понимаете. Если вы почувствовали недомогание – сразу к врачу. – При этих словах многие непроизвольно стали искать глазами доктора. И вдруг раздался сдавленный крик, а затем общий ропот. Люди увидели, что стало с доктором и у каждого, наверное, возникло особое чувство по этому поводу. – Я повторяю, никакого промедления, – командир был вынужден повысить голос. – Все меня поняли? Вперед.

Люди расходились растерянные, некоторые были даже испуганы.

Командир оставил у себя нескольких человек. Среди них был и я.

– Ребята, сейчас не до церемоний. Кто сильно боится, скажите сразу. То, что мы будем делать, не очень приятно и, в некоторых аспектах, аморально. Но для меня сейчас самое главное – спасти людей. У меня была гипотеза, что кто-то хотел нам показать, что корабль под номером семь возвращается, по каким причинам – неизвестно. Непонятен был способ передачи информации, но можно было допустить, что это так. Но события с нашим доктором опровергли ее напрочь. Я понимаю так – нам объявлена война и способ ее ведения, по нашим понятиям, бесчестный. Военные действия мы будем вести сами с собой, убивать друг друга и, возможно, самих себя…

– Командир, если дело обстоит именно так, то не лучше ли повернуть назад?

– А если это просто непредвиденная случайность? В любом случае, наши действия должны быть четкими и организованными. Теперь о ближайших планах. Нам необходимо установить дежурство у палаты, где сейчас находится Джон. У него находятся ключи от всех кают, опасность от этого вы себе представляете. Короче говоря, нам нужно его обезвредить. Годятся все способы, кроме убийства. Чтобы вы были в курсе, Джону помогает, я бы сказал, энергетический двойник бывшего штурмана. – Он оглядел побледневшие лица, – доктор говорит, что ему лично он вреда не причинил. У Джона может быть и такая особенность, его тоже может сопровождать двойник, только его собственный.

– Командир, вы сами-то верите в то, что говорите? Мистика какая-то. Может быть, доктор немного сбрендил, вам так не кажется? А мы по его сказкам наломаем дров, – по-видимому, с надеждой спросил кибернетик.

– Я еще раз повторяю, сейчас мы не будем обсуждать тему: верю – не верю, – начал заводиться командир, – чрезвычайное положение объявлено и будет отменено только в случае нормализации обстановки. Если все окажется проще, то мы потом посмеемся над моими приказами. А пока – наступило время действовать. Итак, самоотводы есть? Нет. Прошу приступить к выполнению, – он каждому раздал карточку с его действиями на ближайшую ночь. – Не забывайте о спецсвязи. Общая связь может отключиться в любое время. Вопросы? Нет вопросов. Вперед.

Что такое кошмары, я узнал только в этом полете. Все остальное, включая фильмы ужасов – это все детский лепет. За весь день не произошло ничего примечательно. Мне удалось поспать пару часов, заставил командир, сам бы так и не нашел времени. Самое что обидное, что позже я пытался вспомнить, чем же я был занят и – бесполезно, все стерлось, сплошная суета. Тогда же казалось, что занимались сверхважными делами.

Заступил я на вахту в половину двенадцатого. Компьютер работал в режиме проверки работоспособности, поэтому мне пришлось искать себе занятие. Согласно приказу двери я закрыл и подставил под нее стол. Стол был увесистый и я с большим трудом сдвинул его с места. Теперь, чтобы открыть дверь, нужно здорово попотеть. Да и я буду сопротивляться. Через каждые десять минут мы связывались с командиром по спецсвязи, это немножко успокаивало. Я сидел в кресле и рассматривал репродукции картин, когда позвонил Орвилл.

– Альфред, у тебя никакого предчувствия нет?

– Нет, командир. Пока все спокойно и я почти спокоен. За дальнейшее не знаю, но сейчас порядок, – успокаивал я командира.

– А у меня в душе творится, бог знает, что. Такое впечатление, что я начинаю себя казнить за то, что подвергаю экипаж опасности. И ты знаешь, я, наверное, не точно выразился. У меня появилась уверенность, что я обрек всех на гибель. Понимаешь разницу? Получается, что уже поздно что-либо менять. Своим решением я всех погубил. Может быть, меня уже начали обрабатывать, Альфред? Слушай, пока не поздно, заблокируй мой компьютер со своего, вдруг я не удержусь, ведь все может случиться.

– О'кей, командир, одну минутку… Готово. Джек, ты не переживай, в случае чего дальше Земли мы не улетим, даже если ты сможешь изменить курс. Так что не бери плохого в голову, – я сам удивился уверенности своего голоса.

Орвилл знал, что я вру, но смолчал. Однажды сбившись с курса, вероятность попасть на него, если не было предварительных расчетов и установок, оказывалась настолько мизерной, что даже надеяться не приходилось.

– Ладно, звони через десять минут, – Орвилл отключился.

Я вздохнул с облегчением. Не люблю никого уговаривать, но еще больше не люблю, когда меня начинают утешать. Мне всегда нравился наш командир. За ним я был как за каменной стеной. Всегда была уверенность, что если что-то не получается, он отдаст приказ и все получится. А теперь, когда я столкнулся с ним поближе, оказалось, что непросто ему даются эти приказы. Он, наверное, переживает больше нас, вместе взятых. Я представил, каково ему будет, если еще кто-то будет на него воздействовать. И сразу почувствовал беспокойство. И тут до меня дошло. Какие мы были кретины. Так вот в чем наша слабость. Я схватил трубку спецсвязи и набрал код командира. Он долго не отвечал. Потом отозвался.

– Джек, это Альфред. Послушай, есть идея… – начал было я говорить, но Орвилл не дал мне закончить.

– Ал, ты даже не представляешь, как я перед вами виноват. Мне нет оправданий. Таких, как я, нужно живьем выбрасывать за борт. Возомнил себя всемогущим…

– Командир, возьми себя в руки, они специально… – продолжать не было смысла, он отключился. Что же мне было делать? Разбирать свою баррикаду и попробовать пробиться к нему? Я взглянул на таймер. Уже пятнадцать минут первого. То есть, они должны были начать атаку и начали ее с Орвилла. Хорошо, что его компьютер заблокирован. Я замер, мне показалось, что в замке повернулся ключ. Повернувшись к двери, я начал различать едва заметное облачко, немного искрящееся, что ли, на полотне двери. Пока оно не оформилось, я бросился к компьютеру и закодировал файл блокировки всей компьютерной сети. Если это Джон, пусть ищет код, даже если он убьет меня, все равно ничего у него не получится.

Я с удовлетворением посмотрел на свою работу и обернулся. Волосы мои стали дыбом. Стол двигался сам, причем остановился на своем старом месте. Дверь открылась. В проеме стоял Джон, вернее, его тело. Из множества ран сочилось что-то черное, явно не человеческая кровь. Зато руки его были в ярко-красной человеческой крови. И я все понял. Его пытались задержать, но не смогли, он их просто убил.

Джон двинулся к компьютеру, его движения были как у лунатика, глаза смотрели прямо. Я уступил ему место, он на меня не обратил никакого внимания. Став в стороне, я наблюдал, как он пытается найти программу разблокирования и не может найти. Время шло, а у него ничего не получалось. Оставалось около часа до конца моей смены. Джон продолжал работать. Движения его замедлились. А затем вообще остановились. И снова – то же самое облачко отделилось от него и сформировалось в его двойника. Двойник подлетел ко мне и остановился, уставившись мерцающими глазищами на меня. Я стоял как парализованный. Через несколько секунд оно выплыло в дверь. Я судорожно вздохнул и подошел к компьютеру. Прекрасно, у него ничего не получилось.

Но выходить из штурманской я не рискнул. Я должен был видеть, что же будет происходить. Пока Джона, то есть его двойника, не было здесь, я быстро наговорил на диктофон все происшедшее и попытался позвонить командиру. Бесполезно. Тогда я набрал код службы движения и обрисовал им ситуацию. Выходить запретил.

В это время в дверях показался двойник Айзека. У меня тоскливо сжалось сердце. Айзек был не только моим начальником, но и большим другом. Он подлетел ко мне, я почувствовал, что доктор был прав, описывая свои ощущения. Мой мозг зондировался, причем очень интенсивно. Меня начало мутить, затем прошиб пот. Все, я почувствовал, что отключаюсь и с облегчением подумал, что мои мучения закончились.

Очнулся я нескоро, причем в своей постели. Долго пытался вспомнить, что же произошло. Слабость приковала меня к моему ложу. Память возвращалась медленно, какими-то обрывками. Я долго пролежал один и, когда ко мне зашел доктор, мне сразу стало легче.

– Как мы себя чувствуем? – бодро спросил он. – Лежите, лежите, вам еще рано подниматься.

Он разговаривал со мной как с ребенком. И тогда я все вспомнил. Голова сильно закружилась. Я снова стал терять сознание. По всей видимости, доктор сделал мне укол, и я стал возвращаться.

– Ну-ну, все будет хорошо, – все тем же тоном где-то далеко раздавался его голос. – Все будет очень хорошо.

Начали проступать контуры его лица. Как же он состарился! Наверное, я тоже выгляжу не лучше.

– Позовите командира, док, – прошептал я.

– Командира? Пожалуйста. Будет вам командир. Все будет, только не волнуйтесь.

– Док, это очень срочно, где командир?

– Спокойнее, Альфред, командир сейчас придет. Он постоянно интересовался вашим самочувствием. Он недавно ушел. Жив-здоров ваш дражайший командир, никуда он не делся. Но у него тоже есть свои обязанности, правда? Скоро он будет здесь. А вы пока отдохните. И не волнуйтесь, вам сейчас нельзя волноваться. Считайте, что это приказ! – доктор сделал строгий вид. – Вы же не можете не подчиниться приказу, не так ли?

Я готов был рвать и метать, но пробиться сквозь окутывавший меня туман становилось все труднее и, в конце концов, я погрузился в сон.

Проснулся я оттого, что кто-то рядом говорил громким шепотом.

– Док, вы уверены, что он не потеряет память? Вы сможете ему помочь? Да что сможете, вы должны это сделать! Это нельзя не сделать, вы понимаете или нет?

– Командир, да имейте же совесть. Уже больше недели вы меня терроризируете! Да все с ним будет в порядке. Сейчас он спит. Проснется, сами увидите…

Я повернул голову на голоса.

– Джек, это ты? – я сам еле различал свой шепот.

– Альфред, дорогой! – завопил командир и бросился ко мне. – Молодец, ты просто молодец, что выжил. Какой ты молодец, – повторял он и по его лицу бежали слезы. Я впервые видел его таким.

– Командир, что за безобразие, вы же обещали! – возмущение доктора было неподдельным. – Перестаньте кричать или я вас выпровожу вон.

– Ничего, док. Все нормально, – прошептал я, – пусть кричит, мне от этого крика только лучше.

– Не имеет значения! Командир, я попрошу вас зайти позднее, – тон доктора не вызывал никаких сомнений, что командиру придется ретироваться.

– Ладно, Ал, я вижу, что придется подчиниться, здесь он начальник. Но я скоро приду. Нам есть о чем поговорить.

Постепенно я поправился, понемногу мне выдавали правду обо всем происшедшем. А правда состояла в том, что мы возвращались. Как это ни прискорбно, но так оно и было. Та ночь оказалась решающей в нашей битве с неизвестным врагом. Я слышал эту историю от разных людей и, наверное, правильно осознал от начала до конца.

Тот план, который составил командир, не учитывал одного, того что Джон был уже не человеком, а что-то типа зомби. Мне это не трудно представить, так как я видел его своими глазами. Так вот, ребята, которые пытались его нейтрализовать, погибли. Джон не только обладал чудовищной силой, но и у него полностью отсутствовали какие-либо чувства. Рассказывали, что на останки моих коллег невозможно было смотреть. Семеро прекрасных людей пали от руки этого чудовища. Конечно, самого Джона обвинять в содеянном не имеет смысла, но тот, кто сделал его таким, действительно чудовище.

Так вот, когда Джон добрался до меня, командира на месте не было, он находился внизу, на складе. Он искал емкость с жидким газом, все равно каким, лишь бы он давал очень низкую температуру. Когда он вернулся и вбежал в штурманскую, Джон уже ввел программу на возвращение. Что-либо изменить было уже нельзя, поэтому командир решил просто уничтожить этого демона. Я думаю, что не стоит рассказывать в подробностях, как это произошло.

Оказалось, что двойник Айзека все-таки выудил из моего мозга нужный ему код, передал его Джону и тот возвратил нас назад, заблокировав, в свою очередь, программу так, что разблокировать ее нам не удалось.

По прибытии нами занималась не одна комиссия. Так называемый «черный» ящик, извлеченный правительственной комиссией, подтвердил правильность наших показаний, поэтому экипаж не был дисквалифицирован. Мы сами вызвались в повторный полет. Кто же лучше, чем мы, сможет противостоять этой неведомой силе? А наш капитан с тех пор стал намного строже, но, если вы к нему приглядитесь, то увидите, что эта строгость направлена больше на него самого, чем на экипаж.

– Сэр, а вы уверены, что на этот раз получится? – спросил Тэдди, видимо, сильно его поколебало то обстоятельство, что придется опять столкнуться с неизвестностью.

– Тэдди, как в старину говорили, мы не гарантийная мастерская. Но не переживай. Наши ученые хорошо поработали. И летим мы сейчас не воевать, а устанавливать контакт. Получится он или нет – не знаю. А вот то, что теперь не должно быть напрасных жертв, я уверен на все сто. Ну, хорошо, вы переваривайте то, что я вам наговорил, а на вопросы отвечу потом. О'кей? Тогда по коням, как говорили мои древние предки.

Вот на этом и закончился рассказ Альфреда. Честно говоря, я ожидал чего-то более грандиозного, но эта история поразила меня своим драматизмом. Сколько пришлось пережить этим людям за такой короткий срок! В моей голове не укладывалось, какое мужество нужно иметь, чтобы действовать в такой обстановке с более или менее твердым рассудком. И потом, пережив подобное, снова окунуться в неизвестность. Отдавая дань их достоинствам, я все же чувствовал, что во всей этой истории есть что-то неуловимое, ускользающее от внимания, но оставляющее неудовлетворение.

Допустим, что эти могущественные силы существуют на самом деле. Но в чем смысл их действий? Изоляция землян? Какой в этом смысл? У нас нет возможностей вести масштабные захватнические войны. Насколько мне было известно, для того, чтобы снаряжать экспедиции, подобные нашей, все человечество напрягалось до предела. Реальная стоимость же этих проектов никому, наверное, не известна, так как средства, затраченные на них, могли бы использоваться на Земле со значительно более высоким конечным выходом. Во многих странах люди перебиваются с хлеба на воду, многие голодают, особенно страдают дети и старики. Казалось бы, зачем тебе космос, покорми людей, а они, в свою очередь, отработают этот хлеб с лихвой. Что еще нужно?

Сейчас мне начинает казаться, что я нашел ответ. Это, конечно, предположение, но с каждой минутой я убеждался все больше и больше в своей правоте. При изучении истории мне казалось, что людьми движет жажда наживы. Это проходило красной нитью сквозь сменяющиеся эпохи. Деньги, деньги и еще раз деньги. Им сопутствовала власть. Иногда одно поддерживало другое. Но власть штука переменчивая, тем более, когда кончались деньги или власть имущие перегибали палку. Как и в любом деле, добившись чего-то, становишься рабом своих собственных мечтаний. И тогда начинаешь лелеять свое детище, в крайних случаях не считаясь ни с чем. Страх за возможность потерять достигнутое превращается в манию, которая порождает преступления, а последние разносят эту заразу среди других людей, усиливая и заражая собой все вокруг. Страх становится эпидемией, угасая в одном месте и возгораясь в другом. Излечиться от этой болезни в одиночку нельзя, даже если стать отшельником. У человека цивилизованного, привыкшего бояться по большей части коллективно, страх, как один из инстинктов, проявится в другой форме, но не умрет. У каждого человека страх находит слабые струнки и играет на них, иногда вызывая резонанс и выводя человека из рамок, общепринятых в обществе. И тогда общество изолирует этих несчастных, оставляя им либо умирать от страха, либо подавляя его лекарствами.

У меня голова пошла кругом от этого предчувствия. Я не утверждаю, что это истина в последней инстанции, но все ложилось в моем сознании на свои полки. По складу своего характера я поверхностно изучал философию, поэтому не помнил, развивал ли эту тему кто-то из великих философов. По крайней мере, тогда я внимания на это не обратил. Заниматься раскопками в философских развалинах желания пока тоже не было. Это открытие позволило построить свою собственную жизненную систему, позволяя как бы сквозь увеличительное стекло рассматривать те или иные факты, поступки людей и их мотивы.

Попытаемся разобраться в том, какую роль сыграл этот фактор в истории Альфреда. Люди, попавшие в межзвездную экспедицию, подбирались тщательно. Как я слышал, на первых этапах космоплавания претендентов подвергали многочисленным испытаниям. Во-первых, при существующих тогда условиях, преобладали физические кондиции. Затем уже психологические, моральные и где-то к концу списка – профессиональные. Главным считалось, что человек должен выполнить поставленную задачу, большего от него не требовалось. Много внимания уделялось совместимости, способности подчиняться и т. д.

Постепенно система изменилась. Так называемых «потенциальных» претендентов отслеживали в течение определенного промежутка времени, когда они попадали в поле зрения определенных кругов. Снижающиеся перегрузки и изобретение искусственной гравитации позволили снизить требования к физическим данным, поэтому круг «потенциальных» значительно расширился. Многие сами не знали, что им оказана «высокая честь». Для наиболее подходящих создавались условия, когда они приходили к выводу, что космос – это их призвание, причем приходили сами, якобы без посторонней подсказки. Попадая в космос, они считают его своим новым домом, и это упрощает задачу всем, включая их самих.

Но сто лет назад такого не было. Набор осуществлялся из желающих путем тщательного отбора. Вполне возможно, что и в экипаже «восьмерки» были люди, оказавшиеся в космосе «случайными». От них и могла пойти волна неосознанного страха, заразившая остальных. Альфред подчеркивал, что на корабле атмосфера создалась довольно дискомфортная. Это факт. От него и попробуем оттолкнуться. Чего могли бояться эти «случайные» люди? Неизвестности? Безусловно, но мне представлялось, что к такому страху можно привыкнуть. У человека есть такая особенность – когда неприятное событие произойдет не скоро, он способен свой страх спрятать где-то в глубине своего сознания, отсрочив тем самым свой приговор. Текучка, постоянная занятость позволяют не вспоминать о страхе, постепенно человек привыкает к нему.

Тогда что же? У меня складывалось впечатление, что эти самые «внешние силы» воздействовали на этих людей каким-то особым образом. Я представил себе, как бы действовал я сам на месте, грубо говоря, инопланетян. Имея под рукой неисчерпаемые возможности, я бы попытался сначала испугать смельчаков, естественно, не раскрывая себя, скажем, каким-либо полем. Предположим, они сдрейфили и вернулись. Если нет, то нужно испугать их угрозой их жизни. Не показав, скажем, страшную рожу или большой кулак. Нет, просто поставить на их пути препятствие. Опять не вышло. Хорошо, подольем масла в огонь. Покажем, что их товарищи испугались и возвращаются. Так сказать пример из жизни. Последствия есть? Единичные. Это плохо. Убивать не в моих, конечно, правилах. Я большой гуманист. Что бы еще придумать? Цивилизованными способами не получается. Тогда попробуем воздействовать на подсознание. Если раньше полночь для начала операций была выбрана только из-за того, что на вахте не было лишних людей, то теперь используем этот факт в другом направлении. Вызовем у них суеверный страх, ведь по их преданиям, все нечистые силы начинают действовать именно в полночь. Урну с прахом они выбросили. А я восстановил образ этого несчастного, не выдержавшего волны ужаса. Есть еще одна жертва? Как, она все равно умрет? Чудесно, воспользуемся этим. Устроим спектакль, потом посмотрим на результат. Ага, и это не проходит? Крепкие ребята. Ну что же, вы сами этого хотели. Но показывать свое лицо не хочется. Придется снова воспользоваться двойниками. Повернуть все равно придется. Но какая сила у этих людей! Предыдущие экспедиции не выдерживали и цивилизованных методов, уходили с орбиты и никогда уже не вернутся.

Я содрогнулся от этой мысли. Так войти в роль, или это что-то большее? Я начинал бояться своих собственных мыслей.

Но они настигали меня везде, где бы я не находился и что бы я не делал. Я старался не оставаться один, за последнее время перезнакомился со всем экипажем, но ничего не помогало. Вот таким образом я приобрел навязчивую идею. И тогда я решил не держать ее в себе, а поделиться с Альфредом. В последнее время мы редко оставались в комнате вдвоем, наверное, больше из-за моих участившихся побегов от себя. Да и Альфред появлялся ближе к вечеру. Однажды я все-таки не выдержал и завел разговор на эту тему. Мы с Альфредом давно уже перешли на «ты», только в присутствии «чужих» я официально «выкал» и называл его почтительным «сэр».

– Альфред, я давно хотел тебя спросить, – начал я уверенно, втайне надеясь, что далеко мы не зайдем, – какие выводы сделала правительственная комиссия по вашему полету?

– Так, значит, и ты созрел, – недовольно буркнул он. – А я уже думал, что у нас появился человек, который поймет все сам и таких вопросов задавать не будет. Ну да ладно, скажу, что могу, не все можно говорить, сам понимаешь. Да и мне, естественно, не все известно. Слушай, мой друг, только с выводами не спеши.

Есть вещи, которые для государства являются главными, тогда как для отдельного человека значат мало, и наоборот. В смысле выполнения задания члены этой комиссии в своих мнениях разошлись. Одни высказывались за то, что программа не выполнена, хотя даже они не ставили это нам в вину. Другие считали, что мы достигли ценой человеческих жизней пусть не того результата, что от нас ожидался, но аналогичного ему. То есть, мы вышли на рубеж контакта с другой цивилизацией. Согласись, это ведь тоже результат. В принципе и те и другие были правы. Я, например, не совсем понимаю, что значит «выйти на рубеж». Почему бы не сказать прямо – столкнулись с непреодолимой пока преградой. Коротко и ясно. Я не политик, поэтому не знаю, какие последствия были бы от принятия правильным первого мнения, но председатель комиссии внес в протокол свое «особое» мнение и победили вторые. Что это за «особое» мнение, нам никто не сообщил. По крайней мере, нам предложили совершить еще один полет и никто из нас не отказался. Тебя устраивает такой ответ?

– Альфред, я не то имел в виду. Официальная часть меня не интересует. Что они сказали о природе происшедшего? Какие-нибудь гипотезы, предположения? – не унимался я.

– Куда тебя заносит! Ты представляешь себе, что такое научные споры? Нет? Я тоже себе этого не представлял. Это когда простой смертный сидит между двумя узкими специалистами и вертит головой, пытаясь уследить, кто же из них говорит. О смысле спора уже нет речи. Наша экспедиция и направлена снова только для того, чтобы набрать как можно больше материала для умных голов. У нас нет цели ни в одном из созвездий. Наша цель – это наши «обидчики». Теперь понял, будь ты неладен? Почему я тебе это рассказываю, не знаю. Я этим нарушил инструкцию и, наверное, скоро пожалею об этом. Но я чувствую, что ты что-то надумал, давай выкладывай теперь ты!

– Извини, Альфред, последний вопрос и я все тебе доложу. Скажи, та инструкция направлена на то, чтобы сохранилась естественность? – я уже понял, что это так, но хотелось услышать подтверждение.

– Ты уже сам догадался. Давай, не увиливай, – Альфред уселся напротив меня и по его взгляду я понял, что деваться мне некуда.

Ну что же, как говориться, ты сам этого хотел. И я по порядку изложил свои «умозаключения». Альфред был потрясен. Не испуган, а именно потрясен. Я уже закончил, а он продолжал смотреть в одну и ту же точку у меня над головой. Я не удержался и посмотрел туда же. Ничего там не было, как и следовало ожидать. Значит, мысли его были далеко. Ничего, подумал я, подожду. Сидеть и смотреть на Альфреда было как-то не очень удобно, и я потянулся за книгой, но был неловок и упустил ее. Звук упавшей книги заставил Альфреда очнуться. Задумчиво посмотрев на меня, он медленно произнес:

– Пошли к командиру.

Я ожидал этого. Но на всякий случай спросил:

– Зачем?

– И ты еще спрашиваешь? Пойдем, там узнаешь, если еще не догадался, – его тон не предвещал мне ничего хорошего.

Все, подумал я. Снимут меня с корабля с позором, а со мной, за компанию, и Альфреда. Допрыгался со своей фантазией. Сколько раз говорил себе, не высовывайся. Но, честно говоря, я не ожидал от Альфреда такого предательства. Господи, о чем я говорю. Какого предательства, если его обязанность – следить за своими подчиненными. Да и, в конце концов, по большому счету, он предал бы своих товарищей, если бы стал покрывать меня. «Суши сухари», – думал я, следуя за Альфредом, и мне почему-то захотелось скрестить руки за спиной и пойти впереди Альфреда.

Альфред остановился у двери в каюту командира. Потоптался в нерешительности, но затем постучал. Дверь открыл сам командир.

– Ты чего, Ал? Я думал, что это кто-то из молодых. Что случилось, на тебе лица нет, – и тут он увидел меня и подобрался. – Войдите.

Мы расположились в его комнате. Я, несмотря на волнение, с любопытством оглядывался. Да и было на что посмотреть. В отличие от Альфреда, жившего вместе со мной и, можно сказать, ведущего почти спартанский образ жизни, командиру не было чуждо и человеческое. Особенно красивыми были картины. Но, увы, наслаждаться этой красотой мне не пришлось.

– Я слушаю вас, – официально произнес он.

Альфред откашлялся и таким же официальным тоном заявил:

– Командир, я нарушил инструкцию номер три и готов понести наказание.

Орвилл продолжал молча созерцать своего штурмана. Прошло несколько мгновений, показавшихся мне вечностью.

– А его, – он указал на меня, – ты привел в качестве свидетеля? Или ты полагаешь, что теперь мы возьмем с него слово, что он будет молчать и концы в воду?

– Нет, сэр, я не собираюсь прятаться за ваши спины, – просто, но веско ответил ему Альфред. – Я привел его потому, что посчитал нужным рассказать вам о его гипотезе.

– С каких это пор гипотезы младших сотрудников облекаются такими тайнами? – чувствовалось, что Орвилл начинает выходить из себя.

– Сэр, выслушайте меня, пожалуйста, до конца. Согласно вашему разрешению, я рассказал моим подчиненным без некоторых подробностей историю нашего первого полета. Реакция двоих на рассказ была нормальной. Судя по их словам, они сделали правильный вывод. По крайней мере, вывод, который мы хотели услышать. С Генри все вышло не так. Он проанализировал рассказ и его выводы, я почти уверен в этом, в корне могут изменить всю нашу программу…

– Альфред, ты в своем уме? Тысячи ученых работали над этой программой…

– Да, сэр. Я прошу выслушать его, – Альфред смотрел на командира, не мигая.

– Ну, допустим, есть какая-то гипотеза, пусть верная. Ты что, предлагаешь вернуться на Землю и проработать ее? Или застрять на Юпитере? – с возмущением воскликнул капитан.

– Сэр, я предлагаю выслушать Генри, а уже потом принимать решение, – Альфред был неумолим.

– Чушь какая-то, – Орвилл встал и прошелся по комнате. – Ладно, собирай людей. Молодых не трогай.

– Командир, я еще раз прошу лично вас выслушать Генри, – уперся, как молодой бычок, штурман.

– Альфред, если бы это был кто-то другой, а не ты, – командир сжал кулаки, но взял себя в руки, – извини, Генри, это к тебе не относится. Я тебя слушаю.

Сама обстановка не располагала к спокойному изложению. Сбиваясь, я рассказывал свои догадки второй раз, Альфред, спасибо ему, направлял мои мысли. Кое-что я сознательно опустил и по взглядам Альфреда я понял, что поступил правильно.

Теперь была очередь задуматься командиру. Самое удивительное, что реакция у него была такая же, как и у Альфреда. Только сейчас я не рискнул и пошевелиться. Облегчение от того, что я понесу наказание, уступила беспокойству. Я начинал понимать, что был прав в своих рассуждениях. И кто только тянул меня за язык! Ведь, если сейчас или позже, что не имеет особого значения, командир примет решение приостановить экспедицию, а авторитетные «дяди» скажут, что все это чушь, больше возможностей ни у командира, ни у штурмана выйти в космос не будет. И все это произойдет по моей вине. Но ведь я не хотел этого! Эти люди мне симпатичны, я восхищаюсь их мужеством!

– Я думаю, что ты прав, Альфред, – задумчиво произнес Орвилл. – У меня такое чувство, что ты спасаешь нас во второй раз.

– Ты преувеличиваешь, Джек, – облегченно проговорил Альфред, невольно переходя на «ты». – На этот раз не я – а он, – с улыбкой кивнул он в мою сторону.

– Не скромничай, – во взгляде командира промелькнуло что-то похожее на нежность. – Хорошо. До ближайшего сеанса связи еще два дня. За это время мы сможем провести так называемый «следственный эксперимент». Возражения есть? Нет? Вперед.

Мы с Альфредом вышли в коридор. Он с улыбкой похлопал меня по плечу и направился в сторону штурманской. Я остался один. И не знал, радоваться мне или плакать. Теперь уж, конечно, от меня не будет зависеть ничего. Вот так – сиди и жди результатов своей болтовни. А потом жди, что сделают с экипажем. И как смотреть потом этим людям в глаза? Кто может рассказать, как это делается? А в мозгу сидел один вопрос, если эксперимент их окажется результативным, на Земле одобрят новое направление, то это означает, что и в остальном я не далек от истины. Мне стало очень жаль этих в большинстве своем прекрасных людей, мчащихся сейчас в неизвестных направлениях с ничтожным шансом вернуться домой. И страшно. Почему – я не знаю, объяснить не мог. Страшно само по себе.

Я зашел в комнату с чувством, что сейчас я оказался еще более одинок, чем был раньше и так будет всегда.

Два дня прошло. Ночевал я один. Альфред если и приходил спать, то приходил тогда, когда я спал. Дежурства уплотнили, на вахте стояли только новички. Похоже, что «старики» всем составом постоянно совещались. Я извелся за это время так, как никогда в жизни.

Обед только начался, когда в столовую вбежал Альфред и жестом приказал мне выйти. Я выскочил как ошпаренный.

– Земля на связи. Тебя требуют. Генри, главное – это спокойствие. Все будет нормально. Отвечай так, как и командиру, только соберись немного, – было видно, что он сам волновался не меньше моего.

– Альфред, а если они спросят за нарушение, что мне говорить, – для меня это было главное, за что я переживал.

– Они уже все знают. Так будет лучше, – видимо, Альфреду было не до этого, или он хорошо научился скрывать свои чувства.

– Что тебе грозит? – перепуганно спросил я и остановился.

– Да ничего не грозит, влепят выговор, а потом объявят благодарность. Давай быстрее, остолоп, о чем ты думаешь? – Альфред схватил меня за руку и потащил.

Мы вбежали в командирский пульт. Сидящие вокруг экрана повернули к нам головы. Раздался голос, иногда заглушаемый потрескиванием.

– Так его еще за ручку надо водить? А вы рассказывали, что он герой! – Голос принадлежал руководителю полета.

«Старики» рассмеялись. Я взглянул на экран и увидел улыбающегося начальника.

– Ну-с, расскажите нам, молодой человек, что вы там говорили насчет экспедиций с первого номера по восьмой? – посерьезнел Саммерс. Я обомлел, так как ожидал любого вопроса, кроме этого.

– Ну, смелее, не бойтесь меня, я очень далеко, – снова не удержался от шутки Саммерс, стараясь подбодрить меня.

Я решил рассказать все так, как это был на самом деле.

– Все произошло само собой. Я выстраивал логическую цепочку за, грубо говоря, убийцу и фраза «предыдущие не выдержали первых двух испытаний и сошли с орбиты» пришла мне в голову, как само собой разумеющееся, сэр. Я думаю, что это плод моей фантазии, сэр. Я пытался следовать логике, сэр, – я чувствовал, что теряю нить того, что хотел сказать. Саммерс, наверное, нашел, что ничего более нужного я сказать не смогу и перебил:

– Плод вашей фантазии. Забавно. А вы знаете, что все, кроме вашей последней догадки, уже подтвердилось? Ваши начальники, – он посмотрел на Альфреда, – питающие к вам слабость, еще не доложили вам об этом?

– Нет, сэр, – я был обескуражен. Вот это дела!

– Так вот я тоже пытаюсь создать логическую цепочку, вроде вашей. Во-первых, штурман, как оказалось, вопреки разрешению командира выдал вам информацию, не надлежащую разглашению. Во-вторых, вы единственный на корабле, да и не только на корабле, логически, как вы говорите, связали воедино все факты и определили направление главного удара нашего противника, так мы его условно назовем. В-третьих, при объяснении со штурманом он снова не смог удержаться и нарушил инструкции, хотя прекрасно знал, что за это полагается. И, в-четвертых, ваша догадка о том, что остальные корабли сбились с курса. Все это о чем-то вам говорит? – Саммерс пристально смотрел на меня и ожидал ответа.

– Нет, сэр, – только и смог я сказать. Честно говоря, мне его логика была непонятна.

– Так я и думал. Командир Орвилл, после сеанса объясните все своему подчиненному. А сейчас слушайте приказ. Штурману объявить выговор. Командиру объявить выговор. Формулировки понимаете сами. Помощник штурмана по прибытии на станцию поступает в распоряжение Петерсона. Вакансия будет заполнена на станции. Еще осталась пара минут. Теперь неофициально. Сами понимаете, выговора для проформы. Пока вы вернетесь, их уже и следа не останется, как, впрочем, и от меня. Я что хочу сказать. Ребята, я восхищен. Я горжусь, что работал с вами. И еще. За помощника головой отвечаете. Еще раз спасибо! – мне показалось, что в глазах его мелькнули слезы.

– И вам спасибо, Джон! Все будет сделано, как надо. Доставим в сохранности. И спасибо за поддержку… – экран погас, не дав Джеку договорить.

Все уставились на меня. Я не знал, вернее не до конца понимал, что же происходит. Меня все-таки снимают с полета?

– Ну что, драгоценный ты наш, куда ж тебя поместить? В холодильник, наверное, – улыбнулся Альфред, но улыбка вышла ненатуральной.

– Меня снимают, – упавшим голосом пробормотал я.

– Да, дорогой ты наш, тебя командируют на юпитерианскую станцию, будешь работать головой во славу нашей планеты, – командир тоже, видимо, сожалел об этом.

– А вы?

– А что мы, полетим дальше, но с новой программой и с большей надеждой на успех, благодаря тебе. Да ты не расстраивайся, мы привезем на Землю для твоих праправнуков от тебя большой привет.

– Ну что ж, и на том спасибо, – рассмеялся я и с удовольствием отметил, что у некоторых на глазах мелькнули слезы.

Глава IV

Наш корабль приближался к Юпитеру. На станции уже готовились к приему. Работы предстояло много, так как мы привезли с собой несколько новых блоков и множество новой аппаратуры. Ждали там и меня. Всю дорогу, остававшуюся с того памятного дня, когда меня списали с корабля, я находился на особом положении, которое для меня было, как бы выразиться точнее, неприятным, что ли. Я уже не чувствовал себя членом этой большой семьи. В отношениях с товарищами как будто ничего не изменилось, но изменения произошли во мне самом. И я не думаю, что в лучшую сторону. Я уже не был нужен им, этакий пассажир на боевом эсминце. По моему настоянию вахту я стоял наравне со всеми, режим соблюдал, как и все, но цели у меня не было. Не представляя себе, чем мне придется заниматься на новом месте, я бросался от одного дела к другому, но ничего у меня не получалось доводить до конца. И, в конце концов, я сдался. Просто-напросто отдыхал в свободное время, слушал музыку, смотрел фильмы, играл с ребятами в карты, шахматы и ждал.

Никаких инструкций по моему поводу не поступало ни с Земли, ни с Юпитера. Не поступало, значит так надо, решил я. Альфред пытался пару раз разговорить меня, просил рассказать о моей жизни. Я пробовал, но что, в конечном счете, я мог рассказать? Автобиографию? Так мне казалось, что Альфред знает ее, да и не только ее, лучше, чем я сам. Хотел рассказать о моей первой влюбленности, но потом передумал, так как, поразмыслив, пришел к выводу, что сам не уверен, была она или нет.

Не знаю, сколько смог бы выдержать подобный образ жизни такой человек, как я. Конечно, расставаться с ребятами было больно, но еще хуже было бы остаться с ними. Нетерпение нарастало с каждым часом. Поэтому, когда началось торможение, и штурман выводил корабль на рассчитанную орбиту, я, лежа в кресле, думал, что сердце мое выскочит из груди. Прошло еще много времени, пока по коридору забегали люди. Я тоже встал, не зная, что мне делать. Наконец открылась дверь, и вошел Альфред с незнакомым мне человеком.

– Вот наше сокровище, Петер, – с улыбкой проговорил он, – сокровище одна штука, в полной сохранности. Акт составлять будем?

– А как же, – без тени улыбки произнес Петерсон, – оформим все как положено. – Петер был невысоким, худощавым, со светлой вьющейся шевелюрой. Про таких девушки говорили – красавчик. Портили картину только глаза – уставшие, глаза человека с большим и печальным опытом. Он подошел ко мне и протянул руку.

– Петер Петерсон, астрофизик. Вы поступаете в мое распоряжение. Прошу собрать вещи и следовать за мной, – мы обменялись рукопожатием.

– Есть, сэр. Только один вопрос. Работы по разгрузке много, я мог бы…

– Это не ваша работа. Альфред, – он повернулся к штурману, – он всегда выполняет приказы с оговорками?

– Да, Петер. Это его отличительная черта, – вполне серьезно ответил Альфред.

– Прекрасно, – двусмысленно произнес Петерсон. – Я жду вас у командира, – и опять я не понял, меня он ждет или нас обоих. Петерсон вышел. Вещи у меня были собраны. Я повернулся к Альфреду. Он подошел ко мне, и мы обнялись.

– Прощай, друг мой, – не разжимая объятий, произнес Альфред, – извини, если что-то не так. Такая у нас жизнь, не успеешь привязаться к кому-то, как уже теряешь. Знай, что у тебя теперь есть брат. Пусть старый, но искренне тебя любящий.

– Спасибо тебе, Альфред. Ты был мне настоящим другом, – я готов был разрыдаться.

– Ну, ладно, пошли. Бери вещи и пойдем, а то придется утешать друг друга.

Он повернулся и пошел к выходу. Я взял свои вещи, оглянулся на комнату и, вздохнув, пошел за ним.

Дальнейшее потонуло в суете, охватившей корабль. С командиром попрощались впопыхах, так как у него было полно дел. Рукопожатие его было крепким, взгляд – понимающим. Со своими ребятами я попрощался на ходу, следуя за Петерсоном. Пожали руки, похлопали друг друга по плечам. Петерсон прибыл на специальном разведывательном боте, который показался мне игрушечным по сравнению с нашим кораблем. Мы прошли через небольшой грузовой отсек, где вдоль стен аккуратно были сложены пластмассовые ящики с аппаратурой.

– Ну что, Генри, привыкай к новому аппарату. На нем мы будем иногда путешествовать, – Петерсон усмехнулся, – но не особенно часто, он у нас нарасхват.

– А куда вы на нем летаете? – не удержался я. Любопытство брало верх над нерешительностью.

– Летаем, куда захотим, – наверное, не отвечать прямо на вопросы было у астрофизика в порядке вещей. «Сработаемся», – скептически подумал я.

Мы прошли еще пару отсеков, забитых аппаратурой, поблескивающей хромированными ручками и пестреющей разноцветными кнопками и колпачками лампочек. Наконец, мы попали в кабину пилота. Мне еще ни разу не приходилось летать, образно говоря, с развязанными глазами. До этого я представлял собой живой груз, погружаемый и разгружаемый по команде. От вида, открывающегося передо мной, у меня захватило дух. Такое не увидишь даже в фантастических фильмах, где декорации набирались компьютерами. Петер тронул меня за локоть и показал в одно из кресел. Я чувствовал себя как мальчишка, нечаянно попавший в мир его грез и не решающийся проснуться. Я сел в кресло, и Петер пристегнул меня ремнями к нему.

– Что, нравится? – улыбнулся он и сел в соседнее кресло. И затем, опять добавил с каким-то намеком, – ничего, привыкнешь.

Я взглянул на него и удивленно протянул.

– Вы что, сами будете вести корабль?

– А кто же еще? – он шутливо оглянулся. – Здесь больше никого нет. А, может быть, ты поведешь? Ну, тогда разреши это сделать мне, – Петер набрал на компьютере несколько команд.

В кабине раздался голос Орвилла.

– Петер, вы готовы? Счастливого пути, ребята! Вопросы есть? Нет? Вперед.

Мы даже не успели ему ответить. Наш бот отделился от корабля и стал падать. Я ошеломленно посмотрел на Петерсона. Он улыбнулся.

– Не переживай, сейчас включится.

Включение двигателей я заметил по плавно увеличивающейся нагрузке. Меня охватил неописуемый восторг, я впервые в своей жизни по– настоящему ощущал полет. Внизу располагалась громадная планета. Ее яркий свет проникал сквозь затемненные экраны и создавал ощущение чего-то нереального. Сбоку и впереди виднелись еще две планеты, одна большая и одна поменьше. Судя по всему, мы направлялись к меньшей. И – звезды. Несмотря на яркий свет, исходящий снизу, вверху виднелись звезды, постепенно пропадая при приближении к горизонту. Ошеломляющая картина. Просто сказочная.

Петер искоса наблюдал за мной, наверное, ему нравилось мое восторженное состояние. Он не навязывал мне разговор, позволяя насладиться окружающим. До станции мы летели не меньше трех часов. За это время невдалеке от нас пролетели два корабля, намного крупнее нашего бота, очевидно, под разгрузку. Малая планета при приближении оказалась массивным сооружением, по форме напоминающим улитку. Та часть, которая служила улитке входом и выходом, была похожа на гигантскую строительную площадку, испещренную металлическими конструкциями. Очевидно, для этого строительства и были привезены те ужасающей величины блоки, из-за которых наш корабль имел внушительные размеры. После демонтажа от него останется лишь небольшая часть, которая и попытается выйти за пределы Солнечной системы.

Наш бот начал совершать какой-то сложный маневр, и мы подлетели к «улитке» снизу. Все происходило очень быстро, у меня закружилась голова. Мы повисли под ее брюхом и повернулись лицом к планете. Легкий толчок означал, наверное, что мы коснулись поверхности станции. Прошло уже много времени, но ничего не происходило. Я взглянул на Петера. Он одобряюще улыбнулся.

– Придется подождать, не переживай, все идет по плану.

Через некоторое время я заметил, что мы погружаемся в шлюз, по бокам появились открытые стенки. Скоро впереди остался только квадрат, в котором сверкал Юпитер. Квадрат медленно закрылся. Петерсон расстегнул ремни и помог мне. Он обращался со мной, как с ребенком, но я на это не обижался, мне это приносило облегчение. Петер потянулся с видимым удовольствием и сказал:

– Ну что, поздравляю с благополучным прибытием. Сейчас будут оркестр и цветы.

– Цветы, здесь?

– А что ты думал, если далеко от Земли, то и цветов уже нет? У нас есть все, не хватало только тебя, – я взглянул на него, но по его добродушно-довольному виду понял, что он шутил. – Слушай, парень, а в тебе действительно есть что-то располагающее. Я обычно долго не могу отвыкнуть от «выканья», а с тобой запросто. Ну, пошли, феномен.

– Послушайте, Петерсон, – я начал заводится, – никакой я не феномен, что вы себе придумали? Я такой же, как и все, понимаете?

– Ладно, ладно, прошу прощения, – Петер поднял руки в знак примирения. – Нам пора идти, «такой, как и все».

Я встал и пошел вслед за ним, проклиная свой длинный язык, приведший меня сюда. Получается, что они считают меня чем-то вроде вундеркинда или, что еще хуже, экстрасенса, и надеются, что я принесу много пользы. А вот в этом я был абсолютно не уверен, то есть нет, абсолютно уверен, что пользы от меня не будет аж никакой.

Мы остановились возле выхода. Здесь также пришлось подождать. Следующее помещение представляло собой небольшую комнату с тусклым светом. Все ясно, немного обработают ультрафиолетом. Я закрыл глаза и двинулся вперед, только тогда, когда Петер коснулся моего локтя. Предусмотрительный человек, хотя и с причудами. Мы вышли из комнаты и попали в большой коридор. Моего лица коснулся легкий ветерок. Мне показалось, что я почувствовал его запах, запах свежести. Неплохо устроились, подумал я, можно подумать, что находишься возле ручья в лесу. Немногие помещения на Земле могли похвастаться таким воздухом. Мне здесь начинало нравиться. Мы прошли к лифту, поднявшему нас, если судить по табло на стене, на девятнадцатый этаж.

– Я сейчас отведу тебя в жилой отсек, ты устроишься, отдохнешь немного, а потом, – Петер взглянул на часы, – придешь в комнату номер 31. Третий этаж, первая комната. Разберешься?

– Да, сэр, – ответил я. – Кого мне там спросить?

– Не переживай, я буду там. Итак, в одиннадцать часов я жду. – Он открыл дверь под номером 1913 и пропустил меня вперед.

Дверь закрылась, я огляделся. Не комната, а уголок отдыха. Собственно, не одна, а две комнаты, отделенные друг от друга перегородкой с изображением лесного массива. В первой половине располагалось что-то напоминающее гостиную вместе с кабинетом. Мягкий уголок, рабочий стол с компьютером, красивый журнальный столик, на полу – красивый, мягких тонов, ковер. Ничего лишнего и красиво, можно сказать, уютно. Я заглянул за перегородку. Там стояла массивная, больших размеров, кровать и лежал подобного типа ковер. С левой стороны расположился пульт с двумя десятками кнопок. Я обнаружил, что нет ни одного шкафа, но вскоре догадался, что шкафы встроенные и поочередно нажимая кнопки, нашел то, что искал. На мое удивление, в шкафу аккуратными стопками лежало белье моего размера, внизу стояла и лежала разнообразного вида обувь, также на мою ногу. Приятно, когда о тебе заботятся.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать часов будет через пятнадцать минут. Шутник! Опять он меня разыграл. Говорит, отдохнешь! Артист! Ну да ладно. Все лучше, чем сидеть и ждать.

Я просмотрел одежду, которую мне оставили, и переоделся. Одежда мягкая, удобная. Тоже приятно. Определенно, здесь с удобствами полный порядок. Только где здесь ванная с туалетом, неужели где-то общие? Вряд ли. Но времени искать уже не оставалось. Я вышел в коридор, закрыл дверь и обнаружил в замке ключ. Честно говоря, я уже отвык запирать свое жилище, поэтому с явным неудовольствием сделал это сейчас. Потом спрошу у Петера, зачем это нужно.

Добрался до комнаты 31 я быстро, повстречал только двоих в лифте, вышедших раньше меня. На меня они не обратили внимания. Это тоже интересный факт.

Я постучал в дверь и услышал громкое «войдите». Вошел. Длинная узкая комната, длинный стол буквой «Т» с длинной, вытянутой к выходу, ножкой. И в самой голове с десяток человек занимали, наверное, десятую часть стола. Больше, разумеется, кроме стульев, в этой комнате ничего не было.

– Проходи сюда, Генри, – предложил Петер. Я прошел ближе и остановился.

– Господа, прошу любить и жаловать, это наш новый сотрудник, зовут его Генри Отс. К нам его командировали с «девятки».

– Генри, – обратился он ко мне, – разреши представить тебе твоих новых коллег. Директор физического института Андрэ Говард, – сидящий во главе стола приветственно кивнул.

Петер представил мне и других сотрудников, но было слишком много имен сразу, и я их не запомнил. Ничего, разберусь потом.

– Присаживайтесь, молодой человек, – предложил директор. – Возьмем, так сказать, быка за рога. Вас сняли с экспедиции не случайно, это вы уже поняли. Я приношу извинения за то, что вам сразу не объяснили, почему. За время, пока вы летели сюда, Земля определилась с кругом задач, которые вам предстоит решить. Дело необычное для нашей станции, да и для науки в целом. В своем роде это эксперимент и, если вам удастся его нормально завершить, можно сказать, что наука должна будет признать свою слепоту в некоторых вопросах. – Директор выразительно поднял указательный палец. – Но это еще нужно доказать. Так вот, Земля пришла к выводу, что в том инциденте, который произошел с «восьмеркой», как говорили в старину, не все чисто. Люди подверглись неизвестному нам воздействию психического характера. Наверное, поэтому и родилась идея досконального изучения всех течений, которые мы называем лженауками, в том числе и оккультных. Каким краем это касается лично вас. Во-первых, у вас очень высокая восприимчивость. Согласитесь, что для штурмана это не самая лучшая черта, но это к слову. Во-вторых, интуиция. Очень редкий дар, особенно в такой степени, как у вас. И, в-третьих, импульсивность проявления интуиции. Так сказать, некий взрыв. Этим земляне обосновывают то, что проглядели в вас эти качества за все время наблюдения. Так вот, все работы по изучению, так сказать, лженаучных течений будут замыкаться здесь на вас. Земля предоставит вам любую известную там информацию. С результатами работы вас не торопят, но сами понимаете… – директор сделал неопределенный жест, – с нашей стороны любая помощь, конечно, в пределах разумного. Номинально вы работаете самостоятельно, но поначалу будете подчиняться Петерсону. – Директор замолчал и я понял, что он закончил.

– Сэр, насколько я понимаю, на эту программу будут затрачены огромные средства. Я не знаю, смогу ли я взять на себя такую ответственность, – начал я, но директор снова заговорил, не давая мне развить эту тему.

– По нашему общему мнению, шансы на успех у вас можно расценить как один к миллиону, но Земля решила пойти на этот риск. К тому же, если пользоваться той же терминологией, то шанс пробиться в космос в нынешней ситуации значительно меньше. И в планы освоения космоса не входит отказ кого-нибудь из сотрудников взять на себя ответственность. Желаю удачи! Петерсон, дайте ему на первое время сопровождающего, пока он адаптируется. Согласно указаниям Земли, доступ к документам свободный, перемещение по кораблю и выход в космос также свободные. Но выход в космос прошу согласовывать со мной, у нас возможности небеспредельные. Если все понятно, то вы свободны.

Свободен, значит свободен. Уже выходя из зала, я услышал, как директор давал указания сидящим сотрудникам, как им строить со мной отношения. Я повернулся и знаками попросил Петера выйти на минутку. Он извинился перед собравшимися и вышел за мной.

– Генри, я приду к тебе через часок, и мы обстоятельно поговорим, – видя, как я нерешительно переминаюсь, сообщил он.

– Да нет, сэр, дело не в этом. Понимаете, я не нашел, где у вас туалет… – мои слова были прерваны взрывом смеха.

– Извини, я подумал, что ты не решаешься что-то сказать, – сквозь смех проговорил он. Быстро оглядевшись, он повел меня в какие-то служебные помещения на этом же этаже. Своим ключом открыл дверь и показал мне на полу скрытую кнопку возле самой двери.

– У тебя такая же в твоих апартаментах, – он отдал мне ключ и бросил. – Закроешь сам, а я побежал. Ключ потом отдашь.

Встретились мы с ним не через часок, как он обещал, а часа через три, когда я уже отдохнул и основательно проголодался. Его непунктуальность дополнила расплывчатость его ответов и у меня начало складываться о Петерсоне не очень лестное мнение. Чем больше я его ждал, тем больше росла уверенность в том, что на станции я гость нежеланный, поэтому и начальника мне назначили обтекаемого и, было похоже, неуловимого, судя по его характеру и деятельности. Это открытие не давало мне оснований для оптимизма.

Петерсон зашел ко мне и, как будто ничего не произошло, начал мне рассказывать о порядках, царивших на станции. Два главных закона, неукоснительно выполнявшихся здесь – это, во-первых, полная свобода личности в свободное от работы время. Многие из находящихся здесь, а их собралось уже около десяти тысяч человек, были вольнонаемными, получающими громадную зарплату, но и тратящими здесь очень много. Нарушать их права – это значит, постоянно ждать, что они подадут на тебя в суд, а это очень дорого. Вторая часть экипажа, это люди, которые находились на службе государства и находились на полном обеспечении, кстати, к ним относился и я. Для того, чтобы сбалансировать работу обеих частей, вводился второй закон – стопроцентная подчиненность в рабочее время. Нарушители из первой группы наказывались крупными штрафами, вторые – в принципе, дисциплинарными взысканиями, но пока их еще не было. Для людей «государственных» были установлены хорошие льготы – высокая пенсия по истечении пятнадцати лет работы на станции и практически неограниченные возможности в научных исследованиях.

Я же оказался где-то между этими группами. Полная свобода в действиях. Чем не свобода для такого бездельника как я? Это не его слова, а уже мои мысли по поводу.

Они хотят от меня сверхъестественного? Я чувствовал, как злость постепенно охватывает все мое сознание. Хотят, значит будет. Нет проблем. А я посмотрю потом на ваши лица, господа директора и так далее. Вы изволите не верить в оккультные науки? Это ваше дело, причем личное. Таких людей, как вы, переубедить можно только приказом сверху. Я представил себе, как срочно пересматривает свои взгляды директор, получив соответствующее напутствие с Земли, и непроизвольно улыбнулся. Петерсон, продолжавший рассказывать о прекрасной жизни на станции, подозрительно посмотрел на меня.

– Ты что, парень, медитируешь, что ли? Я тут глотку рву, для него стараюсь, – Петер встал и пошел к выходу.

– Сэр, вы меня не так поняли, – попытался я его остановить, но безуспешно.

– Твоим сопровождающим будет Гершель, комната 2122. После четырех зайдешь к ней, и вы договоритесь о планах на завтра, – он сделал попытку выйти.

– Сэр, а как с обедом? – с ехидством в голосе спросил я, – цветы с оркестром уже были, а поесть еще не давали.

– Так вот ты меня как слушал! Повторяю для особо одаренных, – он показал на компьютер, – знаешь, что это за штука? Знаешь, хорошо. Набираешь команду, выбираешь меню на обед, спускаешься на этаж ниже и идешь в комнату 1818, садишься за стол, на котором будет стоять табличка с номером твоей комнаты. Съедаешь все, что заказывал, встаешь и идешь по своим делам. Не сложно? Тогда привет! – его выход можно было сопроводить аплодисментами, настолько он был эффектным.

Инструкции были развернутыми, точными и я быстро с ними справился. Если бы приносили заказанное в номер, то в лучшей гостинице я еще не жил. Но, увы, пришлось идти. Обед особого впечатления на меня не произвел, кроме ароматного огуречного салата с зеленью. Как говорил Петер, здесь есть все. И в этом раю добавилась еще одна вещь – это я, судя по всему, в виде бесплатного приложения.

До четырех часов времени уже не оставалось. Я поднялся на двадцать первый этаж. Комната номер двадцать два была напротив холла, в который выходила дверь лифта, поэтому мне не пришлось ее искать. Я постучал. Никого. Наверное, на станции все неуловимые. Только где они прячутся? Я решил пройтись по коридору, так, от нечего делать. Коридор длинный, по бокам располагались двери, как и в любом общежитии, двери, двери и еще двери… Одно радовало, что при ходьбе время идет быстрее. Я периодически поглядывал на часы. Вот и четыре часа. Я подошел к двери нужной мне комнаты и постучал. Внутри послышались шаги. Я был сильно раздражен, так как был в полной уверенности, что никто в эту комнату не заходил. Кто его знает, что здесь творится. Ну, вот этому господину я все выскажу, какой бы он ранг не имел. Дверь отворилась, на пороге стояла немолодая, но еще очень симпатичная женщина. Я стал как истукан и смотрел на нее, забыв даже поздороваться.

– Вы так и будете стоять, вытаращив на меня глаза? Я же не приведение и, вроде бы – не урод. Что вы хотели? – в ее довольно высоком голосе послышались металлические нотки.

– Я, это, извините, вас зовут Гершель? – проклиная себя за свое поведение, пролепетал я.

– Вообще-то зовут меня Анной, а Гершель – моя фамилия, – ответила она, и я подумал, что здесь, наверное, все такие острые на язычок.

– А меня зовут Генри, а фамилия моя – Отс, – в тон ей сказал я, оправившись от замешательства.

– Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы сказать мне это?

– Я пришел потому, что меня послал к вам Петерсон, – мне опять начинало что-то не нравиться во всей этой истории.

– Если это не секрет, зачем он послал вас ко мне в нерабочее время? – она терпеливо продолжала этот начавший затягиваться разговор. И тут меня осенило.

– Извините, Анна, ваш шеф, или коллега, не знаю еще вашей субординации, ничего не говорил вам о человеке, прикомандированном к вашей станции или, как я понимаю, к вашему институту с «девятки», прилетевшей сегодня сюда?

– Нет, ничего не говорил. Я слышала, что будет кто-то с феноменальными способностями, – она пристально посмотрела на меня и с сомнением в голосе спросила, – уж не вы ли это?

– К сожалению, это я, – не удержался я от сарказма.

– Мне, конечно, приятно с вами познакомится, но чем я могу служить? – недоумение отразилось на ее лице.

– Петерсон, насколько я понял, по поручению вашего директора назначил вас сопровождать меня в течение периода адаптации.

– Меня? – видимо, время удивляться для нее еще не прошло. – Да у меня же работа… – она задумалась, потом быстро спросила. – А директор сам назвал мое имя?

– Насколько я помню, нет, – мне уже начинало надоедать это пустословие. – Извините, что потревожил вас. Наверное, Петерсон все перепутал. Я, когда увижу его, скажу, чтобы он нашел другого человека, раз вы заняты.

– Нет, не надо! – воскликнула бедная женщина. – Не надо ничего передавать. В чем заключается это сопровождение? И когда я должна приступить? – ну уж эти вопросы она могла мне не задавать. Наверное, по моему виду она поняла, что сказала глупость. – Хорошо. Давайте так. Завтра утром я узнаю у Петерсона, что я должна делать и сообщу вам, когда мы встретимся, договорились?

– Договорились, – я был рад, что мы, наконец, дошли до чего-то вразумительного. Уже уходя, я не удержался и спросил, – и много женщин здесь работает?

– Много, – улыбнулась она и закрыла дверь.

Я вернулся к себе в полном недоумении. Делать мне было нечего. Привычка жить по расписанию на корабле давала себя знать. Я оказался во взвешенном состоянии. Я чувствовал, что это несправедливо, что так не должно быть. На корабле я был при деле, по крайней мере, первое время, от меня хоть какая-то была польза. А здесь – кому я нужен? Я начал анализировать слова директора. С самого начала он говорил о значимости моей работы. Тогда почему такое отношение со стороны его подчиненных? Тем более, что на корабль за мной прислали, так сказать, персональный транспорт? Неужели это все игра? Только кто в нее играет? Директор или это все затеяно на Земле? Вообще-то говоря, разницы почти нет. Ни в том, ни в другом случае им не нужны положительные результаты. Даже если я чего-то и добьюсь, все ляжет под сукно либо директорского стола, либо затеряется в архивах на Земле. И намек директора на то, что время моего пребывания здесь должно быть в пределах разумного! То есть, он был бы рад, если бы завтра меня здесь уже не было. Чушь, чушь и еще раз чушь, успокаивал я себя в надежде на завтрашний день. А сейчас будем активно отдыхать, решил я и включил компьютер.

Пришло утро. Я не выспался и чувствовал себя неважно. Бессмысленность моего нынешнего положения накладывала на все невидимое покрывало нереальности. Стараясь держать себя в руках, я привел себя в порядок и позавтракал. Время было неурочное и в столовой снова никого не было. Из вчерашних издевательств над компьютером я много узнал о станции. И пришел к выводу, что это всего-навсего малая модель Земли, его общества. Сюда, как мне показалось, перенеслись не только достоинства, но и недостатки нашего общества. Заправлял здесь мэр станции, а не научные работники. При мэре существовал муниципальный аппарат, наверное, со всеми своими бюрократическими замашками. Научные круги представляли собой небольшие институты, руководимые директорами и имеющие свой высший орган – Совет директоров. Численность научного персонала едва составляла одну треть. Были здесь и прокурор с шерифом, только я с трудом мог представить шерифа без автомобиля. То есть, станция представляла собой небольшой городок с научным уклоном.

Вот со знакомством с «городскими» законами мне и пришлось столкнуться, когда, ближе к обеду, пришла сильно возбужденная Анна. Мне показалось, что у нее были заплаканные глаза. Она держала в руках несколько листков, похожих на копии документов и попросила меня просмотреть их. Это были копии моих документов, удостоверяющих личность, образование и так далее. Когда я дошел до водительских прав, то не смог удержаться от смеха.

– Это что, тоже здесь нужно? – сквозь слезы спросил я Анну, непонимающе уставившуюся на меня.

– Конечно, ведь на станции действуют законы нашей страны. То, что действительно там, здесь не утрачивает своей силы, – отчеканила она, неодобрительно смотря на меня.

– И я могу взять в прокат автомобиль? – не унимался я, слишком уж комична была ситуация.

– Конечно, можете, – серьезно ответила она.

– Как, здесь, на станции?

– Да, здесь на станции, а что вас удивляет? Вы берете в аренду автомобиль и оплачиваете его со своего счета.

– И где же здесь я могу им воспользоваться? – я чувствовал, что меня разыгрывают.

– Здесь нигде, а вот на Земле – пожалуйста, – без тени улыбки проговорила она.

Не знаю, каким взглядом я на нее посмотрел, но она, наверное, поняла мою наивность.

– Вы, наверное, думаете, что я вас разыгрываю? Не смотрите на вещи так узко. Вы рассуждаете с точки зрения холостяка. Раз вы здесь, то зачем вам автомобиль там? Правильно? Но ведь у многих из нас есть родственники. А, не имея водительских прав, вам сложно будет проводить все эти операции, верно? – она сочувственно посмотрела на меня, – ничего, постепенно ко всему привыкнете. Если в документах все правильно, то пойдемте, будем вас регистрировать.

– Извините, а это что, нельзя сделать с помощью компьютера, ведь на Земле знают – кто я, и что из себя представляю, – я задал этот вопрос просто так, предполагая, какой будет ответ.

– Вы на Земле тоже сидели дома и только нажимали на клавиши? Пойдемте, а то у наших чиновников бывают большие очереди, и мы сегодня можем не успеть.

– Как, и здесь… – только и мог сказать я.

Анна вздохнула и, собрав документы, направилась к выходу. Я почувствовал, что начинаю сходить с ума.

Анна оказалась права. Пройти всех чиновников нам не удалось, везде были очереди, и ждать приходилось подолгу. Как она мне объяснила, кабинеты приходилось обходить в строгой последовательности, поэтому ускорить процесс возможности не было. Особенно не понравилась мне встреча с шерифом. Внешне он напоминал бульдога, и манеры мало чем отличались от поведения наших меньших братьев.

– Бывший штурман? – вместо приветствия прорычал он. – Этого только мне не хватало. – Было такое впечатление, что я, по крайней мере, опасный преступник и только что вышел из тюрьмы. – Хлопот с вами не оберешься! И он будет с вами работать? – повернулся он к Анне. – И о чем только думают эти умники? Мы что, исправительная колония или реабилитационный центр?

– Послушайте, сэр, какое вы… – возмутился я, но он не дал мне договорить.

– Вот видите, – это он опять Анне, будто меня в помещении не было, – с ним будет очень много хлопот. Так вот, милейший, – это он уже мне, – свои штучки вы оставьте при себе. Здесь народ порядочный, в смысле, порядок соблюдают. Если вы начнете выписывать кренделя – у меня есть возможность вас приструнить. И поверьте мне, у вас это надолго собьет охоту выкобениваться.

У меня не было слов. Анна пыталась заступиться за меня, но шериф жестом ее остановил.

– Я знаю, что говорю. Видел я таких, списанных с кораблей. Они же неуправляемые, от них никогда не знаешь, чего ждать. Так вот, молодой человек, прежде чем что-либо выкинуть, всегда вспоминайте, что, в конце концов, вы будете иметь дело со мной!

– Есть, сэр, – с улыбкой ответил я. Мне уже надоел этот неврастеник. Но, взглянув на него, я понял, что приобрел если не врага, то недоброжелателя – это точно. Реакция на мой тон не заставила себя ждать, его лицо налилось кровью и громадные кулаки сжались.

– Я возьму тебя под свое личное наблюдение, – прошипел он, – и посмотрю, как тебе это понравится.

Он сделал отметку в моих бумагах и крикнул:

– Следующий.

Нам ничего не оставалось, кроме как ретироваться. Мы двинулись в направлении следующего кабинета. Я ждал, что Анна как-то прокомментирует этот инцидент, но она молчала, и я не стал ее расспрашивать. Вот так я неожиданно для себя стал поднадзорным. Дела мои складывались все лучше и лучше, если так дальше пойдет, то, судя по всему, мое пребывание здесь будет не из приятных.

С большим облегчением я остался один. Этот день вымотал меня окончательно, поэтому первое, что я сделал – это принял холодный душ и завалился на кровать.

День шел за днем. Постепенно я ознакомился со станцией. Сооружение грандиознейшее. На этом можно остановиться подробнее, так как посмотреть было на что.

Моя спутница старалась поскорее покончить со своими новыми обязанностями, поэтому старалась ограничиться беглым осмотром, но, к ее неудовольствию, я оказался любопытным туристом. Меня интересовало буквально все. Но начну по порядку. Начали мы с жилых помещений. Здесь примечательно было одно – для человека, постоянно работающего, было буквально все предусмотрено. Хотите бар? Пожалуйста, но очень дорого, так как спиртное приходилось привозить с Земли. Хотите сауну – нет проблем, и вода в бассейне подходящей температуры. Вы любите отдыхать в парке? Есть такое дело, и небольшой парк с цветником в придачу. А над головой – звезды, так сказать для любителей вечерних прогулок. Ваше хобби – домашние животные? Есть и такие, вот только содержать их в своих «квартирах» не разрешают. Для этого есть отдельные помещения. Для любителей рыбалки специально разводят рыбу и всяких там раков и тому подобную водяную живность. Да, здесь есть все, а чего нет – легко можно сымитировать. Но, как заметила скептически Анна, даром здесь пряников не раздают. Так что, если захотелось на досуге поймать живую рыбку, сначала взгляни на свой счет. А если, не приведи господь, душа просит сто граммов веселительного, то на это может решиться только очень расточительный человек. Но бар пустует редко. Человек – существо слабое в отношении запретных вещей.

Следующим этапом был производственный блок номер один. Производили здесь пищу для всех нас. Останавливаться на подробностях не хотелось бы, так как пища оправдывала свое название. Я всегда относился к смесям для собак и кошек скептически, уж очень большое сомнение вызывало сырье, из которого производился этот продукт. Так вот, что-то похожее было и здесь. Заменители животного сырья, происхождение которых Анна не знала, а спрашивать у персонала я не рискнул, после долгих операций превращались в бифштексы с кровью и устрицы, черную икру и белое мясо кур с аппетитной хрустящей корочкой. Кулинарное искусство местных поваров и поварят не могло не восхищать. Но у меня, честно говоря, пропало желание заказывать псевдомясную пищу.

Зато растительная пища производилась естественным путем, если можно назвать естественным гидропонное выращивание. Но эти мелочи меня не пугали. Придется стать вегетарианцем. Огромные площади, занятые этим блоком, поражали воображение. И на удивление мало людей, их обслуживающих.

Следующим блоком был цех регенерации. Когда я спросил у Анны, что там регенерируют, я отказался туда идти, чтобы не отказаться от воды. Без нее как-то не хочется обходиться.

В энергетический блок нас не пустили, там шли какие-то ремонтные работы. Но один из работников рассказал нам, что знал сам. Оказалось, что станция получала энергию в основном от планеты, отражающей огромное количество солнечной энергии. Вся поверхность сооружения была покрыта фотоэлементами, поэтому поток энергии, идущий ото всех источников, улавливался и использовался на нужды населения и на всякого рода эксперименты. Хотя иногда были и перебои, когда какой-либо «умник», это слово, наверное, самое употребляемое здесь, не запорет свой эксперимент и не перегрузит всю сеть. Но бояться нечего, успокоил он, аварийное питание надежное и так далее и тому подобное. На мой вопрос, не последствия ли такого «эксперимента» они ликвидируют, он ответил, что начался монтаж вновь прибывших блоков и что теперь нам будет еще лучше. Что лучше, я не спросил. Главное, что нам будет лучше. Возможно, и мне тоже. Это приятно и вселяет надежду.

Но самое интересное было позже. Начались блоки, где размещались институты. Если я скажу, что это грандиозно, сногсшибательно и еще не знаю, какими эпитетами наградить всю эту, как бы точнее выразиться, научную кухню, то не скажу ничего. Для неподготовленного разума это просто шок. Первым оказался блок института, имеющего очень длинное и мудреное название, я только понял, что здесь работают и творят биологи. В тех помещениях, куда нас пустили, хотя у меня на руках был пропуск во все возможные закоулки этой станции, я увидел практически все – от колбочек, мензурок до сложнейшего оборудования, от громадных испытательных стендов и камер, в которых можно было разместить слона, до экзотических животных в изолированных камерах. Я, конечно, изучал фауну на Земле, но, если я не ошибся, то многие из них показались мне абсолютно незнакомыми. Здесь, не было каких-то бронтозавров или щелкающих ужасными челюстями рептилий, поэтому я сделал вывод, что это какие-нибудь мутанты. Таким образом, мы побывали уже в десятке блоков, когда я поинтересовался, сколько же всего институтов. Анна ответила, что двадцать семь, и я понял, что мне не выдержать этого испытания. Смысла в таком путешествии уже не было. Так как в физическом институте мы еще не были, я попросил свою спутницу пойти туда на следующий день. Анна удивленно на меня посмотрела и сообщила приятнейшую для меня вещь – это было последнее звено. Мы потратили уже две недели на ознакомление, предстоял еще месяц. Я взмолился:

– Анна, давайте завтра и займемся этим последним звеном, а с остальными я и сам потом разберусь.

– А что мы скажем Петерсону, надо же будет ему доложить об изменениях, – недоверчиво смотрела она на меня.

– Доложим, что все прошли, ладно? – я попробовал использовать свой козырь, чтобы побыстрее ее убедить, – вас ведь тоже ждет работа, не так ли?

– Только не говорите, что вы это делаете для меня, я все равно не поверю, – по ее виду я догадался, что она согласна.

– Ну, так что, завтра – к вам? – не стал я вступать в дискуссию.

– А где гарантия, что это не провокация с вашей стороны? – Анна спрашивала абсолютно серьезно.

– Провокация? – я уставился на нее, явно не в состоянии переварить услышанное.

– Хорошо. Я не знаю почему, но я вам верю. До завтра, – и она ушла, оставив меня в состоянии, описать которое мне трудно. К тому же я так и не понял, согласилась она или нет.

Наутро Анна сама зашла за мной, я едва успел позавтракать. Передо мной был совсем другой человек. Куда девалась подавленность и молчаливость? Пока мы добирались до физического блока, она протараторила всю дорогу, наверное, она произнесла слов больше, чем за предыдущие две недели. Начала она с благодарности за якобы проявленное к ней снисхождение. Оказывается, она занимается проблемой изучения одного из астероидов, или малой планетой, я так и не разобрался, так как она говорила о предмете изучения то так, то этак. Так вот, это нечто называется Хирон и имеет странную орбиту, а в последнее время еще и непонятно себя ведет. А ее непосредственный начальник, он же и мой, то есть Петерсон, всячески старается ей помешать. Может быть, не совсем правильное это слово, мешать. Он хочет закрыть эту тему всяческими способами. Вот и я подвернулся некстати. Против меня она, конечно же, ничего не имеет, но вот из-за Петерсона она упустила очень важное время для наблюдений. Это Хирон, оказывается, находится совсем рядом и, если она сейчас не займется им, то упустит возможность наблюдать так близко, а следующий такой момент будет через пятьдесят с лишним лет, когда ей уже будет за восемьдесят, и ей думать нужно будет о спасении души, а не о загадочном Хироне. И еще много раз когда и если. А я, оказывается, для нее благодетель и спаситель, и если мне нужна будет помощь, она всегда будет к моим услугам. На этом моменте я облегченно вздохнул, хоть один у меня будет доброжелатель. Если не забудет, как Петерсон. Когда-то он говорил, что я как-то располагаю к себе, а потом взял и забыл. Даже ни разу не поинтересовался, как я и что. Ну да ладно. Еще хорошо, что у Петерсона не такой характер как у уважаемого шерифа. Кстати, с шерифом я больше не встречался, наверное, он не посещает рабочие блоки, его дело – народ, а не наука. И на том спасибо, хоть будет где спрятаться в случае нужды.

Я немного отвлекся, а Анна продолжала мне рассказывать за объект своей научной страсти. Оказывается, интересная это штука, и название интересное, что-то с кентавром связанное. И к оккультным наукам имеет отношение. Если мне интересно, то она предоставит мне материалы по своим наблюдениям и расскажет мне об этом многозначительном Хироне. Мне было все равно, с чего начать, и я согласился. Судя по всему, Анне было приятно мое согласие, или она просто не хотела терять времени и сразу же приступить к работе? Кто их разберет, этих «умников»!

Анна провела меня мимо больших и маленьких лабораторий к своей «Альма-матер». Небольшой зал с крышей и стенами в виде полусферы. Вся полусфера представляла собой экран, изображена на нем была северная часть небесной сферы. Выглядело все как настоящее. Анна сказала, что в автоматическом режиме на экране всегда это изображение. Я попросил продемонстрировать возможности компьютера, и она мне их показала. Действительно, очень неплохо. Ты сидишь, смотришь на экран и заставляешь компьютер изменять изображение. В руках у тебя небольшой пультик, ты можешь обойтись и без команд, если захочешь. Навел пульт на нужную тебе светящуюся точку и, пожалуйста тебе – в анфас и в профиль, со всех сторон, со всеми характеристиками. Хочешь посмотреть, что происходило месяц назад? Пожалуйста, в любой момент. А что произойдет через год? И это возможно, если это нужно. И у меня созрел резонный, на мой взгляд, вопрос.

– Анна, скажите, а какой смысл наблюдать постоянно за этим Хироном, если у него все установившееся, орбита известна, можно посмотреть, где она будет, как себя поведет?

– Понимаете, когда я говорила, что он ведет себя странно, то имела в виду не эти характеристики, да и дело не в них. Хирон не всегда виден с Земли, и мы привыкли определять такие вещи, как период обращения вокруг Солнца, по прохождению им определенных точек, для нас видимых. В остальном мы полагаемся на то, что такие массивные тела движутся равномерно. Но ведь возможны и другие варианты. С Хироном и происходит именно такая история. Девять лет назад пролетающая невдалеке от Хирона автоматическая станция зарегистрировала Хирон не в положенном ему месте и с отрицательным ускорением. Все посчитали этот факт сбоем аппаратуры и списали станцию со счетов, так как сведения она выдавала недостоверные. Пять лет назад Хирон появился в нужной точке вовремя и все успокоились, сожалея только о затраченных деньгах на автомат. А средства вложены были немалые и оборудование установлено уникальное. С помощью этой станции можно было бы исследовать очень многое, ведь она была отправлена за пределы нашей системы. И спасти ее «репутацию» можно только доказав, что ее данные были верны. Второй такой автомат будет отправлен только через двадцать-тридцать лет.

– И вы собираетесь ее спасти? – обобщил я ее высказывания, – благородная задача. А что же Петерсон? Чем ему не нравится ваша позиция?

– Все дело в том, что моя тема финансируется корпорацией, изготовившей эту злополучную станцию. И, если мне удастся доказать свою правоту, правительство вынуждено будет возвратить полученную с компании неустойку, что, сами понимаете, невыгодно многим лицам. Вот они и давят на руководство. А оно, в свою очередь, мешает работать мне, – Анна развела руками. – Я нахожусь между двумя огнями. Корпорация собирается выделять средства еще на год-два от силы, а потом я останусь не у дел.

– А в случае, если вам удастся все же что-то сделать, то вы должны получить хорошее вознаграждение, не так ли? – тоном исповедника произнес я.

– Вы становитесь проницательным, Генри, – Анна нимало не смутилась. – Это вполне законное требование.

– Кстати, о законности. Если вы занимаетесь работой, заказанной и оплаченной, то, какое право имели ваши начальники срывать вас в самый неподходящий момент и заниматься черт знает чем?

– Да ведь это самая настоящая провокация, неужели вы не догадались? И в случае отказа и в случае согласия они только выигрывают. Откажись я сопровождать вас, все потонуло бы в бумажной волоките, – видя, что я не понимаю, она начала объяснять. – Так как я подчиняюсь непосредственно Петерсону, он, в случае отказа, написал бы докладную на мое увольнение. Пока шло бы разбирательство, к работе меня все равно не допустили бы. На мое место поставили бы другого человека, который строил бы отчет с отрицательным результатом. Они могли бы даже восстановить меня на работе, скажем, через год. Но тема была бы уже закрыта. А, сопровождая вас, я упускаю важный момент и скатываюсь на обычную статистическую работу.

– Хорошо, допустим, что вы сейчас вернулись, начали наблюдения, а завтра придет Петерсон и даст вам новое задание, и вы опять пойдете заниматься не своим делом, – после моих слов Анна сникла. Опять я лезу со своими предположениями не в свою тарелку!

– Да, вы правы, очевидно, так оно и будет.

– И что же, никакого выхода нет?

– По всей видимости, нет, – на Анну жалко было смотреть.

Я сидел и смотрел на нее и не знал, чем можно помочь человеку в такой ситуации. А жаль, она делает хорошее дело, которое может помочь избежать многих смертей. Смертей таких замечательных ребят, как Альфред и Орвилл. Но что может сделать человек, который сам на птичьих правах. Таких же правах, как и Анна.

И тут мне пришла в голову фраза, которую я где-то слышал, но забыл где. Так вот, она звучит примерно так: «Я ограничил ваши права, но не могу ограничить ваши возможности». Смутно представляя себе, что бы это могло значить, я ясно представил, что можно сделать. И мне и Анне нужна помощь, нужны союзники и нужны неограниченные, хотя бы и в каких-то пределах, обусловленных местными условиями, возможности. Мы должны помочь друг другу, а тем самым и самим себе. Только вот как связать это все логически, чтобы и комар носа не подточил, а тем более Петерсон с компанией.

– Анна, – проговорил я в надежде, что она поможет мне найти ответ. – У меня родилась одна мысль, но она еще очень сыра. Если нам с вами удастся обосновать то, что нам необходимо работать вместе, тогда, я думаю, что мне удалось бы в какой-то мере защитить вас от влияния Петерсона…

– Вы просто гений, Генри. Мой добрый гений, – воскликнула она. – Да, конечно же, можно обосновать. Вам предписано заниматься «лженауками»? Так здесь вам есть, где развернуться. Начните с древнейшей из наук – с астрологии. В ней Хирон – один из важнейших элементов, связывающий реальное с нереальным. Даже по мифологии Хирон – кентавр, пришедший в наш мир из иной реальности. К тому же, он связывает между собой социальный уровень с космическим, вы меня понимаете? – Анна с надеждой посмотрела на меня.

– Честно говоря, не совсем, – признался я.

– Генри, давайте сделаем так. Я поработаю немного, а вы пока присмотритесь, что и как я делаю, я по ходу буду объяснять. А потом мы займемся основами астрологии. Идет?

– Так вы еще и в астрологии дока? – попытался я сказать ей комплимент, но получилось грубовато.

– Не дока, но кое-что знаю! Так что, договорились?

– Хорошо, я согласен, – важно заявил я, хотя в душе был рад такому повороту событий.

Пока Анна занималась с компьютером, я попытался обобщить все услышанное. Что-то было в ее словах такое, что начинало меня беспокоить. Но это «что-то» ускользало. Попробуем с конца. Анна хочет спасти «репутацию» станции. Похвально, сэкономит время, деньги для общества. При этом неплохо заработает. Нет, это меня не волнует, пусть себе зарабатывает. Так, дальше. В чем заключалась проблема со станцией? Она выдала ложные данные, значит, ее аппаратура не годится для дальнейшего использования. Горячее, но пока не то. Что она зафиксировала? Отрицательное ускорение Хирона. А потом он «догнал» сам себя и появился в нужном месте в нужное время. Есть в этом что-то. Но я не специалист в этом деле и вряд ли стану им в ближайшее время. Как говорил мой дядя, если что-то происходит, то кому-то это нужно. Хороший был человек, жалко, что я мало его знал. Да и кого я знал хорошо?

Ладно, вернемся к нашим баранам. Самое главное, это сам процесс, а не результат. Нужно знать не количество, а как их считать, слева направо или наоборот. А я вернусь назад. Значит, дядя говорил, что это кому-то нужно. Стоп. Кому может быть нужно двигать взад-вперед целую планету, хотя и маленькую. И для чего? Чтобы люди разуверились в куче железа. Чушь. Кому нужна эта куча железа, кроме людей? Никому. Это точно. А кому она может помешать? Тоже никому. Летит себе и летит. Стоп. Вот оно!!! Самое главное – куда летит. Анна говорила, что станция направлялась за пределы Солнечной системы. Невероятно. Не укладывается в обычных размеров голову. Чтобы не выпустить людей, их пугают, убивают и поворачивают их же руками назад.

Это понятно, хотя и жестоко. Но передвигать планету ради того, чтобы скомпрометировать автомат? В это невозможно поверить. И какими возможностями нужно обладать! Одно дело воздействовать на психику, это еще понятно. В старину этим занимались маги и, как пишут писатели, если, конечно, это не выдумка, у них это здорово получалось. Но планеты! Я почувствовал, что страх начинает проникать в каждую клеточку моего тела. Я представил, как «они» обнаруживают, что мы с Анной разгадали их замысел, и начинают воздействие сначала на нас, потом на всю станцию. По станции бродят сотни привидений, зомби и тому подобная нечисть. А побродить есть где, уж в этом плане недостатка не будет. И, если мне не удастся прекратить это безобразие, то что будет с этим десятитысячным народом?!

Если говорить откровенно, то особенного сожаления в том, что станция подвергнется воздействию, у меня не вызывало, но ведь пострадают люди, а это страшно. И тут я рассмеялся. Анна искоса взглянула на меня, покачала головой и ободряюще улыбнулась. А смеялся я по одной причине, смех этот был нервным. Воздействие уже началось. Ведь не может человек здравомыслящий вести себя так, как Петерсон. Не зря он не отстает от Анны, ставя ей палки в колеса по поводу и без повода, причем в такой нелицеприятной форме. Он даже не подозревает, что постепенно становится зомби. И от него нужно ждать неприятностей в первую очередь.

Как же мне быть? Могу ли я доложить о своих догадках на Землю? Да директор просто не пропустит такое через себя, посчитает это бредом, а еще хуже, ловко составленной инсинуацией, направленной в защиту проекта Анна. А если не посчитает, то представит окружающим именно в такой форме. Я стиснул зубы. Желание вырвать с корнем этих людей из науки начинало превалировать над остальными чувствами. Только рассуждаю я интересно, будто война между нами давно уже ведется и речь идет только о том, что настало время для принятия решения о пуске в дело оружия, имеющего сверхразрушительную силу.

Я начал чувствовать правоту шерифа, учуявшего во мне опасность. Вот это нюх, прирожденный шериф!

Я посмотрел на Анну. Еще одна проблема, не разрешив которую, я не смогу сдвинуться с места. Поддерживая ее в работе, я подставляю ее под удар. Она становится главным действующим лицом в этой заварухе. И пойдет ли она на такое, даже если предложить ей все сокровища мира? А использовать ее в качестве подставного лица я не мог. Почему? Я не знаю, по крайней мере – пока.

В той картине разрушений, которую я себе представил, Анна была единственным человеком, за которого я беспокоился, забыв даже о себе. Мне даже хотелось бы, чтобы она отказалась, и я ее заменил в этом проекте. Это было бы удобнее со всех сторон. Я представил себе, как обрадовался бы Петерсон, если бы это произошло. На его взгляд, он убивал сразу двух зайцев. Во-первых, на самом проекте можно поставить крест, во-вторых, я под ногами путаться не буду. Что ж, разговора с Анной не избежать, это точно. Но уж очень это похоже на шпионский роман. И я в роли резидента. Я попробовал найти в этом что-нибудь смешное и не нашел. Но и отступать не собирался. Я уже чувствовал, что Земля не зря оказала мне такое доверие. Все-таки мир не без умных людей. Только что я должен доказать? Я не знал, какой результат нужен Земле, а ждать, когда Петерсон мне сообщит… Ладно, как говорил мой мудрый дядя, что ни делаешь, все к лучшему. Хороший был человек!

Я дождался, пока Анна сделает небольшой перерыв и спросил:

– Анна, как вы считаете, где мы можем поговорить, чтобы нас никто не подслушивал?

Она непонимающе уставилась на меня, очевидно, я шокировал ее своим поведением.

– Вы хотите сказать, что нас могут подслушивать?

– Я ничего не хочу сказать, Анна, я только задал вопрос и хочу, чтобы вы хорошо подумали над ответом, – сказал я, понимая, что психолог из меня нулевой и от этого начиная злиться.

Она задумалась. По ее лицу я понял, что задал ей задачку не из легких. Наконец она сказала:

– Вы знаете, если хорошо подумать, то практически нигде. Поставить прослушивающее устройство можно везде. Но, в принципе, есть способ избежать этого. Но похоже это на бред.

– Анна, не думайте пока о внешней стороне, какой это способ? – настаивал я.

– Если я вам сейчас скажу, то о нем будут знать подслушивающие, ведь так, агент 007? – Анна улыбнулась мне, но, кроме нежности, я не увидел в ее улыбке ничего более. – Если не возражаете, приходите ко мне часов в девять. Обычно я ложусь в это время спать, и все это знают. Так что у нас с вами будет прекрасное прикрытие, – продолжила она шепотом.

Я покраснел, и Анна снова рассмеялась.

Наш разговор был прерван вторжением Петерсона. Еще не увидев меня, он набросился на Анну.

– Прекрасно, так вы выполняете мое распоряжение. Вы не понимаете важности возложенного на вас задания, – распинался он, – этот тип кажется для Земли очень важным и мы должны создать такую видимость… – он осекся, когда увидел меня, высунувшего голову из-за широкой спинки кресла. – Ах, и вы здесь? Ну, тогда все в порядке, – мне показалось, что он скрипел зубами, – вы уже успели ознакомиться со всей станцией? Это просто здорово. Значит, начинаете скоро работать? – он даже забыл, что успел перейти со мной на «ты», правда, в одностороннем порядке.

– Я еще не успел определиться окончательно, с чего начать, – осторожно начал я, чтобы не испортить общую картину, – но в ближайшее время, наверное, определюсь. И хотелось бы узнать ваше мнение на этот счет. Вы не возражаете, если я подойду к вам, скажем, завтра? – Я специально задал этот вопрос, зная, что ничего конкретного в ответ не получу, но создам видимость своей несостоятельности в принятии решений.

– Завтра? Хм. Нет, завтра не получается. Слишком много работы. Я сообщу вам, когда буду свободен, – с этими словами он и вышел.

Мы с Анной многозначительно переглянулись. Она показала мне большой палец, и мы рассмеялись.

Мы просидели с ней до конца рабочего дня. Решение я уже принял, поэтому уделил внимание и ее работе. Объясняла она понятно и мне начало казаться, что я начинаю понемножку понимать то, о чем она говорит. Мы вместе заказали ужин, и я про себя отметил, что она отдает предпочтение вегетарианским блюдам.

В столовой на этот раз народа было более чем достаточно. Я с любопытством рассматривал окружающих. Люди самые разные и заказывали они по-разному. У одних стол ломился от блюд, у других – одна-две тарелки и стакан напитка. И вели они себя по-разному. Особенно выделялся один тип, сидевший за столом один и с мрачным видом поглощавший уже четвертое блюдо. Глядя на его худощавую фигуру, я вспомнил, что по поводу таких людей дядя говорил, что они только зря переводят продукты.

Я спросил у Анны, кто это такой и, к моему удивлению, это оказался прокурор. Не хотелось бы попасть к нему на прием.

После ужина мы разошлись по своим комнатам. Мне было о чем подумать, чтобы подготовиться к разговору с Анной.

Ровно в девять я стоял у ее двери. Постучал. Анна открыла дверь сразу, будто стояла возле нее. Выглядела она просто восхитительно, я не ожидал, что с виду обыкновенная женщина так может преобразиться. И не столько изменил ее внешний, грубо говоря, лоск, сколько что-то внутреннее. Она источала энергию, глаза ее блестели неведомым мне блеском. Она словно помолодела, вернулась в годы своей юности.

– Вы прекрасно выглядите, – только и нашелся, что сказать я. – Разрешите?

– Вы очень любезны, – с наигранной официозностью произнесла она, – будьте добры, заходите.

Я впервые был у нее. Говорят, что квартира – своего рода лицо человека. И я почувствовал, что совсем не знаю людей, их характеры, привычки. Совсем недавно я представлял ее квартиру и не думал, что она будет именно такой. Вместо предполагаемого мной кабинета, где упорная и трудолюбивая Анна день и ночь занимается своими неразрешимыми проблемами, я попал в рай. Точнее слова не подберешь. Практически из тех же элементов, что и у меня, она сотворила себе не жилье, а настоящее гнездышко, где было хорошо и легко. Я. признаюсь честно, что у других женщин здесь на станции не был, но по памяти, на Земле мне не приходилось испытывать такого блаженства, как здесь.

Анна заперла дверь, заговорщически мне подмигнув. Потом усадила меня в одно из кресел, стоящих друг напротив друга и вышла. Я сидел и наслаждался. Наверное, это синдром холостяка, или как это там называется?

Анна принесла два средних размеров пакета и начала распаковывать их. Среди предметов, которые она достала, были два гермошлема и пара приборов с проводами. На мой удивленный взгляд она приложила палец к губам. Затем включила громкую музыку и начала соединять приборы между собой и гермошлемами. Закончив, она одела один шлем на меня, один на себя и села.

– Ну, все в порядке, вы меня хорошо слышите? – раздался ее голос.

– Да, даже очень, – ответил я и попросил, – что это вы придумали, расскажите, пожалуйста.

– В общем, ничего серьезного, все очень просто. Вы что, в детстве не играли в детский телефон? Отличие только в том, что нас никто не услышит, поэтому на головах у нас эти украшения.

– Да, действительно, до этого мог не догадаться только я.

– Вы преуменьшаете свои достоинства. Так с чего начнем?

Я смутился. Вся подготовка полетела в тартарары. Так не хотелось омрачать эту симпатичную и нежную женщину, портить ей настроение, которое, я больше чем уверен, посещало ее в последнее время не часто. Жаль. Но ничего не поделаешь. И я решился.

– Анна, мы с вами попали в скверную историю, – неуверенно начал я, но по лицу Анны я понял, что она насторожилась. – Я расскажу вам историю своих приключений и выводы из них, а потом вы мне расскажете о своих выводах, договорились?

– Очень интересно будет кое-что о вас узнать, – все еще с улыбкой ответила она. Но улыбка постепенно сходила с ее лица, пока я вкратце пересказал все, что пережил до последнего момента и свои намерения в связи с последними событиями.

Анна долго молчала, потом вопросы посыпались как из рога изобилия.

– Так вы считаете, что моя работа может оказаться опасной не только для моей жизни, но и для жизней людей на станции?

– Не только жизни, но и для рассудка, что иногда страшнее смерти.

– А если мы закроем глаза на происходящее? Прекратим наблюдать за Хироном и похороним мою тему? – в ее глазах была еще надежда.

– Это отсрочит, а может быть, и спасет наши жизни, но погубит много других, пусть не прямо сейчас, а позже. И к каким последствиям это может привести, неизвестно. Вы же поняли, какие у них возможности?

– Да, наверное, поняла, хотя и тяжело представляю, как это можно сделать. Но это неважно. Главное, что такое возможно. Генри, а можно вам задать бестактный вопрос? – я кивнул и она продолжила. – А если вы ошибаетесь?

– Я не знаю, как вам это объяснить. Но я уверен в своей правоте. Конечно, ставить вопрос так, что у вас нет выбора, и вам остается верить мне, не хотелось бы. Но и доказать вам сейчас что-нибудь я не в состоянии.

– Пусть будет так. Но ведь что-то мы можем сделать, чтобы спасти этих несчастных, ничего не подозревающих людей. Они же ни в чем не виноваты, – она умоляюще смотрела на меня.

– Как это сделать, мы еще придумаем, времени у нас достаточно. До тех пор, пока мы не обнародуем результаты. Хотя я, наверное, ошибаюсь. Проблема очень серьезная. А подключать сейчас кого-либо еще, вы сами понимаете, смысла нет.

Остальные вопросы касались уже деталей, и постепенно я понял, что Анна приняла мою точку зрения и будет мне помогать. Было уже очень поздно или, вернее, очень рано, когда она обратила внимание на часы.

– Засиделись мы с вами, нечего сказать, – пробормотала она и пристально посмотрела мне в глаза. – Генри, последний вопрос. Почему вы хотите меня заменить? Из каких соображений? Боитесь, что я не справлюсь?

Я смутился. Этот вопрос был единственным, на который я не хотел отвечать, но изворачиваться перед Анной не хотелось.

– Нет, я боюсь другого – я боюсь за вас. – Ответ прозвучал очень просто, даже как-то буднично.

– А за других вы не боитесь?

– За других? – я сделал неопределенный жест, – за них, конечно тоже…

– Спасибо, что не обманываете. Так вот, мое решение – остаться. И, пожалуйста, не надо больше ничего говорить.

Она встала, сняла шлем и помогла мне освободиться от своего. И вдруг она наклонилась ко мне и припала губами к моим губам. Мир покачнулся и полетел куда-то…

Глава V

Человеку свойственно воспринимать окружающее сначала через свои чувства, а лишь затем разум, выделяя отдельные сомнительные моменты, по эпизодам, иногда по крохам начинает анализировать и собирать в единое целое мозаику из фактов и собственных чувств. Этот процесс, длящийся от гипотезы до открытия, может затянуться на долгие годы, даже на века. Не успев отработать одну версию, человек бросается сломя голову к другим догадкам, оставляя за собой след из неиспользованных возможностей. Попытки создать единую картину мира приводят к тому, что на этом непознанном полотне появлялось все больше белых пятен. Познавая окружающий мир, человек постепенно отходил от познания самого себя, признав себя песчинкой в море непознанного. Каждый из нас прячется в своем панцире, словно улитка, и старается показать миру только то, что считает нужным сам. В современном обществе оцениваются только те качества, которые ему нужны на данный момент. Все остальное – это шелуха, которую нужно отбросить. Для общества было бы прекрасным выходом из всех трудностей, если бы человек обладал простым набором качеств, позволяющих выполнять определенные функции. Политиков с такими-то качествами число «n» плюс-минус небольшой процент, сантехников столько-то и так далее. На деле же оказывается, что высокого класса специалист в каком-либо виде техники вдруг начинает сочинять музыку, а музыкант, продержавшись благодаря образованию некоторое время на музыкальном небосклоне и не снискав лавров, опускается до уровня дворника и, к всеобщему удивлению, находит свое место в жизни, чем очень доволен.

Но общество недовольно этим исходом, так как затратило много средств и времени на такого рода перевертышей. Сколько энергии расходуется на этот неуправляемый процесс, не принося практического результата! Я сам оказался в этом «водовороте», поэтому мне не надо было долго объяснять простые истины. От безумной расточительности проигрывает не только общество, но и сам человек, стремящийся занять в нем место, соответствующее достоинствам претендента. Случайно попав не на свое место, он приносит вреда больше, чем обезьяна, сидящая в его кресле. А отказаться от достигнутого положения мало кто в состоянии, особенно, если есть от чего отказываться.

Но такой круговорот имеет и свои положительные стороны, в последнее время значительно нивелированные. Как сквозь мелкие сита просеивались иногда гениальные ученые, писатели, музыканты, политики. Однако, сколько нужно времени и средств, чтобы не упустить гениев, по какой-либо причине затерявшихся в общей массе! Вершин достигают единицы, но кто может сказать, что они лучшие из лучших? Что происходит с оставшимися, с их невостребованными способностями? Представить невозможно, как сложится жизнь в обществе, например, поэта, чьи помыслы витают столь высоко, что не каждому дано постичь эти горизонты, скажем, на сложном и ответственном производстве? Или, наоборот, прирожденного руководителя, лидера с посредственными способностями в науке, жизнь бросает на руководство, предположим, института генетики? И тот и другой будут отличными тормозами, приносящими колоссальный вред.

Новая система, введенная в ряде стран, основанная на сборе данных о человеке, его поступках и постоянное сравнение их с данными, собранными за два-три поколения, позволяют снизить погрешность во многих областях. Но затраты на такой отбор столь велики, что такого рода тестирование производится только для наиболее важных направлений развития общества. В остальном – тот же хаос, не считая крупный частный бизнес, который, благодаря этой системе значительно повысил свой капитал.

Все эти размышления навевались на меня ветром новых познаний. Ранее я сталкивался, в основном, с техническими результатами, достигнутыми цивилизацией. Они были вокруг меня, их можно осмотреть, пощупать и если очень хочется, то можно попробовать их на вкус. Если их убрать – образуется пустота, которую, казалось бы, не заполнишь.

Окунувшись в так называемые «оккультные науки», я перешел в мир человека, его души, и понял, что здесь я не только новичок, но и совершенно чужой. Мне открывались такие вещи, о которых хотелось сказать – дикий бред. Но постепенно некая таинственность, исходящая от этой информации, захватывала мое сознание и я начал проникаться пока еще неосознанным доверием к ней. Я понимал, что обзоры составлялись людьми, не воспринимающими серьезно предмет их описания, но пока мне хватало и этого. Таким образом, я, находясь на государственной службе с важным заданием, погрузился в изучение своего «я». Анна помогала мне, чем только могла, несмотря на свою занятость. Руководство заняло позицию выжидания, не вмешиваясь в наши дела.

Время летело быстро, я научился перерабатывать информацию как хороший компьютер, но ее было очень много. Складывалось впечатление, что я не смогу ее переработать и за всю свою жизнь. Постепенно я начал замечать, что Анна устает и все с меньшим и меньшим энтузиазмом приступает к исследованиям. Время невидимого с Земли и видимого с орбиты Юпитера Хирона подходило к концу, а результатов не было. Точнее, результаты были, но чисто астрономические, для ее же работы – отрицательные. Как с сарказмом говорила Анна, материалов для докторской диссертации у нее достаточно, но это ее не радовало. Многие, предпочитающие держать синицу в руках, плясали бы от радости, но только не Анна. Кроме присказки моего дяди, который говорил, что если что-то делается не по твоему желанию, то так и должно быть, в голову мне не приходило.

В один из вечеров, большинство из которых я проводил у Анны, я попробовал снова включить свой логический механизм. Предпосылок было немного, и выбирать особенно было не из чего. Но попробовать все же можно. Итак, приступаем. Вернемся к самому началу. Исчезнувшие, по моему предположению, корабли с первого по седьмой. Это раз. Возвращенный «странным» способом восьмой корабль. Это два. Испортившая свою «репутацию» станция. Это три. Хирон, ведущий себя не по правилам. Это четыре. И отсутствие результатов наблюдений за Хироном. Это пять. Остальные факторы субъективны, пока их можно не рассматривать. Так и должно быть, снова подумал я и поморщился. Эта фраза меня уже начинала нервировать. Предположим, что я – это всесильные «они». Пока рассмотрим одну задачу с двумя неизвестными: передо мной располагается Солнечная система, в которой на одной из планет существует разумная жизнь. Жизнь достигла таких высот разума, что пытается выйти за пределы своей планетной системы. Абстрагируясь от причин, по которым их нельзя выпускать за эти самые пределы, придется это сделать. Какие у меня возможности? Прямо скажем, неограниченные, я могу двигать планеты, вызывать духов, управлять зомби и так далее. Что я не могу? Во-первых, я не могу рассекретить себя, это раз Что еще? Я не имею права убивать людей, правда, если они сами себя начнут лишать жизни, или убивать друг друга, то это их дело, на это можно закрыть глаза. Самое главное, чтобы не заподозрили меня.

Можно сказать, что девять попыток я уже отразил. Семь кораблей сбил с курса, восьмой отправил назад, автоматическую станцию опозорил. Что предпринимают люди? Они не унимаются. Отправили еще один корабль. Ничего, его обезвредим. Так, они изучают магию, хиромантию и так далее? Хорошо, это мне только на пользу. Изучают движение Хирона? Да пусть изучают, я его с места не трону больше!

Стоп ребята! Да вот же оно, на поверхности лежит! Я очнулся от своих глубоких размышлений.

– Анна, – закричал я, – я нашел!

– Генри, милый, что с тобой? Чего ты кричишь? – подскочила в кресле она, – успокойся и расскажи, что ты такое нашел. Ты ведешь себя, как Архимед, сидевший в ванне.

– Я понял… – начал я и осекся. Я вспомнил один момент в рассказе Альфреда и замолчал. Какую глупость едва не сморозил! Кретин!

А момент этот такой. Когда Альфред закодировал программу запрета, им пришлось зондировать его мозг, чтобы обнаружить код. Это значит, что все высказанное они знают, а вот то, что еще находится в моей голове, придется вытаскивать. А вот начинают они этот процесс, только если их не устраивают какие-то конкретные факты или действия. Это означает, что я должен молчать. До каких пор? И что толку в моих знаниях, если я ничего не могу рассказать! Замкнутый круг. Да и не только сказать, а и сделать тоже. У меня разболелась голова от напряжения.

Анна молча смотрела на меня, ожидая моих откровений.

– Извини, пожалуйста, но это полная ерунда, – начал изворачиваться я, а что прикажете делать? – не обращай внимания. Что-то голова болит, у тебя ничего успокаивающего нет? – попытался я перевести разговор в другое русло.

Анна внимательно посмотрела на меня и вышла. Не поверила, это точно. Надо придумать что-то, не хочется ее обижать. Но голова трещала и ничего придумать я не мог. Такая внезапная боль, очень больно. Зондируют, мелькнула мысль. Внутри меня похолодело. Я замер от ужаса. И боль прошла. Вот так сама взяла и прошла. Значит, так оно и было. За нами наблюдают. Хотя этого и следовало ожидать, но для меня это было слишком внезапно. Альфред рассказывал, что он потерял сознание, когда с ним это произошло. Я пока отделался лишь головной болью и обильным потом. Что они узнали, докопались ли до моих догадок? Это просто кошмар, какой я несдержанный. Сидел бы тихонько и размышлял на здоровье. Нет, захотелось сразу поделиться, идиот и хвастун. Только что же теперь мне делать? Сидеть и ждать последствий?

Вошла Анна, принесла стакан с жидкостью, по цвету не определимой, мутной и явно не аппетитной. Так как боль уже прошла, пить эту гадость не хотелось, но видимость придется создавать. Я взял стакан, принюхался и подумал, что совершаю подвиг, с тем и проглотил содержимое.

Проснулся я ночью оттого, что затекли ноги. Я продолжал сидеть в кресле. Анна тоже не ложилась, свернувшись калачиком в кресле напротив. Я осторожно, чтобы не разбудить, перенес ее в постель и прикрыл одеялом. Лицо ее было тревожным, видимо снилось что-то неприятное.

Я на цыпочках вышел и прикрыл дверь. Замок щелкнул, я повернулся лицом к лифту и… едва не наскочил на шерифа.

– Так-так, я как чувствовал, что у нас с тобой будет встреча. Только не говори мне, что ты лунатик, – прорычал он. Я стоял ошеломленный внезапной встречей. – Пройдем в участок, дружок, и без фокусов! Здесь тебе все равно скрываться будет негде.

Лифт подошел, и мы спустились вниз. Я пока не решил, как себя вести, поэтому просто молчал.

Мы зашли в так называемый «участок». Обычные комнаты, столы, компьютеры, только много перегородок, отделяющих своего рода «камеры» от основного помещения. Участок был пуст, из камер тоже не доносилось ни звука. Наверное, работы у шерифа и местной полиции немного.

Дверь открылась, вошел полицейский в чине сержанта. Ого, начальство!

– Джон, оформи этого голубчика. Задержан мною у комнаты 2122 в два часа одиннадцать минут. Выходил на цыпочках, видимо, не хотел будить хозяев, – довольно рокотал его бас. – А утром я доложу твоему начальнику. Надо устроить этому субчику промывку мозгов.

– Сэр, я восхищаюсь вашим трудолюбием. В такое время, обычно все спят…

– Не стоит, сержант, это мой долг, – шериф встал и довольно потянулся. – Дай ему самый лучший номер в твоей гостинице. И смотри, он нервный, может выкинуть какой-нибудь фортель. Если что, вызывай напарника, – он окинул меня свирепым взглядом. – Жалко, что я не могу разобраться с ним сам!

Шериф вышел, сержант повернулся ко мне.

– Так что произошло с вами? – в его голосе сквозило сочувствие. Очевидно, на преступника я не тянул.

– Да ничего особенного, – я пытался говорить как можно спокойнее, – возвращался домой от… – здесь я запнулся, не зная, как ее официально называть, – в общем, от сотрудницы.

– Ясно. Сотрудница хоть хорошенькая? – по тону его я понял, что он не хотел меня ни сажать, ни оформлять бумаги, – я бы не стал вас задерживать, да вот загвоздка, не могу отпустить. Если бы вас задержал кто-то другой, а не шериф, вы меня понимаете? Да и как-то странно он вас задержал. Без свидетелей, пострадавших не разбудил. Я, честно говоря, не знаю, чем это кончится, но мне кажется, что у него против вас какая-то личная неприязнь. Или счеты? – он посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

– Я здесь недавно и до этого никогда его не видел. По крайней мере, сделать ему плохое я бы просто не успел.

– Чтобы сделать что-нибудь плохое, не нужно больше пяти минут, – сострил сержант. – Так вы и есть тот самый штурман? Да, это меняет дело. Попрошу выложить вещи из карманов.

Я выложил пропуск, расческу и ключ. Он повертел в руках пропуск и уважительно хмыкнул.

– Открытый доступ. Да вы редкий гость! Шериф, наверное, просто не в курсе событий. Я пойду и посмотрю, может он где-то рядом, – сержант вышел из комнаты. Вернувшись минут через семь-восемь, он развел руками.

– Не нашел. Видимо пошел спать. Но вы не переживайте. Сейчас составим протокол, и вы пойдете к себе. Только пропуск я себе пока оставлю. Можно было бы взять с вас подписку о невыезде, но в наших условиях… – он рассмеялся.

– Мне завтра к вам зайти или вы вызовите?

– Да, зайдите часам к десяти. На месте будет мой начальник, с ним и поговорите. Итак, давайте составим протокольчик…

Разбудил меня хлопок двери. Я с трудом разлепил глаза и увидел Анну, готовую идти на работу.

– Генри, что происходит? Где ты был и почему не собрался еще на работу? Или ты устроил себе выходной? Как голова? – зачастила она, а я как истукан сидел на кровати и восстанавливал в памяти происшедшее этой ночью.

– Начнем с конца, а то я забыл уже, о чем ты спрашивала сначала. Голова не болит, просто не выспался. Выходной мне устроил шериф, арестовавший меня вчера. Вернее задержавший. Не собрался потому, что проспал. Был в участке с двух часов с небольшим до четырех. И что там еще? Ага, что происходит? А происходит романтическая история, первый этап которой закончился открытием нашей тайны, причем со скандалом. Теперь весь корабль будет знать, что у меня с тобой роман. Тебя это смущает? – я потянулся к ней.

– Меня это не смущает. Меня смущает твое поведение вчера. И почему это шериф оказался в два часа ночи у моей двери? Сидел в засаде, что ли? – она отстранилась, и я снова уселся.

– Ну, зачем столько вопросов? Вчера мне показалось, что я, наконец, понял, что нужно делать человечеству, чтобы нас выпустили в открытое пространство.

– И что же? – заинтересованно спросила Анна, но тут же прижала палец к губам, показывая, чтобы я молчал.

– Танцевать и веселиться, – сказал я первое, что пришло в голову. Как я сожалел, что не могу рассказать Анне правду.

Нас отвлек стук в дверь. Я вскочил, накинул халат и подошел к двери. Там стоял сержант. Он протянул мой пропуск.

– Извините, сэр, за беспокойство, все улажено, – потом он оглянулся вправо и влево, в коридоре никого не было. – Можно мне зайти к вам на минутку?

Я немного растерялся, глянул на Анну. Она кивнула головой и зашла за перегородку. Я пропустил сержанта вперед и закрыл на замок дверь.

– Сэр, я хотел бы вас предупредить кое о чем, – он кивнул в сторону перегородки, как бы спрашивая, можно ли говорить откровенно, я кивнул утвердительно и он продолжил. – У меня сегодня было кошмарное утро. Шериф прибежал сразу же, как только смог увидеться с прокурором. У него на руках ордер об аресте. Сэр, там есть обоснование, в котором написано, что участилось воровство и, в основном, в ночное время. И якобы есть свидетель, опознавший в нем, то есть в воре, вас. Я привык всегда полагаться только на свои собственные впечатления. И я неплохо знаю шерифа, он способен на такие штуки. Сегодня он был, как никогда разъярен. Видели бы вы его глаза, мне показалось, что они пустые, безо всякого выражения. Такие глаза я видел на фотографиях профессиональных убийц. В общем, он, наверное, скоро будет здесь. Возьмите пропуск и идите на работу. Я порвал протокол, так что доказать ему что-либо будет невозможно. Уходите поскорее, может быть и обойдется. Он не ходит в научные блоки, нужно выписывать разрешение и так далее.

– Спасибо вам, сержант. Вы оказали мне огромную услугу, – сказал я и протянул ему руку. С удовольствием ощутил его крепкое пожатие.

Едва он вышел, я бросился переодеваться. Спешить, спешить и еще раз спешить. Я совсем забыл про Анну. Она стояла и смотрела на меня испуганными глазами. Наверное, она поняла все, так как спросила еле слышно:

– Генри, «это» началось?

Что я мог ей сказать? Для меня было ясно одно – охота началась и дичь в данном случае я.

По дороге в наш блок я пытался обдумать ситуацию, но мысли перебегали одна на другую и я так и не смог сосредоточиться. Анна была внешне спокойна, но по дрожащим рукам я видел, как тяжело дается ей такое спокойствие.

– Генри, ты знаешь причину? – сразу же спросила она, едва мы пересекли порог ее кабинета, – почему это началось? Или стоит ожидать нестабильности Хирона?

– Нет, Анна, я не знаю, я ничего не знаю и знать не хочу, – я подмигнул ей и продолжал спектакль, – у меня есть задание от руководства на Земле и я собираюсь его выполнить. Сотни людей занимаются этим на Земле, а я – в космосе, только и разница. Чем я хуже или лучше их? Ничем. И я еще только учусь. Меня не интересует движение каких-нибудь планет, малых или больших. Пусть себе движутся. Меня не интересует Хирон, – я опять подмигнул Анне, – даже если и не обнаружится, что Хирон может иметь какие-то ускорения, а так оно, наверное, и будет. Зачем ему менять свою скорость? С таким весом нужно обязательно лететь именно с постоянной скоростью. – Я посмотрел на Анну, и она кивнула головой, что поняла. Тогда я продолжил: – А сейчас мы хиромантией займемся. Аннушка, дай-ка мне свою правую руку. Давай разберемся, где у тебя линия жизни? Вот она. Длинная линия, просто превосходная линия, жить будешь лет этак до ста. А теперь давай посмотрим другую руку. Ага, тоже длинная линия. В общем, что я могу тебе сказать? Ждет тебя в казенном доме червовый интерес.

Я взглянул на Анну и увидел в ее глазах слезы. Она плакала и благодарно улыбалась мне. Я ободряюще сжал ее руки и сказал:

– Ты займись пока чем-нибудь, а я пойду к Петерсону, узнаю, можно ли дать радиограмму на Землю с моим отчетом. В нем я напишу, что научился разбираться в линиях руки и попрошу инструкции, как мне это использовать на корабле. Ты поможешь мне написать отчет? Я мог бы и сам, да только никто, кроме меня не поймет. А нужно, чтобы поняли и на Земле. Ты меня понимаешь?

– Да, Генри, я помогу тебе. Приходи поскорее, и мы займемся отчетом, – сообразительная помощница у меня, цены ей нет.

Я вышел из комнаты и отправился к кабинету начальника. На удивление, Петерсон был на месте. Мне не хотелось вступать с ним в пререкания, поэтому я просто спросил, когда я смогу отправить свой отчет. Он ехидно улыбнулся:

– Накропали отчетец? Превосходно. Я буду очень рад с ним ознакомиться, – это прозвучало, как приказ, – давай посчитаем. Дня три буду внимательно его изучать лично я. Потом, если все нормально, то я вынесу его обсуждение на Ученый совет института. Он состоится послезавтра, но я не успею подготовить его к этому дню. Значит, через девять дней. Обсудим на совете, сделаете затем доклад более подробно и, пожалуйста, отдавайте его в Совет директоров. Он состоится через пять дней, но мы на него не успеваем. Тогда, если он собирается один раз в две недели, то через девятнадцать дней он мог бы уже уйти на Землю, но это уже решит Совет, когда отправить, да еще нужно согласовать со службой связи. При самых минимальных сроках, я думаю, что около месяца. Но вы можете не переживать. Датой сдачи отчета является предоставление его здесь, а не на Земле. Иногда случаются накладки, и информация теряется, сам понимаешь, космос дело тонкое. Один наш физик отправлял информацию, так она пришла на Землю спустя восемь месяцев. И, хотя его отчет каким-то образом затерялся, я его восстановил и благополучно отправил. А, так как он был здесь зафиксирован, то компания, заказавшая его работу, не стала предъявлять нам претензий. Я надеюсь, что вас это устраивает, сэр? – его тон заставил меня взглянуть ему в глаза и я обмер. Точно такие же, как описал сержант. Все подтверждается. Атака началась. Сколько будет таких Петерсонов на станции? Я сам не смогу отправить отсюда никакой информации. Это ясно как день. Я сидел возле стола Петерсона и у меня понемногу начала усиливаться боль в голове. Я снова взглянул ему в глаза и больше не мог оторвать взгляд. Что-то начало проникать в мою голову. Боль усиливалась, я начинал терять сознание… Раздался стук в дверь и боль отпустила. Я без сил откинулся на спинку стула. Вошел один из сотрудников и принес дискету. Я воспользовался его приходом и, буркнув «спасибо», поспешил к выходу. Уже возле двери я услышал:

– Мы еще не договорили с тобой, Генри. Я думаю, вы меня вскоре навестите, не правда ли? Вместе с вашей сотрудницей. Например, сегодня к концу дня.

Я промолчал и выскочил в коридор, вслед мне несся хриплый смех. Я добрался до своего нового рабочего места и плюхнулся в кресло. Анна села на подлокотник и начала гладить мои волосы.

– Генри, ты очень сильно переживаешь и совершенно не можешь держать себя в руках, – начала она читать мне мораль. Хороша подруга, побывала бы в моей шкуре, не так запела бы. Я зло посмотрел на нее, но Анна улыбнулась, зля меня еще больше.

– Ты не представляешь себе, что произошло, а учишь меня, как надо делать, и что я еще не научился. Ты знаешь, что Петерсон пригласил нас обоих к себе в конце дня? Ты сама сможешь к этому подготовиться? – закричал я на нее, уже не совладав со своими чувствами, – ты знаешь, какое это будет испытание? И что мы потеряем, если ты выдашь лишнюю информацию!

Я сбросил ее руку и вскочил. Комната была большая, и я забегал по ней по кругу, наверное, как цирковая лошадь. Анна смотрела на меня и ждала того момента, когда я хоть немного успокоюсь. В конце концов, я устал.

– Ну что ты на меня смотришь? Не видела давно? Я же тебе говорю, что Петерсон вызывает к себе нас обоих. Это ты понимаешь? – для большей убедительности я покрутил пальцами возле виска.

– Именно это я понимаю, – снова улыбнулась она, – случай, конечно, неординарный. Обычно его аудиенции ждешь очень долго. Ничего страшного, сходим к нему, поговорим. Ты больше никуда не уходи, посиди и отдохни. Ко мне недавно заходила подруга, наверное, скоро опять зайдет. Хочет занять у меня деньги на подарок своему отцу. И представляешь, какой подарок – телеграмму! Ее стоимость тянет на средний автомобиль на Земле. А ей хочется передать десяток строк! Не перевелись еще сентиментальные люди, – она лукаво смотрела на меня. Мое настроение менялось с головокружительной быстротой, проходя все стадии. Я сел и благодарно посмотрел на мою спутницу. Мне очень, очень повезло. Жалко, что я не могу сейчас встать и поцеловать ее. Какая связь между подругой и благодарным поцелуем?

– И ты решила занять? – как можно более ровным голосом проговорил я, – может быть, ты ее отговоришь от этого поступка?

– Ей очень хочется, как я ее отговорю? Человек она честный, я с нее даже расписки не возьму, тем более, что она моя близкая подруга.

– Ладно, поступай, как знаешь. Чем ты предлагала мне заняться? – я был уверен, что Анна давно все продумала.

– Ничто так не успокаивает, как чтение. Как ты относишься к детективам? Ничего? Я недавно читала один романчик, – Анна быстро выбрала нужный файл, видимо, уже все было подготовлено!

Роман назывался «Сны разведчика». Как раз на злобу дня. Рискованно, конечно, но что можно сделать, надо спешить. Я углубился в чтение. Автор настолько подробно описывал все действия разведчика, будто это был учебник по разведывательному делу. Читать я научился быстро, страницу запоминая за пять-десять секунд, чем очень гордился. Судя по читаемой книге, я смог бы быть неплохим разведчиком, да вот только коленки подвели, дрожат частенько.

Наконец я дошел до момента, где главный герой шифровал свои донесения каким-то особым способом, используя несколько ключей. Я не знаю, что бы делал без Анны. Конечно же, ключ в ключе. Ничего проще быть не может. И с помощью частной телеграммы мы передадим ключи на Землю. Для окружающих, даже если они и догадаются расшифровать, то докопаются только до первого ключа. Для этого расшифрованный текст должен быть связным и содержать какие-то сведения, составляющие ценность в глазах дешифровщиков. А самое главное должно содержаться в тексте, расшифрованном с помощью второго ключа.

Я продолжал читать, но уже рассеянно, автоматически переворачивая страницы. Потом закрыл файл и попытался составить шифровку из одного короткого предложения, оказалось сложным делать это без бумаги и карандаша. Память, не тренированная такими занятиями, отказывалась удерживать информацию. Придется попотеть. Здесь мне помочь уже никто не сможет.

Время шло, близился конец рабочего времени. Я коснулся руки Анны и показал на часы, мол, пора что-то предпринимать.

– Генри, что ты обо мне думаешь? – ни с того, ни с сего спросила она.

– Ну, в общем, не знаю, как сказать, – замялся я, сбитый с толку неожиданным вопросом.

– Так, ты подумай, как бы ты это мне объяснил, – Анна подмигнула мне, и я понял, что она хотела мне сказать. Мы должны сопротивляться и Анна предложила вариант не самый плохой. Но сработает ли? Думать одновременно друг о друге, сбивая с толку Петерсона, эта идея может сработать. Только поверит ли он? Но ничего другого нам сейчас не оставалось. Все, что ни делается, все к лучшему!

Мы с Анной подошли к кабинету начальника и постучали. Открыл нам сам Петерсон, но когда мы вошли, нас ожидал сюрприз. В одном из кресел развалился шериф. Этого не ожидал ни я, ни Анна. Я заметил, как сильно она побледнела.

– Проходите, господа, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома, – пропел Петерсон, усаживая нас напротив шерифа. Сам он сел рядом с ним. Получилась интересная картина. Моим противником оказался шериф. От него исходила волна ненависти, от которой у меня по спине что-то забегало. Чтобы не бояться еще больше, я старался смотреть на своего шефа, который, казалось, получал огромное удовольствие от происходящего.

– Генри, – вкрадчиво начал Петерсон, – наш многоуважаемый шериф пришел к нам с жалобой на вас. Он утверждает, что сегодня ночью вы были задержаны им лично при сомнительных обстоятельствах? Вы можете это подтвердить?

– Сэр, – начала было Анна, но я ее прервал.

– Нет, сэр, никаких инцидентов между нами не было. Я всегда относился к властям с большим уважением, тем более – здесь…

– Да как ты смеешь, щенок! – взорвался шериф, – так нагло врешь и еще соловьем заливаешься! Ты что, издеваешься надо мной? Нет, ты понял, что это за фрукт? – с негодованием обратился он к Петерсону.

– Спокойнее, шериф, никуда они не денутся, расскажут все как миленькие, – в глазах Петерсона мелькнул зловещий огонек. – Генри, не делай глупости. К чему тебе отпираться? Ваш, извините, роман с Анной всем давно известен. Я лично вполне тебя понимаю и одобряю. Зачем тебе лишняя головная боль? – он многозначительно улыбнулся, – расскажи все, как было. Составим протокол, возьмут твое и твоей подруги объяснение и дело с концом. В смысле карьеры, можешь не опасаться, никакого отрицательного влияния этот мелкий инцидент не окажет, это я беру на себя. Ну, так что?

– Сэр, мне нечего добавить. Я утверждаю, что ничего не произошло, – такой наглости я от себя не ожидал, но что делать, если на карту поставлено слишком много.

– Ну, хорошо, если ты такой несознательный, может быть Анна окажется умнее? – Петерсон посмотрел на нее, съежившуюся в кресле. – Анна, ведь Генри просто боится вас скомпрометировать. Но его отказ может иметь серьезные последствия, можете мне поверить. Неужели его участь вас не беспокоит?

– Конечно, беспокоит, – с неожиданной твердостью ответила она, – но я не знаю, о чем идет разговор, может быть, вы мне расскажете?

– Еще одна лицемерка, загремел шериф, – Петер, у меня есть постановление об его аресте. Чего мы здесь препираемся? Вызывай полицию и дело с концом! Там он заговорит.

– Шериф, имейте выдержку. Не нужно никакой полиции, – он снова обратился ко мне. – Неужели ты не понимаешь, что для тебя это наилучший выход? Или объяснить?

Этими словами он меня смутил. Я просто выпустил из виду, что судить меня должны на Земле, а там я мог бы лично связаться с руководством и все объяснить. Но как поведет себя шериф? Не подсунет ли какой-нибудь отравы в питье или что-нибудь похуже? Но нет, я решил бороться до конца. Увидев, что я замялся, Петерсон снова улыбнулся Анне и сказал:

– Вы же видите, он не решается признаться, так помогите же ему.

– Сэр, я могу сказать, что у нас с Генри сложились близкие отношения, вы этого добивались? – Анна отвечала с высоко поднятой головой. В этот момент она была прекрасна, и я впервые понял, как она мне дорога.

– И это тоже. Но самое главное, что вы должны сказать – это то, что он ушел от вас около двух часов. Вы припоминаете?

– Если вы хотите, чтобы я соврала, то…

– Петер, ты же видишь, что она водит тебя за нос! К чему эти разговоры? Вызывай полицию или я вызову сам! – взорвался шериф.

– Спокойнее, шериф, – чувствовалось, что Петерсон сам начинает выходить из себя. – Сейчас я принесу кофе, дадим им подумать немного, а мы подождем немного, да, шериф? У нас же есть немного времени?

– Давай, только – быстрее. Я не хочу снова иметь дело с этими безмозглыми дежурными. Пока на месте начальник, надо с ними определиться, – он бросил полный ненависти взгляд на Анну, потом на меня.

Петерсон встал и вышел в соседнюю комнату. Я нащупал под столом руку Анны и сильно сжал. Скорее всего, сейчас начнется сеанс одновременной игры, которого еще не было в мировой практике.

Чашечки с кофе дымились на столе. Петерсон взял свою чашку и сделал глоток. Больше никто не притронулся. Шериф впился в меня своими ледяными глазами. Чтобы отвлечься от этого взгляда, я потянулся за чашкой. Голова наливалась свинцом, и движения мои стали неуверенными. После второй попытки я отказался от своего намерения и привалился к спинке кресла. Появилась пульсирующая боль. Я никак не мог сосредоточиться на том, что я должен сделать. И тут я почувствовал на своем колене руку Анны. Ах, да, мы собирались думать друг о друге. Анна, мне просто повезло, что я встретил тебя. В который раз ты меня выручаешь! Я попытался представить себе ее гордый профиль, когда она признавалась о наших отношениях. Она выглядела просто великолепно. Такую женщину можно встретить один раз в жизни. Я начал представлять наше с ней возможное будущее. Здесь, на станции, в ближайшее время нужно будет оформить брак. Интересно, будет ли она возражать, или нет? Все-таки, я намного моложе, чем она. Для меня это не имеет значения, а для нее? Тревога за ее возможный отказ заставила меня очнуться. Голова уже не болела, но слабость сковала все тело. Я повернул голову в сторону Анны и поразился тому, какой у нее вид. Создавалось впечатление, что она постарела лет на десять. Под глазами появились круги. На лбу выступила испарина.

– Ну, так что же, надумали? – с лица Петерсона сошла маска миролюбия, – если нет, то милости просим в тюрьму. А вас, дражайшая Анна, я хочу предупредить, что неприятностей вам не избежать, Во-первых, к вам применят некоторые санкции за лжесвидетельство. Это само по себе неприятно. Во-вторых, я вынужден буду снять вас с проекта до окончания следствия. Мотивировка простая – развал работы на фоне аморального поведения. Вы продолжаете упорствовать в своей лжи?

– Сэр, я гражданка своей страны и знаю ее законы. Если суд посчитает меня виновной, я не буду возражать, но до этих пор, извините, я буду бороться как за проект, так и за Генри, – ее слова заставили меня сжать губы, чтобы не выдать своих чувств, ах, как я боялся, что она переиграет.

– Прошу прощения, я немного забылся, – прошипел Петерсон, – вот, что происходит, когда людям хочешь добра, а они плюют тебе в душу. Шериф, вызывайте своих коллег. Я уже ничем не могу им помочь. Пусть сами расхлебывают.

– Так бы сразу. Сколько времени потеряли! – он достал трубку и набрал код полиции. – Бобби, ты еще на месте? Прекрасно. Снаряди в физический пару своих ребят. Да, да, за этим мерзавцем… Нет, не признается. Ладно, не шуми, – зарычал он, – тебе нужны свидетели? Будут свидетели, столько, сколько нужно. Все. Я жду.

Я все понял. Сценарий простой, даже слишком. Они ничего от нас не добились! Анна была права. Но, не добившись, они пошли по другому пути, не мытьем, так катаньем. Мне предстоит долгое следствие, а Анне, скорее всего – изоляция от работы. Главное – это чтобы они ее не трогали.

– Пошли, – скомандовал шериф, – теперь вы у меня запоете по-другому! Мы не двинулись с места. Казалось, что шериф бросится на нас с кулаками, но Петерсон удержал его.

– Не надо лишнего шума, Никуда они не денутся. Господа, вы же понимаете, что вам все равно придется идти. Так к чему же демонстрация? Анна, с завтрашнего дня вы можете на работу не выходить, вашим проектом займусь лично я, – он улыбнулся, – и можете не переживать за него. Все будет так, как и должно быть.

Анна вскочила и, не удержавшись, выпалила:

– Я не сомневалась, что вы найдете способ провалить проект. От вас можно было ожидать любой подлости, даже такой! – нервы ее не выдержали и она разрыдалась. Видимо, слишком велико было напряжение.

– Я мог бы подать на вас в суд за оскорбление, – Петерсон снова ощерился своей улыбкой, – но вам хватит и того, что уже есть. Вставайте, кретин, – это он уже мне, – спектакль окончен.

Я встал, а что мне оставалось делать? Сейчас самое главное – не потерять выдержку. Я встретился взглядом с Анной. Она была в отчаянии. Пришлось сделать вид, что мне все происходящее почти безразлично. Я даже пожал плечами, показывая, что это недоразумение. Мы вышли из кабинета, шериф следовал за нами. На повороте я схватил ее руку и пожал в знак благодарности. Она слабо ответила.

На выходе из блока нас уже ожидали четверо дюжих полицейских, как будто мы особо опасные преступники. Я прошелся взглядом по их глазам и успокоился, хоть эти нормальные.

Проходя по коридорам, мы сталкивались с людьми, с любопытством провожавшими нас взглядами. Попадались и знакомые, это значит, что уже сегодня вся станция будет знать о моем аресте. Особых симпатий к себе я еще снискать не успел, поэтому, узнав, в чем меня обвиняют, все они с удовольствием поверят в эти сказки и практически вся станция ополчится против меня. «Ну и пусть», – со злом подумал я, – «вы все не стоите и мизинца моей Анны».

В таком настроении мы и прибыли в полицейский участок. Меня сразу же отделили от Анны и провели в одну из «клеток». На входе в нее я был тщательно обыскан и, в конце концов, дверь за мной захлопнулась. Не знаю, были ли соблюдены формальности, я попал в такое учреждение только второй раз, причем в первый раз дежурный держался со мной явно неофициально.

Очевидно, они занялись сейчас допросом Анны, пытаясь добиться от нее компрометирующих меня показаний. Ах, как я жалел, что впутал ее в эту грязную историю, и спрашивал неизвестно кого, почему именно ее. За такими мучительными раздумьями и застал меня начальник полиции, лично пришедший познакомиться со мной, так сказать, в неофициальной обстановке.

– Здравствуйте, молодой человек. Меня зовут Боб Райз, я начальник местной полиции. Я хочу вас предупредить, что вы задержаны по обвинению в воровстве. В наших условиях можете прибавить – с отягчающими обстоятельствами. Вы имеете право на адвоката. Но хочу предупредить, что стоимость услуг адвоката на станции стоит очень дорого, поэтому многие из осужденных не пользовались услугами адвоката, а подавали на пересмотр дела уже на Земле, – он улыбнулся. – Правда, пока еще ни один из приговоров, вынесенных здесь, не отменялся. Поэтому решать по поводу защиты вам, никто в это вмешиваться не будет. Меня этот процесс будет волновать только по одному поводу – здесь, по свидетельству шерифа, замешан наш сотрудник, якобы помогавший вам и скрывший факт вашего задержания. Если этот факт подтвердится, то неприятности будут и у меня. Я всегда относился к Джону с симпатией, поэтому мне очень не хотелось бы доставить ему неприятности. У вас есть ко мне вопросы? – было заметно, что неприязни ко мне он не испытывал, поэтому я не стал ничем возмущаться, а просто спросил:

– Скажите, сэр, что я могу делать в этой камере? Книги здесь есть, если нельзя компьютер? И как насчет свиданий?

– Нет, молодой человек, никакой информации во время следствия извне вы получать не должны, поэтому, увы, ваше дело сейчас отвечать на наши вопросы и ждать суда.

– На чье имя я могу написать жалобу? – спросил я, не надеясь на положительный ответ.

– На имя прокурора, но это бесполезно, ведь это он подписал ордер на арест.

– А я могу выразить недоверие прокурору? – не унимался я, стараясь найти хоть какую-нибудь зацепку.

– Это вы можете сделать только на суде, да и то, если у вас есть на это основание, – в глазах полицейского мелькнуло сочувствие. – Я посоветовал бы вам успокоиться, отдохнуть и, извините за банальность, ничего не скрывать от следствия. Это пойдет вам на пользу.

– А что сталось с Джоном?

– Пока он отстранен от работы до окончания суда, – он попрощался и вышел.

Я снова остался один. Новости для меня были очень плохие. Шериф все правильно рассчитал. Полная изоляция на неизвестное время. Сколько же это протянется? Месяц, два, полгода или больше? Не сойти бы с ума за это время. Да уж. Все что ни делается, делается к лучшему!

Глава VI

Человек – существо общественное. Родившись среди людей, он всю жизнь тянется к ним, сам не сознавая причины, не подозревая, что это качество заложено в нем самой природой. Человек поносит общество последними словами, борется против его устоев, но не понимает, что прожить без него он не сможет. Люди собираются в кучки, образуя новые сообщества, противостоящие существующим, и пытаются создать новую модель того же самого общества, так как строительный материал тот же. Каждая страна строит свою собственную модель, считает ее наилучшей и также уподобляется человеку со своим характером, темпераментом и скрытыми недостатками. Чем больше национальностей в государстве, тем противоречивее и неустойчивее ее характер. Чем выше его нестабильность, тем выше темперамент, стремление к внешнему проявлению.

Так ведет себя и человек. Чем больше он чувствует за собой недостатков, тем выше его реакционная способность, так как эти же недостатки он активно ищет в других и, находя, клеймит их всеми правдами и неправдами. Попадая в неприятные ситуации, он не ищет причину в себе, а старается переложить вину на других, а чаще всего – на общество. Так и получается, что ругаем свое отражение, без которого жить не можем. Заводя пружину до отказа с помощью своих недостатков, мы оказываемся в ситуации, которой физически не должно существовать – находясь среди множества людей, мы оказываемся одинокими.

Многие миллионы людей живут в изоляции при открытых дверях. И снова виноваты не мы сами, а кто-то, в крайнем случае – судьба. Очень удобно! Если что-то не получается, то мы сразу же вспоминаем судьбу или правительство, а при удаче – мы хвалим только себя и гордимся своими достижениями. Выпячивая свои достоинства, мы зачастую не понимаем, что сами себе копаем яму, потому что последующие неудачи низвергнут нас в еще более глубокую пропасть, где властвуют темные силы нашей души. И тогда появляется страх, который с вами не церемонится, доводя психику до состояния, которое многие люди уже не контролируют. Из страха они убивают других людей или самих себя, калечат души других, особенно близких людей, которые более или менее терпеливо к ним относятся.

Я поймал себя на мысли, что, думая на тему «человек» я неизбежно скатываюсь к страху. Не знаю, правильны ли мои рассуждения, но моя личная жизнь подтверждает их. Брошенный на произвол судьбы, я, чтобы не опустить руки окончательно, ввел для себя определенный тюремный распорядок. Не зная, что может меня ожидать впоследствии, я на всякий случай стал тренировать свою память, вспоминая и заучивая наизусть все, что мог вспомнить.

Первые попытки зашифровать и запомнить тексты полностью провалились, так как я не мог поручиться за их точность. Где-то я читал, что мозг активно работает в течение четверти часа, а потом устает и заставить его работать можно или после эмоциональной встряски или непродолжительного отдыха. Чередовать умственную и физическую нагрузку я поначалу не рискнул, так как быстро уставал физически. Поэтому после сеанса запоминания я расслаблялся и позволял течь мыслям так, как им этого хотелось. Мешать мне никто не мешал, создавалось впечатление, что обо мне забыли. Судя по всему, этого и стоило ожидать. Тем для обдумывания у меня было множество, но мысли возвращались все время к одному – моему теперешнему положению.

Вот и сейчас я лежал и прислушивался к мыслям о страхе и двух моих новых врагах – Петерсоне и шерифе, но не со стороны моего к ним отношения, а об их собственных проблемах, приведших их к гибели. То, что они погибли как люди, мне было ясно как день. Мне иногда даже было их жалко. Но, с другой стороны, во всем виноваты они сами. Взять, к примеру, шерифа. Каким мог быть его жизненный путь?

Шериф постоянно пытался самоутвердиться, приняв за основу образ напористого, грубого и внушающего если не ужас, то невольное уважение к его личности, ковбоя. Он своим поведением как бы олицетворял всесильную руку закона. Провозгласив лозунг «от меня не уйдешь» он спрятался за него, как за каменную стену. Можно быть уверенным в том, что вырос он в семье, где тем или иным образом его чувства подавлялись с помощью принуждения. Это могло быть или запугивание, или излишняя строгость. Имея перед глазами пример грубого подавления, он и сам использовал этот прием, пряча за ним свой личный страх. Встречая даже слабый отпор, шериф не мог сдерживать страх и выходил из себя потому, что сдержать страх невозможно. И тем самым он подписал себе приговор. Занимаемое им положение и состояние его души не могли не заинтересовать наших «оппонентов». Он был готов к этому по всем параметрам, бери его голыми руками и используй, как тебе вздумается.

Другое дело – Петерсон. Как личность он, наверное, был намного более высокого порядка, чем шериф. Он прошел большую школу в своей жизни, если добился высокого положения в научных кругах. Но манера его поведения показывала, что совесть его не совсем чиста. Не зная, в каких условиях ему пришлось делать свою карьеру, я мог только предположить, что он стал «нужным» человеком для определенных лиц. Например, попал он в поле зрения нашего директора еще на Земле. Не обладая ярко выраженными научными способностями, он делал все вовремя, не доставляя хлопот своему патрону. Постепенно директор поручал ему дела, которые он должен был делать сам, и Петерсон быстро и красиво с ними справлялся. Можно быть на все сто уверенным, что вскоре без Петерсона невозможно было обойтись.

Авторитет патрона резко возрос, так как теперь он справлялся со своими делами вовремя и успевал всегда и везде. Обладая к тому же научным даром, что я не исключал, он оказался достаточным претендентом на нынешнее место. И как он мог пойти на такое повышение, не прихватив с собой своего «доброго гения»? Получается, что фактически институтом руководил Петерсон, оставляя за своим шефом почетное право первого голоса, а может быть только право первой подписи. И, зная, что научный работник из него не получится, он мог сообразить себе комплекс, боясь, в конце концов, потерять свое место.

Роль «серого кардинала» хотя и дает большую власть, но сопряжена с большим риском быть съеденным кем-то, кто более умен и коварен. Поэтому Петерсон, скорее всего, и создает невыносимые условия для работы тем людям, кого он подозревает в этих качествах. Не совсем разбираясь в таинствах науки, он, тем не менее, умеет оценить масштабность той или иной работы и последствия ее успешного завершения. Пример с Анной тому прямое подтверждение, так как общественный резонанс мог возвысить ее в научных кругах и соответственно, разоблачить его собственную позицию. Такого закомплексованного человека также грех было не использовать. Сначала подталкивать в нужном направлении, а затем, когда его роль будет сыграна, пожертвовать им для собственного прикрытия. Честно говоря, жалости к нему у меня не было абсолютно никакой. Этот человек сделал себя таким сам и расплачивался теперь за содеянное.

Итак, два совершенно разных человека оказались в одной упряжке, но связывало их одно – страх за свое положение, явно незаслуженное ими.

Я попытался представить себе, могут ли оказаться моими врагами еще кто-нибудь из чиновников, поддерживающих порядок на станции.

Начальник полиции, судя по его словам, ко мне не имел каких-то личных претензий. Его поведение было скорее доброжелательным, чем агрессивным, поэтому я не стал промывать ему косточки.

Прокурор? Я видел его несколько раз, но он произвел на меня впечатление человека, скорее недовольного своим положением, чем карьериста, занимающего не свое место. Возможно, он считает, что станция для него, скорее – наказание, чем трамплин для дальнейшего роста. Его может вывести из равновесия только отзыв на Землю. Чем может заинтересовать мое дело такого человека? Задержали вора, свидетели есть, в общем-то – ничего интересного. Чем туманнее дело, тем скорее он должен захотеть от него избавиться. Поэтому я его тоже оставил в покое.

Честно говоря, я многого не понимал в создавшейся ситуации. Допустим, я вор. Что я могу украсть у людей? Деньги? Так их здесь нет, все расчеты безналичные. Личные вещи? И что я с ними делал бы дальше? Носить их на себе? Так человек увидит и узнает свою вещь. Прятать у себя в квартире – улика налицо. Это может делать только больной или совсем глупый от жадности человек. Кажется, это называется клептоманией. Воровство ради воровства. Продать ворованные вещи здесь можно было только идиоту.

Что еще? Что может цениться на этой станции? Может быть, информация? Это уже теплее. Информация – это продукт, который и производит станция. Но, насколько я понял, пропажи происходили у частных лиц на их квартирах. Какой смысл им держать эту информацию у себя дома? И как ею мог воспользоваться вор? Выдать за свою – рискованно, передать на Землю – тоже быстро раскрывается, если это делать по официальным каналам. А по неофициальным – дорого. Хотя дорого – это понятие растяжимое. Есть же у Анны подруга, которая согласна отправить телеграмму родственникам, правда, не за свой счет, но это уже детали. И она же могла как-нибудь поделиться с Анной методом передачи зашифрованной информации.

И книга, занесенная в память компьютера, тоже появилась не случайно. Анна, сама этого не подозревая, вышла на воровской канал. С ума сойти можно! Так что же мне делать? Есть возможность распутать это дело и, тем самым, обелить себя, но это означает, что тогда я лишусь более или менее надежного канала, по которому я мог бы передать столь необходимую информацию. А чего я добьюсь, если не буду бороться? Бесконечного ожидания, и, соответственно, полного провала? Сколько же мне могут присудить? Лет десять или больше?

Нет, ребята, такого обращения к себе я не заслужил! Надо действовать и, чем быстрее, тем лучше.

Услышав, что дежурный по участку зашел в помещение, я громко постучал в дверь.

Раздались неторопливые шаги. Дежурный подошел к двери моей камеры и остановился.

– Сэр, – произнес я, – не могли бы вы устроить мне встречу с вашим начальником? Мне срочно нужно с ним поговорить.

В ответ – молчание. И тут я почувствовал, как тяжелеет моя голова. Шериф! Надо же, какое совпадение! Или не совпадение? Да не все ли равно, сейчас самое главное отвлечься. Я с большим усилием пытался на чем-то сосредоточиться. Внезапно я вспомнил, что мы делали с Анной в прошлый четверг и ухватился за эту мысль. В четверг после ужина мы отправились в парк, хотелось отдохнуть от квартиры, насколько уютна она ни была.

Мы прошлись по парку, но так и не нашли свободной лавочки. Меня всегда удивлял тот факт, что в парке стояли именно лавочки, а не удобные кресла, уж это станция могла бы себе позволить. Но, очевидно, устроители этого парка старались создать максимальное сходство с Землей. На нашей планете в нашей стране сейчас была ранняя осень, и кто-то из присутствующих задал осенний режим. Зелень оставалась такой же зеленой, но запахи создавали полную иллюзию бабьего лета. Мы ходили по аллеям и молчали, нам было просто очень хорошо, слова были не нужны. Так, наверное, ведут себя туристы, впервые попавшие на курорт в сентябре. И, наконец, Анна нарушила молчание.

– Генри, а чем ты будешь заниматься, когда снова попадешь на Землю?

– На Землю? – переспросил я, – а что я смогу делать на Земле? Штурманы там не нужны, да и какой из меня штурман! Наверное, выйду на пенсию, займусь садоводством или еще чем-нибудь. Кому я буду нужен на Земле? А ты?

– Я тоже еще не определилась. Многое, конечно, будет зависеть от того, как я справлюсь с работой здесь, будут ли у меня деньги, чтобы осуществить задуманное, – неуверенно произнесла она, – но на пенсию мне еще будет рановато. Вряд ли я смогу заниматься чем-нибудь спокойным.

– Что ты хочешь этим сказать? – шутливо набросился я на нее, – что я уже стал стариком в моем возрасте, да? Может быть, тебе больше понравилось бы, если бы я сказал, что буду бегать с сачком за бабочками и запускать воздушного змея?

– А что, ты с сачком выглядел бы просто великолепно! – рассмеялась она и взяла меня под руку…

Я покачнулся и оперся на стену… слабость заставила меня присесть. Голова постепенно прояснялась и я начал вспоминать, что со мной произошло. Господи, о каком прошлом четверге могла идти речь, ведь я здесь уже бог знает сколько времени. Ах да, шериф! Это был он, пришел меня проведать, а я тут же выдал себя с головой, вот он и решил прощупать, о чем я пытался поговорить с начальником. Дверь в участок хлопнула, но звука шагов слышно не было. Значит, шериф ушел.

Я с трудом добрался до кровати и упал на нее. С каждым таким «сеансом» мне становилось хуже и хуже, долго я не смог бы выдержать. Как бы то ни было, я решил дождаться утра и поговорить с начальником полиции в нормальных условиях. Но заснуть мне не удалось. Едва я смыкал веки, как передо мной возникал двойник шерифа, светящийся зеленоватыми искорками, совсем как в рассказе Альфреда. Он приближался все ближе и ближе, его мерцающие глаза приближались к моим, и… я просыпался в холодном поту. К утру я был выжат, как лимон, и, когда начался рабочий день, я спал без всяких сновидений до шести часов вечера. Каково же было мое огорчение, когда я взглянул на часы. Проспать самое важное, возможно, в моей жизни время! Я вскочил и забарабанил в дверь.

– Сейчас, чего разбушевался, – раздался добродушный голос дежурного, – целый день спит, а потом буянить начинает!

Он подошел к двери.

– Ну, чего вам понадобилось… сэр? – он все-таки называл еще меня как приличного человека, значит еще не все потеряно.

– Мне нужно поговорить с вашим шефом, пожалуйста, – в моем голосе было столько просящих интонаций, что я сам удивился.

– Начальник с шерифом придут в шесть часов, тогда и поговорите. Можете сразу с обоими.

– Нет! – закричал я в ужасе, но потом взял себя в руки, – пожалуйста, устройте все так, чтобы начальник был один, хорошо? Это очень важно.

– Хорошо, сэр! – мне показалось, что дежурный немного напуган моим поведением. – Как только он освободится, я ему доложу вашу просьбу. Кстати, вы не съели ваш обед, сэр.

– Да, да спасибо. Извините, я не знаю вашего имени…

– Меня зовут Джеком… сэр, – откликнулся он, удаляясь от моей двери.

Мне предстояло немного подождать, но это ничего, хоть спокойно можно поесть.

Каково же было разочарование, когда шериф засиделся у начальника до одиннадцати часов, а затем они ушли вместе. Дежурный подошел к моей двери и проговорил:

– Сэр, у меня не было возможности передать ему вашу просьбу. Вы же просили не беспокоить шерифа, а он прямо вцепился в шефа и не выпускал его ни на минуту. Даже в туалет они ходили вместе. Вы, это, слушаете меня?

Я промычал в ответ, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Значит, еще одна ночь пыток. И тут у меня появилась озорная мысль:

– Джек, а ты не мог бы на одну ночь перевести меня в другую камеру, подальше отсюда?

Дежурный ненадолго задумался.

– Сэр, а как вы себя чувствуете, может быть, позвать к вам врача, а? – Я в ужасе замахал руками и он спросил, – сэр, а вы себя, это, будете хорошо вести? Я имею в виду, что не задумали ли вы чего-нибудь? Все равно ведь вы никуда не убежите!

– Джек, я просто хочу переночевать в другой камере! – взмолился я. – Я буду как ягненок, уверяю тебя.

– Прямо сейчас?

– Нет, Джек, если можно, то ближе к полуночи, – я обрадовался, что он не отказал и решил сделать что-нибудь для него. – Джек, будь осторожен сегодняшней ночью.

– А чего это вдруг? – насторожился он.

– Я не знаю, но у меня нехорошее предчувствие, – я старался говорить как можно убедительнее.

– Это как-то связано с шерифом, сэр?

– Точно не знаю, Джек. Но помни о моем предупреждении. Кстати, шериф оставил что-нибудь из продуктов у вас? – мне пришло в голову, что он мог усыпить дежурного, чтобы тот не мешал его расправе.

– Оставил, бутылку сока апельсинового, а что?

– Джек, перелей ее содержимое куда-нибудь и спрячь, хорошо? А сам, если зайдет шериф, притворись спящим. А сам понаблюдай, хорошо? Только, пожалуйста, осторожнее!

– Хорошо, сэр, это, спасибо, сэр. Я сделаю, как вы говорите. – Ничего больше не хотите сказать? – голос его слегка подрагивал.

– После того, как он обнаружит, что в камере никого нет, уходи сразу же и закрывай за собой дверь, только ключи от камеры, где я буду сидеть, забери с собой. Хорошо?

– Вы думаете, что это будет опасно? Может быть, мне взять из сейфа пистолет?

– Нет, Джек, я тебе советую быстро уйти и не показываться на участке.

– А как же вы, сэр? – до сознания Джека дошел мой замысел. – А если он найдет вас и выломает дверь? Он сможет, это, можете мне поверить.

– Если что, расскажешь потом шефу о нашем разговоре и больше ничего, хорошо?

– Да, сэр, можете на меня положиться, – Джек быстро отошел, так как хлопнула входная дверь.

Ну что, остается только ждать и надеяться, что все пройдет нормально. Что предпримет шериф, если этот разговор тоже станет ему известен? Я еще надеялся, что он просто отложит свой визит и ночь пройдет спокойно. А завтра я сумею-таки поговорить с шефом полиции. Эта игра была похожа на футбол в одни ворота, то есть мои, и надеяться можно только на то, что и шериф, и Петерсон вряд ли намерены в ближайшее время раскрывать свои карты.

Ох, как медленно тянется время. Я очень боялся, был уже на грани паники. Минут за десять до двенадцати часов Джек отпер дверь и собирался мне что-то сказать, но я жестом заставил его замолчать. Он немного подумал и, заперев за мной дверь, повел меня в дальний конец. Отперев камеру, он пропустил меня вперед и показал на дверь, расположенную в одной из стен. Я кивнул и протянул ему руку. Он пожал ее, его рука была влажной от пота. Я пожалел, что впутал его в эту грязную игру, но ничего не поделаешь, будем надеяться на лучший исход.

Как только он ушел, я осмотрел соседнее помещение. Это был санузел, где кроме унитаза и умывальника стояла и ванна. Чтобы как-то успокоится, я решил искупаться. Очевидно, это была привилегированная камера, или, если выразиться точнее, то камера для привилегированных «гостей». Быстро обмывшись, я вернулся в камеру. Усталость брала свое, и я лег на кровать. Душ немного снял напряжение и постепенно я погрузился в сон.

Проснулся я от собственного крика – в замочной скважине заскрежетал ключ. Я вжался в постель и с ужасом уставился на дверь. В двери стоял Джек и делал мне знаки быстрее подниматься. Я вскочил, поправил постель и выскочил в коридор. Джек закрыл дверь и мы, срываясь на бег, поспешили к моему старому месту жительства. Перед тем, как Джек закрыл дверь, я знаком спросил его, как дела. Он пожал плечами и дверь захлопнулась. Я посмотрел на часы – половина восьмого. Значит, я был прав, с шерифом можно бороться и бороться с помощью логики его же поступков. Спустя несколько минут я снова услышал шаги и уже другой полицейский вошел в мою камеру.

– Собирайтесь к шефу, сэр. Он вас примет прямо сейчас. Постарайтесь быстрее, – он стал в дверях и ждал меня.

Стараясь не делать лишних движений, я привел себя в порядок и вышел из камеры, заложив руки за спину, эту картину я уже не раз видел в кино. Сопровождающий засмеялся:

– Расслабьтесь, сэр. У нас здесь не так строго.

Начальник принял меня в своем кабинете, пригласил сесть. Сели, он просмотрел несколько бумаг и проговорил:

– Вы хотели со мной поговорить? Это очень кстати, потому что у меня тоже появилось к вам несколько вопросов, – тон его был ровным, поэтому ничего угрожающего для себя я не почувствовал. – Прошу вас, говорите.

– Сэр, у меня к вам большая просьба. Выслушайте, меня, пожалуйста, до конца, а потом уже судите, прав я или нет, – как можно более ровным тоном проговорил я.

– Да, да, пожалуйста, я вас слушаю.

– Сэр, я хочу рассказать вам о своих предположениях. Насколько я понимаю, меня обвиняют в воровстве, причем с отягчающими обстоятельствами. Конкретного обвинения мне еще никто не предъявлял, но дело не в самом действии. Насколько я понимаю, украсть здесь кроме информации, ничего невозможно, вернее, нет смысла, – он кивнул в знак моей правоты, – причем в воровстве у частных лиц в их собственных квартирах. Использовать информацию здесь на месте тоже нет смысла, слишком явно. Поэтому ее нужно отправить на Землю, где за нее можно получить большие деньги. Возможно, даже очень большие. Я думаю, что вас заинтересует тот способ, который изобрели настоящие воры для такой нелегальной переправы, – он снова кивнул, – так вот, она передается в частных радиограммах, зашифрованная особым способом. Респондент выбирается целенаправленно, чтобы настоящий отправитель оставался в тени. Чаще всего это радиограммы для родственников. Мне кажется, что обнаружить их и отличить можно по поступлениям на счет респондента суммы, адекватной затратам на радиограмму. А меня эти преступники пытаются сделать козлом отпущения за свои грехи. Сэр, это слишком похоже на правду, чтобы не быть ею.

Я замолчал. Начальник долго смотрел на меня, будто изучал все мои движения, включая эмоции на моем лице.

– Вы закончили? – наконец проговорил он.

– Да, сэр.

– Хорошо. Позднее мы запротоколируем вашу речь. А сейчас я отвечу на некоторые ваши вопросы, они объяснят вам многое, – он помолчал, затем продолжил. – Я убедился, что та характеристика, которая поступила на вас с Земли, оказалась верной. Вы отличаетесь хорошим, можно сказать, отлично развитым интеллектом. Преступник с такими способностями, как у вас, особенно опасен. Но это не помешает нам разобраться в вашем непростом деле. Послушайте, в чем вы обвиняетесь, – он взял в руки папку, открыл ее и начал читать. – Вы были направлены на нашу станцию со специальным заданием, содержание которого, естественно, засекречено. Вы получили большие возможности для успешного его выполнения. Перечислять их я не буду, вы их сами знаете. Используя служебное положение, вы находили наиболее перспективные проекты и, если они не были занесены в бортовую компьютерную сеть, выкрадывали их у непосредственных разработчиков. Для оперативной отправки информации вы продумали и воплотили в жизнь простой и надежный способ. Его сущность вы только что рассказали. Таким образом было отправлено одиннадцать проектов, имеющих экономический эффект от внедрения в производство в размере ни много ни мало около ста миллиардов. Комиссионные, полученные вами за эту работу, составили один процент, или миллиард. Эта сумма была распределена на несколько счетов, оформленных на подставных лиц. Это касается вас.

Кроме того, возбуждено уголовное дело против вашей сотрудницы. Ей предъявлено обвинение по двум статьям. Во-первых, за лжесвидетельство, во-вторых, за отправку секретной информации по «воровскому каналу», то есть через частное лицо. Послание расшифровано. Вы так надеялись на надежность канала, что даже не потрудились найти более надежный способ шифровки. С таким ключом работали еще двести лет назад. Теперь вернемся к вам. Вы, видя, что обвинение еще не предъявлено, пытаетесь навести нас на ложный след, отдав на растерзание ненужный уже вам канал. Вы не знали только одного, что ваша коллега воспользуется им еще раз и обнаружит его раньше, чем вы его откроете добровольно. Если бы мы не изолировали вас так тщательно, то вы наверняка смогли бы найти способ связаться с ней.

Шериф оказался прав, когда обвинил сначала сержанта, а сейчас – Джека, сегодняшнего дежурного, в том, что они помогали вам. Сегодня мы наблюдали за тем, как вы это делаете. Честно говоря, я удивлен вашей способностью убеждать людей в считанные минуты, – он помолчал. – За них можете не переживать. Под суд они не пойдут, но из полиции будут уволены. Я вижу, что вы успокоились? Я убедился еще в одном – вы не только умный преступник, вы еще умеете красиво проигрывать. Признаюсь вам, если бы не факты, я бы не поверил в вашу виновность. До суда осталось не так уж много времени, потом мы с вами расстанемся и надолго, а может быть, и навсегда. Уважая ваши несомненные достоинства, я хотел бы что-нибудь сделать для вас, естественно в рамках дозволенного. У вас есть какие-нибудь пожелания?

– Спасибо, сэр, за теплые слова. У меня есть пожелания, но не знаю, сможете ли вы мне помочь? До суда я прошу посадить меня, если возможно, и Анну, в такие помещения, которые имели бы два тамбура и пищу оставляли бы на входе на тележке. И – никаких свиданий. Это вы сможете сделать?

– Вы очень интересный человек. Что вы задумали на этот раз? – на лице полицейского был написан неподдельный интерес, – тем самым вы хотите отгородиться от внешнего мира?

– Да, сэр. Надеюсь, что ключи к нашим камерам не будут висеть в коридоре? – мое настроение настолько улучшилось, что я мог позволить себе шутить.

– Конечно, нет, сэр. Если вас это успокоит, то ключи будут храниться в моем сейфе.

– Нет, сэр, спасибо, но меня устраивает сейф в участке.

– Я хочу сказать, – проговорил он, – что, если мы встретимся на Земле, я буду рад познакомиться поближе.

– Спасибо, сэр, я тоже.

Он протянул мне руку, я ее пожал, глянув в его глаза. Насколько приятно смотреть в живые человеческие глаза!

– Сэр, – невольно вырвалось у меня, – послушайтесь моего совета. У вас есть оружие для защиты людей от людей. Вооружитесь жидким азотом и научите людей пользоваться им. На всякий случай…

Я оставил комиссара в полном недоумении. Он даже не вызвал охрану для моего сопровождения. Я вышел из кабинета и пошел к своей камере. Полицейские проводили меня удивленным взглядом и, только тогда, когда я подошел к двери камеры, один из них спохватился и стал искать ключ. К концу дня помещения для меня и Анны были подготовлены. Мы увиделись с ней мельком, когда нас одновременно подводили к новым помещениям.

Разговаривать мы не могли, но все, что хотели сказать, было сказано взглядами. Я восхищался мужеством и самоотверженностью Анны. Она боролась с тем отчаянием, с которым матери защищают своих детей, не жалея себя и проявляя чудеса изобретательности. Сейчас все зависело от того, какие последствия будет иметь отправленное ею сообщение. Хватит ли ума у того человека, который будет расшифровывать его, не разглашать содержание наших предположений, и хватит ли у него мужества взять на себя всю тяжесть происходящего и будущего? Все зависит от того, кому направлена информация. Я молил судьбу, чтобы она дошла до Саммерса не расшифрованной до конца. Я не знал больше никого из руководства полетами, а Саммерс показался мне человеком мыслящим и честным, за него я мог поручиться, хотя и заочно.

Помещение, куда нас ввели, было небольшим. Здесь размещались два стола, стоящие у противоположных стен, на них стояли мониторы, очевидно связанные с телекамерами, расположенными в камерах, где нам предстояло находиться. На экранах были видны все принадлежности обычной камеры. Единственное отличие состояло в том, что в камерах имелись столы с компьютерами. Это, наверное, подарок комиссара.

За столами в «предбаннике» сидели полицейские, парень с плечами чуть ли не во всю ширину стола и женщина неопределенного возраста. Они с интересом разглядывали нас. Наши конвоиры взяли с них подписи о нашем прибытии и развели нас по новым местам жительства.

Мы с Анной переглянулись на прощание и вынуждены были разойтись в разные концы. Как я и просил, между камерой и караульным помещением находилась длинная узкая комната с небольшим столиком на колесах. Шеф полиции оказался человеком пунктуальным, поэтому можно было надеяться, что и мой совет он воспринял должным образом.

Я вошел в камеру и осмотрелся. Все верно, мы находимся под постоянным наблюдением. Теперь, чтобы проникнуть сюда, необходимо нейтрализовать обоих дежурных, хотя нет, достаточно и одного. Он будет наблюдать за происходящим и не поднимать тревогу. А второй может просто спать, сам по себе или ему помогут. Но все равно, здесь я почувствовал себя значительно увереннее. К тому же, я мог позволить себе изменить распорядок своей «жизни», не издеваясь над своей памятью. Это уже легче. И компьютер! Интересно, какие у него возможности? Я сел за стол и включил компьютер. Как я и ожидал, в его памяти была только развлекательная информация. Книги, фильмы, музыка и так далее. По крайней мере, скучать не придется.

Я настолько измучился за последнее время, что выключил компьютер и улегся на кровать, предвкушая долгожданный отдых. Последней моей мыслью было сожаление о той жизни, которую я вел до того, как попал на злополучный корабль, увезший меня в мир кошмаров и непосильных испытаний.

Ночь прошла спокойно, я встал отдохнувший и полный сил. Меня уже не пугали ни суд, ни возвращение с позором на Землю, так как я считал, что свой долг я выполнил и все, что могло произойти позднее, сложится так, как сложится, и не иначе. В конце концов, что можно требовать от человека в возрасте чуть больше двадцати лет, не имеющего ни опыта, ни подготовки? Да я и так уже сделал практически невозможное, неужели от меня можно требовать чего-то еще?

С этими мыслями я и начал день. После завтрака, усевшись за компьютер, я прочитал пару юморесок, просмотрел коллекцию картин, затем легкий фильм про ковбоев, что-то вроде пародии на вестерн. Потом немного размялся, сделал несколько восточных упражнений.

Когда пришло время обеда, я включил музыку и под саксофон с удовольствием принял свою порцию тюремной пищи. Чем не жизнь? Никаких забот, ешь, спи да развлекайся! Но, как оказалось, этого было мало. Когда я прилег после обеда, мысли о происходящем опять нахлынули в мое еще не успокоившееся сознание.

Пытаясь отвлечься от них, я стал думать о том, насколько разные все-таки люди. Можно позавидовать тем из них, которые умеют распределить свое время и усилия на несколько направлений. На работе они занимаются с полной отдачей сил своими обязанностями, дома – домашними, успевают заниматься спортом, имеют хобби, а то и несколько. А взять, например, меня. Увлечения, как такового, у меня нет ни одного. Мне нравятся многие вещи, можно сказать, что очень многие. Но заняться чем-то одним, к примеру, коллекционированием, я не смогу. И причина не в неусидчивости и рассеянности, нет. Все дело в том, что я не видел смысла собирать какие-то вещи, чтобы они были только у меня. Это несправедливо по отношению к другим.

Если вещь действительно стоящая и оригинальная, то она должна находиться в соответствующем месте, где ее могут видеть все желающие. Не смогу же я доставать ее каждый вечер, стирать с нее пыль и любоваться при неярком свете и при зашторенных окнах!

Или страсть к путешествиям. Я понимаю еще, что можно отдохнуть в каком-то красивом месте, где природа неповторима, столько времени, сколько тебе хочется. Но засовывать себя в шкуру первобытного человека, чтобы испытать, каково ему приходилось на лоне природы, не имея под руками ни продуктов, ни подходящей одежды и простейшего жилища? Или, что еще интереснее, выбирать маршрут своих путешествий по количеству звездочек у отелей, обслуживающих тот или иной уголок природы! Это же не поддается никакой классификации! Хочешь жить среди любимой тобой природы, так живи. Но к чему горбатиться целый год на непосильной работе и отказывать себе даже в мелочах, чтобы потом в течение месяца в буквальном смысле изжариться под чужим солнцем и пожить не своей жизнью?

Вот так я лежал и не понимал, почему люди живут именно так, и завидовал им. Завидовал умению переключаться от одной жизни к другой, пусть даже ненадолго, желанию что-то изменить, пусть даже за очень высокую цену. У меня же не было в свое время желания к таким метаморфозам, я не любил резкого изменения своей жизни. По крайне мере, я не изменял ее сам, а плыл по течению, подчиняясь каким-то силам, управляющим этим течением.

И вот сейчас, лежа на тюремной койке, я не имел никакого выбора. Думать я мог только о том, что меня ждет в ближайшем будущем, не утону ли я в столь бурном течении с крутыми опасными поворотами. Если утром я согласен был подчиниться, то сейчас искал пути, которые могли изменить существующий порядок.

Если бы кто-то спросил меня, почему я это делаю, я бы ответить не смог. А ответ напрашивался сам собой. Я не мог не стремиться к этому, в этом я весь и, наверное, в этом смысл моей жизни. Так называемый крест. Меня все больше утешала мысль, что я оказался неспособным обходить те рифы и мели, встречающиеся на моем пути, которые резко изменяли мою жизнь. И все это происходило оттого, что я не умел сосредоточиться на чем-то одном, у меня отсутствовала цель в жизни. А, не имея ее, я воспринимал окружающее поверхностно и включался только тогда, когда это делать было лично для меня совершенно не нужно. Спрашивается, кто меня заставлял поступать в колледж, совершенно мне чуждый по своей сути? И зачем я нужен был как штурман со всеми своими «достоинствами»? Еще неизвестно, что могло случиться с кораблем в какой-то нестандартной ситуации, окажись я у штурвала?

А оказавшись на станции, я тут же создал напряженность благодаря тому, что влез опять же не в свои дела. Рассудительный человек, в этом я больше чем уверен, нашел бы более рациональный путь, я же тычусь туда-сюда, расшибаю лоб себе и подставляю ни в чем не повинных людей под удар. Когда же я остановлюсь, или для этого необходимо вмешательство могущественных «внешних сил»?

Эти мысли донимали меня до самого ужина и аппетита у меня совершенно не было.

Повинуясь какому-то порыву, я включил компьютер и вызвал перечень фильмов, записанных в его памяти. Затем долго перебирал названия, не решаясь на выбор. Взгляд остановился на фильме именно с этим названием – «Выбор».

Что ж, посмотрим, кто и что выбирает, решил я и дал команду на включение. Фильм начался без титров, наверное, будут в конце или записан не сначала. Камера продвигалась вдоль коридора, очень похожего на коридор нашей станции, подкатилась к дверям лифта и, тут я вздрогнул, откуда-то снизу вытянулась рука и, поднеся указательный палец к пульту вызова, вызвала лифт. Камера вплыла в кабину и теперь уже другая рука, с другой стороны, набрала код нужного этажа. До меня дошел смысл этих действий, и я истерически захохотал. Да это же простой прием, используемый некоторыми кинематографами, когда камера по замыслу замещает глаза героя. Да уж, нервишки мои совсем никуда не годятся. Попался на такой трюк, скоро буду хохотать и на показанный палец.

Тем временем камера зафиксировала остановку лифта, дверь открылась и она выплыла в коридор. Я подумал, что мне не совсем нравится такая форма съемки, не очень удобная, по крайней мере – для меня. Я хотел было остановить фильм и заменить его на другой, но протянутая к компьютеру рука повисла в воздухе, а нижняя челюсть начала опускаться ниже и ниже. Дверь напротив лифта была с номером «2122».

Это уже интересно, второе совпадение подряд. Что же будет дальше? Я опустил руку и продолжал смотреть. Камера повернулась вправо – никого, затем на сто восемьдесят градусов – тоже никого. Тогда протянулась рука и постучала в дверь моим (!) стуком. Я уже мог предположить, кто появится в дверях и кто подсунул мне этот фильм вместе с компьютером. Протянув руки, я попытался выключить компьютер и не смог, попытка выключить сам фильм тоже не удалась. Все становилось яснее ясного. Никаких кабелей не видно и компьютер просто закреплен на столе, а стол на полу. А в комнате раздался показавшийся таким родным голос Анны, вернее – ее шепот:

– Это ты, дорогой? Заходи быстрее.

Хлопнула дверь и, скорее всего, я там зашел в ее квартиру. Здесь же я отчаянно махал руками, надеясь, что наблюдающий за мной охранник заметит неладное и придет мне на помощь, так как я обнаружил, что ноги мои отказываются выполнять мои команды, и я оказался прикован к компьютеру.

Какой же я кретин, это же бесполезно. Если они для меня состряпали целый фильм, то что значит одна постоянная картинка на экране монитора охранника? Я снова оказался в западне, возможно, еще худшей, чем раньше. Что же происходит сейчас с Анной? То же самое, что и со мной, только в обратном порядке? Я попытался закричать и не смог, получилось какое-то рычание.

Понемногу я успокоился и покорился своей судьбе. В конце концов, что мне оставалось делать? Я тупо смотрел на экран, где события развивались пока неторопливо. Мы с Анной шли по коридорам, спускались и поднимались на лифтах, пока не попали в ее рабочий кабинет. Судя по всему, мы с ней предварительно договорились, что я ее только провожаю, так как она обняла меня, поцеловала, и я вышел из кабинета.

Снова коридор, только теперь я, будем так называть движущуюся камеру, шел с большими предосторожностями, предварительно прислушиваясь, а затем тщательно осматривая все вокруг себя, особенно на поворотах. Особенно долго я задержался возле поста, где находились двое дежурных. Очевидно, там шла пересмена, и один передавал дела другому. Когда все было улажено, оставшийся охранник выглянул из своего помещения и, смачно зевнув, повернулся к коридору спиной.

Я двинулся вперед и бесшумно, чего на самом деле от меня трудно было ожидать, двинулся мимо открытой двери. Все прошло нормально и я, словно заправский разведчик, останавливаясь и прислушиваясь, двинулся вдоль узкого коридора, заканчивающегося тупиком. В тупике оказалось три двери, две по бокам и одна – прямо. Я прислушался возле каждой из них и остановил выбор на левой. В руке у меня оказался ключ, который я вставил в замочную скважину, но, не поворачивая его, толкнул тихонько дверь. Она открылась, и я просочился сквозь нее в темное помещение. Это был небольшой тамбур, в левой от входа стене располагалась еще одна дверь. Ключа у меня не было, поэтому я наклонился к замочной скважине и увидел, наверное, то, зачем и пришел сюда. В кабинете находились двое – одни из них, мой старый знакомый, Петерсон, а второго я не знал. Петерсон что-то объяснял своему собеседнику, а тот недоверчиво на него косился и нервно посмеивался. Было заметно, что Петерсон начинает выходить из себя. Оба замолчали. Петерсон выпрямился перед стоявшим перед ним человеком. Немного сутулый, его собеседник начал постепенно выпрямляться, пока не вытянулся в струнку. И тут я впервые увидел, как происходит этот страшный по своей сути процесс.

От Петерсона начал отделяться зеленоватый силуэт, немного постоял возле него и, вытянув вперед руки, резко бросился вперед, на тело стоящего напротив. Вокруг несчастного возникло яркое сияние, стреляющее разноцветными языками искр. Внутри него шла, очевидно, борьба, но вскоре она прекратилась. Силуэт, вошедший в него, медленно спиной вышел назад и вернулся на свое место. Петерсон шевельнулся и начал говорить. Мне пришлось приложить ухо, или что там было у камеры, к скважине, так как слышно было плохо.

– … приказ, к вечеру ты должен обойти еще девять человек. Уговоры, это я нашел по твоему предыдущему владельцу, бесполезны. Поэтому действуй решительно и обязательно наедине. Всем ждать моего распоряжения. Найдешь меня в столовой за ужином, будешь сохранять видимость до самого конца. Все команды будут передаваться через тебя. Разобьешь их на тройки, так надежнее. Если встретишь эту парочку – Генри и Анну, не трогай, пусть своими глазами увидят, чего они добились.

– А если они будут мешать?

– Пусть пробуют, это их проблемы!

– Есть, сэр, – раздались шаги, и я опрометью бросился из комнатушки.

Спрятаться было негде, назревало разоблачение. Я снова попытался использовать тот же ключ к другой двери и, о чудо, он подошел. Я заскочил в соседнее помещение и плотно, но тихо прикрыл дверь, вставил изнутри ключ. По поводу дыхания сказать ничего не могу, но сидя в кресле, я судорожно глотал воздух. Эффект присутствия был настолько натуральным, что я переживал происходящее не менее натурально.

Спустя немного времени, когда я отдышался, моя рука на экране потянулась к ключу в двери, и я открыл ее. Коридор был пуст. С теми же предосторожностями я возвратился в кабинет, где ждала меня Анна. Она со страхом вглядывалась в мое лицо. Камера качнулась, я дал ей утвердительный ответ. Она схватилась за голову и, сев в кресло, затихла. Я начал ее успокаивать.

– Милая, не переживай, – наконец раздался мой голос. И я не был уверен, услышал ли я его с экрана или сказал сам. – Нас они не тронут.

Она вопросительно посмотрела на меня, и вдруг я заметил в ее взгляде недоверие, а затем – испуг. Она заподозрила во мне такого же, как они! Анна отстранилась от моей руки и, резко вскочив, бросилась вон из кабинета. Камера закрылась моими руками. Настала очередь переживать и мне.

Таким образом, я остался один. Вместо того, чтобы действовать совместно, я должен был теперь не упускать из вида и Анну, чтобы не навредить друг другу. Я вышел из кабинета и направился снова по коридорам. Коридоры, коридоры, конца им не видно! Не зная, как буду действовать я на экране, все мое существо рвалось к блоку связи. Немедленно передать сигнал бедствия. Эту станцию необходимо изолировать и чем скорее – тем лучше. Я действительно подошел к нужному мне блоку, но мне преградил путь дежурный охранник, появившийся неизвестно откуда.

– Что вы здесь делаете, сэр? – наполовину удивленно, наполовину возмущенно воскликнул он. – Вы знаете, который сейчас час? В блоке никого нет. Прошу вас покинуть помещение.

– Выслушайте меня, умоляю вас, – проговорил я, стараясь придать голосу больше убедительности, но он предательски дрожал. – Нам нужно срочно послать сигнал «SOS» на Землю. Срочно! Вы понимаете меня?

– «SOS»? О чем вы говорите, какой «SOS»? Что могло произойти, чтобы поднимать столько шума? – он подозрительно посмотрел на меня, – вы, случайно, не пьяны?

– Да нет же, я не пьян и не сошел с ума, станции действительно угрожает опасность!

– А не могли бы вы сказать, какая? – дежурный преспокойно стоял напротив меня с таким выражением на ухмыляющемся лице, что я занес руку для удара и ударил… по воздуху. Ошеломленно уставясь на экран, я обнаружил, что там происходит драка, и, судя по тому, что передо мной мелькали стены и пол, охранник меня одолел. Я долго пролежал на полу, затем послышались шаги нескольких человек. Они остановились возле меня.

– О, старый знакомец, – раздался ненавистный мне голос, – Джонни, что же ты так грубо обошелся с таким приятным джентльменом? – в устах шерифа эти полные мягкого упрека слова звучали настолько гротескно, что я не выдержал и захохотал.

– Шериф, да он просто сумасшедший, – воскликнул охранник, принявший его слова за чистую монету, – что же я должен был делать?

– Джонни, ты какой-то сегодня не очень догадливый, – прогремел шериф, – быстро освободи этого уважаемого человека!

Меня перевернули и отнесли в комнату охраны. Я потирал руки, на запястьях которых обозначились глубокие следы от наручников.

Лицо шерифа нависло надо мной, кривая улыбка исказила его лицо до неузнаваемости, а глаза, неподвижно уставившиеся в мои, проникали до самого мозга.

– Ну что, теперь лучше? – его заботливость больше напоминала заботливость удава о том, хорошо ли чувствует себя кролик, предназначенный ему на завтрашний обед.

– Спасибо, шериф, вы очень внимательны, – выдавил я, не в силах оторваться от его взгляда.

– Ну, тогда расскажи нам, что произошло, и мы тебе обязательно поможем, правда, ребята? – он обратился к троим своим спутникам, стоявшим за его спиной.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы убедиться в их состоянии. Это были широкоплечие плотные ребята, и до этого явно не отличавшиеся интеллектуальными способностями.

– Шериф, мне нужно поговорить с мэром, – в надежде, что он откажется, попросил я.

– С мэром? Прямо сейчас? Нет проблем, Генри, для тебя я сделаю все, что прикажешь! – Он выпрямился и сделал знак, что мне помогли встать. Двое костоломов подошли ко мне, взяли не очень вежливо под мышки и повели по коридорам.

Я понимал, что меня ждет. Они успели обработать и мэра, иначе откуда такая податливость шерифа? И этот конвой, для других выглядевший как помощь, отведет меня в любую точку станции к любому человеку, занимающему любой по значимости пост, чтобы показать мне бесполезность моих усилий. Они даже могут при мне отправить сигнал «SOS», зная, что я не могу проследить, куда он будет отправлен, если вообще это не будет выглядеть очередным спектаклем. Но делать было пока нечего, меня вели к мэру.

Мы остановились напротив двери, на которой кроме номера красовался флаг нашей страны. Шериф постучал. Я посмотрел на часы – половина четвертого ночи. Мэр должен быть еще в постели в пижаме и колпаке и, открыв дверь, обязательно должен нас отчитать последними словами за вторжение в столь неурочный час. Дверь открылась. Я не поверил своим глазам, все было в точности, как я себе это представил, даже этот дурацкий колпак. Господи, неужели они читают мои мысли и тут же воплощают их в образы на экране?

– Шериф, ты что, спятил, что ли, – высоким фальцетом завопил мэр, – ты меня уже замучил сказками об этом супербандите, так еще и ночью тащишь его ко мне? Я тебя предупреждаю, что еще одна подобная выходка и твое кресло поменяет владельца.

– Господин мэр, всего одно слово, прошу вас, закройте пока дверь. Только на одну секундочку, – извиняясь, попросил шериф, сделав на удивление подобострастное лицо.

Я сжался от пронизавшей меня догадки и закричал мэру прямо в лицо:

– Нет! Не двигайтесь.

Один из провожатых мягко, но сильно прикрыл мне рот. Его ладонь была такой широкой, что закрывала часть обзора, но мне хватило того, что оставалось. Мэр все-таки прикрыл дверь и замер перед шерифом. Процесс занял немного времени, затем мэр повернулся ко мне и спросил:

– Я вас слушаю, молодой человек.

Меня отпустили. Окружающее закачалось у меня перед глазами.

– Нет, сэр, ничего серьезного. Я плохо себя чувствую сейчас. Если не возражаете, примите меня попозже, хорошо?

– Прекрасно, отведите его домой, – распорядился шериф, – пусть отдохнет. – Он говорил так, будто мэра уже не существовало.

Меня повели по коридору. На экране изображение сменилось словами «конец первой части, продолжение следует». Я сидел, не в силах даже закричать. Это был действительно конец. Сознание было опустошено. Постепенно я погружался в сон, избавивший меня от этого кошмара.

Проснулся я оттого, что давали себя знать затекшие ноги. Спать в кресле – не самое удобное занятие. Я помассировал ноги, покалывание постепенно прошло и я смог встать. С опаской глянув на компьютер, осторожно ступая, прошел по комнате, постепенно ощущая, что прихожу в норму. Потом постучал в дверь, ведущую к охраннику. Дверь открылась, и в ней возник знакомый уже парень.

– Мне нужен лист бумаги и ручка, – сказал я ему.

– Сэр, но ведь не положено… – начал он.

– Я знаю, что мне положено, а что нет, – взорвался я, – поднимайте кого хотите, но то, что я сказал, должно быть сделано! Я хочу написать прошение.

– Сэр, но ведь прошение можно написать тогда, когда закончится следствие…

– Тогда я требую сюда следователя, – закричал я.

– Я попробую, сэр, – охранник пожал плечами и обиженно проворчал, – могли бы и не кричать.

– Прошу прощения, я забылся, – мне действительно стало стыдно за свою несдержанность.

Он кивнул в знак того, что понимает меня и вышел. Не знаю, по каким инстанциям он бегал, но прождать следователя пришлось долго. Он появился, неся в руках папку с бумагами и миниатюрный магнитофон. Внешне обычный человек, только глаза его были уставшими, но живыми, что меня очень обрадовало. Поздоровавшись со мной, он прошел к столу и присел возле него, огляделся и, так как больше стульев в камере не было, он показал мне не кровать. Я сел. Он некоторое время смотрел на меня изучающе, затем произнес:

– Я сейчас включу диктофон и тогда все, что вы скажете, будет официальным. Не хотите сказать что-нибудь до этого момента?

– Да, сэр, у меня к вам есть один вопрос, который к делу не относится. Я бы хотел сочетаться браком с Анной Гершель, находящейся в камере напротив. Как это можно сделать и когда?

– Вопрос серьезный, сэр. Следствие еще не закончено, поэтому я не знаю, что можно будет сделать до его окончания. Но я выясню, что думают по этому поводу судья и прокурор. Надеюсь, что вторая сторона согласна?

– Я не знаю, сэр, но, по-моему, она не откажется, – этот вопрос смутил меня, и я покраснел, как школьник.

– А почему бы вам не нанять адвоката? Он бы разобрался, что к чему.

– Нет, сэр, я не могу этого сделать. И дело не в деньгах.

– Хорошо, я постараюсь вам помочь, но вы сами понимаете, что пока это только ваше желание, – он развел руками. – Еще что-нибудь?

– Нет, сэр, включайте.

Следователь включил запись и я начал говорить.

– Я сначала хотел написать прошение о рассмотрении моего дела на Земле, но передумал и хочу сделать заявление. Так вот, я хочу рассказать о том, что происходило на самом деле. В самом начале, когда Петерсон прилетел за мной на корабль, мы договорились с ним о том, что будем сотрудничать с ним. Его интересовали некоторые разработки, до которых он не мог добраться – не хватало для этого полномочий. Так как у меня был доступ во все службы и институты, я и оказался в сфере его интересов. Так и сложилась наша работа. Я разведывал и наводил его, а он работал с этим дальше. Мне приходилось искать и выслеживать тех людей, которые прятали свои новые разработки от обнародования в надежде на Земле продать их подороже.

Петерсон сказал мне, что в случае, если мы и попадемся, то это не преступление против государства и общества, а кража частной собственности, причем пострадавший может тут же заявить о своем приоритете и его права на идеи и разработки сохранятся. Так как, сами понимаете, он ничего не смог бы украсть на Земле, а вот купившие эту информацию должны были некоторое время выжидать, чтобы не попасться на крючок.

Находясь не госслужбе, я не могу заработать больше своего жалования, поэтому и повелся на его обещания. За то время, что мы «поработали», он мне обещал заплатить очень большую сумму. Так вот. Мои сведения поступали к Петерсону, а он был связан с шерифом, – следователь при моих последних словах вздрогнул, – да, да, с шерифом. Он без подозрений мог прижать этих «горе-ученых» к стенке и они вынуждены были кое-чем делиться. Потом я случайно узнал, что они меня кое в чем обманывают, то есть посредничают между своими клиентами и Землей за высокий процент, и я пригрозил Петерсону, что разоблачу их и в результате поплатился за это. Я боялся, что они достанут меня и в камере, поэтому и просил, чтобы мне создали вот такие условия, – я жестом показал вокруг себя. – Но сейчас я продумал все и решил, что так не годится. Я бы стерпел это, если бы они не подставили и Анну. Она здесь совершенно не причем. Все, я закончил. Только у меня одна просьба. Будьте добры, запротоколируйте это сразу же. Я хочу, нет, я требую, чтобы мне поскорее принесли протоколы, и я их подписал.

– Сэр, вы представляете себе, какой шум поднимется, если то, что вы сказали, действительно правда! – воскликнул ошеломленный следователь.

Я показал ему, что он забыл выключить диктофон, и он схватился за голову. Потом выключил его и, забыв папку с бумагами, схватил диктофон и выскочил из камеры. А переживал он не зря, ведь такие диктофоны не имели стирающего устройства.

Но это уже его проблема. Я свое дело сделал, теперь ход за моими оппонентами. В том, что я поступил правильно, сомнений не было, пусть теперь задумаются над тем, что они сами натворили. Судя по всему, если мое заявление сохранится, я должен потерять для них интерес, либо они должны выставить меня сумасшедшим. На месте «хозяина» я бы пожертвовал своими рабами, возвратив им человеческое содержимое.

Дело приобретало большой размах, и накручивать что-либо дополнительно я бы не стал. То, чего они добивались, произошло, меня они упрятали за решетку очень надолго. Кроме меня, они обезвредили преступную сеть. Теперь еще долго никто не решиться играть в эти игры. Следующий шаг можно будет предпринимать еще не скоро, тем более, что корабль, ушедший на контакт, возвратится ой как нескоро. Его положение в их руках, когда захотят, тогда и возвратят, если не уничтожат.

Как говорят игроки в преферанс, все остались при «своих». Кроме меня. Я оказался тем самым козлом отпущения, снискавшим вместо лавров синяки и шишки. Что я могу сделать, чтобы оправдаться? Ничего, абсолютно ничего. Только бы не упрятали в клинику, не оставили этих монстров на станции. Но была еще мысль, которую я отгонял от себя, как назойливую муху, которая постоянно возвращалась. А что, если этот фильм – реальность, а не простое запугивание? Умом я понимал, что этого быть не должно. Такая интервенция не может остаться незамеченной, слишком масштабные последствия. Станция, населенная зомби! Такого не сможет придумать даже самый сумасшедший из всех психов! Чем же они будут заниматься? Проводить исследования? Зачем они будут это делать, и кто воспользуется их результатами? Люди или «внешние силы»? Для людей нужна обитаемая станция, а не роботизированная. Ну, а «те» уже забыли, что такие исследования проводились когда-либо и результаты нужны им как дуновение ветерка в морозную погоду.

Дверь в мою камеру открылась, и вошел следователь с пачкой бумаг в руках. По его лицу я догадался, что все прошло нормально. У меня отлегло от сердца, когда я прочел свои показания, слово в слово. Это значит, что никто пока не вмешался и для меня остается надежда хотя бы выжить. Я с удовольствием подписал бумаги и передал их следователю.

– Сэр, я только что был у вашей невесты, она дала согласие. Я вас поздравляю, – он протянул мне руку и я горячо ее пожал. – Теперь у меня есть основание действовать дальше.

– Вы не представляете, как вы меня обрадовали, – я не удержался и спросил, – как она там?

– Держитесь, сэр, – сказал он, решившись, видимо, еще раз нарушить инструкции и вышел.

Я был доволен. Нет, вру самым наглым образом. Я был очень доволен, буквально счастлив, что все случилось именно так. Во-первых, я победил хотя бы на небольшом участке фронта, враг принял мои условия. Во-вторых, и это самое главное, Анна согласилась быть моей женой. Я кому-то был нужен в этом мире, и мне очень нужна именно она! Мне хотелось прыгать и кувыркаться, петь песни, которые я никогда в жизни не пел. Меня в этот момент не смущало даже то, что увидеться с ней мы сможем еще лишь несколько раз до тюрьмы, а потом – в глубокой старости, если доживем, конечно.

Энергия прямо струилась из меня, ей нужен был выход. Я занялся гимнастикой, но быстро устал, так как давно ею не занимался. Часто дыша, я плюхнулся в кресло и включил компьютер. У меня созрела дьявольская мысль. Если они могли управлять моими эмоциями и по ним строят на ходу сценарий, то почему бы мне не попробовать управлять ходом фильма. Вот я бы им задал перцу, устроил бы боевичок!

Я набрал команду и по перечню фильмов стал искать свой незадачливый «Выбор». Продолжение которого должно, по ходу их мыслей, следовать. Увы, я прошелся по всему списку пару раз, но его не было. Я был разочарован. Вендетта не состоялась, враг ушел неотомщенным. «Ну, ничего, ребята», – решил я, – «при случае я еще потреплю вам нервы. Лучше бы вы дали мне сейчас спустить пар».

Настроение, конечно же, ухудшилось. Если раньше я считал себя победителем, то сейчас приходилось признавать обратное. Враг ушел, потому что я не представлял собой никакой опасности, на меня надели смирительную рубашку и теперь кричи, сколько твоей душе угодно, все равно никто слушать не станет. А так как я человек гордый, то это поражение переварить мне будет очень трудно. Чтобы как-то развеяться, я выбрал старую и очень смешную комедию.

Глава VII

Возвращение на Родину. Эти слова, простые на слух, на самом деле содержат в себе океан эмоций, чувств и душевных переживаний, который нельзя описать многими томами, но все они сконцентрированы в этих двух емких понятиях. Возвращаться можно домой, каждый день после работы. Неважно, в каком состоянии и с какими чувствами. Все равно возвращаешься и, если не сильно кривить душой, то домой тянет возвратиться, если даже твой дом превратился в ад. Ты можешь его потерять, и эта потеря оставит в твоей душе неизгладимый след.

Возвращаться можно к любимому человеку. Возвращаешься с надеждой, что все образуется, но и не только с надеждой. Страх окончательной потери остается и после примирения, а надежда может угаснуть навсегда.

Возвращение же на родную планету описать, наверное, невозможно. Возвращаясь назад, ты как бы вновь обретаешь свою душу со всеми ее горестями и радостями, встречами и надеждами. Это не просто возврат к своему прошлому, а возвращение к тебе твоих корней, твоей жизненной основы.

Я пребывал в восторженном состоянии, находясь на борту транспортного корабля, приближающегося к Земле. Меня мало интересовало, каким я попаду на Землю, героем или преступником, главное, что окажусь там, где я родился и вырос, где есть горы и болота, солнечная или отвратительная погода, лазурное побережье и нищенские кварталы. То есть все, что было вокруг меня с самого моего появления на свет.

А вот поводов для переживаний было множество. Самый приятный из них олицетворялся кольцом на моей руке. Итак, можно сказать, что я остепенился, стал взрослым и теперь имею свою собственную семью. Эта семья провела вместе только один час, но что это был за час, господа! Это не час, а целая жизнь.

Зарегистрировали нас сразу же после заседания суда, окончившегося для меня, с одной стороны, довольно легально, так как я получил пожизненное заключение, а с другой стороны, наоборот, так как Анна по делу проходила как подсудимая по обвинению в лжесвидетельстве и как свидетельница по существу дела. Ей грозил небольшой срок или внушительный штраф. И то и другое – не то наказание, которое я представил себе поначалу.

Такое же наказание, как и я, получил и Петерсон. Вот уж кто заслужил срок, так это он. Шериф не дотянул до суда – не выдержало сердце. На очных ставках оба они держались очень слабо, выдержка изменяла им обоим. А на суде Петерсон представлял собой настолько жалкое зрелище, что прокурор не выдержал и вслух высказал сомнение, мог ли такой человек организовать столь изобретательно масштабную аферу. Для Петерсона это был конец. Вся жизнь, которую он провел, согнув спину перед вышестоящими, пошла прахом.

Кроме нас четверых, в процессе участвовали еще четырнадцать человек. Сначала в качестве свидетелей, а затем суд вынес решение об открытии уголовных дел на каждого из них. Это были те самые «горе-ученые» которые оказались втянутыми в злодеяния Петерсона и шерифа. Лжесвидетельствуя на меня, они затем не смогли отвертеться от обвинения в использовании служебного положения в корыстных целях. Как с иронией объявил судья, они совместными усилиями заработали на аренду транспортного корабля по маршруту Земля-Станция-Земля, только каюты были явно более низкого класса, чем первый.

Этот процесс послужил детонатором к взрывному устройству замедленного действия. Мы летели, чтобы послужить основой для дальнейших разбирательств уже среди земных дельцов. И чем это все может закончиться и когда – неизвестно никому. Вместе с осужденными и подследственными летели прокурор и следователь, который вел это дело. Прокурор преобразился. Оказывается, что он может быть совершенно другим человеком. Куда девались его мрачность и желчь? Перед нами предстал яркий представитель правосудия, последовательный, справедливый и удивительно красноречивый. Его речь, хотя я не знаток юрисдикции, достойна была войти в историю. Это был шедевр. «Юпитер-1» против Петерсона и Отса. Наверняка он останется на Земле и получит удобное и доходное кресло. А вот судьба следователя неясна. Прокурор должен был быть ему благодарен за «свои» достижения и от того, как он понимает эту благодарность, и зависело, где и кем быть нынешнему следователю.

Как это ни странно, но их судьба волновала меня больше, чем моя собственная. Для меня же, как мне казалось, все было решено. Пожизненное заключение – это страшное наказание, но я был уверен, что хуже испытаний, которые я уже прошел, уже не будет. А это значит, что самую черную полосу в своей жизни я уже прошел. К остальному можно будет привыкнуть. На пересмотр этого дела я не надеялся, не видел оснований. Надеяться на то, что Петерсон раскается – это уже выше моих сил. И самое главное, что теперь у меня есть преданный мне человек, за будущее которого я не боюсь. Особенных переживаний по поводу того, что я не выполнил возложенных на меня задач, у меня не было. Извините, я даже не знал, в чем они заключаются. Агент, засекреченный настолько, что он даже не знает, что он агент! Скорее юнец, возомнивший себя суперагентом и наделавший массу глупостей.

Вот в таком настроении я и подлетал к Земле. Мне было все равно, как меня встретят, лишь бы поскорее быть на месте, вдохнуть полной грудью настоящий воздух, выпить настоящей воды и съесть пусть черствый и невкусный, хлеб из настоящей пшеницы. В настоящий момент я, даже если бы мне пообещали освобождение, не вернулся бы на станцию с ее коридорами и лифтами, которые представлялись мне основными атрибутами моих кошмаров, в них остался мой страх, не дававший мне спокойно вздохнуть ни на минуту.

Ожидание становилось уже нестерпимым. Нам оставалось лететь всего несколько часов, а они растягивались неимоверно. Мне показалось, что так медленно время не тянулось даже тогда, когда я ждал в своей камере появления шерифа, но, вполне возможно, что прошлое просто понемногу стало забываться, отходить на задний план. Находясь под замком в закрытом помещении, я мог, наверное, ошибаться в своих ощущениях. Мы летели с орбиты Земли на Юпитер на очень большом корабле и ощущения могли меня сейчас подвести, так как я оказался на небольших размеров транспортном корабле.

Но все оказалось правильным. Маневры начались в точно назначенное время. Хотя я и плохой штурман, но могу себе представить, как это все должно происходить. Выйдем на орбиту искусственного спутника и, повисев немного, пойдем на посадку. На космодроме будем вовремя, иначе цветы завянут и оркестр, не дождавшись, разъедется по домам.

Однако, очень интересное к заключенным отношение на этом корабле, никто не предупреждает, что нужно делать, а чего не делать. А вдруг я воспользуюсь, например, невесомостью и убегу с корабля. Это будет беспрецедентный случай – первый побег из космического корабля прямо на орбите. Прославлюсь на весь мир. Подсознание подсказывало – ты уже прославился, дружок.

Ну вот, скоро должна наступить и заключительная фаза, пора бы привязаться к чему-нибудь, да вот беда – нечем. Придется поплавать. Я вспомнил, что так и не испытал этого блаженного состояния и сидел в предвкушении новых ощущений.

Но, как оказалось, обо мне не забыли. Дверь открылась, и мой временный тюремщик вошел с двумя широкими ремнями в руках.

– Прибываем, надо бы пристегнуться, – просто, даже как-то буднично произнес он, как будто каждый день такое случается.

– А я хотел полетать немного, – пошутил я.

– Ты, голубок, отлетался. Для тебя уже и насест приготовили, – тем же тоном ответил мой охранник, – ложись, я тебя упакую.

Что делать, пришлось лечь. Меня действительно упаковали и довольно плотно. Наверное, чтобы сам не смог освободиться и использовать ремни не по назначению. Очень заботливый народ эти надзиратели, вот такой бы попался мне на моем постоянном месте жительства, век бы судьбу благодарил.

Охранник вышел и закрыл дверь. Я обратил внимание, что замок остался открытым, значит, инструкции по безопасности полетов остаются главенствующими над «надзирательскими». И на том спасибо, хоть на Землю прибуду как свободный человек, а не как обезьяна в клетке. Интересно, а обезьяну бы закрыли на ключ?

В скором времени думать о пустяках не стало возможности, верх стали брать ощущения. Самое главное ощущение – беззащитности, вернулось очень быстро после того, как меня спеленали. Лучше бы меня усыпили, и им бы было меньше хлопот и мне меньше забот. Прочувствовав всю гамму ощущений и мыслей, я, в конце концов, понял, что мы приземлились. Радоваться этой мысли не было никакой охоты, тело болело, слегка подташнивало, желание было только одно – скорей бы развязали. По тому, как не спешили это сделать, я начал подозревать, что оказался последним в этом преступном ряду и мне будет оказана честь быть освобожденным последним. Каково же было мое удивление, когда в камеру вошли два санитара в халатах и намордниках, то есть, извините, забыл, как они называются, ну, в общем, в повязках на лице и белых шапочках. Слава богу, что хоть смирительной рубашки с собой не было. Нет, я ошибся. Пока меня отстегивали, вошла девушка – санитарка и протянула вышеназванный предмет. Господи, неужели все-таки посчитали психом? Неужели снова начинаются кошмары…

– Ребята, а куда вы меня забираете? – задал вопрос, вызвавший у них недоумение.

– Как куда? В реабилитационный центр, – ответил один из них и многозначительно посмотрел на второго.

Тот пожал плечами. Я же прикусил себе язык, чтобы он не привел меня, куда не нужно. Сказали в центр, значит в центр. Никаких вопросов, никаких эмоций. Иначе не избежать осложнений. Вывели меня из моей «камеры» и аккуратно поддерживая, повели к выходу. Возле выходного шлюза вышла заминка.

Сначала прошла группа «свободных пассажиров». Прокурор среди них выделялся особой статью. Он сегодня главный герой, все цветы достанутся ему. Дошла очередь и до нас. Я бы предпочел, чтобы задержались мы подольше, поскольку впереди меня стояла Анна, и я имел возможность видеть ее. Она крутила головой, стараясь смотреть на меня, но ее все время мягко поправляли. Нас буквально на руках снесли вниз, к стоявшему рядом зашторенному автобусу. На космодроме стоял солнечный штиль. Меня обдало запахом горячего бетона и обгоревшей обшивки, но мне это доставило огромное удовольствие. На этом коротком пути я успел заметить очень многое и, самое главное, земной горизонт. Пусть здесь не такие яркие краски, как на Юпитере, пусть нет таких контрастов, как в открытом космосе, это ничего. Зато я дома!

Привезли нас в небольшой городок, состоящий из ряда двухэтажных зданий, расположенных прямо в лесу. Просто райский уголок, да и только! Я полной грудью вдыхал воздух, нет, не вдыхал, а пил его большими глотками, как путник, попавший в оазис с долгожданным колодцем после многодневного бесплодного метания по пустыне. Голова кружилась, а я не мог остановиться. Наконец нас разделили, мы с Анной перебросились влюбленными взглядами, и нас повели к нашим новым жилищам.

Я жадно ловил каждый штрих, каждый кустик или цветок имел для меня важное значение. Привели меня в двухкомнатную секцию, расположенную в двух уровнях. Дверь закрыли на ключ, и санитары развязали рукава на моей рубашке. Руки затекли, а я ничем не мог им помочь, когда они снимали с меня рубашку. Пока они, не спуская с меня глаз, занимались проверкой помещения, я тоже огляделся.

Эти помещения, естественно, рассчитывались на реабилитацию бывших звездолетчиков. Долгий полет мог наложить свой отпечаток на их психику, поэтому все было тщательно продумано и изготовлено. Меня не удивило, когда один из санитаров, используя ручной пульт управления, опускал решетки на окна, убирал острые и угловатые предметы во встроенные шкафы. Открыть такой шкаф голыми руками просто невозможно, учитывая, из какого материала сделаны передние панели и насколько плотно они подогнаны. Второй санитар подготовил мне одежду и включил душ. Затем он пригласил меня воспользоваться им. Зайдя внутрь него, я увидел, что никаких выступающих частей в нем нет, а в стенах и потолке имеются сеточки, через которые и будет подаваться вода. Я разделся и санитар забрал мою одежду. Затем он открыл панель управления, замаскированную в стене, набрал температуру воды, вид душа и время купания.

– Когда я закрою дверь, нажмете вот эту кнопочку и закроете плотно крышку на панели, – приказал он.

Я хотел сказать «есть, сэр», но почему-то передумал. Когда дверь плотно прикрылась, я нажал на кнопочку и плотненько закрыл крышку на панели. Спустя несколько секунд на меня обрушился поток воды, точнее, я оказался в водовороте, вода летела со всех сторон. Прикрыв нос рукой, я отдался этим новым ощущениям. Появился запах, не скажу, что приятный или неприятный, какой-то нейтральный, и вода стала мягче, наверное, пустили в ход моющее средство. Запах не раздражал, но дышать стало тяжелее.

Словно почувствовав мое состояние, вода снова стала жестче и, обмыв меня хорошенько, пропала. Я хотел открыть дверь и попросить полотенце, но тут же включилась подача теплого воздуха и я остановился. Воздух вокруг меня ожил, и я отдался его движениям. Просох я быстро и постепенно воздух становился прохладнее. Наконец, у меня появилось желание немного приодеться. Я постучал в дверь, и она открылась.

– Уже замерз? – сухо поинтересовался тот же санитар, подавая мне одежду, – ничего, постепенно привыкнешь.

Я оделся в то, что он мне дал. Одежда явно предназначалась для младенца моего размера. Никаких шнурков, пуговиц и так далее. Только липучки. Я рассмеялся, подумав, что, возможно, здесь и туалета нет.

– Вы напрасно смеетесь, – заявил второй санитар, сидя наблюдавший за мной, – и с большими дядями после космоса здесь случается всякое. А туалет здесь, – он встал и открыл узкую дверь.

Я кивнул головой.

– Скажите, а как насчет перекусить? – спросил я в предвкушении новых удовольствий.

– Стол уже накрыт, проходите к окну, – пригласил он, – одновременно ознакомитесь со своим расписанием. Режим для вас строгий, поэтому постарайтесь сразу принять эти условия. Так будет лучше и для вас и для нас.

Я прошел к окну и посмотрел на стол. Слюнки потекли… Я сел и посмотрел в окно – прекрасный вид. Чем не жизнь. В наилучшем настроении я взял в руки нехитрые инструменты, можно сказать, пародии на нож и вилку, и жадно накинулся на стоявшее передо мной блюдо. Через несколько мгновений я почувствовал неладное, а потом понял, что здорово обманулся. Пища была искусственной! Я с трудом проглотил показавшийся мне противным комок этой бяки и уставился на санитара, сидевшего напротив.

– Да, да, пища пока тоже не та, что вы хотели. Нельзя сразу переходить к земной пище. Все же доешьте это, иначе до ужина вы сильно проголодаетесь.

По его взгляду я понял, что мне придется это сделать. Не знаю, чем грозил мне отказ от обеда, но я решил не рисковать. Все-таки я заключенный, а не отдыхающий.

Вяло пережевывая пищу, я прочитал лежащие справа от меня листы с поминутно расписанным режимом дня и правилами поведения. Режим меня устраивал, но в правилах я прочел, что допускается пользование компьютерной сетью в определенное время.

– Скажите, а нельзя заменить компьютер обычной прессой? Тем более, что пользоваться им в качестве телевизора я не намерен, – обратился я к санитару.

Он посмотрел на меня с недоверием, будто я над ним подшучиваю. Но, изучив мое лицо, он усмехнулся.

– Насмотрелись там? Я спрошу, доставляют ли сюда почту таким образом. Пока я не слышал, чтобы были такие просьбы.

– И спросите еще, можно ли будет мне пользоваться книгой и пишущими принадлежностями, – совершенно обнаглев, попросил его я, зная наверняка, что этого я не получу.

– Хорошо, я узнаю. Что еще вам не нравится? – на его лице опять появилось ироническое выражение.

– Не нравится? Что вы, я совсем не это хотел сказать. Но если разговор пошел на эту тему, то не скажите ли вы, почему на окнах решетки, ведь можно было поставить специальные стекла?

– Стекла нормальные, человек разбить их не сможет. А по поводу решеток – такая у нас была инструкция…

– Фрэд, тебе не кажется, что ты сегодня слишком разговорчивый? – оборвал его напарник. Он подошел ко мне и произнес:

– Я бы советовал вам задавать поменьше вопросов. Вы видите вон ту кнопку? Это кнопка вызова. Нажмете, и мы придем, понятно? Такая же есть и наверху, в изголовье кровати.

– Что значит придем? – не удержался я, – вы, что, так и ходите вдвоем?

– Послушайте, я же дал уже вам совет – меньше вопросов, ясно? – Пойдем Фрэд, пусть отдыхает.

Когда они ушли, я поднялся наверх. Какая красота вокруг! Две стены почти полностью были стеклянными, и перед моими глазами раскинулось море зелени, океан зелени. Вот только эти проклятые решетки. Возможно, я к ним привыкну, но сейчас они на меня давили. Мебель мягкая, тона приятные. Ну, просто рай в отдельно взятой клетке! Я развалился на диване напротив одного из окон.

На ярко голубом небе лениво двигались облачка, такие мягкие барашки. Если бы не ячейки решетки, можно было бы подумать, что они висят неподвижно. Постепенно я погружался в сон, приятный и безмятежный.

Проснулся я от звуков, раздающихся снизу. Кто-то открыл дверь и вошел.

– Этот зэк доставил нам хлопот, – раздался голос строгого санитара, – он слишком болтлив и не знает, что такое дисциплина.

– Спокойнее, Джон, – второй голос был мне не знаком, – принимай во внимание то, что ему пришлось пережить.

– Нянчитесь вы с ним. Отправили бы сразу в тюрьму, – продолжал ворчать санитар.

– Чтобы с ним мучились другие, – голоса приближались, – наши законы не только гуманны, но и рациональны.

Показалась голова санитара, за ним шел человек в белом халате и небольшим кейсом в руке. Судя по его виду, это был врач. Настоящих врачей видно издалека. Дверь внизу захлопнулась, и я понял, что внизу остался второй санитар.

– Здравствуйте, милейший, – доктор сел возле меня, – как вы себя чувствуете сегодня?

Он разговаривал со мной так, будто расстались мы с ним только вчера. Наверное, хороший врач.

– Прекрасно, доктор, просто великолепно, – я постарался говорить возможно приветливее.

– Еще бы, – начал было Джон, но осекся под укоризненным взглядом врача.

– Тогда разрешите вас осмотреть, молодой человек, – он раскрыл дипломат и достал жгут проводов, – раздевайтесь до трусов, будьте добры.

– До трусов? – я снова едва не рассмеялся.

– Вот видите? – Джон двинулся было в мою сторону, но доктор остановил его жестом.

– Вы бы предпочли, чтобы я сказал – до подгузников, – по его глазам, я понял, что он принимает мою игру.

– Извините, доктор, мне еще ко многому нужно привыкнуть. – Я встал и мигом разделся.

Доктор уложил меня в постель и украсил проводами. Контакты немного холодили, и я вздрогнул, покрывшись гусиной кожей.

– Джон, повысь температуру в комнате на три градуса, – не отрываясь от аппаратуры, скомандовал доктор.

Джон с кислым выражением поплелся вниз, и вскоре стало теплее. Джон моментально вернулся.

– Так-так, прекрасно, – проговорил доктор, просмотрев информацию на экране его прибора. – А ваш организм порядочно истощен, хотя на вид вы достаточно крепки. Пребывание на станции явно не пошло вам на пользу.

Джон многозначительно хмыкнул, и кривая улыбка украсила его квадратную физиономию.

– И что теперь? – спросил я.

– Я составлю специальный режим, и посмотрим, как он на вас подействует. Джон говорил мне, что вы просите убрать компьютер и принести вам газеты, журналы и книги. У вас есть причина бояться компьютера? Вопрос не праздный, от вашего ответа зависит весь процесс адаптации, – он уставился на меня своими чистыми глазами и я не смог соврать:

– Да, доктор, у меня много неприятных ассоциаций, связанных с ним.

– О причинах я пока не спрашиваю. Я думаю, что все будет нормально. Значит так, милейший. Я буду навещать вас ежедневно. Сегодня Джон, – он выразительно посмотрел на санитара, – не будет докучать вам режимом. Отдыхайте. А завтра начнем новую жизнь.

Он снял провода, уложил все в кейс и поднялся. Постоял немного, задумчиво глядя на меня и, не прощаясь, пошел к лестнице. Джон сверкнул на меня глазами и пошел следом.

Они находились уже у двери, когда я услышал недовольный шепот Джона:

– Док, ну что вы с ним так возитесь, он же преступник!

– Джон, если вы не успокоитесь, мне придется заняться и вашим лечением, – тон доктора был непривычно жестоким.

Джон обиженно произнес:

– Есть, сэр, – и дверь захлопнулась.

Я лежал в своей постели и вяло размышлял. Док мне явно понравился. Как он обращался с окружающими, просто загляденье. Я, научившись на станции скрывать свои чувства и откровенно врать в глаза, не смог уклонится от его вопроса. Джон, этот громила, слушается его, хотя бы из-под палки, как хорошо прирученный хищник, выполняющий команды дрессировщика, но не сдерживающий рычания.

Я нехотя встал и ленивой походкой спустился вниз за этими проклятыми правилами и инструкциями. Лучше не раздражать Джона, дразнить зверей не в моих правилах. Или нет? К тому же хотелось спокойно провести время в этом маленьком раю, в конце концов, в тюрьме вряд ли будут такие условия.

Остаток дня я провел в блаженстве. Даже Джон успокоился, увидев, что я образумился. Вечером мне даже захотелось размяться, и я немного потренировался. Приняв душ, я удобно устроился в постели и заснул сном ребенка, получившего долгожданный рождественский подарок.

Доктор появился сразу после завтрака. Снова опутав меня проводами, он посидел, думая о чем-то очень сосредоточенно. Наконец он произнес:

– Вас, кажется, зовут Генри? Меня – Джозеф. Так вот, Генри, я пришел к выводу, что причина ваших недомоганий скрыта в вашей психике, – я невольно вздрогнул, но он стал меня успокаивать, – не переживайте, я имею в виду не то, что вы подумали, я не сомневаюсь в вашей нормальности. Короче говоря, я назначаю вам для лечения небольшой курс гипноза. Да не переживайте вы так, – воскликнул он, увидев, каким стало мое лицо, – вреда он вам не принесет.

– Но, доктор, я не могу, я не хочу… – я почувствовал, как волна страха начала захлестывать меня, – доктор, мне никак нельзя…

– Спокойнее, Генри! – доктор не мог понять причины моего беспокойства и поэтому тоже начал волноваться. – Этим методом вылечились очень многие люди.

– Доктор, вы не понимаете, мне нельзя, вы не понимаете! – я попытался встать, но стоявший невдалеке Джон среагировал быстрее молнии. Он одним прыжком пригвоздил меня к постели. Я начал вырываться, но бесполезно, Джон хорошо знал свое дело. У меня началась истерика, из моих уст послышались нечленораздельные звуки и, уже на грани сознания я услышал голос Джона:

– Фрэд, тащи рубашку!

Я пришел в себя и обнаружил, что рубашка стянула меня мертвой хваткой.

– Он очнулся, док, – Джон стоял надо мной и внимательно смотрел мне в глаза. – Что я вам говорил? У этого парня не все дома, а вы мне не верили.

– Не делай скоропалительных выводов, Джон, – раздался голос Джозефа, поднимающегося по лестнице. – И разреши диагноз поставить мне самому, хорошо?

Лицо Джона отодвинулось, и я увидел доктора. Его лицо было спокойным и добродушным.

– Генри, вы меня немного напугали, разве так можно? – он говорил со мной, как с ребенком.

– Доктор, прикажите санитарам выйти отсюда, мне нужно с вами поговорить, – слабым голосом произнес я.

– Хорошо, Генри, мы так и сделаем! – доктор повернулся к Джону и просто сказал:

– Вы слышали просьбу? Пойдите с Фрэдом и подышите свежим воздухом.

– Но, сэр…

– Никаких «но». Я потом позову вас, – тон его резко изменился.

– Хорошо, сэр. Но будьте осторожны! – Джон спустился вниз, – Фрэдди, пойдем, прогуляемся.

Хлопнула дверь, мы остались одни. Я лежал и не знал, как мне убедить доктора и одновременно не раскрывать свои тайны. Он терпеливо ждал. Наконец я решился:

– Доктор, я хочу вам объяснить кое-что. Дело в том, что я был направлен на станцию с секретной миссией. В процессе работы я столкнулся с такими вещами, которые не имею права говорить никому. Понимаете, ни-ко-му! Даже своим непосредственным начальникам!

– Генри, я давал клятву Гиппократа, и можете поверить в мою порядочность, эта тайна умрет вместе со мной, – просто, но веско сказал он и я ему поверил, но этого было мало.

– Доктор, дорогой, поймите же наконец, этого не должен знать никто! Мое молчание – это своеобразный залог безопасности. И не только моей лично, могут пострадать многие люди, очень много ни в чем неповинных людей.

– Генри, мне кажется, что вы либо преувеличиваете опасность, либо у вас есть, что скрывать от людей и их правосудия, – голос его стал жестче.

– Доктор, вы можете сделать ошибку, исправить которую уже никто не сможет. Не делайте этого, умаляю вас. Не будите силы, не имеющие жалости и имеющие безграничные возможности.

– Генри, вы понимаете меня? Сеанс гипноза вам необходим и я в этом все больше и больше убеждаюсь.

– Доктор, – умоляюще воскликнул я!

– Но это не настолько опасно, как вы себе представляете…

– Я категорически отказываюсь, я требую вмешательства прокурора, – пробовал я использовать последний шанс.

– Видите ли, молодой человек, мне не требуется санкции прокурора на мои действия. Мои действия законны и ничьего согласия не требуется, даже вашего, – эти слова окончательно убедили меня, что убедить его не удастся.

Я сдался.

– Хорошо. Очень жаль, что вы мне не верите. Очень жаль. Тогда у меня к вам большая просьба. Я думаю, что в ваших силах и интересах сделать кое-какие вещи. Вы человек благоразумный и поверите мне хотя бы в этом, – я почувствовал, что успокоился, и мне стало намного легче. Не я буду причиной новых неприятностей, если можно так назвать последствия моих откровений под гипнозом.

– Я вас слушаю, Генри. Если ваши предложения будут разумны, я сделаю все, что в моих силах, – по его тону я понял, что он это сделает.

– Прежде чем мы начнем, нужно сделать следующее. Во-первых, усилить охрану всех привезенных сюда астронавтов. Всех без исключения. Изолировать тех, кто пользуется свободой передвижения, где бы он ни был. Исключить какие бы то ни было с ними контакты. Сделайте это сейчас же, немедленно!

– Но это же…

– Доктор, вы слышали? Немедленно! – не повышая голоса, скомандовал я.

Джозеф посмотрел на меня и, видимо, понял, что я говорю вполне серьезно и в полном уме.

– Хорошо, Генри, я попробую.

– Начните с Петерсона, с ним вообще никаких контактов!

– Что еще? – доктор уже направился к выходу.

– Вызовите сюда Саммерса, вы знаете, кто это? – доктор кивнул, и я продолжил, – под усиленной охраной. Сеансы вы будете проводить в его присутствии. С собой возьмите Джона, а Фрэду скажите, чтобы запер двери и открывал только вам. К двери пусть близко не подходит, если увидит других. Пока все. Доктор, поспешите! Мина уже заведена. Быстрее!

Доктор бегом спустился вниз и выскочил на улицу. Неужели поверил? Тем лучше.

Фрэд поднялся по ступенькам и заглянул на мою кровать. Зрелище, конечно, занимательное, но любоваться-то на меня не надо, и я гаркнул что было сил:

– Фрэд, следи за дверью!

От неожиданности он буквально подскочил на месте и опрометью бросился вниз. Оттуда раздался недовольный голос.

– Ну и напугали вы меня, сэр.

– Выполняй приказ, друг мой, от этого может зависеть твоя жизнь, – что я ему еще мог сказать, чтобы он не воспринял происходящее за игру.

– Может быть, вас развязать?

– Фрэд, дверь! – у меня уже не было сил с ним разговаривать. Прошло не так уж много времени, а в дверь уже стучали.

– Сэр, мне открывать? – перепуганным голосом спросил Фрэд.

– Ты, что не видишь, кто за дверью, или забыл, что тебе говорили?

– Доктор там и Джон.

– Спроси, кто там, а потом открывай, если это они, – по слогам продекламировал я этому тупице, как я его мысленно обозвал. – Только к двери близко не подходи, когда спрашиваешь.

– Кто там, – заорал Фрэд, – отвечайте!

За дверью послышались неразборчивые голоса.

– Сэр, это доктор и Джон, мне открывать?

– Будь любезен, открой!

Фрэд протопал к двери и открыл ее. Сразу раздались громкие голоса. Джон набросился на Фрэда, а тот доказывал, что выполнял приказ.

Доктор поднялся наверх, подошел к кровати и начал развязывать рукава на моей рубашке. У него это не получилось, и он позвал:

– Джон.

Но тот не слышал, так как был занят Фрэдом. Доктор закатил глаза, но сдержался, потом подошел к перилам и громко выпалил:

– Сержант, смирно! – шум внизу прекратился.

– Подняться наверх обоим, быстро, – продолжал он.

Джон и Фрэд бегом бросились выполнять приказ. Подбежали к доктору и стали по стойке «смирно».

– Слушайте мой приказ! В нашем центре приказом полковника Саммерса объявлено чрезвычайное положение. Командование до прибытия полковника возложено на меня. Весь личный состав переходит в подчинение мне. За неподчинение или несвоевременное выполнение моих распоряжений – трибунал. Всем ясно?

– Да, сэр, – рявкнули санитары, они же – военные неизвестно какого рода войск.

– Джон, развяжите Генри, а вы, Фрэд, снова на свой пост. Исполняйте, – уже мягче сказал доктор и вздохнул. Видимо, командовать ему приходилось мало, и для него это был нелегкий труд.

Они бросились врассыпную и Джон начал так истово выполнять приказ, что у меня затрещали кости. Я застонал. Доктор снова накинулся на ретивого сержанта.

– Отставить, – заорал он. – Запомните, сержант, если хоть волосок упадет с его головы, вы ответите по всей строгости вашего устава. Вы меня хорошо понимаете?

– Да, сэр, разрешите продолжать, сэр? – Джон был сама мягкость и предупредительность. Да уж, такой народ понимает только крики и угрозы. За что их природа обделила? Сержант сразу превратился в заботливого санитара. Его сильные и мягкие руки быстро справились со своим делом. Он даже поправил покрывало на кровати и сложил аккуратно рубашку, будто она была моей, потом вытянулся и гаркнул:

– Приказ выполнен, сэр.

– Идите вниз и наблюдайте за окном, не появится ли возле него кто-нибудь, – уставшим голосом проговорил доктор. Он подождал, пока сержант спустится и в сердцах сплюнул.

Он устало подошел к дивану и сел. Говорить он явно не собирался, и я спросил его:

– Ну как дела, доктор?

– И вы еще спрашиваете, как дела? Я начинаю верить вашим сказкам, – он пристально посмотрел на меня и спросил, – Генри, вы боитесь?

– Да, Джозеф. Несмотря на то, что уже устал бояться. Сегодня, когда я лежал в своих пеленках, я боялся так, как никогда в жизни. И не только за себя, – я хотел ему рассказать о своих переживаниях на станции, но понял, что только еще больше его напугаю, и замолчал.

– Вы сознательно пошли на это дело?

– Я знал, что произойдет, но ничего не сделал, чтобы отказаться.

– Генри, я сейчас поймал себя на мысли, что чувствую себя перед вами мальчишкой. Вы пытаетесь мне это внушить, или это что-то другое?

– Доктор, можете мне поверить, что я ничего никому не внушаю, наоборот, все стараются мне что-то внушить, а я сопротивляюсь, – стараясь сказать это непринужденно, я боялся перегнуть палку. Мы натянуто посмеялись. Но все равно обстановка разрядилась.

– Так что мы будем делать, Джозеф? – мне не терпелось узнать, что же сказал Саммерс, но спросить прямо у меня как-то не получалось.

– Ничего. Будем ждать его, то есть Саммерса. Ждать и действовать по обстановке. Сеансы пока приказали отложить. Я оказался неправ, когда говорил вам о том, что ничьего мнения мне не нужно знать при назначении лечения. Там, – он показал пальцем вверх, – лучше знают, хотя в медицине ничего не смыслят.

– Джозеф, поверьте моему слову. Вы оказались самым мудрым из людей, которых я раньше встречал.

– Эх, молодой человек, не успокаивайте меня, я знаю, о чем говорю. Мне просто грустно, что я впервые в жизни поставил неправильный диагноз и, возможно, спровоцировал нечто, что не смогу исправить сам.

– Доктор, у меня был очень мудрый дядя, который говорил, что все, что не делается на этом свете, все к лучшему. А он был очень мудр!

– Спасибо, Генри, я вам признателен за такие слова. Вы хороший товарищ, – он кивнул в сторону компьютера, – включать нельзя?

– Ни в коем случае. Хотя… – в моей голове снова что-то зашевелилось. – Мне надо подумать над этим. Нет, доктор, все-таки подойдите и включите его.

Доктор выполнил мою просьбу и посмотрел на меня, ожидая следующего моего шага.

– А теперь просмотрите каталог фильмов. Если увидите название «Выбор», сразу выключайте.

Он долго (или мне это только показалось?) смотрел на экран и выключил компьютер.

– Генри, у меня было такое чувство, что мне что-то не давало отключить его, – доктор показал на компьютер, как на живое существо.

– Отойдите от него подальше и постарайтесь успокоиться, – я быстро перебирал возможные варианты. Кажется, нашел!

– Доктор, быстро дайте команду отключить всю сеть, только быстрее, прошу вас!

– Джон, – заорал доктор так, что у меня заложило уши. – Джон, черт тебя побери! Что ты возишься.

Перепуганное лицо Джона появилось на уровне пола.

– Джон, отключи компьютерную сеть, немедленно, – на лице доктора не было ни кровинки.

– Есть, сэр, – голова Джона исчезла. Хлопнула дверь.

– Фрэд, – не успокаивался доктор. Фрэд оказался проворнее Джона.

– Да, сэр.

– Закрой дверь и следи на ней. Никого не впускай, пока я не удостоверюсь, кто за ней. Повтори!

– Закрыть дверь и никого не впускать, сэр! – обескураженно пролепетал он.

– Олух, пока я не разрешу, понимаешь?

– Да, сэр. Разрешите выполнять?

– Выполняй! – казалось, у доктора от испуга прорезался дар полководца. – Генри, мы отключили сеть только у нас, а как же остальные?

Я не думал над этим. Но представить себе, что будет, если отключить компьютеры по всему миру, просто невозможно. Наступит такой хаос, что катастрофа будет неминуема. Но это уже не мне решать.

– Будем ждать полковника, это не в моей власти.

Доктор долго смотрел на меня, потом задумчиво произнес:

– Я теперь понимаю вас, Генри! И вас, и о вас. Вы приняли на себя позор и пожизненное заключение. Генри, я не знаю, останусь ли жив, но знайте, что я всегда буду восхищаться вами.

– Док, вы сошли с ума. Все это не соответствует действительности. На самом деле я больше похож на страуса, пытавшегося спрятаться в песке от опасности…

– Генри, я неплохой психолог, поэтому лучше ничего не говорите. Подождем полковника. Но, уверяю вас, придется все решать вам, а не ему. Чтобы взять на себя этот груз, нужно пройти через то, через что пришлось пройти вам. Да, да, не смотрите на меня так. Это ваша миссия, – голос его звучал уже почти торжественно.

Я не знал, на какой волне разговаривать с доктором и поэтому замолчал. Доктор тоже замолчал и задумался.

Чтобы как-то отвлечься, я спросил его, как бы нам съесть чего-нибудь, время уже подходящее.

– Да, вы правы. Джон, – закричал он. Снизу раздался удивленный возглас:

– А его нет, сэр. Вы же его куда-то отправили.

– Ах, да, – спохватился доктор, – пойду сам посмотрю, что можно сделать.

Я остался один и решил снова включить свой логический аппарат. Итак, что мы имеем на текущий момент. Во-первых, я снова оказался втянут в эту игру. Это факт, который опровергнуть невозможно. Какие «плюсы» я могу извлечь из того, что я на Земле? Быстрота связи со службами, направившими меня выполнять мою миссию. Большая защищенность, по крайней мере, первое время. Что еще? Возможность переложить ответственность на других? Как сказал доктор, решать все равно придется мне, поэтому такая возможность останется невоплощенной. Отбрасываем. Может быть, средства массовой информации? Судя по всему, мне уже создали такой имидж, что изменить его будет невозможно, по крайней мере, трудно. Ладно, плюсы никогда не мешают, будем использовать их по ходу событий.

Теперь рассмотрим минусы. То, что я допустил перевод боевых действий на Землю, это уже минус и большой. Тот сценарий, который я разработал, не срабатывает. Большой минус, это мой нынешний имидж. Да и средства массовой информации тоже. В любой момент ими могут воспользоваться, чтобы раздавить меня в лепешку. Так, один ход мы уже можем предугадать. Информацию о введении ЧП здесь нельзя распространять. То есть, если никто еще не знает об этом, никто и не должен узнать. Это нужно сообщить Саммерсу. Если извне никто не сможет узнать, то нужно не дать ей вытечь отсюда! А что сделать для этого? Ведь не могут же нас держать здесь вечно. Может быть, какая-нибудь эпидемия, вирус, мол, обнаружили. Ну, об этом пусть подумает доктор, он больше разбирается в такого рода делах.

Что же у нас получается? Мы, по сути, затягиваем следствие по более, чем десятку уголовных дел. Интересно, позволят ли нам это сделать, или существуют какие-то особые правила? К тому же, тяжело будет сдержать энергичного ныне прокурора, стремящегося пожать наконец-то лавры победителя. Допустим, прямого выхода у него не будет, но остается телефонная связь и другие виды связи тоже. Что же придумать? Как предотвратить утечку информации? Как я понял, связью занимается Джон, пусть он пошевелит своей прямой извилиной. И доктор со своим гипнозом тоже может помочь, пусть внушит этим «умникам», что зараза передается и по средствам связи. Это все относится к слову «во-первых».

Во-вторых, у меня снова появилась возможность посостязаться с невидимым противником. Пожалуйста, канал связи открыт, если не боишься – можешь приступать немедленно. А боишься, все равно приступишь, только уже под конвоем. Отнести эту возможность к «плюсам» или «минусам» я не решился, не зная, что может она принести. Хотя я предпочел бы, чтобы ее не было. Хотя почему же? Что я собирался сделать во второй серии? Заставить играть по своим правилам.

Стоп, стоп, стоп! Что мы можем из этого извлечь? Что для нас сейчас главное? Я уже «раздал» своим начальникам задания. Во-первых, полная изоляция. Что будет делать противная сторона? Прорывать эту блокаду. А если мы сами это сделаем? Мы выиграем время, зная, что это уже сделано. Пока будут идти разбирательства, противник не будет предпринимать ничего. Это уже интересно. Как же мы используем это время? Вот это уже вопрос. Расставляя ловушки, мы протянем некоторое время, которое пока не можем использовать. Тогда зачем тянуть? Вопрос резонный. А решать придется мне, так сказал доктор, а он психотерапевт, настолько хороший, что вернул меня снова в кошмар. Кошмаром для меня оказался космос, путешествие не межзвездном корабле, на котором я летел не очень хорошим штурманом. Попробуем посмотреть в обратном порядке. Кошмар – космос. Нет, начнем с самого конца. Штурман – плохой – корабль – межзвездное путешествие – космос – кошмар – плохой – психотерапевт – доктор – я – решение – протяжка – время. Что же получается?

Штурман. Штурман, это специалист, то есть человек. Нет, ничего это мне не говорит. Что он делает? Указывает направление. Ага, уже тепло. Попробуем дальше. Плохой. Ну, здесь гадать нечего, плохой он и на Юпитере плохой. Получилось – «направление плохое». Интересно, но холодно. Дальше. Как связать это с кораблем. Корабли взяли плохое направление? Стоп. Получается связка, если взять следующие слова. «Межзвездное путешествие на космическом корабле – плохое направление». Теплее. А почему? Проанализируем следующие слова, так как следствие мы уже получили. Нужна причина. Космос. Более детально и более широко сказать нельзя. Кошмар. Это очень плохой сон. Космос – плохой сон. Учитывая, что смысл раньше проявился в обратном порядке, то и возьмем плохой сон – космос. Плохой сон для космоса или плохой сон от космоса. Скорее «для». Итак, посмотрим, что у нас дальше. Плохой опускаем, мы его уже проходили. Психотерапевт. Снова специалист. Чем он занимается, психологией? Нет, он корректирует психическое состояние. Ага, мы получим пока такую связку. «Плохое психическое состояние это плохой сон для космоса, межзвездное путешествие на корабле – плохое направление». Кто же спорит, что плохое психическое состояние не годится для путешествия? Только лишним оказался кошмар для космоса. Ладно, продолжим дальше. Доктор. Снова специалист. Что он делает? Ага, лечит, значит возьмем слово – лечение. Я. Я слово ключевое, поэтому оставим его пока. Решение. Ага, я должен принять решение. Это правильно, так сказал доктор. Протяжка – время. Это тоже понятно. Начнем теперь с конца.

Время протягивается для того, чтобы я мог принять решение о лечении плохого психического состояния, которое является плохим сном для космоса, при этом межзвездное путешествие на корабле – это плохое направление. Какая абракадабра. Я должен принять решение о лечении плохого психического состояния. Чьего психического состояния? Своего, что ли? Но почему мое психическое состояние – это кошмар для космоса? Или чье состояние – кошмар? Экипажей космических экспедиций? У меня начинала болеть голова. Выручил доктор, принесший бутерброды и кофе. Они были настоящими!

– Доктор, а как же режим? – заикнулся было я, но быстро прикусил язык. Доктор лукаво посмотрел на меня и заявил:

– Генри, извините, но были только натуральные продукты, поэтому вам придется поголодать…

– Доктор! – возопил я, – я же умру.

– Ладно, только при одном условии.

– Каком? Я согласен на любые условия.

– При удобном для меня случае, а я напомню вам, не сомневайтесь, вы принародно скажете: «Вот этот человек спас меня от голодной смерти».

– И это все? В чем же заключается выгода для вас? – я уставился на него, не понимая еще, где подвох.

– А выгода в том, что все подумают: этот доктор спас от голодной смерти национального героя, – и Джозеф заливисто рассмеялся.

– Доктор, вы снова за свое, – возмутился я.

– Да, нет, Генри. Просто, когда я поднимался, ваша поза была поистине героической, особенно лицо. Такими лепили статуи древних героев. Вы, что же, не обратили внимания? Зря, зря. Здоровое общество должно обращать внимание каждого человека на такие важные моменты.

– Доктор, вы просто гений, – воскликнул я, так как вся моя абракадабра приобретала смысл: я должен принять решение о лечении плохого психического состояния общества, которое и есть кошмар для космоса, а межзвездные путешествия при этом именно на кораблях – это действительно плохое направление. Эврика! А чтобы принять это решение, я должен тянуть время. То есть, я должен объяснить обществу, что оно должно лечиться!

– Ну, вот и договорились! Вы – герой, а я – гений. Мы друг друга стоим. Кукушка и петух. Вам какое обличье больше нравится? – доктор протянул мне поднос с едой.

– Доктор, я согласен на ваши условия и, кроме титула спасителя вы получите титул «гениальный спаситель». – Я протянул ему свою чашку, и мы чокнулись.

– Ну, раз мы такие великие люди, то я предлагаю перейти на «ты», – предложил Джозеф. – Называй меня просто – Джеф или док, если тебе так больше нравится.

– Спасибо, Джеф. И знаешь, что я еще хочу сказать? Ты настоящий док!

Глава VIII

Природа всегда была родным домом для человека, давала ему пищу, воду, материалы для строительства крова и пищу для размышлений. Постоянно, благодаря тому, что человек стал размышлять все больше и результативнее, природа стала давать ему больше. Человеку захотелось иметь еще больше, иногда хотя бы потому, что ему хотелось доказать, что он командует парадом. Природа отдавала все, что он ни требовал, перенапрягаясь и истощаясь, теряя свою первозданную красоту и мощь. Становясь все более компактной и низкорослой, она напоминала о себе землетрясениями и тайфунами, наводнениями и засухами. Человек оборонялся, защищался, воспринимая природу уже как врага, покушающегося на его благополучие.

Человек стал сражаться с природой, выводя новые виды растений и животных, провоцируя то или иное явление природы. Но она не покорялось, устраивая все новые и новые сюрпризы. Потом человек стал доказывать, что природа нужна ему просто как экзотический фон. Он сам может себя прокормить, построить жилища, которые не разрушит любое землетрясение, в которых он сможет жить, не прося у природы ни пищи, ни воды, ни тем более пищи для размышлений. Человек осознал себя творением, стоящим над природой. Он позволил расти около себя только тем растениям, которые ему нравились, только стройными рядами, а не в беспорядке. Не нравилось, в каком направлении течет река – нет проблем, были бы деньги, повернем в другую сторону. Вода в реке не нравится? Ох, уж эта природа, не справляется с нашими отходами! Ничего, построим очистные сооружения, атомные опреснители. Да что угодно соорудим. Природу загубим? А зачем она нам? Нам и так хорошо. Главное, чтобы по клумбочке соседская собака не пробежала, а то редкие цветы помнет, такие в дикой природе уже не растут! Во так-то.

Я полулежал на диване и предавался этим размышлениям, наслаждаясь видом за окном. Я сам не особенно обращал внимание на окружающее меня. Вырос в городе, где узнать что-либо о красоте природы можно было по фильмам, картинам и увлечениям людей, имеющим свои небольшие участки возле частных строений. Эти участки тоже смотрелись как картины, настолько они были ухоженными и чисто умытыми. Городские парки как-то не пользовались спросом у молодежи, считалось, что это привилегия старичков и маленьких детей.

И только сейчас я понял, чего был лишен, а где-то и сам лишил себя. Уж очень мне хотелось сейчас выйти и пройтись по этим зарослям, дотрагиваясь до деревьев, посмотреть на небо сквозь их кроны и уходящие ввысь стволы. Может быть, здесь и зверье какое-нибудь водится.

Отвлекли меня голоса внизу. Доктор на ходу что-то сбивчиво объяснял, а ему вторил негромкий, но внушительный голос. Я вскочил, так как узнал этот голос, хотя слышал его один раз в жизни. Саммерс! Дождались, наконец! Я подошел к перилам, но они уже поднимались.

– Так вот он какой, возмутитель спокойствия, – Саммерс произнес эти слова, улыбаясь во весь рот.

– Просто возмутительный возмутитель, – проворчал доктор.

– Господа, я ни в чем не виноват, – я поднял руки и горячо пожал руки Саммерса и доктора.

– Полковник, вы представляете, этот молодой человек преподал мне урок психотерапии и при этом утверждает, что мой профессиональный уровень очень высок. Представляете, какой должен быть его уровень, если он позволяет себе так отзываться о моем? – Доктор говорил, а сам устраивался подальше от компьютера, косясь на него.

– Наш человек, – произнес Саммерс, оттопырив большой палец. – Далеко пойдет. Разрешите доложить, сэр, – это он ко мне обратился, – все ваши приказы выполнены, ждем дальнейших указаний. Разрешите сесть?

– Будьте добры, – я показал ему на место рядом с доктором.

– Ладно, шутки в сторону. Генри, я жду твоих объяснений, на карту поставлено очень многое. Кстати, ты слышал какой-нибудь шум? – он сделал жест, показывающий, что шум должен был возникнуть за пределами этого дома.

– Нет, ничего, сэр. Здесь тихо, даже слишком.

– А в то же самое время весь ваш центр окружен войсками спецназначения. Вооружение полное, вы знаете, что это значит?

– Нет, сэр, не знаю. У меня к вам просьба. Вы все время задаете мне вопросы, на которые у меня нет ответов. Если не возражаете, давайте пока поменяемся местами. Я задам несколько вопросов и вы мне ответите. А потом под гипнозом я отвечу на любые ваши вопросы. Согласны?

– Однако, ты человек без комплексов! Я даже потерял уверенность, что командующий здесь я. Ладно, договорились! – на его лице был неподдельный интерес.

– О чрезвычайном положении знает кто-нибудь еще?

– Да, но назвать их имена я не могу.

– Мне они не нужны, главное – это ограниченный круг. Пресса может прослышать об этом?

– Пока исключено, но вы же знаете нашу прессу.

– Если какой-нибудь журналист узнает об этом, вы сможете его опередить и дать свою информацию?

– Нет, это невозможно!

– Как вы надеетесь защищаться от возможных опасностей? Что есть в вашем арсенале?

– Генри, я ведь уже говорил. У нас есть все.

– Тогда я спрошу по-другому. Что у вас есть против, скажем, биороботов?

– Вы думаете…

– Сэр, я ничего не думаю, я хочу услышать ответ.

– Генри, если это так, я должен немедленно связаться со своим штабом.

– Сэр, еще пару вопросов. Вы сможете организовать отключение всех компьютеров? И как быстро?

– Не смогу никак, ни быстро, ни медленно.

– Вы сможете противостоять юридическим ведомствам, ведь я заключенный?

– Да, но недолго. Я думаю, месяц продержимся!

– И последний вопрос. Что вы предпримете, если за этот месяц ничего не произойдет?

– Будем продолжать, правда, не в таких мягких, – он постучал по дивану, – для тебя условиях. Все, мне можно идти?

– Идите, сэр, – «скомандовал» я. – Гипноз понадобится?

– Это тебе решать, Генри.

– Сэр, я не против, но хотел бы это сделать попозже.

– Решено, – он встал. – Я когда понадоблюсь?

– Сэр, я хотел бы поговорить с вами о «девятке», если вы не возражаете.

– Как срочно?

– Чем скорее, тем лучше, сэр! – Мой ответ ему совсем не понравился. Он кивнул и быстро ушел.

Я сидел, переваривая услышанное, а доктор молчал. Идея с биороботами пришла мне в голову спонтанно, и я думал о том, что она может изменить в нашей «игре». Изменит ли это отношение ко мне? Может быть, изменит. Ведь биороботы могут быть «подосланы» и земными «недоброжелателями». Попадется ли мой противник на эту приманку? Совершенно очевидно, что мозг человека устроен так, что он ищет объяснений в первую очередь в материальном мире и поблизости от себя. Организовать компанию по ловле этих «конкурентов»? Что это нам даст? Много ли будет шума? Мне, как воздух, нужен шум, много шума, настоящая буря. Только тогда я смогу что-то доказать. Саммерс, скорее всего, попытается сделать все тихо, придется все-таки помешать ему в этом. Вот уж доигрался, уже начинаю воевать с тем, на кого возложил большие надежды.

– Док, можно тебя спросить? – повернулся я к нему.

– Давай, Генри, спрашивай, я отвечу на любой твой вопрос.

– Ты продолжаешь обходить своих пациентов?

– Это мой долг, как я могу этого не делать? – удивился он.

– Скажи, а не замечал ты каких-нибудь отклонений от нормы? Скажем, резкое улучшение самочувствия?

– Я начинаю думать, что ты обладаешь сверхспособностями. Как ты об этом узнал? – его удивлению не было границ.

– Кто? – невольно вырвалось у меня.

– Что «кто»? – не понял доктор.

– То есть, у кого ты это заметил? – я начинал уже нервничать.

– У всех, кроме тебя и Гершель. Это имеет значение?

– Док, а на взгляд ты обратил внимание?

– Что ты имеешь в виду? – доктор не мог приспособиться к моим вопросам.

– Ну, скажем, не показалось ли тебе, что у кого-то взгляд как бы остановившийся, мертвый? – я чувствовал, что окончательно теряю терпение.

– Похоже, что да, но я не придавал этому значения. Зачем тебе все это?

– Док, как они охраняются? Как все? Два санитара и все?

– Да, но санитары находятся вне помещения. Как ты и говорил, – недоумение доктора росло теми же темпами, как кончалось мое терпение.

– А ты сам оставался с ними наедине?

– Нет, только с санитарами. Да объясни же, наконец, что происходит, – доктор перешел на громкий шепот от волнения.

– Происходит то, о чем я тебя предупреждал с самого начала. Боевые действия начались.

– Мы должны доложить об этом Саммерсу, – отреагировал на мои слова доктор. Нормальная реакция – переложить всю ответственность на других. Но доктор есть доктор – его дело лечить, а не воевать. Мне стало его очень жалко, но что делать, придется и ему повоевать.

– Джеф, ты сам говорил, что решать придется мне. Так вот, Саммерсу пока ни слова. Продолжайте свои обходы, как будто ничего не случилось, а свои наблюдения будете рассказывать мне, все до мелочей. И будьте осторожны.

– Генри, я боюсь, что не справлюсь, мне никогда не приходилось…

– Док, ты же психотерапевт, – с укоризной проговорил я, – придумай что-нибудь. Самовнушение или что там еще есть.

– Я постараюсь, Генри, я обязательно постараюсь, – обреченно вздохнул он.

– Все в наших руках. И все, что не делается, все к лучшему.

– Да, да, к лучшему, – доктор встал и, сгорбившись, направился к лестнице. На глазах он очень сильно постарел.

Немного погодя пришел Саммерс, весь взмокший и недовольный. Зато мне он принес подарок – целую кипу журналов и газет. Я бросился к нему, чтобы забрать их, но он отвел мои руки.

– Подожди, еще успеешь.

Он устало опустился на диван. Я сел напротив, ожидая его слов. Немного помолчали. Затем он поднял голову и, словно нехотя, спросил:

– Генри, как ты считаешь, чего они от нас хотят?

Я помолчал, борясь с желанием рассказать ему обо всех моих догадках, но пересилил себя.

– Я не знаю причины, сэр, но вряд ли они нас выпустят. Пока они нас не очень трогают, но, кто знает, что будет завтра.

– Генри, ты, наверное, еще не понимаешь! Представь себе, что они уже внедрили своих биороботов в самые секретные учреждения. Они же имеют всю информацию о нас и наших вооруженных силах!

Я едва не рассмеялся. Опять эти бредни военных! Секреты, много секретов, все засекречено и надежно запрятано. Никому ничего не показывать, иначе другие сделают себе то же самое! Тогда пострадает безопасность страны. И наплевать, что речь идет о судьбе человечества!

– Сэр, я человек хотя и подневольный, но не военный, меня эти проблемы мало волнуют.

– Вот в этом ты глубоко заблуждаешься, капитан Отс. Тебя это должно волновать, хотя бы в силу твоих служебных обязанностей, – Саммерс смотрел на меня в ожидании моей реакции.

– Сэр, вы хотите сказать, что я нахожусь в вашем штате? – ошеломленно спросил я. – Да какой из меня военный?

– Да, Генри, именно в штате. И за операцию по раскрытию преступлений на станции ты награжден высшей государственной наградой, к тому же и чин капитана тому подтверждение, – он достал из кармана коробочку и протянул ее мне.

– Так значит, я не осужден и свободен? А как же Анна?

– Нет, Генри, ты осужден, по крайней мере, для всех окружающих. Анна вскоре освободится и будет работать под усиленной охраной в нашем ведомстве. А насчет свободы, – он скептически посмотрел на меня, – то все мы рабы своего долга.

– Сэр, но я надеюсь, что меня не заставят работать на благо страны в ущерб всему человечеству? – вырвалось у меня.

– Можешь не переживать на этот счет. Наше дело служба, а остальное – дело политиков.

– Вы не ответили на мой вопрос, сэр!

– Генри, есть вопросы и есть ответы. Я отвечаю только на те, на которые знаю ответ, а в остальном, не обессудь.

– Честно говоря, сэр, во всей этой заварухе я рассчитывал только на вас. Когда вы выступили перед нами, помните, в тот прощальный день, я поверил в то, что вы – единственный здравомыслящий и честный человек в этой команде, – я замолчал, сказать мне больше было нечего.

– А теперь разочаровался, так, что ли? – Саммерс усмехнулся. – Наряду с твоими выдающимися качествами ты обладаешь еще одним – наивность твоя не знает границ. Я не буду сейчас стучать себя кулаками в грудь и разубеждать тебя, время покажет, кто чего стоит. Давай поговорим о другом. Ты собирался мне кое-что сказать или уже передумал?

– Нет, сэр, не передумал, – я решил сбросить с себя часть груза, пусть и эти субчики покрутятся. – Я хотел вам сказать, что автоматическая станция, забракованная вами, вполне пригодна к эксплуатации.

– …

– Да, сэр, это так. Действительно, такое смещение Хирона было, причем оно было спровоцировано. Доказательства ищите сами. Исследуйте Хирон, там должны быть следы. А сейчас, я в этом уверен, можно использовать данные станции на все сто процентов.

– Вы зафиксировали вторичное смещение? – быстро проговорил он, оправившись от удара.

– Нет, сэр, это уже никому не нужно, я имею в виду поведение Хирона. Он свою функцию выполнил.

– Генри, мне нужны доказательства.

– Вы хотите доказательств? Пожалуйста. Поднимите шум в прессе по этому поводу, и через некоторое время станция перестанет существовать или что-нибудь в этом роде. Ее данные где-нибудь фиксировались?

– К счастью, да, но не исследовались.

– Так посмотрите на них, может быть там, есть что-нибудь интересное.

– Генри, кто еще знает об этом? – его голос стал жестче.

– Вы и я, – я решил не втягивать сюда Анну.

– Прекрасно, тогда я этим делом займусь сам. А сейчас мы сделаем так. Официальным заместителем я тебя оставить не могу, поэтому им будет подполковник Джордан. Фактическое руководство я оставляю за тобой. Об этом будет знать только подполковник. Я уеду на несколько дней. Удачи тебе, Генри. И подумай по поводу того, о чем мы с тобой раньше говорили. Не ломись в открытые ворота. Ты не один, есть еще люди, которые могут тебе помочь. И не забывай, что ты капитан.

С этими словами он ушел, оставив меня разбираться со своими чувствами. Я не находил слов! Попытки найти подходящие эпитеты всем этим спецслужбам ни к чему не приводили. Я не заметил, как вскочил и заметался по комнате. Капитан, награды! Да нужны они мне, они не стоят и миллионной доли моего честного имени! Суперсекретный агент, мать вашу! Они, наверное, думают, что любой на моем месте будет прыгать до потолка от радости. Долг перед человечеством. Да что они понимают под этим словом? Привыкли относиться к нему, как к чему-то материальному или используют это магическое слово для своих целей? Дали звание и с ним в придачу получите чувство долга. Маразм какой-то. Ну, ребята, вы у меня еще покрутитесь. Если вы не выбираете средства, то у меня больше оснований не пренебрегать ничем! Понемногу я успокаивался и начинал понимать, что здорово устал. Проходя мимо стола, увидел стопку периодики и, взяв ее, потащился к кровати. Посмотрим, что они обо мне пишут. Интересно все-таки, что-то новенькое в моей жизни, если ее можно так назвать.

Я взял газету, которая считалась самой читаемой в стране. Как я и ожидал, на первой странице красовались три фотографии. На большой, находящейся сверху, прокурор в своей неподражаемой манере клеймил нас позором. Моя фотография и фотография Петерсона были поменьше и взяты, очевидно, из личных дел. Я удивился, какой я был на ней молодой, а ведь прошло совсем немного времени, меньше года.

Петерсон выглядел очень презентабельно, этакий научный монстр, которых боялись неуспевающие студенты. Трудно было представить, что мы могли совместно провести подобную преступную акцию, но то, что было написано в обзоре, показывало какие мы ассы в организации преступлений. Роль организатора отводилась, конечно же, Петерсону, как более опытному и искушенному в научных делах. Автор статьи особенно упирал на то, что авторитет его в научных кругах был очень высок, хотя он и находился в тени своего директора. Упоминался и сам директор, этакий ангел во плоти, пригревший на своей груди гремучую змею. Директор остался на своем посту, открестившись от своего зама. Его свидетельские показания были краткими и лаконичными. Мол, Петерсон был отличным хозяйственником и посредственным ученым. Своим учеником Петерсона он не считал. Хотя это и выглядело не очень красиво, но научный мир тоже был не без греха.

Труд учеников нещадно эксплуатировался и в открытую присваивался в обмен на принадлежность к «школе». Поэтому все поняли и сделали вид, что так оно и надо. Мало ли на свете недобросовестных людей, так что теперь, страдать авторитетам?

Со мной дело было сложнее. По материалам, помещенным в газете, я представал как изменник, предавший за тридцать серебряников честь и совесть, изменивший своему долгу в угоду своему ненасытному чреву. Если во всем, что касалось Петерсона, были в основном факты и свидетельства, то уж на мне автор отыгрался от души, показав, на что он способен. Сказалось, наверное, и отсутствие моей известности. Всегда легче оклеветать человека, не пользующегося ничьей поддержкой, а мои новые «шефы», естественно, не ударили пальцем о палец, сохраняя все в полной секретности и не забывая при этом о своей репутации и репутации своего ведомства.

Вот только с одним автор не справился. Он прыгал из одной крайности в другую. То я у него проходил как молодой и неопытный штурман, получивший некое туманное задание, то как пронырливый шпион, который с большой смекалкой обнаруживает ученых, прятавших свои разработки. Получалась этакая смесь совершенно разноречивых и противоречащих друг другу качеств. Акцент на одном из них делался тогда, когда это было нужно. Любой мало-мальски соображающий психолог сразу же обнаружил полное несоответствие действительности. Ну, никак не склеивался этот портрет!

Я вспомнил за Джозефа. Ну, конечно, он знал эту информацию и понял ее правильно. Выводы он собирался сделать сам, после моего лечения. Этим, наверное, и объясняется тот факт, что он прислушался к моим словам и стал действовать без промедления. Трудно представить себе, что произошло бы, будь на его месте доктор, либо не читающий газет, либо мало что понимающий в своей работе.

Я продолжил рассматривать статью. За шерифа упоминалось только в небольшом абзаце. Он представал перед читателями этаким чудовищем, способным сломить кого угодно, не только бедных ученых, истощенных и морально и физически. В заключении автор высказался в том смысле, что в нашей стране, даже на такой отдаленной территории, все равно побеждает закон в лице таких проницательных и решительных людей, как прокурор. Имени начальника полиции не упоминалось вообще.

Эта статья, очевидно, была одна из первых, так как отклики на нее еще не печатались. Чтобы не возвращаться к ней, я просмотрел ее почти всю, с наслаждением вдыхая запах типографской краски. Нравился, скорее всего, не сам по себе этот запах, а так «пахли» повести, новая информация.

Следующие выпуски возмутили меня своей бесцеремонностью. Издатели копались в нашем грязном белье, выискивая факты и превращая их в предпосылки, перешедшие в саму возможность совершенного преступления. Факты искажались и передергивались в угоду тем или иным «теориям». И самое, что интересное в этой вакханалии, то, что я прочитал о Петерсоне и шерифе, возмущало меня до глубины души. Я вместе с авторами разоблачал и клеймил их, начиная практически с их несознательного возраста. Да, такие «молодцы» не могли не прийти к такому финалу. И как только проморгали те службы, которые отвечали за их правильное воспитание? Значит, деньги налогоплательщиков тратятся зря?

Зато, когда я добрался до собственных «разборок», то не мог согласиться ни с одним фактом или выводом, сделанными газетчиками. Я получался с их помощью отвратительным дегенератом, выросшим в неблагополучной семье и с детства имевшим все эти недостатки. Но я стоически перенес и это. Пусть им! Но, когда пошли отклики обычных людей, я ужаснулся. Люди боялись маньяков, убийц, с опаской относились к ворам, но меня они презирали. Люди требовали возврата к смертной казни, призывали избавляться от подобных мне насильственным путем. Некоторые грозили неуплатой налогов в знак протеста, если меня будут содержать на их территории. Короче говоря, газетчики сделали меня изгоем, а люди с готовностью приняли эту грязную клевету за чистую монету. Я недоумевал, как можно с такой легкостью верить в эту галиматью? Я сам, прежде чем судить кого-либо, изначально отношусь к человеку с доверием и, только после того, как увижу своими глазами, что был не прав, выношу какое-то суждение. Да и то, осудив, я пытаюсь найти объяснение его поведению, как-то даже оправдать его. А здесь – полная готовность осуждать, клеймить и изгонять. Господа, да ведь это уже походит на болезнь, причем в тяжкой форме.

И тут я понял, что могли иметь в виду те, кто не пускал нас в открытый космос. Представить невозможно, за кого они нас считают и какую опасность в нас они видели. Мы действительно больны, и лечение должно быть незамедлительным и кардинальным. Это же додуматься надо – хотеть, чтобы тебя обманывали, лишь бы не лишиться своего собственного спокойствия!

Итак, из меня сделали козла отпущения перед стадом баранов. А я пытаюсь это стадо спасти. Собственно говоря, а почему я должен для них стараться? Я рискую жизнью, а они меня поносят. Я сам не раз находился на грани помешательства, а им подавай спокойствие. Я представил себе, как в тысячах семей люди сидят за чашкой кофе и промывают мне косточки, возмущаясь моими проступками и используя этот отрицательный пример при воспитании своих чад. Меня передернуло. Это значит, что они могут не узнать, что происходит вокруг них и продолжать также спокойненько ждать нового предмета для своих упражнений для спинного мозга? Ну, уж нет, господа, не бывать этому. Вы на своей шкуре прочувствуете весь этот кошмар, только тогда вы поймете, чего стоит это ваше пресловутое спокойствие! Вы сами породили эту сеть служб, охраняющих вас от излишних потрясений и не считающихся с отдельными людьми, предавая их и обрекая на мучительную жизнь. Никаких поблажек, действовать нужно так, чтобы они все, испугавшись, приняли важное для себя решение.

Я отбросил газеты и решил больше не касаться их, пока не произойдет поворота в событиях, позволяющих сменить направление мышления если не самих людей, то хотя бы газетчиков. Иначе я только вредил себе, а, соответственно, и делу.

Соответственно, способ, с помощью которого я собирался добиться поворота, был самый простой – позволить событиям развиваться самим. До определенного момента, конечно. На этом я и остановился – буду ждать.

До конца дня ничего особенного не произошло. Я отдыхал, приходя в себя от услышанного и увиденного. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву, образовывали сверкающие узоры, качающиеся движением воздуха. Эта картина была настолько умиротворяющая, что я заснул еще до ужина. Джон не стал меня будить, и я проспал до утра.

Меня разбудил резкий стук в дверь. Я взглянул на часы – пять часов утра. Что может случиться в такую рань? Я спустился вниз, никого из санитаров не было, значит, они ушли, закрыв дверь снаружи.

– Кто там? – крикнул я, не доходя до двери четырех шагов.

– Генри, это я, Петерсон. Открой мне, пожалуйста, нам нужно поговорить, – голос его был спокойным, даже слишком.

Что делать? Впустить? И тем самым стать таким же, как он, или пытаться защититься? Как и чем я это могу сделать? Что значит для него дверь?

– Петер, еще очень рано, давай попозже, – сердце мое пыталось выпрыгнуть из груди и, я сам не заметил, как перешел на «ты».

– Не валяй дурака, Генри. У меня очень мало времени. Открой, для тебя же будет лучше! – Мне всегда не нравилось, когда угрожают таким безразличным тоном, начинаешь терять уверенность, причем очень быстро.

– Как ты освободился, Петер?

– Генри, ты тянешь время, я тебя предупреждаю в последний раз.

– Петер, я не могу открыть тебе дверь. Меня закрыли снаружи, а ключа у меня нет.

– Ну что же, ты сам виноват в своем упрямстве. – Петер замолчал. Ничего не происходило, но что-то было не так. Я интуитивно отступил назад, упершись спиной в лестничный пролет. И вот в сумерках на двери стал прорисовываться силуэт, чем-то напоминающий человеческое тело, укутанное во множество покрывал и потому почти бесформенное. Я стоял, не в силах шевельнуться. Облако оформилось в фигуру Петерсона. Его мнимая голова повернулась в мою сторону и в «глазах» вспыхнул фосфоресцирующий огонек. Я чисто интуитивно уловил едва заметное движение в мою сторону.

Не помню, как это произошло, но ноги сами понесли меня наверх. Дыхание срывалось, липкий ком сковал мое горло, я в панике бежал, куда глаза глядят. Если бы я не запаниковал, мой разум сразу же указал бы мне на тщетность моих попыток спастись. Но мне просто повезло. Я заметался по комнате. Спрятаться было негде. Обернувшись, я увидел, что тело Петера показалось в проеме лестницы. Неужели все кончится так просто? Я не хотел этого, не хотел. Заметавшись в углу комнаты, я схватился за прутья решетки и закрыл глаза. Это все!

Прошло несколько мгновений. Ничего не происходило. Я открыл глаза и повернул голову. Сердце сжалось от ужаса. Облако металось около меня, потеряв всяческую форму. От него отделялись щупальца более яркого света и тянулись ко мне, но, ярко вспыхнув в полуметре от меня, исчезали. Что происходит? Что может сдерживать это бесполое существо? Превозмогая ужас и боясь надолго выпустить из поля зрения взбесившуюся субстанцию, я осторожно огляделся и меня осенило. Я держался за решетку, покрытую тонким слоем какого-то металлического сплава. Я, сам того не понимая, заземлился! Та самая решетка, которая была столь ненавистна, меня и спасла!

Я судорожно вздохнул. От сердца немного отлегло. Облако продолжало бесноваться. «Так ты не всесильное», подумал я, – «от тебя можно защититься». В комнате стало светлее, наверное, долго Петер не сможет торчать под моей дверью. Я на всякий случай покрепче ухватился за решетку и закрыл глаза. Пусть себе попрыгает.

Через некоторое время я услышал приглушенное рычание и грохот за дверью. Открыв глаза, я не увидел ничего около себя. Скорее всего «оно» воссоединилось с телом Петерсона, и он сейчас выламывает двери. Я не рискнул оторваться от решетки, только ногой придвинул ближайшее кресло и сел. Ноги подрагивали от переживания.

Как говорили охранники, дом сработан на совесть, может быть, выдержит эту осаду. И не может же все вокруг меня вымереть! К тому же, вокруг центра расположены войска. Грохот прекратился. И вдруг раздался громкий голос Петерсона, он звучал неестественно спокойно.

– Ты сам придешь ко мне, Генри, и будешь умолять, чтобы я тебя выслушал.

Прошло уже довольно много времени, а я все сидел и не мог сдвинуться с места. Слишком уж легко Петерсон преодолел первый рубеж нашей обороны. Если дело пойдет так и дальше, то мы можем потерять контроль над происходящим. Вернее, не мы, а я. Конечно, можно попробовать обнести территорию центра колючей проволокой и заземлить ее. Мне представилась картинка: охрана ходит вокруг центра, прикрепленная к заземленному контуру, как собачки. Что тогда предпримет Петерсон и его «компаньоны»? Не может быть, чтобы они сдались.

Снова раздался стук в дверь. Честно говоря, я не знал, что мне делать. Бегать, как заяц, к решеткам? Ну, в конце концов, надо подниматься. Я встал и за два приема все-таки спустился вниз, потрясение оказалось для меня слишком сильным.

Не доходя до двери, я слабым голосом спросил:

– Кто там?

– Это Джозеф. Генри, что происходит? Где твоя охрана? – доктор, судя по его тону, был напуган.

– Доктор, свяжитесь, пожалуйста, с подполковником, скажите ему, что мне срочно надо с ним увидеться.

– Генри, ты в порядке?

– Я в порядке. Передайте подполковнику, чтобы он не появлялся здесь без охраны. Будет даже лучше, если он приедет на бронированной машине, и ни с кем, кроме меня, не контактирует.

– Хорошо, Генри, я все сделаю, только как-то странно, охраны нет никакой, только люди со станции и я. – Доктор чувствовал неловко в такой ситуации и искал хотя бы какого-нибудь объяснения.

– Док, скажи мне, ты уже обходил своих пациентов?

– Я пытался это сделать, но без санитаров не разрешается заходить к ним.

По его словам я понял, что его еще не коснулась рука Петерсона. Подумав, я впустил его. Он вошел и уставился на меня, открыв рот.

– Док, нельзя же так переживать, нужно просто все узнать и тогда не будет причин для волнения, – утешая доктора, я успокаивался сам. – Охрана, скорее всего, отозвана подполковником для инструктажа или еще за чем-либо.

– Генри, что у тебя здесь происходило? – доктор обрел, наконец, дар речи.

– Старые кошмары, Джеф, меня посетили мои давние кошмары, – попытался шутить я.

– Генри, ты только сильно не пугайся! Пойди и посмотри на себя в зеркало. – Доктор взял меня под руку и повел к зеркалу, висевшему невдалеке.

Да, это был настоящий шок. Я смотрел на себя и не узнавал. Седые волосы совершенно изменили мой вид, придавая моему облику что-то неестественное. Я потянулся рукой к голове и попробовал свои волосы, как бы надеясь, что это не мое, оно просто не могло быть моим!

– Генри, это только волосы. Они имеют такое свойство – менять свой цвет. Назад, конечно, своих старых волос не вернешь, но поначалу их можно покрасить, не так будет заметна перемена, – дружеские слова доктора долетали до меня как бы издалека, едва касаясь моего сознания.

Да, привыкну я к своему новому виду, наверно, не скоро. И как мне показаться на глаза Анне, расстроится она сильно. Я подумал о ней и спохватился, ведь она тоже без охраны!

– Док, скорее пойдем к Анне, – скомандовал я и направился к двери. Не успели мы дойти до двери, как она распахнулась, и в проеме показались Джон и Фрэд в полном здравии.

– Куда это вы ведете нашего уважаемого подопечного, док? – воскликнул Джон и загородил собою выход, – не было такого приказа!

– Где вы шатались! – завопил доктор, а Фрэд в это время дергал Джона за рукав и показывал пальцем на мою голову.

– Эй, что здесь происходит? – Джон уже не на шутке встревожился.

– Что произошло, то произошло. Джон, быстро отвечайте, почему вы отсутствовали и на месте ли сейчас охрана у других домов?

– Кто-то подшутил над нами, сэр! Нам передали приказ явиться к подполковнику Даррелу. Мы явились. А когда подполковник принял нас сегодня утром, оказалось, что никакого приказа не было. Санитар, передавший нам эту утку, не помнит, кто ему это сказал. Полный бардак. Поймать бы этого шутника! Я бы с ним разобрался!

– Так вот, Джон, пока вы отсутствовали, на меня было произведено нападение.

– Мы же закрыли всех на ключ!

– Сержант, мне казалось, что вы сообразительнее, – уколол я его, не удержавшись немного сбить с него спесь.

– Виноват, сэр. Что мы должны делать?

– Джон, вы оставляете Фрэда и отправляетесь в помещение, где находится Анна Гершель. Там вы проверяете, все ли с ней в порядке. Затем вы лично, Джон, вызываете сюда подполковника. Скажите ему, чтобы он захватил с собой медные пояса, соединенные с гибким проводом. Провод должен быть длиной метра четыре-пять. Таких комплектов должно быть по числу санитаров плюс пояса для меня, доктора и Анны. Вы все поняли?

– Я понял, сэр. Что-то еще? – по виду Джона было видно, что он не все понял, но передать все сможет.

– На всякий случай предложите подполковнику надеть на себя и свою охрану металлическую кольчугу и ни с кем не вступать в контакт, кроме нас.

Джон и доктор ушли. Мне оставалось только ждать. Ожидание стало моим уделом.

Подполковник прибыл с большим эскортом только к вечеру. Высокий темнокожий атлет поднялся ко мне вместе с двумя такими же, с иголочки одетыми, лощеными парнями. Наверное, он не знал, как себя вести с незнакомым ему капитаном, в подчинение которого он попал. Несколько мгновений он рассматривал меня, потом подошел и протянул руку.

– Полковник Джордан, сэр. Прибыл по-вашему, – тут он запнулся, – по вашей просьбе.

– Генри Отс. Я рад, что вы откликнулись на мою просьбу, – я продолжал разыгрывать этот спектакль. Рукопожатие его было сильным, но одновременно очень мягким.

– Вы просили принести кое-что, – он махнул рукой одному из сопровождающих и тот раскрыл принесенный им кейс. Там лежали три пояса, сплетенные из медной проволоки и плетеные провода.

– Если не возражаете, сэр, я прикину на себя, – я взял один из них и, сняв рубашку, надел пояс прямо на голое тело. Он удобно обтягивал поясницу и живот. Размотав провод, я прикрепил его свободный конец к решетке. Все трое внимательно наблюдали за моими действиями, словно я провожу какой-то важный эксперимент.

– Я полагаю, Генри, что вы все это делаете не из желания лечить свой радикулит, – с улыбкой произнес Джордан. – В моей группе есть хорошие эксперты, но и они не смогли распознать назначение этого загадочного пояса.

– Сэр, я пока сам не могу вам объяснить, против чего он предназначен и как должен действовать. Я знаю одно – вот эта решетка спасла мне жизнь, когда я дотронулся до нее. А сидеть, взявшись за нее руками, согласитесь, не самая удобная поза. Эти пояса предназначены для меня, Гершель и доктора?

– Нет, это вам и вашим санитарам. А остальные уже получили их. Кроме того, мы и сами немного прибарахлились. Несколько неудобно, но привыкнуть можно. Я был на связи с Саммерсом. Он передает вам привет и еще кое-что.

Джордан передал мне небольшой листок, мелко исписанный с двух сторон. Это было пространное сообщение о расшифровке данных автоматической станции. Саммерс подробно расписал все, что ему удалось обнаружить, наверное, в надежде, что я сам выберу нужный мне материал. И действительно, из всех материалов меня заинтересовало только одно сообщение. В нем говорилось, что возле планеты «X», находящейся на крайней орбите солнечной системы и пока не получившей название, обнаружены четыре спутника одной формы и химсостава и семь спутников, очень небольших по космическим меркам, но очень необычных по форме и химическому составу. Станция пролетала на довольно большом расстоянии, поэтому на снимках эти спутники видны не были, но, судя по данным станции, они образовывали как бы своеобразный пояс.

Меня заинтересовало магическое число семь, но только поначалу. Число первых межзвездных кораблей, если не считать вернувшегося и ушедшего недавно, было именно семь. Неужели моя догадка окажется верной и планета «X» является своеобразной «тюрьмой» для наших звездолетов? Это было похоже на наших оппонентов. Они повернули все корабли, но только последний вернулся на Землю.

Что же случилось с экипажами, и сможем ли мы отправить туда спасательную экспедицию? Я несколько отвлекся от своих гостей, но они терпеливо ожидали. Вот такая дисциплина в нашем ведомстве.

– Полковник, а на словах он ничего не просил мне передать? – мне почему-то показалось, что Саммерс не мог отделаться от меня этим отчетом.

– Да, он просил вам передать еще одно слово – спасибо. И подчеркнул, что оно предназначено именно вам.

Эти слова, произнесенные сухим, официальным тоном, согрели мою душу. Наверно, я становлюсь сентиментальным.

Потом мы поговорили о сложившейся обстановке. Я не удивился, когда узнал, что кольцо, созданное для блокады нашего центра, было также почти блокировано поясом гражданских лиц, разбивающих свои лагеря безо всякого разрешения по возможности поближе к лагерю военных. Публика была самая разнообразная, но встречались и чересчур активные люди, считающие своим долгом осложнить жизнь заключенных и ждущие начала других разоблачительных процессов. Они устраивали демонстрации перед КПП военных, блокировали подвоз продовольствия и корреспонденции. Подполковник жаловался, что, по-видимому, придется общаться с миром только по радио и с помощью военно-воздушных сил. Журналисты не дают прохода военным и политикам, бомбардируя народ уже не только фактами, но и предположениями.

Какой-то из политиков, узнавший, что делался запрос о временной приостановке работы всеобщей компьютерной сети, передал эту информацию в прессу, которая не преминула пройтись и по этому поводу. Один из самых «интеллектуальных» репортеров высказал предположение, что спецслужбы используют эту сеть для получения разведданных, а также для создания воздействия на человеческий мозг. Цели этого воздействия не раскрывались, но эти публикации создавали скандальную атмосферу. Полковник с сарказмом заметил, что такие нападки происходили довольно часто и явно не помогали в создании положительного имиджа его организации. Его волновали больше другие проблемы. Пока больше беспокойства доставляли неорганизованные «туристы», обосновавшиеся вокруг лагеря. То, что собирался народ неуравновешенный, это было понятно и действия его можно было предсказать. Но уже произошло несколько несчастных случаев на почве помешательства, а это уже серьезная проблема. Пока было известно, что люди сходили с ума, пользуясь своими компьютерами как видеопроигрывателями, но причина пока неизвестна. Поэтому и публикации о воздействии спецслужб через компьютерную сеть могут повлечь за собой большие неприятности.

Меня не могли не заинтересовать последние слова подполковника.

– Скажите, Джордан, а что эти люди смотрели в то время, когда это с ними происходило?

– Вы знаете, этого не удалось установить, но во всех случаях на экране была только одна фраза – «продолжение следует». Может быть, они смотрели какой-нибудь из нескончаемых сериалов? Честно говоря, – он печально улыбнулся, – от них действительно можно подвинуться. Самое плохое, что они выбрали самое «подходящее» место для этого.

– А они смотрели этот, как вы говорите, сериал в одиночку или в компании?

– В том-то и дело, что в одиночку. – Джордан посмотрел на меня более внимательно. – А у вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Соображения, – задумался я, потом добавил, – нет, это не соображения, сэр, это стопроцентная уверенность.

– И что же это такое? – он недоверчиво уставился на меня.

– Я знаю, какой сериал они смотрели. И, к сожалению, ничего сделать мы не можем, чтобы люди этого не делали.

– Что значит, что мы ничего не может сделать? Снять сериал из оборота мы всегда сможем, если докажем, что имеем такие последствия.

– Ну что ж, попробуйте. Этот фильм называется «Выбор». Только боюсь, что вы не найдете тех, кто его поставил и выпустил в эфир.

– Генри, вы говорите какими-то загадками. Вы предполагаете, что этот фильм пиратский? Так мы уже не раз занимались подобного рода вещами. Генри, если вы уверены, что это действительно тот фильм, то мы сейчас же займемся им, – казалось, что для подполковника не было задачи важнее.

– Сэр, я действительно уверен в этом. Но только, – я сделал многозначительную паузу, – не дайте себя отвлечь от вашей основной задачи.

– О своих обязанностях я никогда не забываю, – резко ответил он и обратился к одному из своих спутников. – Ты понял, что нужно сделать? Тот молча кивнул.

– Тогда выполняй, – приказал он, и человек быстро исчез.

Мы немного помолчали. В моей голове роились самые мрачные мысли.

– Сэр, а какие симптомы у больных?

– Да у всех практически одинаковые. Врачи говорят, что у них мания преследования, причем в ярко выраженной форме. Все они предвещают катастрофу, что-то похожее на конец света. Несут такой бред, что даже слушать их невозможно. Представьте себе, один из них, я сам присутствовал при его осмотре, с пеной у рта доказывал, что всех нас хотят поработить. А тех, кто не захочет, хотя он говорил, что это практически очень трудно сделать, просто напросто убивают уже порабощенные. Самое что интересное, когда его спросили, кто же нас хочет поработить, он ничего не смог ответить. Какие-то догадки, а потом, в конце концов, он пришел к выводу, что это наступит Армагеддон, – он перевел дух, видимо это воспоминание не доставляло ему удовольствия.

– А как они себя ведут, когда их оставляют в покое?

– Каждый по-своему, но при приближении врачей они сжимаются в клубок и с вытаращенными глазами следят за ними. Такое впечатление, что они боятся даже собственной тени.

Я снова задумался. Картина складывалась довольно красочная. Я ждал, что должно произойти нечто подобное, но, когда столкнулся с первыми жертвами, мне стало не по себе. Да кто я такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? Спаситель человечества? И какое у меня есть право сидеть и ждать, когда начнется повальная паника, и число жертв будет расти с каждой секундой. Тем более, если человек нервничает в одиночку, то есть шанс, что он успокоится. А если это произойдет среди многих миллионов ни в чем неповинных людей? Пусть они еще не дошли до совершенства, но ведь они же в этом не виноваты.

– Подполковник, эти болезни тоже засекречены?

– Пока да, но долго мы не продержимся. Слухи всегда распространяются. А если они будут повторяться, то я не ручаюсь, что вообще что-нибудь можно будет скрыть. К тому же, как я вижу, у вас здесь тоже не все благополучно, – он глазами показал на мою голову. – Насколько я знаю, у вас были красивые каштановые волосы!

– Да, сэр, еще вчера они были такими, как вы говорите, – с сожалением произнес я.

– Но компьютерная сеть у вас отключена. Что же произошло с вами?

Я боролся с желанием рассказать ему все, как есть, но что это изменит? Что можно сделать, допустим, с Петерсоном? Посадить в глубокий бетонный колодец и там замуровать? А людей будут сводить с ума самым простым способом. Если уж вся планета психически больна, то зачем жалеть отдельных людей, стоящих на грани сумасшествия. Чем это может кончиться?

– Всему виной недоразумение с охраной. В ее отсутствие меня кое-кто посетил и, сами понимаете, мне это не доставило никакого удовольствия.

– Саммерс предупреждал меня, что с вами общаться довольно тяжело. Ну, это не в моей компетенции, разбирайтесь с ним сами. Что вы хотели еще мне сообщить?

– Сэр, вы на меня не обижайтесь. Я еще и сам не разобрался в этих дебрях. У меня последний вопрос – как себя ведут власти? Ведь у нас не территории находятся и их люди.

– Я не знаю, на какие рычаги нажал Саммерс, но пока отделываемся туманными ответами на их запросы. Их это устраивает. – Он подумал, – пока устраивает!

– Ну что же, я встал и протянул руку Джордану, – спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Рад был с вами познакомиться.

Джордан встал и ответил на мое рукопожатие.

– Скажу откровенно, меня наше знакомство сильно беспокоит. Сначала вы здорово расположили меня к себе, но потом… – он сделал паузу. – У меня такое впечатление, что вы способны доставлять массу хлопот.

Я рассмеялся.

– В вашем ведомстве все такие проницательные?

– В нашем ведомстве, – он сделал ударение на слове «нашем», – с этим все нормально.

На этом и закончилось наше совещание на высшем уровне. После их ухода в воздухе осталось что-то неуловимое, заставляющее беспокоиться. Я долго не мог понять, что же это, а поняв, смеялся до слез. Это остался дух секретности!

Дав себе возможность от души посмеяться, не обращая внимания на обеспокоенную физиономию Фрэда, торчавшую в лестничном пролете, я почувствовал себя значительно легче. Когда я вытер обильные слезы, у меня уже созрел план, по которому предстояло действовать.

Легко представить себе, какие масштабы по всей Земле приобретало это вмешательство.

Допустим, я пользователь какой-либо компьютерной системы, или даже имею свой какой-никакой компьютер. У меня неожиданно появляется новый файл с этаким интригующим именем – «выбор». Неужели я удержусь от того, чтобы не посмотреть, что же это такое? Конечно, посмотрю. Любопытство – вещь неумолимая. А включившись в просмотр, я уже не в силах оторваться. Какой будет результат – это уж догадаться нетрудно. Мне остается только немного подождать, когда Саммерс прибежит ко мне и спросит: ты знаешь, как это остановить? И я отвечу – знаю! Но отдам свои знания только на определенных условиях. И пусть тогда покрутятся со своей сверхсекретностью!

– Фрэд, – позвал я своего бдительного стража.

– Сейчас, сэр, – послышался его голос. Он бегом поднялся и остановился на приличном расстоянии.

– Фрэд, как у нас с обедом? Нет ли чего-нибудь вкусненького, только, пожалуйста, не этой бывшей в употреблении массы, а нормального, земного?

– Есть, сэр, но это всего лишь бутерброды, которые я взял с собой. Если хотите…

– Да, Фрэд, угости меня своими бутербродами, будь другом.

– С удовольствием, сэр. – Фрэд был явно доволен, что с ним разговаривают по-дружески.

Бутерброды оказались с ветчиной и зеленью. Зелень была чуть привядшей, но зато какой у нее был вкус! Большего удовольствия за последнее время я не испытывал.

За время обеда меня не покидала одна и та же мысль. Чего, собственно, человеку не сидится на месте, ведь есть же у него эти, пусть и небольшие, но все-таки радости. Пусть это бутерброд, с удовольствием съеденный в компании, или общение с другими людьми, пусть даже и за обедом, состоящим из одних бутербродов. В порыве за осуществлением глобальных идей мы отказываемся от этих мелочей, обедняя свою жизнь в угоду неизвестно чему.

Мы сидели с Фрэдом и болтали ни о чем. Он оказался довольно приличным собеседником, за его добродушием и внешней скованностью проглядывало хорошо развитое чувство юмора. А комплексы, что о них говорить, каждый из нас небезгрешен. На меня снизошла умиротворенность, и я уже не воспринимал окружающее в таком черном свете, как раньше. Есть же у людей разум? Конечно, есть. Значит, не все потеряно. Пробьемся?

Снизу раздался стук в дверь. Фрэд подскочил и заметался – или убрать остатки пищи, все-таки он нарушил инструкции, или бежать открывать. Я махнул ему рукой, чтобы он открывал, а сам быстро убрал на столе, не подводить же человека, сделавшего для меня доброе дело.

Вернулись доктор и Джон. Доктор поднялся ко мне. Он очень устал, движения были чисто автоматические. Он вздрогнул, взглянул на мои седые волосы и присел на диван.

– Все тоже самое, Генри, – пробормотал он.

– Док, как Анна, с ней все в порядке? – я чувствовал, что не дождусь, пока он дойдет до нее.

– Анна? Да, с ней все хорошо. Извини меня, Генри, но я не удержался и рассказал ей о тебе. Я посчитал, что так будет лучше, она постепенно привыкнет к этой мысли.

– Док! – волна возмущения поднялась в моей груди. Мне было очень тяжело сдержаться, и я отвернулся, чтобы не показать ему выступившие на моих глазах слезы. Бедная Анна!

– Генри, поверь мне, неведение гораздо хуже. Все образуется. Она держится молодцом. Даже к твоему решению отнеслась без удивления. Сказала, что если ты так считаешь, то так и должно быть. У тебя замечательная жена!

Я вскочил и подошел к решетке. Лучше бы он молчал!

Доктор монотонно рассказывал о своих впечатлениях, и я постепенно возвращался к действительности. Практически все осталось без изменений, кроме поведения прокурора. Тот требовал объяснений и написал несколько депеш в свою «альма-матер». Доктор достал из кармана несколько сложенных листков.

– Генри, если говорить честно, то я устал. Мои нервы на пределе. От них исходит какой-то холод, я бы сказал, могильный. После каждого посещения мне кажется, что я не дойду к следующему пациенту, – в его голосе чувствовалось что-то просящее, но напрямую он ничего не говорил, да и, наверное, не скажет, будет стоять до конца.

– Джеф, осталось уже не так много. Нам нужно еще потерпеть. – Я не знал, какие слова говорятся в таких случаях.

– Да, Генри, я буду стараться. Но у меня к тебе вопрос – ты сам-то выдержишь? Еще одно такое потрясение и, как знать, может быть, останемся мы одни и что нам тогда делать дальше?

– Док, ты преувеличиваешь мою роль. И, мне кажется, что все будет нормально.

– Хотелось бы в это верить! – доктор провел рукой по лицу, как бы снимая усталость. – И что же будет, когда все кончится?

– Я думаю, док, что тебе как раз переживать на этот счет не стоит. У тебя будет очень много пациентов, только не таких, как эти, а настоящих, требующих твоего внимания и заботы, – чтобы как-то отвлечь его от мрачных мыслей, я спросил, – док, а сколько человек сможет принять сей отель сразу?

– Пятьдесят человек. А что это тебя так волнует? – доктор сразу не мог включиться.

– Как что? Да тебе придется принять больше двухсот человек. И что ты будешь делать? Размещать их на полу или в палатках на лоне природы?

– Генри, ты, наверное, шутишь? У тебя на это еще есть силы? Ну, тогда еще не все потеряно, – в его надтреснутом голосе не слышно было ни одной нотки оптимизма.

– Док, я не шучу. Сколько таких центров по стране? Один? Так я и думал. Я уверен, что тебе нужно срочно заняться этим вопросом. Сейчас возможности для строительства нет, но заставь своих начальников все подготовить. Пусть пошевеливаются, времени у них будет немного. Да не смотри на меня так! Я в полном порядке. И встряхнись, эту работу можешь сделать только ты и никто другой. А потом продумай, что здесь можно будет сделать, когда твои новые пациенты придут в норму. Может быть, санаторий для детей или еще что-нибудь? – доктор смотрел на меня, открыв рот.

– Ты хочешь сказать, что центр уже не будет нужен? – догадался он.

– Да, док, как таковой – нет. Поэтому тебе придется искать себе новую работу. Надеюсь, я не очень тебя огорчил?

– Да иди ты к черту! Я готов вообще бросить свою практику, лишь бы это закончилось!

Глава IX

Жертвы. Страшное слово. Но без них наша история обойтись не могла в любые эпохи.

Жертвы голода, болезней и хищников в древние времена существования человечества. Это была борьба за выживание самого рода человеческого и жертвы эти оправданы тем, что род людской продолжает жить и здравствовать.

Жертвы войн. Сначала за лучшее место под нашим солнцем для своего рода, потом за богатства и власть, за лучшие условия жизни одного народа по отношению к другим. Жажда обладания заставила человека пойти против его же собрата, заставляя убивать и порабощать. Жизнь человеческая обесценилась, и число жертв стало возрастать. Войны стали более разрушительными и многочисленными. Чтобы убивать эффективнее, человек призвал свой разум, изобретая мертвые машины для уничтожения себе подобных. Когда не удавалось заставить людей самим идти на войну, изобретались способы принуждения, поражающие своим разнообразием и полетом фантазии. Из людей тоже стали делать своеобразные живые орудия убийства. Их психика обрабатывалась тонко и скрупулезно, причем средства при этом использовались любые, доступные воображению человека. Людей доводили до того, что они сами требовали войн, а добравшись до противника, не знали пощады, сметая все на своем пути и разрушая плоды человеческого труда. Гибли культуры, достижения использовались в тех же низменных целях – уничтожать. История помнит народы, жившие полностью за счет других, отбиравших все самое лучшее если не силой, то посулами и дешевыми подарками. Если не удавалось добиться порабощения страны, то всяческими методами обеднялся ее людской потенциал, подрывались ее экономические основы. И снова закручивалась спираль истории, состоящая из цепи войн и увеличивающая число жертв.

Развивая орудия убийства, человек поднимал и весь технический уровень общества. Внедрение механизмов повлекло за собой новые жертвы, так называемые жертвы технического прогресса. Бездушные машины за свою работу требовали возмещения. Ими убивалось и калечилось множество людей, но отдельный человек уже ничего не значил в этом грандиозном процессе. Удобства, создаваемые машинами, заставляли людей закрывать глаза на кровь и души людей, попавших под колеса прогресса. Главное – это движение вперед, к новым орудиям убийства. Дойдя до грани, когда можно было уничтожить весь мир, человек не остановился и на этом. Он уже не мог остановиться. Ведь залогом жизни на Земле оставалось только это движение, остановка одних давала возможность другим догнать и перегнать, а затем начать свой процесс уничтожения.

И вот, имея за плечами этот грандиозный опыт, мы захотели вырваться за просторы нашей системы, чтобы находить и завоевывать, сеять смерть и разрушения. Наблюдая со стороны и обладая возможностью воспрепятствовать этому выходу, трудно удержаться от этого шага. Но и появиться с открытым забралом и своими достижениями тоже нет смысла, так как человечество, одержимое манией убийства, когда-нибудь использует их по отношению к новым «врагам» и тогда придется действовать иначе. Недоброкачественная опухоль удаляется из больного организма и уничтожается. Так не лучше ли закрыть этого джинна в бутылке, откуда он не сможет вырваться? Заодно он подумает над своим поведением, а вдруг осознает, что был неправ? Если осознает, то выпустим, а нет, что ж, это его вина и беда!

Масштабы психического воздействия на человечество разрастались. Джордан информировал меня регулярно и из того, что мне становилось известно из его уст, складывалась по своей сути печальная картина. Забили тревогу сами спецслужбы. Работники их аппарата оказались в числе жертв этого воздействия. Нарушалась построенная годами система, контролирующая значительную часть населения, и с этим смириться нельзя было никак. Наконец, прибыл и сам Саммерс. Это был уже не тот спокойный, уравновешенный полковник, четко и грамотно выполняющий непреложные инструкции. Он молча протянул руку и, пожав мою, тяжело уселся на ближайшее кресло.

– Генри, ты в курсе событий? – задал он вопрос, на который и сам знал ответ.

– В общих чертах, сэр. Только то, что описал мне Джордан.

– Что ты думаешь по этому поводу? – он никак не мог остановить свой взгляд ни на одном предмете.

– А что думают в нашем ведомстве? – не удержался я от сарказма.

– Генри, еще несколько дней и это уже не будет иметь никакого значения, что они думают!

– Хорошо. Что думают они, можно представить, а что думаете непосредственно вы?

– Генри, я только небольшая частичка, как ты это не поймешь?

– Меня интересует мнение именно этой частички, – не унимался я, пытаясь вызвать его на откровенность.

– Я считаю, что мы занесли заразу на нашу планету и избавиться от нее практически невозможно, – он перевел дух, – кстати, мы с тобой внесли свою лепту в это грязное дело.

– Сэр, вы же здравомыслящий человек. Я же просил вас заставить отключить на время компьютерную сеть…

– Да ты представляешь, что бы случилось? Наша экономика была бы моментально парализована, финансовая система не продержалась бы и нескольких дней!

– А нынешнее положение лучше?

– Нет, Генри, даже хуже. Страдают не только государства, но и люди, – он начинал говорить, как одержимый.

– Люди, вы говорите? И многие придерживаются такого мнения, как вы, сэр? – у меня зародилась надежда, что можно будет побороться.

– К сожалению, нет. К большому сожалению! Но сейчас это не имеет значения. Катастрофа охватила уже весь мир, – он обхватил голову руками.

– И племена аборигенов?

– Что? – полковник поднял на меня налитые кровью глаза.

– Я спросил, аборигены тоже пострадали? – я продолжал, хотя и почувствовал, как мурашки забегали по коже. В таком состоянии полковник мог меня и пристрелить.

– Причем здесь аборигены? – он от злости заскрипел зубами. – Конечно же, нет!

– Им можно только позавидовать, – сыронизировал я. – Хорошо, сэр, у меня такой вопрос. Если бы нашлось противоядие, как бы вы поступили с ним, вернее, как бы вы, как полковник спецслужбы, использовали его для блага всех или отдали бы его в руки вашей системы?

– Генри, вопрос не в этом. Было бы это противоядие, а потом разберемся.

– Нет, сэр. История знает моменты, когда богатые государства уничтожали хлеб, в то время как многие люди умирали от голода, в том числе и дети.

– Генри, сейчас не время читать мораль!

– Время, полковник, самое время!

Он уставился на меня, ничего не понимая. Постепенно его сознание прояснялось, и он начинал понимать.

– Ты что, знаешь, что можно сделать? – недоверчиво проговорил он.

– Мой ответ будет зависеть от вашего, полковник Саммерс! – по слогам продекламировал я его должность и имя.

– Генри, ты чудовище, – медленно проговорил он. – Как ты мог молчать все это время?

– Саммерс, чудовище не я, а вы и вам подобные. Я хочу, чтобы вы поняли и помогли мне спасти людей, несмотря ни на какие службы и государства. Вы понимаете меня? – я уже почти кричал.

– Нет, я тебя не понимаю и не хочу понимать!

Полковник вскочил и подошел к окну. Я понимал его состояние и на его месте вообще бы ушел отсюда, но он сдержался.

– Что я должен сделать, чтобы ты открыл свою тайну? – сквозь зубы процедил он.

– В первую очередь, чтобы вы прониклись той идеей, что я вам высказал.

– Допустим, я проникся. Дальше?

– Дальше мы начинаем действовать вместе. Для начала вы даете команду на возврат «девятки». Это будет сложно сделать? – я не знал его возможностей, поэтому сомневался в том, что это можно будет сделать.

– Один шанс из тысячи. Дальше?

– Затем наша страна объявляет мораторий на межзвездные перелеты. Это выполнимо?

– Ты считаешь, что я президент или конгресс? – он начал шутить, это хороший знак.

– Что нужно будет сделать, чтобы убедить политиков в целесообразности этого шага?

– Я не знаю, придется убеждать, но как? Чтобы пробиться через мое начальство, нужны неопровержимые доказательства, но, как я понимаю, у тебя их нет!

– Вы можете напрямую связаться с президентом? – это был, наверное, мой последний шанс и я не хотел его упускать! Саммерс задумался. И было от чего.

– Допустим и это, – наконец произнес он. – Что я ему скажу?

– Правду, полковник, чистую правду. С самого начала. Он снова задумался, на этот раз надолго.

– Тем самым я поставлю под удар многих людей, – произнес он.

– Вы что же, и от президента все скрываете? – моему удивлению не было границ.

– Каждый выполняет свою функцию, Генри, президент тоже.

– Тогда кто же конкретно руководит страной? – задал я вопрос, на который получить ответ не смог бы, наверное, никто.

– Никто, Генри, никто. Я тебе уже говорил, что каждый выполняет свою функцию.

– Вы хотите сказать, что общество стало организмом, а люди выполняют только отдельные функции, и управляет оно своим поведением само, – я был настолько поражен этим открытием, что совсем забыл о теме нашего разговора.

– Примерно так. Поэтому я и говорю тебе это слово – допустим. Я пытаюсь сейчас просчитать, сколько времени займет вся эта операция, – задумчиво проговорил он. – А люди сходят с ума. И потом, где гарантия, что мораторий поддержат другие страны?

– Сэр, вы снова можете назвать меня чудовищем, но для этого придется принести большую жертву. Людям придется в очередной раз страдать за общество. Есть только одна надежда, что общество их не бросит и восстановит их здоровье, – других аргументов у меня не было.

– Ты хочешь участвовать в моих действиях? – он, наконец, повернулся ко мне. Я понял, что победил!

– Только когда нужны будут доказательства, сэр.

– Хорошо, давай обсудим подробнее наши действия, – он направился к столу.

– Сэр, я бы просил вас находиться подальше от компьютера. Он посмотрел на меня и первый раз улыбнулся.

– Ты меня извини, я вел себя неправильно по отношению к тебе, – он протянул мне руку, – ты был прав, с нами так и нужно.

– Я рад, что не ошибся в вас, сэр. Без вас я бы ничего не смог сделать, – ответил я и пожал его руку.

– Не загадывай, Генри, мы еще ничего не сделали.

Составить план действий было делом сложным, в том плане, что думать и решать приходилось Саммерсу самому, а я только иногда подсказывал мелкие детали. Саммерс постепенно увлекался новым делом, и настроение его улучшалось на глазах.

После его ухода образовался ощутимый вакуум. Я просто не знал, куда себя деть. Уверенность в том, что делаем мы все правильно, понемногу улетучивалась. Все ли правильно и не напрасно ли мы приносим в жертву людские души? Ведь каждую секунду их число росло, и ответственность за них лежала на нас с Саммерсом. Переживать в одиночку было выше моих сил, и я позвал Фрэда. Весь вечер нас никто не беспокоил, и мы провели его за разговорами, каждый что-нибудь вспоминал и давал другому высказаться. Фрэд был все-таки мировым парнем, хотя и застенчивым.

Наутро первым посетителем был доктор. Он, как уже повелось, сначала рассказал мне об обходе, передал привет от Анны. Он сейчас был единственной ниточкой, связывающей нас, и доктор это понимал.

Сейчас его настроение улучшилось, и мы обсуждали его новые планы. По его предварительным наметкам было видно, что человек он незаурядный. Мы ни одним словом не обмолвились о «компьютерной эпидемии», но планы его связаны были именно с этим. Обновленный и расширенный реабилитационный центр немногим менял свою направленность. Космонавты сменялись душевно подавленными жертвами компьютерной войны. То, что работы здесь хватит на годы вперед, сомнений не вызывало. Несколько раз мы слышали крики Джона. Это Фрэд давал ему отпор, в нем проснулось чувство собственного достоинства.

После этого доктор показал мне свой отчет по новым планам, который он рассчитывал послать «наверх». Я удивлялся его работоспособности, меньше чем за сутки все продумать, да еще и систематизировать! Я еще раз подумал, что мне просто повезло, что я попал именно в его руки. Под конец нашего разговора я попросился к нему на лечение, когда все закончится, разумеется, по знакомству. Доктор не возражал.

Следующий день прошел без изменений, и я начал падать духом. Такая задержка могла произойти из-за того, что у Саммерса ничего не получилось. Ночью меня разбудил шум. Громко стучали в дверь. Джон, бывший этой ночью на дежурстве, сонным голосом негромко ругался, подходя к двери.

– Кто? – прогрохотал он. За дверью ответили и он открыл. Вошли несколько человек. Один из них поднялся ко мне.

– Капитан Отс? – спросил он, – приказ Саммерса. Переодевайтесь и выходите к машине, нас ждет самолет.

Он оставил чемодан и ушел. Я с явным неудовольствием вылез из-под одеяла и подошел к чемодану. Пояс я не снимал ни днем, ни ночью, опасаясь подвоха. В чемодане была форменная одежда. Вот так да! Я отстегнул провод, но пояс оставил, на всякий случай. Надел форму, ботинки. Вроде бы ничего, нигде не жмет. Взял в руки берет и попробовал его приладить на голове. Смех и грех, на нем-то не было никаких знаков, как его одевать. Поэтому я его снял и понес в руках. Я спустился вниз и вздрогнул – это Джон, вытаращив глаза, отдавал мне честь. Вот так-то, сержант, с удовольствием подумал я, пришло время поменяться ролями!

– Ну, прощай, Джон, передавай привет Фрэду, скажи, что он хороший парень, – сказал я, но руки не подал.

– Есть, сэр! – гаркнул Джон, бросаясь открывать двери.

– Спасибо, сержант.

Свежий ночной воздух окатил меня с ног до головы, эх, как все-таки приятно побывать на воле после закрытого помещения. Я взглянул на звезды и подмигнул им, как старым знакомым. В конце дорожки стоял большой автомобиль, по бокам стояли четверо в такой же форме, как и я. Не хватало только оркестра. Я прошел к машине и обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на красивый и удобный домик. Даже неприятные воспоминания не бросали тени на это мое временное пристанище. Тот, кто заходил ко мне, открыл дверцу и я залез в машину. Остальные расположились сзади.

Чтобы как-то разрядить тишину, я спросил:

– Аэропорт далеко отсюда? – я помнил, что нас везли достаточно долго от космодрома, но, может быть, аэропорт был поближе?

– Нет, сэр, около пяти километров, только это не аэропорт, а небольшая взлетная полоса, – говорящий, судя по тону, был неразговорчив, но отвечал много и достаточно полно. А, может быть, очередная инструкция не позволяла ему слишком откровенничать со мной? Ладно, помолчим, если недалеко. Мы без препятствий проехали КПП и попали в настоящий городок из палаток и автомобильных прицепов, разбросанных в беспорядке прямо в лесу. Нам загораживали несколько раз дорогу люди в каких-то немыслимых по расцветке и форме одеждах, ярко срабатывали фотовспышки, но автомобиль медленно двигался вперед, и люди расступались, пропуская нас.

Вскоре мы выбрались на чистую дорогу, и автомобиль набрал скорость. Несколько раз свернули и попали на расчищенный участок. На одном из его концов стоял небольшой самолет. Мы вышли и пешком направились к нему. Все это время мы молчали. Не могу сказать, что меня что-то беспокоило, просто было немного обидно, что Джордан не явился собственной персоной проводить меня.

Мы погрузились в самолет, и он тут же пошел на взлет. Я уже отвык от какого-либо движения, и весь полет показался мне настоящим кошмаром. Летели мы долго. Я уже начинал засыпать, когда самолет развернулся и пошел на посадку. На этот раз аэродром был настоящим, но явно не гражданским. Вдоль посадочной полосы располагались военные самолеты, выстроенные в два ряда с одной стороны. Что ж, такова наша военная жизнь, подумал я с горечью.

На этот раз автомобиль подъехал прямо к самолету. Из всех прилетевших мне одному предстояло продолжить путь, остальные направились пешком в другую сторону. Меня поразило, что не прозвучало ни приветствий, ни вопросов. Все делалось автоматически. Мы выехали с аэродрома и помчались по темной дороге, идущей в своеобразном туннеле из громадных деревьев, кроны которых закрывали собой небо, переплетаясь между собой. Спустя четверть часа мы въехали в небольшой городок, скорее всего, военный, так как дома были стандартные и отсутствовали частные строения с зелеными газончиками. Остановились возле трехэтажного здания. Даже в ночное время оно охранялось, на входе стояли два дюжих молодца в полной сбруе. Мы вышли и поднялись по ступенькам к входу, сопровождающий показал удостоверение и еще какую-то бумажку. Один из охранников скользнул по мне внимательным взглядом и козырнул сопровождающему. Мы вошли в здание. Снова проверка. На этот раз сопровождающий остался на входе, а ко мне подошли двое в штатском и жестом пригласили идти с ними. Просто царство молчунов, да и только. Или, может быть, в штат набирали немых, чтобы не разглашали секретов? Мы шли по коридорам, и ко мне снова возвращалось беспокойство. Коридоры стали для меня символом надвигающейся беды, от них нельзя было уйти, так как они заканчивались неизвестностью.

Мы остановились возле ничем не примечательной двери. Один из моих конвоиров нажал на кнопку звонка, в ответ на него раздался скрипучий голос:

– Слушаю, – голос был негромким, но что-то в нем было зловещее.

– Капитан Отс доставлен, сэр.

Предчувствия заставили меня вздрогнуть. Доставлен? Почему доставлен, ведь я же штатный сотрудник.

– Заведите.

Щелкнул автоматический замок, и мы вошли. Комната была небольшой и тесной от шкафов, набитых бумагами. Под зарешеченным окном за маленьким столом сидел небольшой человек с сигарой в зубах. Его маленькие глаза были прищурены из-за клубов дыма, исходящих от толстой сигары. Он изучающе уставился на меня, как будто раздумывая, что со мной делать.

– Оставьте нас, – проскрипел он.

Мы остались одни. Я продолжал стоять, так как приглашения сесть не последовало. Время шло, а он продолжал бесцеремонно меня разглядывать. Наконец мне это надоело. Я уселся на единственный стул, свободный от бумаг. Сидевший что-то булькнул непонятное, то ли он был возмущен, то ли, наоборот, удовлетворен моим поступком.

– Сэр, я прошу вас объяснить, зачем я здесь, – не выдержал я.

Он продолжал молчать. Если это был прием с его стороны, применяемый для того, чтобы меня вывести из себя, то он своего добился.

Снова молчание. Звонок, внезапно резанувший мой слух, заставил вздрогнуть. Мой молчаливый «собеседник» поднял трубку и слушал несколько минут, затем положил ее и снова уставился на меня. Что ж, хочешь поиграть в молчанку? Поиграем. Я стал рассматривать шкафы с бумагами, стараясь не встречаться с ним взглядом. Интересно, почему этот человек так привязан к бумагам? Очень неудобно и к тому же пыльно. Сидит в маленькой комнатушке среди этого хлама и пыли, курит крепкие сигары и молчит. А, может быть, это и есть самый секретный человек в стране? Я уже с некоторым любопытством взглянул на него. Интересно, что может чувствовать человек, сидя на секретах и что он сам для себя представляет? Этаким вершителем судеб. Или воплощением долга? Может быть, он рассчитывает, что я его испугаюсь и сам предложу свои услуги? Вряд ли. Наверное, чего-то ждет, не начиная разговор без нужных ему сведений.

Снова раздался звонок. Интересно, зачем ему телефон с таким громким звонком?

– Начинайте операцию, – сказал он и положил трубку. Ну вот, кажется, и дождались конца игры.

Он выпустил большое облако дыма и встал, повернувшись к окну. У меня возникло желание броситься на него и душить, душить… Господи, до чего я дошел, превращаюсь в маньяка.

– Что вы намерены делать? – не оборачиваясь, произнес он.

– Что вы имеете в виду? – растерялся я от неожиданности.

– Вы прекрасно поняли мой вопрос. Вы умный человек и не будете играть со мной в кошки-мышки. Я жду ответа, – приказал он.

Я понял все. Саммерс все-таки пробился к президенту и спецслужбы запаниковали. Меня действительно «доставили» в их логово. Только что за операцию они задумали?

– Это зависит от ваших действий, сэр, – я решил идти ва-банк.

– Мои действия? Погасить инцидент с Саммерсом и вами. Любым способом, – от его спокойствия сквозило могильным холодом.

– Вы хотите сказать, что устраните всех, с кем успел связаться Саммерс?

– Это самый простой способ, Отс, – он повернулся ко мне и в его глазах сверкнул зловещий огонек. – Вы явно не знаете методов нашей работы.

– Это нетрудно себе представить. И вас не волнует, что пострадают миллионы ни в чем неповинных людей?

– Я скажу вам, что я думаю по этому поводу, – он сел и вновь зажег свою сигару. – Источник наших бед, это вы, Отс. Вы принесли эту заразу на Землю. На вашей совести и будут эти бессмысленные жертвы. Я считаю, что если не будет вас, то не будет и опасности. Я ясно выразился?

Я обомлел. Хотя я внутренне и был готов к тому, что жизнь моя может резко оборваться в любой момент, но объявление смертного приговора подействовало ошеломляюще. Остается только надеяться, что он берет меня на мушку.

– Тогда почему вы это не сделали до этого, ведь возможностей, я думаю, для этого было предостаточно?

– А почему это должен делать я? – почти искренне удивился он, – а для чего у нас существуют власти, например президент? Мы его выбирали, – он сделал акцент на слове «мы», – не для того, чтобы он протирал свои штаны в кабинете и наслаждался бесплатным туризмом. Он – наш оплот справедливости и долга. Ему и карты в руки.

Я подумал, что в случае, если он играет, то нужно ему подыграть, хуже от этого не станет.

– Что ж, положимся на его здравомыслие…

– Не здравомыслие, Отс, а долг, не забывайте об этом, – прервал он меня.

– Долг перед чем или кем? Уж не перед вами ли? – взорвался я, не выдержав его откровенного цинизма.

Он снова замолчал и надолго. Я откинулся на спинку стула и судорожно вздохнул. Молчишь, подумал я, ну молчи, а я пока передохну. Еще немного и я наговорил бы лишнего, если уже не проболтался.

Молчали долго, пока снова не зазвонил телефон. Он снял трубку и, послушав немного, зловеще прошипел:

– У вас есть еще час на раздумье. Советую поторопиться.

По его тону я понял, что не все идет у него гладко. Неужели он разговаривал сейчас с президентом? Если это правда, то я президенту не завидую, от такого человека, как этот маньяк, можно ожидать чего угодно.

– Я думаю, что вы поняли, Отс, что и у вас есть только один час. После чего вы пожалеете, что родились!

О! Он уже перешел к угрозам! Это значило уже очень много. Что они со мной могут сделать? Пытать? Слишком отдает средневековьем. Тогда что же? Я не был уверен, что смогу выдержать сильную боль. У меня просто не было соответствующего опыта. Кроме боли от перегрузок и нескольких ушибов, мне не приходилось ее испытывать. Другое дело – нервные перегрузки. Это мне знакомо, даже слишком. Но физическая боль? У меня засосало под ложечкой. Разговаривать с ним о высоких материях бесполезно, для него был один бог – власть. И сейчас он испуган. Да, он боится потерять власть, и этот страх заставляет его пойти на самые крайние меры.

– Сэр, вы смотрели новый сериал, называется он «Выбор»? – уцепился я за тоненькую ниточку, в надежде, что она вытащит меня из этой западни.

– Я не смотрю фильмов, Отс. И не пользуюсь компьютерами. Эти вещи не для таких людей, как я, – говорил он так, будто речь идет об обыденных вещах.

– Я буду работать на вас, но только после того, как вы просмотрите этот фильм, сэр.

– Отс, вы забываетесь! Условия здесь ставлю я. Ваше дело – говорить правду, в этом ваше спасение. Других вариантов нет.

– Ну что ж, я сказал все, что мог, – произнес я и отвернулся от ненавистного взгляда.

– Я открою вам правду, Отс. Президент обдумывает сейчас одно интересное предложение. Ему предложено подписать ваш смертный приговор. И, я более чем уверен, он примет правильное решение.

– Сэр, какую должность вы занимаете? – спросил я, решив и ему немного потрепать нервы.

– Лично от вас мне скрывать нечего, все равно вы не выйдете отсюда иначе, чем моим человеком. Я – советник президента. Вы догадываетесь, по каким делам. Вас удовлетворил мой ответ?

– Да, сэр. Этого и следовало ожидать. Так вот, господин советник, отвечу откровенно на вашу откровенность. Я хочу вас предупредить, что принимая решение ликвидировать меня, вы подписываете приговор и самому себе. Дело зашло слишком далеко. Моя смерть сделает вас предметом пристального внимания для могущественных сил, и уйти от этого внимания невозможно.

– Каких сил? – заинтересовался он.

– Этого я вам не скажу. Но в их существовании и могуществе вы можете убедиться сами. Для этого много не нужно.

Он замолчал, периодически окутывая себя седым вонючим дымом. Но я был уверен, что он должен испугаться. Он же человек, а не машина, в конце концов! Советник затушил окурок и тяжело взглянул на меня.

– Что вы имеете в виду?

– Прикажите принести сюда компьютер, в памяти которого нет ничего, кроме управляющих программ и подключите его.

– И что произойдет?

– Господин советник, давайте договоримся, или вы проводите этот эксперимент или нет.

– Отс, вы, наверное, не понимаете, где находитесь!

Я в ответ развел руками. Выдержать полный ненависти взгляд мне удалось с трудом, но я устоял.

Он поднял трубку, и слово в слово передал мои условия кому-то из подчиненных. Я взглянул на часы. Объявленное мне время стремительно близилось к концу. Сейчас позвонит телефон, и жизнь моя не будет стоить и головки от сожженной спички!

Но в этом ведомстве все делалось очень быстро. Раздался дверной звонок и советник разрешил внести и установить компьютер. Оператор при нас ввел все необходимые программы и вытянулся по стойке «смирно».

Советник посмотрел на меня, ожидая дальнейших моих предложений.

– Сэр, пусть этот человек, – я показал на оператора, – найдет в меню название фильма «Выбор».

– Но, сэр, в памяти нет такого фильма, – удивленно произнес оператор, повернувшись к советнику.

– Выполняйте то, что вам сказано!

Оператор склонился над клавиатурой и через считанные секунды пораженно воскликнул:

– Есть! Но я не понимаю, как…

– Вам и не надо понимать, вы свободны, – прошипел советник. Оператор быстро ретировался, тихо закрыв за собой дверь.

– И что это доказывает? – проскрипел советник, очевидно, уже зная ответ сам.

– А вы посмотрите этот фильм и сразу же увидите все своими глазами.

– Я задал вам вопрос, Отс, – прошипел он, злобно глядя на меня, – и вы дадите мне на него ответ.

– Хорошо, если вы боитесь…

– Я ничего не боюсь, щенок! – сорвался на хрип его голос. – Ты ответишь мне на мой вопрос сам, иначе я заставлю тебя это сделать!

Проняло! Я не ожидал, что он так боится! Значит, есть шанс!

– Сэр, вы видите мои волосы? – задал я ему вопрос, подталкивая к тому, чтобы он занервничал еще больше.

– Я не требую от тебя пикантных подробностей, мне нужны факты!

– Сэр, в таком случае, если вас не убеждают мои доводы, то давайте обследуем одного человека, и вы убедитесь в моей правоте, – я, конечно, не надеялся, что он клюнет на эту наживку, но это была последняя возможность, так как он не поддался на мою уловку с фильмом.

– Кого ты имеешь в виду?

– Этот человек – Петерсон, сейчас он под полным вашим контролем. Кое-какие наблюдения уже зафиксировали его состояние. Только разрешите предупредить вас, перевозить его нужно в заземленной клетке, иначе он выйдет из-под вашего контроля.

– У меня нет времени на это и ты это прекрасно знаешь, – он взглянул на часы и еще больше помрачнел. Время, которое он давал президенту, вышло, а тот так и не позвонил. – Ну что же, каждый выбирает свой путь. Ты его выбрал.

Он встал и нечаянно облокотился на клавиатуру. Спохватившись, советник посмотрел на экран и уже не мог оторвать взгляда. Медленно опустился в кресло, не отрываясь от экрана. Фильм его захватил в буквальном смысле этого слова. Мне не было видно, что происходит на экране, но приятного, видимо, было мало. Зазвонил телефон. Советник сделал попытку взять трубку, но рука повисла, не дотянувшись до нее. Телефон трезвонил, но напрасно. Я подошел к столу и, стараясь не попадать в плоскость экрана, снял трубку.

– Алло, это вы, советник, – послышался высокий мужской голос, – я хотел сказать вам…

– Извините, сэр, но советник занят. Вы не могли бы перезвонить попозже?

– Перезвонить? Попозже? – голос говорящего был обескураженным, – погодите, что происходит? Вы кто?

– Я капитан Отс, сэр, – представился я, подозревая, что разговариваю с президентом.

– Капитан Отс? Тот самый? Как вы оказались там, ведь вы должны быть в центре реабилитации? Ах, да, – очевидно, он догадался обо всем. – Так чем занимается советник? Он ведь ждал моего звонка.

– Советник смотрит видеофильм, сэр, – просто ответил я.

– Фильм, ну и что, пусть оторвется от своего фильма. Какая наглость. Он, видите ли, игнорирует президента страны!

– Он не может, сэр, действительно не может.

– Тогда передайте ему, чтобы он катился ко всем чертям, я найду возможность доказать ему, кто из нас президент! – он сорвался на крик.

– Сэр, а вас не интересует, какой фильм он смотрит? – я не удержался от того, чтобы поставить на место и этого сумасшедшего.

– Нет, капитан, не интересует…

– Фильм называется «Выбор», сэр, – продолжил я, пока он не бросил трубку.

– Какой, вы сказали? – он замолчал, осознав сказанное, потом в трубке раздался его еле слышный шепот, – Боже мой! – и громче, – капитан, как вам это удалось?

– Я сыграл на его страхе, сэр.

– На страхе? Что вы говорите! На чьем страхе? – президент, видимо, подумал, что я его разыгрываю.

– На страхе советника, сэр, – я старался говорить как можно безразличнее.

– Вы, хотите сказать, капитан, что советник чего-то боялся? Чушь, это невозможно. Этот человек просто лишен каких-либо чувств!

– Тем не менее, сэр.

– Чего же он боялся, по-вашему? Неужели смерти?

– Нет, сэр, он боялся потерять власть.

Президент пробормотал что-то нечленораздельное, потом произнес, но уже примирительным тоном:

– Ждите, за вами приедут. До свидания, капитан.

– До свидания, сэр, – ответил я и положил трубку.

Когда я повернулся к советнику, его лицо уже перекорежило от ужаса. Не зная, как он поведет себя дальше, я отошел к противоположной стене, захватив по дороге свой стул. Я сел так, чтобы одновременно видеть и советника и дверь.

Дыхание его становилось все более хриплым, лицо налилось кровью и стало синим, руки, судорожно вцепившиеся в подлокотники, побелели на суставах. Такое зрелище я наблюдал впервые и начинал бояться, что он скончается на моих глазах. Я не хотел этой смерти, как, впрочем, и какой-либо другой, и тем более, прямо на моих глазах. Нет, я не дам ему умереть, несмотря на то, что он уже десятки раз заслужил именно такую смерть.

Я подскочил к столу и, схватив компьютер, благо, что он не был закреплен, бросил его в угол. Раздался громкий треск, искры полетели в разные стороны. Но я уже не обращал внимания на последствия. Советник лежал в кресле, откинув голову, и не подавал признаков жизни. Я подошел к нему и попытался нащупать пульс на его руке, но специалист я в этом деле никудышный и поэтому, наверное, мне это сделать не удалось.

Неужели умер? Что же тогда? О чем я думаю, его ведь надо спасать! Я бросился к двери, которая едва различалась сквозь дым. Не хватало еще задохнуться в этой камере! Дверь оказалась заперта, на ней не было никаких признаков замка, значит он внутренний. Что же делать? Я оглянулся на советника. Никаких изменений. И тут взгляд мой упал на телефон. Конечно же, как я сразу не догадался. За время моего затворничества я уже отвык от него, для меня все средства связи представляли угрозу. Я подошел к столу и снял трубку. Через пару секунд раздался голос:

– Диспетчер.

– Сэр, у нас очень мало времени. Советнику очень плохо, нужна срочная помощь!

– Какому советнику? Вы сами себя хорошо чувствуете? – в голосе диспетчера слышалась ирония.

Я опешил. Что же происходит? И тут я догадался. Снова я столкнулся со сверхсекретностью. Я едва не засмеялся.

– Сэр, вы знаете маленького сухого человека, который сидит в тесной комнате, забитой бумагами, и постоянно курит отвратительные сигары, – я постарался как можно живописнее описать своего мучителя.

– Ах, этот. Знаменитый архивариус! Так что с ним случилось? Докурился?

– Мне не до шуток, сэр. Скорее всего, плохо с сердцем.

– Хорошо, ждите! – он положил трубку.

Я отошел от стола. Может быть, нужно было что-то сделать? Ну, я не знаю, искусственное дыхание, например? Но я не знал, как оно делается. Обучать-то нас обучали, но теоретически и я уже все забыл. Прошло несколько томительных минут. В дверь сначала позвонили, но я не знал, как ее открыть, а затем стали сильно стучать. Где находится переговорное устройство, я тоже не знал. Зазвонил телефон. Я подбежал и поднял трубку.

– Кто у телефона? – раздался резкий голос.

– Капитан Отс, – автоматически ответил я.

– Послушайте, сэр, – голос стал мягче. – Под крышкой стола находится кнопка. Будьте добры, нажмите ее.

Я, держа трубку у уха и искоса наблюдая за советником, присел и увидел эту кнопку. Чтобы добраться до нее, мне нужно было слегка опереться на колени советника. Но почему-то мне не хотелось этого делать. Тогда я открыл ящик стола и нашел там длинную линейку. Теперь все было проще, и я нажал на эту злополучную кнопку. Замок в двери щелкнул, и в комнату ввалились двое в штатском. Один из них сопровождал меня по коридору. Он и бросился ко мне. Я увидел, что комната резко перевернулась и больно ударила меня сначала стенкой, а потом полом. Руки мои, безжалостно вывернутые назад, жестко скрепились наручниками. До меня не сразу дошло, в чем дело и я сильно испугался, но, когда меня поволокли из комнаты, я понял, что по-другому они действовать не могли. Меня протащили немного и ввели в помещение с отделением, забранным решеткой. Снова изолятор, очередной и, наверное, еще не последний. Если мне припишут еще и убийство, то точно уже не миновать мне расстрела или чего-нибудь в этом роде.

Дверь захлопнулась, я остался в темноте. Хотя бы свет включили, что ли. Наручники мне в спешке не сняли и запястья отзывались резкой болью, когда я разминал затекшие руки. Я сидел на холодной скамье и ждал. За время, проведенное после того, как меня сняли с корабля, я столько ждал, что казалось, ожидание стало моей второй натурой. Иногда оно шло мне на пользу, а чаще я просто терял драгоценное время, стараясь оттянуть надвигающиеся события. Как и всегда, от меня в данном случае уже ничего не зависело. Моя судьба решалась президентом, которого я тоже успел обидеть, намекая на его страх потери власти. Какое он мог принять решение? Да кто же это мог знать? Обнадеживали только его слова: ждите.

Сколько прошло времени, я не знал. Попытки лечь на скамью ничего не дали – было очень неудобно со стянутыми руками двигаться вообще, не то, что ложиться. Наконец, когда я уже хотел закричать, чтобы на меня обратили внимание, дверь загремела, и в глаза ударил свет. На пороге стояли люди, но кто из них кто, я сразу различить не смог.

– Полковник, вы уверены, что делаете правильно? – раздался незнакомый голос.

– Да, сэр, я уверен. Позже придет приказ президента, но я заберу его сейчас, – этот голос принадлежал Саммерсу, ошибиться я не мог. Хотелось закричать от радости, но я сдержался.

– Что ж, забирайте под вашу ответственность, полковник. Только пока не отправляйте его куда-нибудь к звездам, пока мы не разобрались в этом деле.

– Хорошо, сэр. Не беспокойтесь.

Вошедший охранник освободил мои руки, и они плетьми повисли вдоль тела. Было очень больно, настолько, что я закрыл глаза. Мне помогли подняться и вывели на свет. Снова ходьба по коридору и следующий кабинет. Меня усадили на жесткий диван, мы остались с Саммерсом вдвоем. Он присел рядом.

– Ну, здравствуй, герой! Ты, наверное, всегда находишь приключения на свою голову? – он взял мои руки в свои и стал потихоньку массировать.

– Что с советником? – спросил я, в надежде, что все в порядке.

– Сейчас в реанимации. За что ты его так отделал? И зачем компьютер разбил?

– Он не хотел мне поверить, – начал оправдываться я и Саммерс захохотал.

– Так мне тогда повезло, что я тебе поверил? Иначе ты бы меня прикончил! Да ты страшный человек! – сквозь смех говорил он.

– Не смейтесь, Саммерс, что-то мне не до смеха. Вам удалось чего-нибудь добиться?

– Сейчас будешь снимать с меня стружку? Все в порядке. Президент предоставил парламенту проект моратория. По предварительным данным, он пройдет. Он связывался с руководителями ведущих стран и те согласились выдвинуть такие же предложения своим парламентам. Теперь все ждут результатов. Пока все идет по-старому. Мы объявили по всем средствам связи о запрете на просмотр неизвестных людям фильмов, но случаи продолжаются. Хотя и без особого нарастания. Сигнал на возвращение корабля из полета начали подавать вчера, и будем продолжать в течение месяца, Что еще? Основное все. Сейчас самое главное, чтобы мораторий был принят. Как ты считаешь, это предотвратит «эпидемию»?

Этот вопрос для меня был еще не совсем определенным. Я был уверен, что мы на правильном пути, но когда нас оставят в покое, можно было только гадать. Но показывать свою нерешительность не имело никакого смысла, поэтому и ответ мой был скорее отрицательным.

– Я думаю, что пока нет. Нам еще многое нужно будет сделать.

– Что же мы предпримем? Время то идет, люди страдают, Генри.

– Я знаю это, сэр. Поэтому предлагаю сразу взять быка за рога. Как только мораторий будет принят, нужно будет собрать совещание на высшем уровне. И чтобы присутствовали представители всех стран, даже тех, которые не примут мораторий. И на нем прямо и честно рассказать о тех выводах, которые напрашиваются сами собой.

– Ты хочешь выступить перед этим собранием и убедить в своей правоте? – недоверчиво спросил Саммерс.

– Нет, это сделает более авторитетный человек.

– Кто же, наш президент?

– Наш президент слишком одержим погоней за властью, сэр, он явно не подойдет для этой цели, – проговорил я, уже зная, каково будет решение.

– У тебя на примете есть такой человек, или нам надо будет его найти? – Саммерс готов был принять любые мои условия, и это укрепило мою уверенность. Я вспомнил, какое впечатление он произвел на меня в день отправки нашей экспедиции. Да, именно такой человек и должен убедить власть имущих в том, какой путь необходимо им избрать.

– Сэр, я скажу вам это тогда, когда мораторий будет принят. Поверьте, сейчас говорить об этом пока рано.

– Хорошо, Генри, это твое право. Но подготовку к совещанию нужно ведь проводить уже сейчас?

– Конечно, время уже настало. Сэр, что вы собираетесь делать со мной? Снова в центр, или уже не имеет смысла?

– Президент считает, что вы должны быть поближе к его резиденции, поэтому он предоставляет свою виллу в двадцати километрах от столицы, естественно с усиленной охраной. Ты не возражаешь?

– Конечно, нет. А что вы подразумевали под словом «вы», или просто оговорились? – радостные предчувствия начали заполнять мое сознание.

– Вы – это ты и Анна. Хватит ей уже мучиться, она-то ни в чем не виновата, – Саммерс хитро прищурился.

– А кто, я виноват, что ли? – вскрикнул я, но посмотрел на Саммерса и мы засмеялись.

– Это дело останется на твоей совести, Генри! – резюмировал он и я подумал, что доля правды в этом есть.

Глава X

Люди по-разному устраиваются в этой жизни. Кто-то решает посвятить себя любимому делу всего без остатка. Другие предпочитают создать для себя как можно больше благ, не успевая потреблять их. Некоторые, в угоду общественному мнению, отдают все силы внешнему соответствию, урезая себя в своих собственных потребностях. Большинство же устраивается так, как им позволяют их доходы.

Что мог ожидать я от виллы президента, на которую попал по его приглашению? Конечно же, безукоризненного, начищенного до блеска внешнего вида, максимума удобств для приема гостей. Можно было бы сказать, что построена она была именно с этой целью.

Я впервые попал в такое шикарное место и чувствовал себя, будто бы нахожусь в музее или чем-то подобном. Пользуясь относительной свободой, я с удовольствием обходил территорию, любуясь клумбами, цветами и причудливо подстриженными кустарниками. Уложенные на дорожках плиты лежали неплотно, и на стыках зеленела мягкая травка, я боялся помять ее, настолько она была нежной. Со стороны, наверное, казалось, что походка у меня какая-то неестественно дерганая, в ней должно было быть что-то комическое.

По одной из дорожек я вышел на край поля, зеленеющего подстриженной травой. Судя по всему, это поле для гольфа или еще чего-нибудь подобного. Справа виднелась площадка для тенниса. Да, неплохо живут президенты.

Солнце стояло почти в зените, легкий ветерок обдувал мое лицо. Что еще человеку нужно для жизни! Мне казалось, что в таком месте можно прожить ее, не выходя за пределы виллы. Зачем рваться куда-то еще, если здесь есть все? Но, видимо, людям этого мало, нужна причастность к чему-то большему. Хочется вырваться за пределы виллы, города, страны, материка, Земли, Солнечной системы. Ну, а дальше? Что-то еще придумаем? Так и хочется спросить: ну чего тебе еще надо? Сидел бы себе спокойно, так нет, подавай тебе чего-нибудь новенького.

Я с трудом отогнал эти мысли, ведь вокруг было так красиво и к тому же, скоро должна приехать Анна, так, по крайней мере, обещал Саммерс.

Описать нетерпение, которое охватило меня, невозможно. Откровенно говоря, я боялся этой встречи. Боялся не за себя, а за нее. Как она воспримет мое новое обличье? За последнее время ей столько пришлось пережить, а здесь еще я. Только бы она не начала меня чересчур жалеть, я слишком чувствительный к этим делам и могу еще больше доставить ей боли.

Я снова поймал себя на мысли, что не могу отвлечься. Сколько мне предстоит пробыть здесь? Месяц, сутки или несколько часов? А вокруг такая красота! Даже жаркое солнце не создавало неудобств. Я впитывал его каждой частичкой своего тела.

Возле дома раскинулся бассейн, и я направился к нему. Именно раскинулся, поскольку размеры его вызывали недоумение. Я попробовал изумрудную воду и начал раздеваться. Возле стены я увидел кабинку, увитую плющом и, подняв одежду, брошенную прямо на бордюр, направился туда. В небольшом шкафчике я нашел аккуратно сложенные купальные принадлежности. Все предусмотрено! Приезжаешь во фраке и получай удовольствие столько, сколько тебе захочется. Вот так оно и должно быть.

Я вышел из кабинки и направился к бассейну, ощущая на своем теле тепло солнечных лучей. С ходу бросившись с бордюра в воду, я проплыл под водой до противоположного края бассейна. Вынырнув, я огляделся и удивился своим способностям. Окружающее выглядело почти нереальным. Тело требовало выхода энергии, накопившейся за долгое время бездействия. Я ведь еще так молод!

И я отпустил тормоза. Что называется – дорвался. Бросался в воду раз за разом, вспенивал воду вокруг себя, брызгал на воображаемого партнера и, если не ошибаюсь, иногда даже кричал от восторга. Возможно, что и не кричал, а душа моя делала это. Вынырнув в очередной раз, я увидел стоявшую рядом с бассейном Анну, счастливо улыбающуюся. Я прозевал ее приезд! Быстро доплыв до лестницы, я бегом выбрался наверх и подбежал к ней, сходу подхватил ее на руки и закружился. Она задыхалась в моих крепких объятиях, но не вырывалась. Наконец, когда я остановился, она ласково прошептала:

– Пусти, сумасшедший, ты меня задушишь.

Я опустил ее на покрытие, но не отпустил, я просто не мог этого сделать. Казалось, что если я это сделаю, то снова потеряю ее. Так мы и стояли, обнявшись и глядя друг другу в глаза. Слова были не нужны, мы и так понимали больше, чем могли сказать.

В таком положении и застал нас Саммерс, негромко кашлянул и сел в стоящий неподалеку шезлонг.

Не поворачивая головы и не отрывая взгляда от глаз Анны, я спросил:

– Вы случайно не за мной, сэр? – и сердце мое замерло в предчувствии, что это действительно так. Это же жестоко настолько, что не может быть правдой!

– Генри, ты меня извини, что приходится это делать. Я понимаю, что так нельзя, но тебе придется поехать со мной на пару часов. Президент сейчас на заседании парламента и они хотят тебя видеть до принятия решения, – произнес он.

Мне показалось, что сейчас он начнет говорить о долге и так далее, но я его прервал, не желая выслушивать мораль в такой момент.

– У нас совсем нет времени? – в глазах Анны была такая печаль, что мне хотелось разорваться от нахлынувшей обиды.

– Нет, Генри, лучше не дразнить парламент. Ты же знаешь, что люди там самые разные, а терять их расположение нам никак нельзя, – честно говоря, я не хотел бы быть сейчас на месте Саммерса, настолько тяжело ему давалась эта миссия.

– Анна может поехать со мной? – почти умоляюще произнес я, будто маленький мальчик, просящий купить понравившуюся ему игрушку.

– Я не знаю, Генри. Если не возражаешь, я пойду, позвоню, а ты пока переодевайся, хорошо? – он поднялся и вышел, не дожидаясь моего ответа, так как знал его.

Мы стояли, не в силах разжать свои объятия. Но что делать. Мы прошли к кабинке, и я переоделся. Платье на Анне было слегка мокрым, следовало бы переодеться и ей, но нам было не до этого.

Саммерс быстро вошел и махнул нам рукой. Значит, получилось. Взявшись за руки, как школьники, мы заспешили к нему. Он критически осмотрел нашу одежду и покачал головой, но тоже смирился с этим фактом и мы пошли через холл к ожидавшему нас автомобилю.

Ветер обдувал нас сквозь открытые окна мчавшегося с сумасшедшей скоростью автомобиля и развевал волосы Анны. Она выглядела совсем не так, какой я привык ее видеть прежде. Красиво уложенные волосы, хорошо сидящее на ней платье и немного макияжа сделали ее по-настоящему красивой. Я ее видел в основном в комбинезоне и без косметики с аккуратной прической, подходящей для работы. Однажды я увидел ее слегка изменившейся, и это привело к более близкому знакомству. Но сейчас она выглядела просто великолепно. Она как бы светилась изнутри, создавая вокруг себя поле, наполняющее тебя неосознанной пока радостью.

К моему сожалению, ехали мы слишком быстро, и вскоре мимо нас уже мелькали жилые кварталы столицы. Мы проезжали по трассе, проходящей через престижный район. Вокруг царило спокойное великолепие. Дома соревновались между собой формами и размерами, газоны поражали чистотой и свежестью, исходившей от них. Трудно было представить, что и этого уголка может коснуться беда, настолько от него струились спокойствие и уверенность.

Мы выехали на площадь, расположенную перед большим красивым зданием. Очевидно, это и есть то здание, где заседает парламент. Здесь сейчас и закладываются основы новой жизни. Я подумал, что я сейчас играю роль некого диктатора, выполняющего указания могущественного хозяина. Стоит захотеть и эти люди сделают то, что я придумаю. Захочу миллиарды и все, что только душе будет угодно, и они принесут мне все это на блюдечке. А нет, так погибай человечество, окончательно сходи с ума. Но мне ничего не хотелось, кроме покоя. Зачем мне власть? Что я с ней буду делать? Деньги? То же самое, я настолько привык быть на иждивении государства, что не научился ими пользоваться. Тем более, что это очень хлопотно. Чем больше денег, тем больше хлопот.

Анна уловила перемену в моем настроении и ободряюще пожала мне руку. Я ответил ей благодарным взглядом. Мы остановились напротив одного из входов, но не с парадного, вышли из машины и направились к зданию. Как всегда, мы остановились возле охраны. Саммерс показал свое удостоверение и какую-то бумагу с гербовой печатью. Нас пропустили, и мы пошли к лифту. Снова лифт и, наверное, такие, как и везде, коридоры. Если у меня будет возможность построить свой дом, то никаких коридоров у меня не будет, это уже точно.

– Сэр, а вам не кажется, что пора бы выдать нам какие-нибудь документы, а то ходим, как неполноценные, с сопровождающими и без удостоверений, – я улыбнулся, – или вы боитесь, что мы убежим?

– Убежать вы не сможете, да и вряд ли захотите этого, – вполне серьезно проговорил Саммерс, – но обвинение с вас еще не снято, поэтому и документы вам не положены.

Мы с Анной переглянулись. Вот это да! Я и забыл, что получил пожизненный срок. Вот и спасай их, а они тебя потом спрячут за решетку и концы в воду. Мое настроение сразу изменилось, надо всегда помнить, с кем имеешь дело! Я вспомнил за свою награду и усмехнулся, наверное, дадут еще одну, самую почетную, но последнюю. Из лифта я выходил настроенный на борьбу. Им дорого будет стоить моя помощь!

На этот раз коридоры выглядели совсем по-другому. Высокие и светлые, они были настоящим произведением искусства. Стены украшали знаменитые мастера, причем явно не нашего века. Массивные узорчатые двери поражали размерами. В одну из них и ввел нас Саммерс. Такое помещение нельзя назвать комнатой. Это был огромный зал, со вкусом обставленный старинной мебелью и украшенный полотнами внушительных размеров. Стол, за которым сидел светловолосый пожилой человек, хотя и был внушительных размеров, казался небольшим в этих габаритах. Мы прошли поближе к столу. Саммерс приложил руку к своему полковничьему головному убору и доложил:

– Господин президент! Полковник Саммерс, капитан Отс и мисс Гершель прибыли по вашему приказанию.

– Здравствуйте, господа, – президент встал из-за стола и подошел к нам. Несколько мгновений мы изучали друг друга. Он оказался высоким представительным бодрящимся человеком с умным, но несколько сухим лицом. Интересно, каким он представлял меня? Наверное, этаким суперменом семи пядей во лбу. Тогда я должен был его разочаровать.

– Итак, господа, вам предстоит выступить перед парламентом с речью, которая должна убедить их, – он неопределенно махнул рукой, – в том, что те шаги, которые мы предпринимаем, действительно необходимы. Сейчас объявлен перерыв и у нас есть, – он посмотрел на часы, – около получаса, чтобы как-то подготовиться. Мне не нравится, что ваша речь, – он обратился ко мне, – будет экспромтом. Но с этим придется мириться. Прошу садиться, господа.

Мы прошли к диванам, стоявшим возле одной из стен, и расположились в них.

– Так вот, капитан, я хотел бы услышать от вас в тезисах, что вы будете говорить, – приказал он.

– Правду, сэр, – просто ответил я.

– Правду? – он поморщился, – правда бывает всякой. Ну, хорошо, в общих чертах расскажите мне, в чем заключается, по вашему мнению, правда.

Я начал говорить. Эта речь предназначалась не для отдельного парламента, а для совещания представителей парламентов всех стран, поэтому я опустил некоторые детали. Сейчас я рассчитывал дать отчет о своей деятельности и некоторые выводы, достаточные, по моему мнению, для того, чтобы убедить мыслящих людей.

Президент слушал меня, не перебивая. Когда я закончил, он еще долго молчал, потом посмотрел на часы и произнес:

– Не уверен, что это может убедить всех парламентариев. Чего-то в этом докладе не хватает. Мне представляется, что нет побудительной причины для действий, как вы говорите, внешних сил. На интервенцию не похоже, слишком уж непоследовательно они поступают. Их действия больше являются противодействием нашим поступкам. Чем активнее вы сопротивляетесь, тем более действенными оказываются их поступки. В конце концов, как вы сами понимаете, для них не составило бы труда покончить с вами в любой удобный для них момент.

Он снова замолчал. Я убедился, что передо мной человек недюжинных способностей и мелькнула мысль, что, возможно, я ошибся в оценке его качеств после телефонного разговора.

– Тем более, нам нужно будет тщательнее подготовиться к совещанию на высшем уровне. Этой информации будет явно недостаточно, особенно для тех представителей, правительства которых не волнует вопрос о жертвах, принесенных в этой необъявленной войне. Они скорее будут готовы отдать все деньги для войны, погубить свои народы, но сохранить свои режимы. Их можно только сильно напугать. Только вот вопрос – чем!

– Сэр, я предлагаю провести совещание в большом зале, снабженным большим телеэкраном, например, в пульте управления полетами, – я посмотрел на Саммерса, – это возможно?

– Несколько маловат он для этого, – ответил Саммерс, глядя на президента.

– И что вы им покажете? – поинтересовался президент. Его трудно было сбить техническими деталями, – снова этот убийственный фильм?

– Да, сэр, только со своим сценарием, – я оглянулся на Анну, испуганно схватившую меня за руку. Я похлопал ее по руке и повернулся к президенту. – Это единственный наш шанс, сэр.

– Вы уверены, что у вас получится? – недоверию его не было границ. – Будь по вашему! – он снова посмотрел на часы. – Уже пора. Саммерс, проводите наших гостей в зал заседаний.

– Одну минуту, сэр, – я поднялся и проговорил насколько мог спокойно. – Как вы решили вопрос с нашим незаконным осуждением?

– Мы не будем касаться законности вашего осуждения, – более жестко проговорил он, – учитывая ваши заслуги…

– Дело не в заслугах, сэр, – голос мой окончательно окреп. – Совесть моя чиста и об этом должны знать все. Иначе все наши усилия не увенчаются успехом. Я отвечаю за свои действия и действия миссис Гершель, но только перед своей совестью. Законов нашего государства я не нарушал.

– Хорошо, завтра мы уладим этот вопрос, – президент, хоть и был недоволен поворотом событий, но деваться ему было некуда.

– Нет, сэр, сегодня, даже сейчас, – я сам поражался своей настойчивости.

– Это похоже на шантаж, капитан, – президент тоже встал и теперь возвышался надо мной, сверля меня рассерженным взглядом.

– Вы сами не верите в это, сэр. Этот шаг нужен не только нам, но и вам.

Президент повернулся и пошел к столу. Саммерс стоял бледный, как лист бумаги. Президент нажал на кнопку и через несколько мгновений появился вышколенный секретарь.

– Подготовьте бумаги на отмену приговора на имя Генри Отса и Анны Гершель. И быстрее!

– Есть, сэр, – секретарь повернулся и быстро вышел. Мы снова сели в ожидании бумаг. Дверь открылась и показалась лысая голова.

– Сэр, перерыв закончился… – начала она говорить.

– Знаю, – прогремел президент. – Пусть подождут несколько минут.

Голова исчезла. Наступила гробовая тишина. Я слышал, как стучит мое сердце. Наконец дверь растворилась, вошел секретарь, держа в руках папку из крокодиловой кожи, инкрустированную гербом нашего государства. Он подошел к столу и услужливо раскрыл ее перед президентом. Он прочитал бумаги и поставил под ними подписи. Затем передал одну из них Саммерсу. Тот вскочил и быстрым шагом подошел к столу. Пробежав бумагу глазами, он подмигнул мне. Порядок! Теперь можно идти в бой.

Мы встали и пошли вслед за Саммерсом. Когда мы вышли в коридор, он повернулся ко мне и спросил, улыбаясь:

– Генри, скажи, для тебя существуют какие-нибудь авторитеты?

– Да, сэр, но выбираю я их сам.

– Я уже начал опасаться, что президент пойдет на попятный.

– Президент тоже человек, – многозначительно ответил я.

Саммерс хмыкнул и повел нас к большой красивой лестнице, украшенной статуями и устланной большим длиннющим ковром. Но подниматься по ней мы не стали, а прошли под нее, где располагались небольшие комнатки, в которых кроме диванов, ничего не было. Здесь нам предстояло ждать. Через четверть часа противоположная дверь открылась и вошедший клерк произнес:

– Полковник Саммерс, капитан Отс, следуйте, пожалуйста, за мной.

Ну вот, наметился прогресс, мне уже говорят «пожалуйста». Нервничал я необычайно сильно. Такое происходит не каждый день. Я обнял Анну и пошел вслед за Саммерсом. Клерк при входе в зал показал Саммерсу на одно из мест, а мне показал, чтобы я шел за ним. Проводил он меня в самый центр огромного зала, в котором множество мест располагалось как в амфитеатре. Клерк предложил мне сесть за стол с торчащими на крышке микрофонами. Напротив стола располагалась ложа президента. По всей видимости, дебаты происходили здесь оживленные, так как весь зал шумел и бурлил, как будто в ожидании последнего акта представления. Сам президент был спокоен, но необычно бледен.

– Господин Отс, – раздался голос, но откуда он звучал, я сразу не сообразил, так как акустика скрадывала направление, откуда он шел, – мы пригласили вас для того, чтобы услышать сообщенные нам факты из первых уст, – я, наконец, обнаружил говорящего и повернулся в его сторону.

– Прошу вас, начинайте, – продолжил голос.

Я начал свой доклад, стараясь говорить помедленнее и увереннее. Закончил я довольно быстро и попал под перекрестный допрос, иначе назвать это было нельзя.

– Мистер Отс, – это говорил невысокий полный человек, держащийся крайне самоуверенно, – ответьте мне на такой вопрос. Какое именно вы получили задание, и кто был вашим непосредственным шефом. И, чтобы не терять потом времени, еще одно – в каком звании вы тогда были?

Я оглянулся на Саммерса. Он сидел, бледный и растерянный. Я не знал, как нужно ответить правильно, чтобы не подвести его. Ничего лучшего не придумаешь, чем правда, поэтому я ответил так:

– Помощник штурмана на космическом корабле. Так как непосредственный шеф продолжал полет, то меня откомандировали в распоряжение заместителя директора физического института господина Петерсона. Задание, если можно так назвать мою новую работу, состояло в изучении «лженаук», в которых могла найтись разгадка тех «паранормальных» явлений, которые произошли в предыдущей экспедиции.

– Тогда как вы объясните, что вам были предоставлены широчайшие полномочия, и руководство института не знало о конкретной цели вашего пребывания на станции? – продолжал толстяк, явно довольный своими вопросами.

– Сэр, я выполнял свою работу и не интересовался, что сообщили моему новому начальству. По поводу моих полномочий, то они выражались только в свободном доступе во все помещения в рабочее время.

– Итак, вы утверждаете, что в штате спецслужбы вы не состояли, задания не получали и только выполняли свою работу. Хорошо. Тогда почему вы сознательно оговорили себя и позволили осудить по самым высшим меркам. Ведь вы же знали, что за вас не заступятся эти самые спецслужбы и не вытащат из тюрьмы, как они это сделали сегодня?

– Сэр, – обратился я к тому, который начал эту встречу, – я обязан отвечать на все вопросы, в том числе и провокационные?

В зале поднялся шум. Толстяк воздел руки горе и хлопнул себя по бокам. Что он этим хотел сказать?

Ведущий, наверное, спикер, зазвонил звоночком. Страсти улеглись, но гул продолжался.

– Сэр, – обратился он ко мне, – вы не на суде и на некоторые вопросы можете не отвечать. Но мы пригласили вас, чтобы получить объективную информацию. Поэтому прошу вас не просто отводить вопросы, а тщательно их обдумывать. Продолжайте.

– Хорошо, я отвечу. Я не подавал рапорт о приеме меня на работу в соответствующую службу и сейчас не считаю себя ее работником.

Такого ответа, казалось, не ожидал никто, даже толстяк, сразу севший и что-то возмущенно говоривший сидящему снизу депутату.

– У меня такой вопрос, – раздался голос, как мне показалось, сзади и я повернулся к говорящему, – на чем основывается ваша уверенность в правильности ваших выводов?

– На моем личном опыте, сэр, – просто ответил я.

– И вы считаете, что принятые господином президентом меры предотвратят так называемую «эпидемию»?

– Да, сэр, если довести дело до конца, а не ограничиться полумерами.

– И какое время, по вашему мнению, должен действовать мораторий?

– Извините, сэр, это уже зависит не от меня.

– А от кого?

– От всех нас.

– Кого вы имеете в виду конкретно?

– От всего человечества.

В зале снова поднялся шум. В той секции, где сидел толстяк, раздался даже деланный смех.

Депутат, задававший вопрос сел, давая понять, что он удовлетворен ответами.

Те вопросы, которые задавались позднее, уже не касались «щекотливых» тем и ответить на них не составляло труда. После окончания я уже примерно мог определить, какие партии были за, а какие против действий президента.

Спикер поблагодарил меня за информацию и попросил удалиться. Я пошел тем же путем. Саммерс присоединился ко мне. Он вытирал со лба пот, явно перегруженный услышанным.

– Твое выступление может стать мне моего места, – пробормотал он, – но держался ты молодцом.

– Как вы думаете, какое будет решение?

– Не знаю, Генри, но, как мне кажется, можно надеяться на положительный результат.

Мы вошли в комнату, где нас ожидала Анна. Она уже начала дрожать от волнения и порывисто встала, когда мы появились.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она, – ну, что, удачно?

– Еще неизвестно, – ответил полковник, – будем надеяться на лучшее. Дверь, в которую мы вошли, снова открылась, и вошел тот же клерк.

– Господин полковник. Вас вызывают, – сухо проговорил он.

Саммерс явно не ожидал такого поворота и судорожно вздохнул. Как мне показалось, его миссия была значительно тяжелее, чем моя. Я отвечал только за свои поступки, он же – за других. Я положил руку на его плечо и шепнул:

– Все будет хорошо, сэр.

Он благодарно улыбнулся и вышел.

Мы остались одни. Я обнял Анну за плечи, и мы сели. Она подняла ко мне лицо и спросила:

– Было очень тяжело?

– У меня просто нет слов. И среди депутатов попадаются, – я хотел выразиться покрепче, но сдержался, – нехорошие люди.

– Генри, – она немного помолчала, потом спросила, – ты думаешь, что все образуется?

– Конечно, милая, все будет хорошо, – когда я был с ней, мне действительно казалось, что иначе не должно и быть.

– Генри, ты знаешь, у меня для тебя есть новость, только вот плохая она или хорошая в нынешних условиях, – она вздохнула, – у нас будет ребенок!

Я сидел ошарашенный. То есть, я вообще-то знал, что бывают дети, и с Анной у нас кое-что тоже было. Но когда это происходит с тобой, да еще впервые, такая новость может вызвать какую угодно реакцию.

– Милая, ты уверена? – задал я самый неуместный вопрос, который можно только придумать.

– Да, милый, вполне. Да и Джозеф подтвердил, – она взглянула на меня с сомнением, – так ты не рад?

– Ну что ты, конечно рад, – постарался я ее успокоить, хотя вряд ли это можно было назвать правдой. Я на самом деле не знал радоваться мне или отчаиваться. – И что нам теперь надо делать?

– Глупенький, ничего не надо делать, мы уже все сделали, – улыбнулась она. – Хотя, ты можешь сделать очень многое…

– И что же? А я смогу? – забеспокоился я, не зная, справлюсь я или нет.

– Ты можешь сделать одно, но большое дело, – она опустила голову и прошептала, – постарайся не оставить ребенка без отца.

Я облегченно вздохнул, и Анна непонимающе взглянула на меня.

– Ну, уж это я тебе обещаю, буду стараться изо всех сил, – я погладил ее по волосам. Она всхлипнула и прижалась головой к моей груди.

– Генри, ты не представляешь себе, как я счастлива, – сквозь слезы бормотала она, – и я готова терпеть сколько угодно, лишь бы у тебя было все хорошо. Когда ты разговаривал сегодня с президентом, я думала, что умру. Ты очень сильный человек, но я почему-то боюсь, что потеряю тебя.

Я почувствовал, что начинаю злиться. Я не любил жалости по отношению к себе с детства, а слезы меня всегда раздражали. Мне не хватало сейчас и того и другого. Поэтому я немного отстранился от нее и сухо произнес:

– Прекрати.

Анна непонимающе посмотрела на меня, но быстро взяла себя в руки.

– Прости меня, Генри, я не должна была… – она беспомощно развела руками. Действительно, когда мы уезжали, то не взяли ничего из ее вещей. Косметика немного расплылась от слез. Я посмотрел в своих карманах и, к счастью, обнаружил носовой платок. Анна хотела его взять, но я отстранил ее руки и сам привел ее лицо в приличный вид. Подержал ее лицо в руках и поцеловал.

Именно в этот момент и ввалился Саммерс.

– Я снова помешал? Да что за день сегодня, – начал сокрушаться он, но было видно, что настроение у него хорошее.

– Есть что-нибудь хорошее, сэр? – повернулся я к нему.

– Хорошее? Это – смотря для кого хорошее. Наше ведомство пострадало очень сильно. К тому же, из его подчинения вывели космические исследования, и теперь мы напрямую подчиняемся самому президенту. А это значит, что я тоже выйду из штата спецслужбы. И я этому рад. Сейчас будет голосование по твоему вопросу, Генри. Если немного подождем, то узнаем, чем это дело завершилось, – полковник потер руки.

– С каких это пор этот вопрос стал моим, сэр? – я не упустил случая уколоть его.

– Как это, «с каких пор»? Если бы не ты, мы бы посылали в неизвестность корабли, не зная, прилетят ли они когда-нибудь назад.

– А кто меня послал на это грязное дело, – спросил я, и мы рассмеялись.

– Сэр, если еще и примут правильное решение сегодня, то этот день будет одним из самых счастливых в моей жизни, – неожиданно признался я.

– А что еще произошло? Почему ты говоришь, если еще? Ах, да, извините, – обратился он к Анне, – я сразу не сообразил.

– Есть еще кое-что, – разошелся я, почувствовав необыкновенный прилив сил, – у нас с Анной будет ребенок!

– Ребенок? – опешил он, – ах, да, ребенок! Анна, что же вы молчали? Почему не сообщили сразу, я бы что-нибудь придумал, перевез бы в более подходящее место!

– Я хотела быть поближе к Генри, вдруг ему понадобилась бы моя помощь, – она говорила вроде бы простые слова, но у меня запершило в горле.

– Кому помощь, ему? Не нужна ему помощь, он только и делает, что помогает другим, только не себе и, как я вижу, вам он тоже не помощник.

– Сэр, – попытался защититься я.

– Вот тебе и сэр, – он улыбнулся, – я вообще поражаюсь тебе, как ты все успеваешь? А вообще я очень рад за вас, вы отличные ребята!

За дверьми, выходящими на лестницу, раздался шум и множество голосов, я встревоженно посмотрел на Саммерса, но он меня успокоил:

– Закончилось заседание. Скоро мы все узнаем, – он подошел к двери и обернулся. – Подождите меня здесь, я скоро вернусь.

Я подошел к Анне и сел рядом. Она укоризненно посмотрела на меня и сказала:

– Да ты еще и хвастун, ко всему прочему.

– Я только хотел… – попытался я оправдаться, но она прижала свою ладонь к моему рту.

– Молчи, я люблю тебя со всеми твоими недостатками.

– Анна, я… – но помешала мне не ее ладонь, а переполнявшие меня чувства.

В нашу комнату вошел секретарь президента и произнес:

– Капитан Отс, миссис Гершель – вас ждет господин президент.

– Но мистер Саммерс…

– Полковник уже там, прошу вас следовать за мной, – секретарь был краток, но достаточно вежлив.

В кабинете президента, кроме Саммерса, были еще трое, близкие по возрасту к президенту.

Мы с Анной остановились у двери.

– Проходите, капитан, присаживайтесь, – президент прошел к диванам. Мы с Анной тоже сели на свободный.

– Знакомьтесь, господа, – он представил нас, – эти господа – мои советники, – он заметил, как я вздрогнул, – не переживайте, капитан, это советники совсем другого рода. Кстати, ваш визави пока еще в тяжелом состоянии, но жить будет. Можно сказать, что вы ему спасли жизнь. Но это тема для другого разговора. Что я могу сказать? Ваша точка зрения, Отс, победила, парламент нас поддержал. Не могу сказать, что ваша речь мне понравилась, но именно она оказала решающее действие. А нам как раз был важен результат. Теперь мы можем действовать дальше. Давайте обсудим наши дальнейшие шаги…

На виллу мы попали только к полуночи. Вместо пары часов, как говорил Саммерс, мы пробыли там весь день и вечер в придачу. Нам была оказана честь поужинать вместе с президентом. Мы этому были очень рады, так как сильно проголодались. И сейчас, прибыв на место, мы еле передвигали ноги. Но, как оказалось, мы еще недостаточно устали, чтобы провести ночь, погрузившись в сон…

Проснулись мы, когда солнце было уже в зените. Странно, но нас никто не разбудил. Мы с Анной провели чудесный день. Вечером мы гуляли под луной по территории виллы, пребывая в состоянии, похожем на счастливый сон.

Саммерс приехал только на следующий день и привез хорошие новости.

– Генри, через два дня совещание все-таки состоится. В большинстве стран мораторий провозглашен. Остались немногие, но самые строптивые. По такому случаю прибудут главы государств, а не только их представители. Поэтому президент переживает, не слишком ли сильный метод ты хочешь применить к ним. А вдруг кто-нибудь из них умрет во время сеанса или сойдет с ума? Ты представляешь себе последствия?

– Сэр, мы принесли столько жертв, что дальше тянуть уже некуда. Нужно заставить их понять, что от них требуется. Иначе нельзя! Гоните сомнения прочь! Чем больше мы сомневаемся, тем меньше у нас шансов на успех.

– Генри, а ты сам не боишься? Ведь теперь вас уже трое! – Саммерс отвел глаза, – я бы не решился на такое.

– Тем более, мне сейчас отступать некуда. Если я этого не сделаю, наш ребенок может вообще не родиться. Саммерс, – я отбросил условности, – я очень рассчитывал на вас. Ведь вы именно тот человек, который должен сделать доклад на этом совещании.

– Я? – его удивлению не было границ, – но почему? Ты уверен, что я смогу это сделать?

– Да, сможете. И именно вы. Никто другой с этим не справится, – мое спокойствие поражало меня самого.

– Но что я им скажу? Пересказать твой доклад в парламенте? Это ты сможешь и сам.

– У меня будут совершенно другие дела. А основная тема вашего доклада будет такая. Существует цивилизация, более могущественная, чем наша. Или несколько цивилизаций, этого я не знаю. Где они находятся, мне также неизвестно. Я знаю одно. Это то, что мы оказались в изоляции по своей собственной вине. Если выражаться грубо, то наше общество страдает психической неустойчивостью. Причин этой болезни может быть множество. Это уже разбираться всем вместе. Самое главное, это то, что мы опасны для этих цивилизаций, мы несем с собой смерть и разрушения. Если точнее выразиться, то мы сейчас представляем собой злого Джинна и заслужили того, чтобы нас запечатали в бутылке. Так сказать, на перевоспитание. И наши действия должны быть направлены на то, чтобы заняться этим без промедления.

Саммерс слушал меня, открыв рот. Затем спросил, недоверчиво глядя на меня:

– Ты считаешь, что это правда?

– Саммерс, проанализируйте все с самого начала и вы поймете, что это правда. Неужели вы не догадались, что они меня вели с самого начала, построив свои действия таким образом, чтобы, в конце концов, подвести к тому решению, которое должны принять президенты? Все мои попытки прекратить или даже приостановить этот процесс приводили только к ускорению его.

– Генри, пойми, это несбыточная идея. Об этом могли мечтать только гипертрофированные идеалисты.

– Не захотим стать идеалистами, станем психами, неужели это лучше? Нас никто не собирается порабощать, только настойчиво просят – поразмыслите, прежде чем брать в руки оружие. И у нас есть шанс – подрастая, осознать свою детскую наивность и неосознанную агрессивность. Да и мало ли дел в нашей системе? Что мы знаем о ней? Бери – изучай, используй, если тебе это нужно, но только с умом, а не с целью нажиться любой ценой, уничтожить, чтобы изучить и так далее.

– И ты думаешь, что нам поверят?

– Я уверен в этом, только мы должны быть искренними, иначе – можно только гадать.

– И ты хочешь, чтобы я выступил с такой речью? – наконец спросил Саммерс.

– Да, вы ее составите сами, как вам подскажут разум и совесть. У вас получится, так как у вас есть и то и другое.

– Генри, Генри, как бы мне хотелось оправдать твое доверие! – воскликнул он.

– Не мое, Саммерс, как вы это не поймете!

Саммерс задумался. Я вполне понимал его колебания, было от чего задуматься.

– Джинн в бутылке, говоришь, – наконец проговорил он, – а что, очень даже похоже. Очень! Хорошо, Генри, я возьмусь за это дело. Завтра я привезу тебе свой доклад, – он подумал и исправился, – наш доклад! А ты отдыхай, тебе надо набраться сил. Я отдал распоряжение, чтобы вас не беспокоили.

Мы попрощались и Саммерс ушел. Я возвратился к Анне. Счастливый сон продолжался.

Глава XI

Каждый человек хотя бы один раз за свою жизнь задумывался о том, кто он есть в этом мире. Песчинка в океане разнообразнейшей материи, он, тем не менее, сам для себя является центром необъятного космоса, его началом и концом. Где бы он не находился, в столовой или в захватывающем дух полете фантазии, человек пропускает через свое сознание всю окружающую его действительность, считая себя главенствующим звеном в этой бесконечной цепочке. Отойти от этого ощущения, даже вооружившись всеми знаниями, накопленными человечеством, вряд ли кому-либо удается, ведь речь идет о его собственном мироощущении, а не об абстрактных понятиях.

Открывая новые законы природы в попытке осознать единую и цельную картину мира, он в душе все равно считает, что главное в этом мире – его собственное «Я». Он ищет отражения своего «Я» во всем, с чем сталкивается, но особенно ярко это стремление выражено по отношению к детям. С каким наслаждением он обнаруживает свои черты, пусть даже не очень привлекательные, в своем ребенке. Передавая ему все, что есть у самого человека, он не задумывается над тем, как отнесется ребенок к этому, когда начнет осознавать себя. Главное – это успеть передать как можно больше, ведь жизнь так коротка, и осознание, что ты продолжаешь жизнь в своих детях, скрашивает приближающийся с каждой минутой конец.

Каждый человек относится по-разному к тому, что рядом с ним появится его новая частичка. Но, постепенно привыкнув к этой новости, он волей-неволей задумывается над тем, какой же она будет, и какая жизнь ее ожидает. Ответить на этот вопрос нелегко, тем более, что в этом деле он опирается на судьбу, мол, будет так, как будет. Повинуясь общепринятым правилам, человек в большинстве своем склонен принимать законы материального мира как нечто данное и почти устойчивое. Можно верить или не верить в правильность их, но результаты применения этих законов можно пощупать, понюхать и даже, если очень хочется, попробовать на вкус.

Но во всем, что касается нематериального, дело обстоит значительно сложнее. Здесь каждый считает себя знатоком большим, чем другие. Здесь не срабатывает многовековой опыт человечества. Человека можно заставить подчиняться общественным нормам, но только не в своей собственной семье. Здесь он бог и царь. Для него нет ничего более ценного, чем его собственные дети. Обязательно собственные, так как именно в этом плане он собственник до мозга костей. Пусть что-то не получится, не все успеешь сделать, упустишь в воспитании множество нюансов, но, в конечном итоге, это – твое, каким бы оно ни было. Затем уже остается радоваться или огорчаться плодам своего труда, но это будет уже потом, сейчас главное – не допустить чужого влияния.

Столкнувшись с тем, что я стал уже не обычным человеком, а создателем новой жизни, мне пришлось многое переосмыслить. Из человека-одиночки, отвечающего только за себя, я превратился в человека семейного, причем осознал я себя семейным человеком не в момент регистрации брака с Анной, а именно сейчас, когда появился некто, который подтолкнул к этому озарению.

Нельзя сказать, что наша семья создавалась сознательно, с целью, грубо говоря, продолжить свой род. В моем случае это было совершенно не так. В тот момент мне нужна была только Анна и никто другой, я думал только о ней. И только сейчас я понял, что значит слово «мы». Описать словами мое новое состояние невозможно. Это целая гамма чувств и откровений. Казалось бы, сам вырос в семье, не инкубаторный. Но, как это обычно случается, о многих вещах задумываешься тогда, когда уже прижмет.

Сначала меня обуревали сомнения – со мной ли это происходит. Немного привыкнув к мысли, что действительно со мной, я начал мучиться мыслью, а каким «оно» будет. Это понятно, что девочка или мальчик. Но вот как-нибудь бы конкретнее. Изучая астрологию, я убедился, что с достаточно большой точностью можно рассчитать возможные качества ребенка, но здесь я оказался бессилен, поскольку как всегда охватил только общие принципы, но никак не методики расчета. В будущем я обязательно это сделаю, наверное, но сейчас… Хотелось знать уже сейчас.

Нетерпение нарастало с каждым часом. Попытки поговорить с Анной на этот счет не приводили ни к чему хорошему. Она считала, что это не имеет значения, ее беспокоила только одна мысль, что же будет с нами дальше. Она была почти уверена, что со мной обязательно произойдет нечто ужасное и эта убежденность изводила ее. Я уже пожалел, что взял ее с собой на заседание парламента. За те немногие часы она постепенно теряла равновесие, ожидание неизбежности действовало на нее убийственно. Смытая косметика обнажила круги под глазами. Однажды я застал ее плачущей над кипой газет и журналов. На мой вопрос, в чем причина ее слез, она молча показала на газету, лежащую сверху. Я взял ее и начал просматривать. Анна сидела и с жалостью смотрела на меня сквозь слезы.

Достаточно было беглого просмотра, чтобы понять причину ее расстройства. Газеты пестрели статьями обо мне и Петерсоне. Кто-то из журналистов пустил утку о связи нашего процесса и творящимися беспорядками. Кто-то оказался очень проницательным, и наши косточки перемывались всеми без исключения.

Чего там только не было! Самым примечательным был обзор, в котором рассматривались последние публикации. Авторы сделали вывод, что мы принадлежим к международному преступному синдикату, который в ответ на срыв беспрецедентного воровства научных идей ответили широкомасштабным терроризмом. Это же надо было додуматься до такого! Просто дух захватывает от широты размаха людского воображения. И, что самое примечательное, власти никак не реагировали на эту клевету. Очевидно, что информация о заседаниях и совещаниях была закрытой. Во многих странах прокатились митинги, в нашей стране люди бомбардировали власти с требованием ввести в качестве исключения смертную казнь, естественно, только для нас двоих. Получается, что из огня да в полымя.

Я сидел и тупо смотрел на последний обзор. У меня складывалось впечатление, что наш уважаемый президент ведет слишком уж нечестную игру. Я всегда был далек от политики, но если она ведется такими методами, то вы меня извините, о каком мире и процветании может идти речь? И что меня и Анну ожидает даже в случае, если удастся выкрутиться? И это при всем том, что люди еще не знают о помиловании, подписанном президентом? Ага, вот и разгадка! Ведь если этот документ будет обнародован, то президент окажется в одной с нами компании, а тогда уже надеяться не на что.

Я в который раз уже успокаивался после таких эмоциональных взрывов, но приступ ярости, который тряс меня еще несколько минут назад, перешел в новое качество. Я смертельно обиделся на всю эту братию. И было за что. Они манипулировали мной без зазрения совести. Что они проигрывали в случае неудачи? Можно сказать, что ничего. Катастрофа поглотила бы и их, так что дело здесь было не в портфелях. Зато в случае выигрыша сам президент и его команда приобретали такой вес, который не снился самым удачливым из политиков. С моей помощью они могли заработать авторитет спасителей мира. И не нужны никакие избирательные компании и парламенты. Вот наши боги, они способны творить чудеса. Красиво, ничего не скажешь. В такую игру могут играть только очень сильные люди, к тому же нужно иметь поистине маниакальную жажду власти. И что им я? Вздорный, пытающийся выставлять свои условия, мелкий специалист по вождению космических кораблей, к тому же ничего не требующий для себя, кроме помилования. Господи, до чего же я наивный человек! Такие люди уважают или побаиваются тех, кто дороже продается. Отлично, господа хорошие, мы еще потягаемся. Я могу стерпеть все, кроме жалости и обиды.

Я поймал себя на мысли, что акценты в этой борьбе явно смещаются. Отныне я собирался воевать не с внешним миром. Он не хочет нам ничего плохого. Я решил взять его себе в союзники и, думаю, это неплохой партнер. Чего же требовать для себя? Так, чтобы это выглядело внушительно и не вызывало подозрений? Отталкиваясь от последних публикаций, хорошей жизни на Земле мне ожидать не приходится. Мои портреты разнеслись по всему миру. Менять внешность и имя? Чистой воды бред. Я этого не сделаю хотя бы из принципа. Спрятаться мне не удастся, по крайней мере, как не удавалось сделать это до сих пор. А жить в постоянном страхе я не хочу, да теперь и не могу, когда я уже не один.

Анна сидела тихо, как мышка в норке. Только глаза ее выдавали, говорили, сколько боли доставляет ей эта беда. Я пересел на подлокотник ее кресла и, нагнувшись, поцеловал ее глаза. Она прижалась ко мне и снова всхлипнула.

– Генри, что же творится, а?

– Будем бороться, милая, что же нам остается? – Я не находил слов для утешения, так как не знал, как это делается. – Одно я могу тебе сказать. Чем бы дело ни кончилось, я тебя очень люблю и постараюсь сделать так, чтобы наш малыш не раскаивался в том, что у него был плохой отец.

– Милый, ты же видишь, что не получишь не только благодарности, но тебя еще и сделают виновником всей трагедии.

– Все может быть, но отчаиваться не стоит. Не нужно недооценивать свои возможности. – Проговорил я, думая уже совершенно о другом. В голове сам собой складывался неплохой план. И я был больше чем уверен, что он сработает.

– Да, именно возможности, – повторил я и засмеялся, – они этого заслуживают!

– Ты о ком, Генри? Что ты задумал? – Спросила Анна, на этот раз озабоченно.

– О людях, милая, о людях! – Я встал и протянул ей руки. – Пойдем, погуляем. Тебе нужно немного развеяться, тем более, что сегодня прохладнее, чем обычно. Ты не интересовалась, может быть, тебе нужен какой-то режим? Так я скажу Саммерсу, чтобы обеспечил.

– Что-то я тебя не понимаю. Ты сейчас сказал все это таким тоном, будто не ты у Саммерса, а он у тебя в подчинении. – Анна встревожено на меня посмотрела.

– Не смотри так, со мной все в порядке. Ну, так что, мы идем?

– Да, пожалуй ты прав, пошли.

Мы долго гуляли по аллеям виллы, обнявшись и отдыхая в беседках, практически не разговаривая. Мы наслаждались присутствием друг друга, пока я не увидел спешащего к нам Саммерса. И тут я задал неожиданно для себя вопрос:

– Милая, а ты смогла бы родить в космосе?

Анна посмотрела на меня, видимо, пытаясь уловить тень шутки в моем вопросе. Но я был серьезен.

– Где угодно, только подальше отсюда и с тобой, – она ответила очень серьезно, догадавшись о моих планах. Подошел запыхавшийся Саммерс.

– Привет, ребята! Я, как всегда, некстати, но ничего не поделаешь. События развиваются очень бурно. Уже сейчас съехались некоторые представители и настаивают на предварительных встречах. – Он перевел дух и продолжил, обращаясь к Анне. – Со мной приехал очень хороший врач. Если не возражаете, он вас осмотрит. А мы должны поработать.

Анна согласно кивнула, мы пошли в дом. Врач приехал в сопровождении громадной машины, представляющей собой настоящую лабораторию на колесах. Я ободряюще пожал локоть Анны, и мы расстались.

Саммерс привез с собой черновик доклада, и мы долго разбирали его по каждому пункту. Честно говоря, его доклад для воплощения моего плана имел уже не очень важного значения, но иметь своим сторонником именно Саммерса мне было приятно. К тому же этот доклад поможет ему стать на ту ступень в этой жизни, которую он, по моему мнению, заслуживал.

Засиделись мы до наступления ночи. Саммерс, уставший, но довольный, распрощался и уехал. Я, слегка перекусив, тихонько прошел в спальню. Анна перед сном читала и уснула, не выключив свет. Ждала меня. Лицо ее, во сне по-детски наивное, было напряжено, и я решил ее разбудить, чтобы прервать неприятный сон. Намеренно громко раздеваясь и без нужды передвигая попадающиеся под ноги предметы, я, наконец, добился своего. Анна проснулась и, увидев, что я раздеваюсь, сердито проворчала «спокойной ночи» и перевернулась на бок. Я улегся и впервые спокойно уснул.

Наутро, едва мы закончили завтракать, подъехал большой автомобиль и из него вышел секретарь президента. Сухо поздоровавшись, он пригласил меня на прием к президенту. Пришлось принять это предложение. Переодевшись, я покорно залез в машину, где рядом и напротив меня расположились люди в штатском, но по выражению глаз было видно, что это надежная охрана. Я впервые ехал в машине, где люди сидят лицом друг к другу, поэтому мне было тяжело смотреть на этих истуканов, глядевших прямо перед собой. Создавалось неприятное впечатление, будто тебя здесь нет, их взгляды проходили сквозь тебя и терялись далеко за твоей спиной. Благо, хоть ехать недалеко.

На приеме у президента была какая-то делегация, поэтому мне пришлось прождать около часа и то только ради того, чтобы президент дал мне указание проверить готовность помещений для завтрашнего заседания. При этом полномочия мне давались неограниченные. Мол, сам заварил кашу, сам и готовь свое представление. Мог бы передать и через секретаря, я бы не обиделся.

Получив высочайшее благословение, я принялся за работу. Конечно же, все было сделано не так: слишком много показухи, а толку мало. Зал был хорошим, экран установили очень большой. На этом не заканчивались нововведения. Амфитеатром располагались мягкие кресла и длинные, полукругом расставленные, столы из красного дерева, инструктированные под старину. Настольные лампы не уступали по своей красоте столам. Аппаратура для голосования и перевода не только не портила общий вид, а наоборот, придавала залу некоторую таинственность.

Да, оформление влетело в копеечку. Зато комната, в которой предстояло находиться мне, была пуста, за исключением стола с компьютером и вращающегося стула, не могли раскошелиться на еще одно кресло! Но это мелочи. Это высокое собрание должно видеть и меня, иначе весь эффект пропадет, а я должен видеть их реакцию до и после «сеанса». Поэтому мне подыскали комнату побольше, установили еще один компьютер, подключенный к камере в зале, и телекамеру. Специалистам пришлось попотеть, чтобы переналадить аппаратуру. Теперь на экране в зале было два изображения – одно от компьютера, другое от телекамеры. Я, сидя в дальнем углу, корректировал работу. И кресло им пришлось подыскать. Они его нашли, не такое шикарное, но очень приличное.

Затем я вызвал специалиста по медицинской электронике и заставил принести и установить в моей комнате прибор, контролирующий мое состояние. Сами они до этого не додумались. Затем мне пришлось заставить электронщиков перевести отключение электроэнергии на ручное управление и поставить дежурного на все время, начиная от момента установки рубильника и до окончания заседания, а к нему – охрану. Мало ли что. И курьерскую связь тоже пришлось организовать. К концу дня я уже валился с ног от усталости, но был доволен. Когда секретарь привез меня на виллу, мне показалось, что он облегченно вздохнул.

Мы с Анной не спали почти всю ночь, складывалось такое впечатление, что мы не разговаривали до этого вообще, а ночью вдруг решили поговорить обо всем. И слова не кончались до самого утра. Заседание было назначено на полдень, поэтому мне все-таки удалось немного выспаться.

Перед отъездом я обнял Анну и поцеловал. Слов уже не было, наверное, они кончились. Но глаза ее говорили яснее ясного. С этой болью я и уехал.

Меня провели в комнату, где мне предстояло вновь встретиться с неизвестными мне силами. Экран компьютера, связанного с камерой в зале заседаний, засветился и я увидел, что Саммерс делает свой доклад. Но звука не было. Проклятые интриганы! Я вскочил и подбежал к двери. Закрыта! Я долго стучал, но она так и не открылась. Я был готов взвыть от ярости. Я мог отказаться от эксперимента, но тогда я бы сорвал все то, чего мы добились. Я снова сел в кресло и, наблюдая за Саммерсом, попытался взять себя в руки.

Саммерс, очевидно, закончил доклад. Реакция слушающих была неоднозначной. Кто-то смеялся, другие многозначительно переглядывались. По лицу президента было видно, что он разочарован этой реакцией. Самым обидным было то, что Саммерсу не было задано ни одного вопроса. Он стоял и в растерянности ждал. В конце концов, он ушел. Встал президент и долго что-то объяснял собравшимся. Из группы восточных представителей отделился один и, подойдя к президенту, улыбаясь и недвусмысленно жестикулируя, объяснил ему несостоятельность предложений Саммерса. Звук не нужен был, все было ясно и так. Лицо президента налилось кровью, но он сдержался. Повернувшись к камере, он дал мне знать, что пора начинать.

Ну что же, пора, так пора. Руки, независимо от моей воли стали влажными и липкими. Я вытер их носовым платком, но они снова вспотели. И самое, что было неприятное, они дрожали. Я боялся! Превозмогая страх, я быстро нашел нужное название и запустил фильм. На экране возникла панорама военного городка. Квартира, в которой суетятся люди. Похоже, что суета утренняя. Завтрак, переодевание. Затем зазвонил телефон. Глава семьи поднял трубку.

– Есть, господин президент! – Коротко ответил он и положил трубку. – Дорогая, – сказал он своей жене, – мне нужно остаться. Возьми мою машину, водитель отвезет тебя. Скажешь ему, чтобы возвратился сюда.

– Что-то случилось, дорогой? – Безмятежно проворковала жена.

– Да нет, ничего. Просто мне должны вскоре позвонить, – ответил он и проводил ее и детей до двери, – до вечера.

Дверь закрылась. Человек прошелся по комнате. От размышлений его отвлек звонок в дверь. Он подошел к двери и открыл ее, на пороге стоял человек в форме.

– А, это ты, Джон! Проходи, рассказывай, что случилось. Еще несколько минут и ты бы меня не застал. – Он прошел в комнату и сел в кресло.

Человек в форме подошел к креслу и молча уставился на него. Сидящий беспомощно сжался и затем вытянулся перед вошедшим. От гостя отделилось сверкающее облако и растворилось в хозяине, заставляя его тело содрогаться в конвульсиях. Затем оно вернулось. Хозяин повернулся и подошел к телефону, набрал номер.

– Диспетчер? Свяжите меня с приемной командующего. Приемная? Генерал Маркони. Мне нужно срочно связаться с командующим, – он немного подождал. – Сэр, мне нужно срочно с вами встретиться. Да, буду через час. Благодарю. – Он снова набрал номер. – Диспетчер? Срочно подготовьте самолет на вылет в столичный аэропорт.

Он повернулся к выходу и оба вышли.

Тот же генерал в приемной командующего. Он терпеливо ждет. Наконец, его пригласили. Командующий сидел за столом и жестом пригласил генерала присесть, разговаривая по телефону, но вошедший подошел к столу, взял трубку у недоумевающего командующего и процедура с облаком повторилась. Тогда командующий поднял трубку и заказал разговор с главнокомандующим. Когда его связали, он успел только проговорить «сэр» и положил трубку. Затем нажал кнопку и в кабинете появился полковник, сидевший в приемной.

– Войска привести в полную боевую готовность. Подготовьте соответствующий приказ.

– Есть, сэр, – полковник, побледнев, бросился выполнять приказ.

Панорама квартиры полицейского чина. Все повторилось таким же образом.

На экране появился глобус. Медленно вращаясь, он начинал светиться красными точками на местах, где были обозначены города. Постепенно весь земной шар представлял собой переливающуюся огнями картину.

Панорама здания, где проходит совещание. К входу подъезжают автомобили, из них выскакивают люди в форме войск спецназначения. Охватив здание кольцом, они остановились в полной боевой готовности. Из маленького автомобиля вышел седой подтянутый человек в гражданской одежде и подошел к охранникам. Один из последних посмотрел документы, предъявленные ему, и зашел в здание.

Панорама зала заседаний. Входит секретарь президента и что-то тихо говорит на ухо президенту. Тот отрицательно мотнул головой. Секретарь вышел. Снова из здания выходит охранник и объясняет седому, что президент его не примет. По знаку седого войска быстро заняли здание и ворвались в зал заседаний. Там началась паника. Но люди в форме быстро рассадили паникующих по местам и стали по одному человеку возле каждого стола. Седой вошел в зал и остановился в середине.

– Господа! – Раздался его скрипучий, но сильный голос. – С этой минуты на нашей планете вводится особый режим. Все правительства переходят под контроль военных. Время введения особого положения не ограничено. Инструкции по вашей деятельности получите на местах у наших представителей. Чтобы не было разночтений в моих словах, повторяю. Особый режим вводится на всей планете. А сейчас заседание объявляется закрытым. – Он повернулся и вышел.

На экране последовательно появлялись картины, показывающие, что в разных странах происходит то же самое. После каждой картины показывались делегации той страны, которая перед этим была на экране. Люди реагировали по-разному, но в основном на лицах была написана безысходность. Многие сидели, схватившись за голову. Это длилось долго, так как стран было достаточно много. Люди убеждались в серьезности положения.

У меня тоже не было сомнений в том, что это конец. Я представил, что происходит на вилле и экран тут же отреагировал. Появилась дорога с несущимися автомобилями. Все они были военными и двигались в одном направлении. Показались красивые ворота виллы президента. Я закричал «нет!» и очнулся. С невероятным трудом я протянул руку к компьютеру, соединенному с камерой и набрал команду на отключение электросети здания. Те мгновения, пока курьеры услышали сигнал и донесли приказ до дежурного электрика, показались мне вечностью. Свет погас, экраны компьютеров потухли. Я сидел, не в силах подняться. Но действовать нужно было немедленно. Почти ползком я добрался до двери и, какое везение, она открылась. Благо, что замок был электронный! В помещениях тускло горело аварийное освещение и я, насколько мог быстро, двинулся в сторону зала заседаний. Паника там уже началась. Я, насколько мне позволяли легкие, протиснувшись в двери, через которые ломились перепуганные делегаты, заорал:

– Назад! Всем оставаться на местах!

Мой крик подействовал на них отрезвляюще. Видимо, они еще не пришли в себя после сильного потрясения, и в тусклом свете моя седина могла обмануть их. Действительно, ведь они могли обознаться и принять меня за того седого в штатском из фильма. Постепенно они возвращались на свои места. Паника улеглась, но было еще слишком шумно для того, чтобы можно было говорить без микрофона. Я вышел на середину зала и поднял руки. Шум затих.

– Господа! Выслушайте меня внимательно. Вы видели своими глазами, что может произойти, если мы все вместе не помешаем этому, – по залу прошла волна шума, люди приходили в себя. – Чтобы этого не произошло, предстоит проделать громадную работу. Как вы видели, главная угроза состоит в том, что наши народы попадают под опеку внешних сил, которые заставляют человечество жить и развиваться по их сценарию. Что это за сценарий, неизвестно. Но человечество потеряет возможность развиваться самостоятельно. Они считают, что наше общество психически неуравновешенно, поэтому выпускать его в открытый космос – это означает развязывание войн и разрушений. Массовое воздействие на нас, которое проводится сейчас, показывает, что простым отказом от межзвездных полетов мы проблему не решим. Нам надо самим реформировать наше общество, отказавшись от военной агрессии и взяв курс на совершенствование в остальных сферах, – я выдохнул, набирая воздух в легкие. – Предлагается к утверждению следующая программа:

– Во-первых, мы отправляем звездолет с программой полета, рассчитанной на возвращение назад через три года по внутреннему времени на корабле. Это покажет всем, что мы не собираемся летать дальше. Во-вторых, сразу же после его отправления объявляется мораторий на межзвездные полеты. Это лишний раз подтвердит наши намерения и предотвратит провокации со стороны какой-либо страны. В-третьих, вы по возвращении домой начинаете проводить курс на отказ от военной агрессии. Добиться этого будет непросто, но результатом должен быть всеобщий мораторий. Дальнейшее развитие ваших стран зависит только от вас и ваших народов. Никто не собирается навязывать вашим странам своих программ. Решения по этим вопросам вы должны принять сегодня же. Этим вы сохраните жизни и рассудок многим миллионам своих сограждан. Прошу вас, господа, начинайте, – закончил я и вышел.

Закрыв двери, я присел возле стенки. Ко мне подошел один из охранников и спросил, не нужно ли мне чего-нибудь.

– Найдите, пожалуйста, электриков, пусть они отключат от сети компьютеры и включат освещение, – попросил я его и он ушел.

Немного отдохнув, я поднялся и пошел в свою комнату, сел в кресло и отключился.

Не знаю, сколько времени я был в забытьи, меня привел в чувство резкий запах. Дернувшись, я открыл глаза. Рядом стоял врач, державший в руках вату с резким и вонючим запахом. Я попытался встать, но он усадил меня на место.

– Сидите, вам сейчас лучше не вставать, давайте, я сделаю укольчик, и вы быстро придете в норму, – мягко, но уверенно проговорил он и достал из чемоданчика шприц.

После укола мне действительно стало лучше. Я сидел и обдумывал, что мне делать дальше. Из этих раздумий вывел меня Саммерс, неслышно вошедший в комнату.

– Ну что, герой, отошел немного? – Бодрящимся голосом проговорил он.

Я обернулся на голос и увидел устало улыбающегося полковника. От его вида у меня создалось впечатление, что ему самому не помешал бы укольчик.

– Все нормально? – Только и нашелся, что спросить я.

– Более чем, – возбужденно проговорил он, – ты уже можешь двигаться?

Я осторожно встал и прошелся. Немного кружилась голова, но, в общем – ничего.

– Вполне. Чем займемся, полковник? – спросил я, надеясь, что занятия для меня найдутся.

– Уже не полковник, Генри, а генерал. И советник президента, а займемся мы простыми делами, сначала мы пойдем к президенту, он хотел с тобой поговорить. А потом займемся подготовкой к новому полету. Только ты не переживай, – он пересказал мне все то, что произошло после отключения электричества. Единственной новостью для меня было то, что высокое собрание пошло дальше. Решено было создать координационный совет, по типу существовавшего уже и упраздненного из-за больших разногласий между странами, только со значительными полномочиями. Ну что же, это уже дело политиков, им решать, что и как делать. А мое дело сделано. Почти. Кое-что надо бы проверить.

– Сэр, мне нужен компьютер, – сказал я Саммерсу, тот даже присел от удивления.

– Тебе еще мало? Что ты еще затеял?

– Так, мелочь одна, – я пренебрежительно махнул рукой.

– Прямо сейчас?

– Да, сэр.

– Ну что ж, пойдем, – Саммерс повернулся и мы пошли.

Оказавшись перед включенным компьютером, я долго не мог решиться. А вдруг не получилось? Саммерс стоял рядом и ждал. В конце концов, я решился. Добрался до списка фильмов и стал искать нужный мне. Первый просмотр ничего не дал, но я не мог поверить в удачу и гонял страницу за страницей. Наконец, я устал. Сомнений быть не могло. Я оказался прав! Этого фильма не было. Мы победили!

– Генерал, а где вы дели фильм «Выбор»? – Едва сдерживая радость, охватившую меня, обратился я к Саммерсу.

– Что значит «дели»? – Он непонимающе уставился на меня, Наконец, дошло и до его сознания. – Что, уже его нет? Так скоро?

Я молча смотрел на него. И как приятно было смотреть на маститого полковника, буквально прыгающего от охватившего его восторга.

– Генри, быстро к президенту! Нужно срочно объявить по всему миру, что произошло. Господи, мы смогли! – Он посмотрел на меня и искренне удивился. – Ты что же, не рад, что ли? Ты, случайно, не того? – Он покрутил пальцем у виска.

– Никак нет, сэр! Пойдемте к президенту, только сначала дайте мне позвонить жене, – попросил я, зная, что Анна уже извелась в ожидании.

– Ты все-таки эгоист, Генри! Я вообще тебя не понимаю! Спас весь мир, а думаешь только о своей жене, – он поднял трубку и произнес:

– Диспетчер? Охрану виллы президента. Саммерс! – Нетерпеливо выкрикнул он.

– Охрана? Генерал Саммерс. Срочно позовите к телефону Анну Гершель. Я сказал, срочно, он передал трубку мне, – жди.

– Я слушаю, сэр, – раздался взволнованный голос Анны.

У меня запершило в горле. Я откашлялся и изменившимся голосом произнес:

– Анна, это я, Генри. Все в порядке. Наверное, я скоро приеду, – в трубке раздались всхлипывания. – Милая, успокойся, все хорошо. Жди меня, – я повесил трубку, едва сдерживаясь. – Я готов, генерал.

Он посмотрел на меня и произнес:

– Я не ошибся, полковник Генри Отс. Вы действительно годитесь для службы в нашем ведомстве. Вашей выдержке можно позавидовать.

Мы пошли к президенту. Я шел и гадал, в каком он сейчас состоянии, скорее всего, не в лучшем, чем мы с Саммерсом. Но, войдя в его кабинет, я понял, что ошибся. Никаких изменений. Вот это чудо. Вот чьей выдержке можно было позавидовать. Правда, он не полковник, а президент. Ему это положено по штату. Так сказать, положение обязывает. Правда, выдержка ему изменила, когда он поднял голову и увидел меня. Мой вид заставил его вздрогнуть, но вскоре он взял себя в руки, встал и, подойдя ко мне, протянул руку. Я пожал ее, но он задержал мою и просто сказал:

– Спасибо, сэр.

Затем повернулся и пошел к столу. Я понял, что аудиенция закончена и направился к двери. Саммерс направился за мной. Мы вышли и направились к выходу.

– Генерал, так вы же не сказали ему, что фильм испарился, – вспомнил я. Саммерс бросился назад. Я остался ждать его, но он быстро возвратился.

– Порядок! Сейчас же новость пойдет в эфир. А ты знаешь, чего испугался президент, когда увидел тебя?

– Нет, конечно. – Не стал распространяться я о своих догадках.

– Он утверждает, что седой человек и в фильме и после него как две капли воды похож на тебя. – Произнес он и заметил, – слишком сильный удар для него в таком возрасте, вот и почудилось ему неизвестно что.

Я не стал его разубеждать. Пусть это останется моей тайной. В конце концов, результат достигнут, а методы пусть останутся на моей совести, а она была в порядке.

Мы вышли из здания и подошли к машине, которая должна была отвезти меня к Анне. Но я не сделал еще одного.

– Сэр, у меня к вам просьба и, я думаю, что заслужил то, чтобы вы ее удовлетворили.

– Проси чего хочешь! Любые блага к твоим услугам, – Саммерс снова перешел на «ты».

– Сэр, на этом корабле командиром должен лететь я, – я сам удивился, своему тону. Больше было похоже, что я отдаю приказ.

Саммерс опешил. Наверное, такого поворота событий он не ожидал.

– Генри, ты в порядке? Ты уже сделал свое дело. Тебя ждет жизнь, которой может позавидовать любой человек. А ты обрекаешь себя на то, что прилетишь назад на почти чужую тебе планету, где нет твоего дома, друзей, наконец.

– Сэр, я сделал свой выбор. И настаиваю на положительном решении. – Официально заявил я.

– Что ж, не мне это решать, но я сделаю все возможное. Хотя и с большим сожалением. – Он подумал и добавил. – Но ты вправе отказаться в любой момент. Поговори с Анной и подумай. Передавай привет от меня. Кстати, президент просил сказать, что его вилла в вашем распоряжении на любой срок. И эта машина тоже. Правда, пока с охраной, но это в ваших же интересах. Ты можешь взять отпуск на любой срок и отдохнуть там, где захочешь.

– Сколько времени до отлета?

– Около полугода. Хотя средства предоставили все страны, но технические возможности… – Он развел руками.

– Понятно, – я помолчал и протянул ему руку, – я хотел сказать, сэр, что всегда буду рад вас видеть, и спасибо вам за поддержку.

– Все в порядке, Генри, – Он пожал мне руку и отвернулся. Все мы, в конечном итоге, люди.

Я сел в машину и мы тронулись.

Следующий месяц мы с Анной провели на вилле безвыездно. Нам просто-напросто никто не был нужен. Пару раз нас навещал Саммерс, и мы очень приятно провели время втроем. Время шло, но мы его не замечали. По словам Саммерса, дело продвигалось значительно быстрее, чем можно было ожидать и корабль должен быть готов недели через две. Подключились технически развитые страны, дело продвигалось стремительными темпами. Это само собой решало вопрос о нашем отлете с Анной на этом корабле, иначе она не смогла бы этого сделать по известной причине. К тому же, она тоже была уверена, что мы поступаем правильно.

Еще через неделю началась моя трудовая жизнь. Мне предстояло познакомиться с экипажем, новым кораблем, ознакомиться с курсом корабля. Я отсутствовал практически целыми днями, но Анна была счастлива и ждала меня, невзирая на время моего возвращения. Когда я ознакомился с курсом, он мне почему-то не понравился. Вроде бы все было правильно, но у меня было чувство, что чего-то не хватает. Последующую ночь я практически не спал, мучаясь неясными предчувствиями. Утром за завтраком Анна открыла принесенный только что пакет. Прочитав содержание письма, она воскликнула:

– Нет, ты представляешь? Она достала из пакета чек и, просмотрев его, передала мне. Чек был выписан на ее имя, и сумма поражала количеством нулей.

– Что это? – непонимающе уставился я на нее.

– Генри, это фирма оплатила мне работу по автоматической станции, хотя я и не выполнила эту работу. – Она задумалась. – Надо возвратить чек. Это нечестно его оставлять.

– Все правильно! – Воскликнул я и вскочил. Какой же я идиот!

– Что с тобой, Генри? – встревожено спросила Анна.

– Я забыл обо всем, эгоист я несчастный, – почти кричал я. – Станция твоя реабилитирована и она обнаружила искусственные спутники возле Плутона!

– Ты хочешь сказать, что деньги действительно наши?

– Деньги, ах да, деньги. Конечно наши. Можешь положить их в банк, и за сто с лишним лет мы станем самыми богатыми людьми в мире. – Я уперся руками в край стола, – но не в деньгах дело. Этих спутников – семь, понимаешь?

– Не совсем, – призналась Анна.

– Милая, кораблей было отправлено именно семь. Чувствуешь связь? – мне не терпелось бежать к машине, но не хотелось оставлять Анну в неведении.

– Ты хочешь сказать…

– Да, это, наверняка наши звездолеты. И мы должны им помочь, понимаешь? – Я уже направился к выходу.

– Генри, но ведь прошло столько времени…

– Не имеет значения! – уже из двери ответил я и бегом направился к машине.

– К Саммерсу и как можно быстрее, – нетерпеливо проговорил я, и мы на большой скорости помчались в город.

Мои предположения возымели свое действие, и программа полета круто изменила свое направление. Изменилось практически все. Наша экспедиция носила уже характер спасательной. Состав изменялся, доукомплектовывался специалистами, курс изменился полностью. Закладывался новый космический корабль и так далее. В нашу задачу входила разведка и оказание посильной помощи оставшимся в живых. Далее мы продолжали свой путь, и от нашего сообщения зависело, отправлять ли новый корабль на Плутон. Вот теперь я уже был спокоен. Оставалась только работа и надежда, что мы не опоздаем со своей помощью. Возможно, корабли еще действующие, и нам удастся отправить их домой. Вот это был бы праздник!

В хлопотах время и пролетело. Старт на орбиту был произведен удачно, и мы были готовы к отлету. Корабль был того же типа, что и последний из отправленных, поэтому многое в нем было мне знакомо.

Экипаж собрался в помещении, где располагался большой экран. Когда он засветился, на нем возник знакомый уже пульт управления и на этом фоне – сам генерал Саммерс. Прошло совсем немного времени и мне предстояло во второй раз услышать его прощальные слова. Можно было бы подумать, что ничего не изменилось, если бы рядом со мной не сидела Анна, а генерал не выглядел таким постаревшим.

– Привет, ребята! Для тех, кто меня не знает, я представлюсь. Зовут меня Джон Саммерс, я руководитель вашего проекта. – Мне показалось, что это я уже слышал, практически дословно. – Сегодня нам предстоит расстаться с вами. Перед вашим экипажем мы поставили много задач. Все они важны и от их решения многое зависит. Я очень надеюсь, что у вас все получится, тем более, что мы все уверены в вашем командире. Он доведет дело до конца, чего бы это ему не стоило. Что еще сказать? Возвращайтесь живыми и передавайте привет нашим праправнукам. Счастливого плавания!

На этот раз мне не понравилась его речь. В ней чувствовалась недосказанность. От размышлений меня оторвало следующее явление.

– Я приветствую вас, господа! – господи, да это снова человек без имени.

Я усмехнулся. Жаль, что этот субчик не попался мне на пути. Я бы научил его представляться.

– Мистер Саммерс, как всегда, очень сильно поскромничал…

Я постарался отключиться. Слушать второй раз этот бред не было никаких сил. Я не удержался и оглянулся на слушавших коллег. Они слушали внимательно, а мне не хотелось портить их впечатление от прощания, но терпеть я не мог. Этого болтуна нужно проучить. Наконец, дошла очередь и до меня.

– Спасибо за теплые слова, друзья мои… – я сказал много теплых слов в адрес говоривших, называя каждого по имени и, наконец, дошла очередь и до «безымянного». – Я мог бы сказать спасибо и господину, говорившему после мистера Саммерса, но он, наверное, как всегда, очень сильно поскромничал, поэтому я хочу сказать следующее. Все мы живем надеждами, но не очень часто они сбываются. Но на этот раз я больше, чем уверен, все будет сделано правильно. Постарайтесь нас не забывать, а то наши праправнуки нас домой могут не пустить, скажут, что чужие. Счастливо оставаться.

Я чувствовал по общей реакции, что сделал что-то не так, не этого от меня ждали. Но я не мог иначе, или это был бы не я.

Наконец, раздались аплодисменты и экран погас.

– Прошу внимания, друзья мои, – произнес я, хотя можно было и не говорить этого, все и так ждали от меня распоряжений, – я хочу рассказать вам историю предыдущего экипажа, участником которого я был короткое время, – и я вкратце пересказал эту историю и кое-что из последних событий.

– И что же, неизвестно, что с ними произошло? – Вырвалось у молоденького паренька, покрытого мириадами веснушек.

– Пока нет, но наш корабль вернется почти одновременно с ними. Будем надеяться, что мы встретимся.

– Вот было бы здорово! – Воскликнул парнишка.

– Да, здорово. А сейчас – экипаж, по местам! – И я был прав, ибо дело есть дело!

Глава XII

Итак, наша экспедиция состоялась. Стартовые волнения остались позади, Анна, несмотря на беременность, перенесла перегрузки на удивление легко, и теперь у нас было немного времени, чтобы окончательно успокоиться и приготовиться к новым испытаниям. Наверное, Моя жена была создана для жизни в открытом космосе.

Итак, искусственные спутники, обнаруженные нами на орбите Плутона в нашей «прошлой жизни», ждали раскрытия их тайны. Как и любая тайна, неизвестность бодрила, волновала и… нервировала одновременно, заставляя спешить, куда-то бежать, что-то делать.

Точно мы знали только одно: при любом исходе нас ждали сильные эмоции. Или много радости, если экспедиция удастся, или очень много печали, если корабли окажутся импровизированными гробницами. Сейчас нам оставалось только гадать, чем нас встретит Плутон. Очень хотелось надеяться, что наши выводы – не ошибка, на орбите действительно наши корабли и их экипажи живы и здоровы. Но шансы были очень невысоки, слишком много допущений.

Допустим, что это все-таки не случайные спутники. Это уже неплохо. Тогда назревает вопрос, с каким интервалом и когда космические корабли землян попадали в «место своего заключения». Если это происходило согласно срокам их отправки с Земли, то первым не повезло больше других, они должны были давно состариться и умереть. Уповать на то, что все живы, было просто неразумно, вероятность такого события ничтожно мала. Но, даже если удастся спасти хотя бы одного человека, это будет уже огромная удача.

Здесь беспокоило только одно – в каком они состоянии, разумеется, психическом. Столкнувшись с внешним разумом, действующим безо всяких мыслимых правил и обрекшим их на бесконечную изоляцию, можно не только сойти сума, но и сделать что-либо похуже.

Кстати, вспомним немного из того, что предшествовало нашему полету.

Итак, меня вместе с другими выпускниками-комонавтами-астронавтами погрузили на межзвездный корабль и отправили к звездам. Вы не ошиблись, именно погрузили и отправили. По крайней мере, я ощущал себя именно грузом. Находясь в состоянии почтовой посылки, я нечаянно высказал свою очередную мысль и попал в точку: мной заинтересовались спецслужбы. Посылка оказалась говорящей…

Меня сняли с корабля и отправили на орбитальную станцию, что висела возле Юпитера. Наверное, в надежде, что там я еще что-нибудь скажу, что может эти спецслужбы заинтересовать.

Их надежды оправдались. Я никак не мог сидеть спокойно, особенно просиживая штаны без дела. Кстати, любопытная деталь: если нужно решить проблему, а она никак не решается, посадите рядом бездельника, который будет за вами наблюдать. Этот самый бездельник точно что-нибудь ляпнет, что натолкнет вас на верную идею!

Так вот, я не только ляпнул, но и вляпался в скверную историю на перекрестке непростых отношений между сотрудниками, институтами, и даже между человечеством и внеземным разумом! И началась такая кутерьма…

Чем больше я старался уйти от проблем, тем глубже меня засасывал круговорот событий. Попутно мне удалось догадаться о методах, которые применяли внешние силы при сдерживании рвения человечества срочно выскочить в открытый космос, что повлекло за собой самое страшное: пострадали люди. Поскольку в открытую со мной бороться внешний разум не мог, чтобы, скорее всего, не засветиться, в ход пошли зомбированные сотрудники Юпитерианской станции.

Как можно из человека сделать зомби, или как это лучше назвать, даже не знаю, мне показали на деле. Чего только не пришлось выдумывать, чтобы самому не попасть в их число! В конце концов, я сдался и… стал преступником, чтобы меня срочно отправили на Землю и там осудили!

Почему я это сделал? Ведь мог бы продолжать бороться! Открою секрет: к тому времени я был уже не один. Со всей присущей мне деликатностью мне удалось втянуть в свои игры с неизвестным врагом одну миловидную девушку. Да, да, именно она летела сейчас вместе со мной в очередную, но теперь уже – спасательную, экспедицию. И тоже не одна, а с… пока еще не знаю, кем, надеюсь, что мальчиком!

Почему же мы не остались на Земле, где она могла спокойно родить, а в спешке бежали без оглядки? Это снова по моей же вине. Похоже, что поведение макаки в посудной лавке вполне могло бы послужить прототипом моих телодвижений по спасению человечества. Ибо я принес «заразу», то есть разборки между людьми и «неизвестно кем» из космоса на Землю…

И снова пострадали люди. Убегая от опасности, я добежал аж до самой верхушки всех властей на Земле! По моей инициативе и из большого страха перед неизвестностью, большое собрание из представителей всех земных правительств приняло мои интуитивные предположения за чистую монету и прекратило «дальнее» освоение космоса. Как это ни странно, все «спецэффекты» прекратились.

Только вот у меня остался осадок на душе, такое нехорошее предчувствие, что мой способ борьбы очень многим не понравился, впрочем, и мне тоже. Как будто бы я выступал орудием, но не земным, а тем, потусторонним…

Потому, не ожидая получения всех премий Мира и прочего, мы с Анной собрались собственноручно спасать наших предшественников, оказавшихся в тех самых злополучных кораблях, которых «завернули» не полпути к вечности и запрятали на орбите Плутона.

Все, казалось бы, кончилось благополучно, мы – на корабле, отправление прошло удачно, я – командир огромного корабля, управляю отличным экипажем, что еще нужно молодому еще человеку? Но остались мысли! Я теперь мыслил только глобально, на мелочи не размениваясь.

Вот, например, какие меня теперь посещают мысли.

У меня где-то там мелькнула мысль, что повисшие в безысходности корабли представляют собой миниатюрные модели Земли, изолированной от внешнего мира. Как будет развиваться общество на нашей планете в таких условиях? Человек всегда стремился к познанию, и его манила, словно магнитом притягивала непознанная бесконечность. Человечество испокон веков мечтало об ее освоении всего, что можно увидеть вокруг, но сейчас эту мечту развеяли, не оставили камня на камне. Обидно? Нет, возмутительно! Оставалось только в ярости сжимать кулаки и… покориться. Временно, конечно, на несколько веков, а возможно, на несколько тысячелетий. Если подумать, то срок небольшой по сравнению с той же самой бесконечностью, но и жить без мечты тяжело, так как уже сейчас для человека потеряна его основа. Человек должен познавать все сам и никак иначе, в любом другом случае он уже не человек, а робот, накапливающий знания.

Вот такие проблемы и никак не меньше.

Чтобы избежать лишних мыслей, я установил на нашем корабле порядок, близкий к тому, который существовал в предыдущей экспедиции. Жесткость в отношении дисциплины сохранялась, но я ввел несколько новых положений. Это касалось в основном занятий по специальности. Ежедневное многочасовое вбивание основ в головы специалистов дополнилось обязательным изучением общественных дисциплин, начиная от философии, заканчивая хиромантией. Я, как уже бывалый космоплаватель, считал, и многие меня поддержали, что за тот небольшой срок, который мы проведем на борту корабля, у нас есть шанс стать хорошо образованными людьми, которым будет не стыдно появиться перед своими потомками. Мы, конечно же, не знали, в каком направлении пойдет развитие на Земле, но знать то, что человечество уже сделало, не вредно никому. На том и порешили. В первой части нашего полета, до Плутона, весь командный состав готовился в профессора, чтобы во второй его части, в свободном полете, не ударить лицом в грязь перед подчиненными. Подразумевалось, что эта вторая часть будет.

Но люди есть люди и не обошлось без конфликтов. Напряженность создавал начальник спасательной команды. Его убежденность в том, что нет ничего более несуразного в этой жизни, чем философствующий спасатель, поколебать нам так и не удалось. Единственное, что мы могли сделать – это уговорить его дать согласие на учебу уже после проведения спасательных работ, если таковые понадобятся. Основной аргумент, который его убедил, состоял в том, что всем нам по прибытии на Землю через много земных лет придется переквалифицироваться, а спасатели вообще могут не понадобиться. Сердито буркнув, что спасатели нужны во все времена, он дал согласие, хотя огонек в его глазах наводил на размышления. В этой небольшой стычке я обнаружил, что командир из меня, скорее всего, тоже не получится, как и штурман, специальность которого я приобрел в молодости. Я поделился этой мыслью с Анной и пожалел об этом, поскольку ее реакция была неожиданно бурной:

– Генри, ты, наверное, сошел с ума! В какой молодости? Тебе сколько лет? Двадцать три! Извини, но рассуждаешь ты как старик. Да ты посмотри вокруг себя. Моложе тебя на корабле всего человек пять, от силы семь. А сколько лет твоему спасателю? Под сорок. И учит его жизни молодой, хотя и очень заслуженный командир. Как бы ты поступил на его месте? – Анна, как всегда, ухватила самую суть и ударила ею прямо по моему самолюбию.

Я попытался обидеться немного, но почему-то не получилось, так как в глубине сознания был такой дальний уголок, где пульсировало желание покряхтеть, разминая свои вроде бы старческие косточки и указать пальчиком на то, или на это, и чтобы никто, ни-ни, не сделал ничего не соответствующего моим указаниям, подкрепленным громадным жизненным опытом. Откуда это у меня, я и сам не знаю. Есть такой факт в моей биографии. Я глубоко вздохнул и… вынужден был согласиться с тем, что она права. Да и соглашался я только потому, что в ее разгромном ответе была и положительная сторона, Анна обнадежила меня в том плане, что командир из меня еще может получиться, времени впереди о-го-го…

Получив новую точку отсчета, я принялся обдумывать и эту сторону вопроса. Ну, просто не мог не обдумать, это у меня в крови. Получалась интересная картина. Когда мы вернемся домой, мне будет лет тридцать. Много это или мало? Для меня, честно говоря, вполне достаточно, но для окружающих я буду по-прежнему молодым человеком, опыт и знания которого всегда можно поставить под сомнение, разве не так? Даже моя преждевременная седина вряд ли добавит мне авторитета. Это обидно и даже очень. Но, с другой стороны, впереди у меня будет целая жизнь, а это уже многого стоит. Так что не стоит сожалеть о потерянных возможностях и перспективах, которые открывались на Земле, впереди еще много хорошего. Очень хочется на это надеяться.

После того, как я сделал такие обнадеживающие выводы, стало значительно легче, и мысли о некотором несоответствии занимаемой должности перестали меня посещать, разве что только иногда, но я их беспощадно изгонял.

Время летело быстрее нас. К концу нашего первого этапа оказалось, что мы не сделали и половины из намеченного, чем были огорчены. Временно пришлось отложить все перспективные дела в сторону и на корабле воцарилось военное положение. Мне пришлось уступить командование (временно, конечно) начальнику спасателей и он показал нам, в чем отличие исследовательского экипажа от спасательного. К концу дня все падали от усталости и во сне продолжали раз за разом проделывать все то, чему научились днем. Вахта казалась теперь вожделенным отдыхом, а жесткий распорядок – детской прогулкой. К концу недели мне уже начинало казаться, что я не выдержу, я продолжал держаться только на гордости, чтобы не попросить о снижении нагрузок. И все продолжалось вплоть до самого конца. Не знаю, разумно ли было приводить экипаж в такое состояние перед ответственейшими событиями, но изменять я ничего не стал.

При приближении к Плутону мы все больше убеждались, что искусственные спутники были действительно нашими кораблями. Но они были мертвы, никакой реакции на наши попытки наладить связь не было. Это уже был плохой признак, но надежда не угасала, так как экипажи могли быть лишены возможности связаться с кем-либо не по своей воле. Выходя на орбиту спутника, мы с замиранием сердца наблюдали за этими глыбами металла, висящими в бессилии над Хароном, двойником Плутона. Печальнее зрелища я еще не видел. Было страшно раньше, до потери сознания, но не настолько печально. Мы с Анной находились в командном отсеке, и я видел, как она отворачивалась, не желая показывать слезы, но, в конце концов, хлюпнув носом, она поднялась и вышла.

– Командир, – раздался голос штурмана, – обнаружено восемь кораблей, по внешним данным это вся наша эскадра, посланная за пределы системы.

– Принято, – я не смог сдержать волнение и тут же отдал неожиданную для самого себя команду, – Эдди, подведи нас на орбиту, близкую к последнему кораблю из серии. Ты понял, о чем я говорю?

– Понял, сэр, – удивленно произнес штурман, – только ведь орбита уже рассчитана…

– Эдди, это лично для меня!

– Хорошо, сэр, я сделаю.

– Спасибо.

Я откинулся на спинку кресла. Возбуждение охватило меня от кончиков пальцев, дрожавших в такт толчкам сердца, до желудка, сжавшегося комком. Неужели я увижу своих ребят? Это было бы так здорово!

Дверь в командный пункт открылась, вошел главный спасатель. Лицо у него было хмурым, если не сказать больше, чувствовалось, что сейчас произойдет неприятный разговор. И он действительно произошел.

– Вы не хотите мне ничего объяснить? – начал он, остановившись справа от моего кресла буквально в шаге от меня.

Я взглянул ему в лицо. Он в целом представлял собой внушительную картину. Год назад это произвело бы на меня неизгладимое впечатление.

– Я несколько изменил нашу программу. Мотивация простая – у нас больше шансов на удачу в том случае, если мы начнем с последнего корабля.

– Это не могло послужить поводом для изменения курса. Программа рассчитана и утверждена соответствующими службами на Земле, мы не должны ее нарушать!

– Сэр, вы забываете, что у меня есть особые полномочия, – не удержался я, настолько велико было нетерпение.

– Ах, да, извините, господин полковник, – губы спасателя скривились в презрительной усмешке.

Он развернулся и направился к двери. Не оборачиваясь, он процедил сквозь зубы:

– Вот из-за таких и гибнут невинные люди, – и он вышел, громко хлопнув дверью.

Я уже пожалел о своей горячности, мысленно обозвав себя пацаном. Но слово не птичка… Тем более, что мой оппонент вел себя соответствующим образом, вот и нарвался на неприятность.

– Командир. Курс рассчитан. – Отвлек меня от самокопания штурман.

– Вводи.

– Есть, сэр.

Пол слегка качнулся под ногами, вернее – под креслом, и к горлу подступил комок. И тут меня осенило, ведь изменение курса повлекло за собой перегрузки. Бедная Анна, я о ней и не подумал.

– Эдди, какие перегрузки нас ожидают при изменении курса?

– Максимум – двукратные, сэр.

Я включил систему общей связи и дал команду всему экипажу занять соответствующие места. Через несколько минут доложили все начальники, кроме спасателей, конечно. Я слышал, как штурман делал замечание их начальнику. Как это ни странно, мне это доставило удовольствие. Если бы выговор сделал я, выглядело бы не очень кстати.

На экране высветился наш маршрут, и я просмотрел его характеристики в некоторых наиболее, по моему мнению, бывшего штурмана, критических точках. Ничего особенного, дров не наломаем.

На обзорном экране появилось изображение – наши теледатчики смогли работать самостоятельно при снижении скорости. Мрачные тона в этой области системы подходили для тюрьмы, серый и фиолетовый цвета явно не создавали радужного настроения. Мы находились в той точке пространства, откуда была видна только одна планета, ее близнец, очевидно, находился в ее тени. На фоне многочисленных звезд выделялась одна – свет ее был мягким. Это было наше Солнце, правда, грел нас только его цвет. Пленников видно еще не было, но мой взгляд, искал именно их, все остальное меня мало интересовало.

Торможение давало себя знать, и я начинал беспокоиться. Незачем было менять курс сейчас, на месте можно было маневрировать или использовать мощный корабль-разведчик, ведь здесь расстояния значительно меньше, чем на Юпитере.

На экране картинка дополнилась пульсирующими точками, их было четыре.

– Эдди, почему только четыре? – нетерпеливо выпалил я.

– Остальные за Хароном, сэр.

– Извини, не сообразил, – сконфуженно пробормотал я и решил пока больше никого не дергать.

– Ничего, сэр, я тоже волнуюсь, голос штурмана успокоил меня больше, чем смог бы сделать кто-либо другой, – часа через три сможем увидеть их в натуральную величину.

– Спасибо, Эдди. Пока все спокойно, я отвлекусь на некоторое время, проведаю жену.

– Конечно, сэр, все будет в порядке…

Анну я нашел в амортизаторе. Она слабо улыбнулась мне, когда я, с трудом передвигая ноги, доковылял до нашей каюты.

– Как ты? – Спросил я, наклонившись к ней.

– Ничего, милый, все в порядке, – почему-то шепотом ответила она, – сильно волнуешься?

– Есть немного, – я с трудом разогнул спину и прислонился к стене.

– Не обманывай, у тебя на лице все написано. Все будет хорошо, вот увидишь.

– Конечно, будет, – неуверенно пробормотал я, – иначе быть не может. Какой смысл отправлять корабли сюда и уничтожать экипажи?

– Генри, я же вижу, что тебе сейчас тяжело, не мучайся, иди назад, со мной все будет в полном порядке. Спасибо, что зашел проведать. Иди, иначе я на тебя рассержусь.

– Ну, ладно, только не нервничай. Держись, – я отклеился от стены и побрел назад.

Опустившись в свое рабочее кресло, я закрыл глаза и расслабился. Разбудил меня голос штурмана:

– Вы их видите, сэр?

Я с трудом разодрал слипающиеся глаза и впился взглядом в экран. Да, это они, последние сомнения рассеялись. Оставалось только пощупать их руками.

– Начальникам групп срочно собраться в кают-компании, – ждать уже не было сил, поэтому я решил сразу брать быка за рога.

Когда собрались все, уже был готов доклад группы связи. Если коротко, то вывод был один – связи не было никакой. Полный штиль.

– С этого момента, – начал я, – на корабле устанавливается особый режим. Доложите готовность.

Эта процедура была больше для успокоения, так как все давно уже были готовы.

– Хорошо, – подытожил я и обернулся в сторону спасателя, – слово за вами. Операцию начинаем немедленно.

– Люди еще не отошли от перегрузок, сэр, – он уставился на меня немигающими глазами.

– Люди, возможно, в изоляции десятки лет. Именно по этой причине мой приказ обсуждению не подлежит. Приступайте к исполнению.

– Слушаюсь, сэр, – он демонстративно повернулся ко мне спиной и начал инструктаж.

Корабль-разведчик отделился от своей базы и направился к ближайшему кораблю. К сожалению, к моему великому сожалению, я остался на борту. Мне оставалось обозревать происходящее на экране. Окружающее воспринималось как в замедленной съемке, меня так и подмывало подогнать их. Наконец, разведчик скрылся в приемном шлюзе. Потекли томительные минуты, пока не раздался голос спасателя:

– Командир, шлюзы заблокированы, и автоматика не срабатывает. Приступаем к разгерметизации.

– Будьте осторожны. Никто не знает, какие могут быть сюрпризы.

– Принято, сэр.

Через полчаса:

– Лазерные резаки не справляются. Причина неизвестна. Будем пробиваться через раструб излучателя.

– Действуйте.

Разведчик появился в проеме шлюза и, плавно обогнув корпус корабля, скрылся в излучателе. Спустя некоторое время он снова появился в поле зрения, но движение его уже не было таким уверенным и правильным.

– На разведчике, что случилось, почему возвращаетесь? – забеспокоился я, но связь не работала, – Эдди, подготовь аварийную посадку, у них какие-то неполадки.

– Уже сделано, сэр, – как-то слишком буднично ответил штурман, – Похоже, что излучатель в активном состоянии, но плазма не подается. Электроника на разведчике сгорела, и они возвращаются на ручном управлении.

– Я иду на шлюз. Если появится связь, сразу же сообщи.

– Есть, сэр.

Я сорвался с места и почти бегом направился к шлюзу. Туда уже направлялись врачи и техники и движение мое резко замедлилось. Когда мы прибыли на место, разведчик уже был принят и проходил обработку. Люк в нем открылся и оттуда вывалился начальник спасателей или, вернее, то, что когда-то было этим человеком. Излучение не пощадило его. Он прошел несколько шагов навстречу нам и рухнул на пол. Медики подбежали к нему и несколько минут пытались привести его в чувство. Затем один из них повернулся ко мне и развел руками, показывая, что они бессильны. Остальные уже были возле люка и собирались войти внутрь.

– Назад, – закричал я, – немедленно назад и без защитных костюмов не входить!

– Но там же люди! – прокричал в ответ один из врачей и сделал попытку проникнуть внутрь.

Хорошо, что его задержали.

Я обернулся к техникам. Они стояли кружком и спорили о количестве энергии, поглощенной кораблем и его пассажирами.

– Два скафандра – быстро сюда, – взревел я, наступая на них.

Они сломя голову бросились выполнять команду и вскоре уже помогали мне и врачу облачаться в них.

Трудно описать ощущения, возникшие у меня, когда я увидел спасателей, застигнутых в самых неожиданных местах и позах. По выражению их лиц смерть была хоть и недолгой, но очень мучительной. Это были первые жертвы в то время, когда, казалось бы, все самое страшное позади. Нелепая непредусмотрительность. Более опытных и уверенных в себе людей, чем они, я в жизни не видел. И они ошиблись, как ошибается единственный раз в своей жизни сапер.

Пока доктор осматривал тела погибших, я извлек «черный ящик» и вышел. Необходимо срочно разобраться, в чем же причина, почему такое стало возможным.

Имея практически неограниченные полномочия, я, закрывшись в командной рубке, вскрыл ящик и просмотрел записи. Вглядываясь в лица экипажа, которого уже не существовало, я прозевал момент, когда корабль попал под излучение. Такой шок получают люди, непосредственно испытавшие на себе удар неизвестности. Когда я очнулся, мне стало стыдно за себя перед погибшими товарищами. Еще раз прокрутив запись, я убедился, что они действовали правильно. Неестественно правильно, вплоть до самого конца. Они умирали без паники, выполняя свои обязанности и в меру сил пытаясь помочь коллегам.

Показания приборов расставили все точки над i. Излучатель заработал только тогда, когда разведчик приблизился достаточно близко. Все ясно, это было холодное, расчетливое убийство. Я невольно обернулся, мне почудилось, что кто-то стоит у меня за спиной. Никого. Ах, да, это моя нечистая совесть заставила меня обернуться. Эти потерянные жизни висели на моей совести, и ничего поделать было уже нельзя. Зачем я изменил маршрут, почему нужно было начинать именно с этого корабля, разве мал был выбор? Возможно, что новый материал обшивки, защищавший не только от физических излучений, но и экранировавший все известные науке поля, вплоть до психического, претерпел изменения во время полета и именно поэтому не поддался традиционному резаку? А на остальных кораблях его не было. Где же была моя голова? Лучше бы меня засадили в свое время в тюрьму, тогда совесть моя была кристально чистой, а что же делать мне сейчас, как жить дальше?

Я очнулся от сильной боли, слишком сильно сжал зубы. Эта боль меня отрезвила. Назад поворачивать было уже поздно, погибших не воскресишь. За содеянное нужно отвечать, и не только перед своей совестью, пусть решают мою судьбу люди. Я включил общую связь и объявил о собрании всего экипажа. Остановившись перед дверью, за которой слышался шум голосов моих товарищей, я прислушался. Экипаж обсуждал, как выйти из создавшегося положения, искал способы проникновения в неприступные корабли. И ни слова о том, что произошло. Мне было бы легче, если бы разносили в пух и прах мое преступное поведение. Наконец я решился и вошел. Шум прекратился. Взгляды, которых я боялся, сопровождали меня, пока я не занял свое место. Смотреть людям в глаза было невыносимо тяжело, и я с большим трудом оторвал взгляд от пола.

– В первую очередь, я хочу доложить о тех результатах, которые дало вскрытие «черного ящика». Результаты неутешительные и ошеломляющие. Я подробно рассказало том, что увидел.

В зале воцарилась мертвая тишина.

– Вывод один. Наши товарищи были убиты, и ответственность за это полностью ложится на меня. С этого момента я слагаю с себя обязанности командира и до решения моей участи на Земле считаю необходимым поместить меня под арест. Командира выберете сами. Считаю целесообразным дальнейшие действия вести только по согласованию с генералом Саммерсом. У меня все. Прошу продолжать собрание.

Я встал и вышел. Спешить мне теперь было некуда, и я медленно двинулся по направлению к своей каюте. Горько усмехнувшись, я вспомнил заезженную фразу, что от судьбы не уйдешь. С тем и вернулся я в некогда счастливое для меня помещение, где мы с Анной мечтали о нашем будущем, светлом и прекрасном. А сейчас мне хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, лишь бы ни с кем не встречаться, особенно с женой. Как она теперь будет ко мне относиться, что будет говорить, если вообще будет? А если не будет, что тогда? Что мне остается в этой жизни, кроме ощущения вины?

Дверь отворилась и вошла Анна. Я отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом. Она подошла и молча села рядом. Так мы и сидели, никто не решался начать разговор. Я не выдержал первым.

– Если ты пришла меня успокаивать, то совершенно напрасно…

– Ого. Какие мы колючие! Прямо ежик, или нет, скорее – дикобраз, – в тон мне ответила она, – совсем одичал.

Анна встала и подошла к шкафу, вытащила чистую рубашку и подала мне.

– Переоденься, не к лицу командиру появляться перед подчиненными в мокрой от пота рубашке.

– Анна, я уже не командир и мне все равно…

– Это ты для меня не командир, а люди в чем перед тобой виноваты? А я чем перед тобой провинилась, что ты выставляешь меня перед другими в таком неприглядном виде?

– Да ты-то здесь причем? – я удивленно уставился на нее.

– А ты думаешь, мне было приятно, когда экипаж упрашивал меня поговорить с тобой, чтобы ты одумался? Ты ведешь себя как маленькая девочка, а краснеть приходится мне. – Анна стояла надо мной, уперев свои маленькие кулачки в бока, и мне стало смешно.

Я громко и безудержно захохотал.

– Чего ты смеешься, кретин? – Теперь очередь удивляться была за ней.

– Действительно, кретин, – сквозь смех выдавил я и, обхватив Анну за талию, усадил ее себе на колени.

Она прильнула ко мне и запричитала:

– Генри, миленький, ну что же ты так, а? Посоветовался бы с кем-нибудь, хотя бы со мной, что ли. Ты же хороший… – она замерла, почувствовав, как я напрягся. – Что ты?

– Ничего, – сквозь зубы процедил я, но все-таки смог взять себя в руки, хотя страшно не любил, когда меня жалели. – А что ты? Начала за здравие, а кончила за упокой! Жена командира должна быть какой?

– Что ты хочешь сказать?

– Не хмурься. В первую очередь она должна быть ко всему готова, к любым неожиданностям. К тому же, что это значит, что я тебе не командир? Это бунт? – Я вытер слезы на ее щеках.

– Если ты шутишь, значит, будешь жить, – Анна облегченно вздохнула и поднялась. – Тебя ждут в кают-компании.

– Подождут, – я снова потянулся к ней.

– Прекрати, сумасшедший. Люди же волнуются, – она шутливо отбивалась, но совершенно напрасно.

Глава XIII

Оказаться беспомощным может каждый, кем бы он ни был. Ученый, в очередной раз потерпевший неудачу, проведя многочисленные бесплодные эксперименты. Писатель, после долгих попыток не сумевший вдохнуть жизнь в свои любимые персонажи. Полководец, принесший в жертву тысячи жизней в безуспешной попытке спасти сражение. Беспомощность порождает отчаяние, а что может быть хуже отчаяния? Только…

Я сидел и тупо смотрел на экран компьютера. На нем было сообщение с Земли, которое мы с большим нетерпением ждали уже вторую неделю. Все наши попытки проникнуть на безмолвно висящие корабли, ни к чему не привели и тогда мы запросили помощи с Земли.

Сообщение пришло, но лучше бы оно не приходило. Я судорожно вздохнул. Саммерс от имени многочисленных организаций уведомлял, что практической возможности помочь пострадавшим экипажам сейчас нет и, по всей видимости, в ближайшем будущем не будет. Образно выражаясь, мы научились закатывать варенье в банки, но еще не научились их открывать. Только вот вместо варенья у нас оказались люди, и беда становилась непоправимой. Основной упор земляне делали на то, что экипажи сами сопротивлялись какому-либо контакту, и потому заставить их раскрыться никто не мог.

У меня создалось впечатление, что никто на Земле не будет заниматься этой проблемой. Что значат пара сотен человек для многомиллиардного населения! Разве что найдется какой-нибудь гуманист, который сможет поднять движение в их защиту, да и то вряд ли. У них сейчас другие проблемы и задачи. Эпоха перемен, глобальных и перспективных. Стоит ли отвлекаться на мелочи?

После отупения пришла злость. На все и на вся. На эгоистичное человечество, бросающее своих соплеменников. На жестокий внешний разум, почему-то забывший освободить заложников. На себя, по известным причинам, а еще и потому, что я не мог улететь просто так. Все вокруг сложили руки, а я не мог. Не знаю, как бы я себя повел, если бы на одном из кораблей не было бы моих друзей. Я перебирал в памяти каждого из них и все больше убеждался, что никуда я не улечу, пока не найду решения. Назло всем. И пусть тогда им будет стыдно, если это вообще возможно.

Я стер сообщение из памяти компьютера, пусть все на корабле думают, что ответ еще не пришел. Что-то в моей душе шевельнулось, ведь я снова нарушал обещание не подчиняться настроению, а принимать только коллективные решения, но я безжалостно растоптал эту мысль, она мне не просто мешала, я ее не мог переносить. Другие нужны мысли, совершенно другие. Рассчитывать на кого-либо не приходилось, только на себя.

Дверь открылась, вошел мой помощник.

– Командир, сейчас в кают-компании…

– Я прошу не мешать мне, – сорвался я, – оставьте меня в покое хотя бы на немного!

Помощник опешил, с минуту разглядывал меня, потом пожал плечами и, уже выходя, произнес:

– Есть, сэр.

Я встал и запер дверь. Сейчас меня не покидало ощущение, что решение есть, и я должен его найти. Надо только не отвлекаться и искать, иначе провал. Только вот где искать? Где лежит этот пресловутый золотой ключик? Голова трещала от напряжения, но толку от этого не было никакого. Пульсировала одна мысль – «Земля отказалась помочь». От этой мысли было нехорошо, но отогнать я ее не мог, как не старался. Наконец, я устал. Просто измотал себя.

Проснулся я оттого, что занемела шея. Немного размяв мышцы, я принялся бесцельно нажимать на клавиши компьютера, затем просмотрел несколько случайно попавшихся под руку файлов, пока не натолкнулся на перечень фильмов. Подсознание зафиксировало опасность, связанную с прошлыми приключениями, но чувство опасности также быстро ушло. Рука дернулась выйти из этой директории, но я все-таки просмотрел все до конца. Конечно же, фильма с названием «Выбор» не было, да и не могло быть. Нас пока оставили в покое вместе с нашими проблемами. А ведь могли бы помочь, не так уж это для них сложно. Да, не вовремя они отключились. Постепенно меня начинало охватывать желание попытаться связаться с ними. Я понимал, что надежды нет никакой, но почему бы не попробовать? Только вот чем эта попытка закончится? Вдруг они снова начнут выделывать выкрутасы? Но уж очень хотелось помочь ребятам. Нет, не хотелось, я должен был помочь.

Дрожащими руками я создал новый файл со злополучным именем. Подключил телекамеру и установил ее так, чтобы мое кресло находилось в поле ее зрения. Сел в кресло и посмотрел на экран. К сожалению, экран – это не зеркало, а потому посмотреть самому себе в глаза возможности нет. Хотя, почему к сожалению? Может быть, совсем наоборот. Что дальше? Я снова оказался неподготовленным к дальнейшим действиям. В который раз приходится импровизировать. Придется, если я не способен что-то спланировать.

Закрыв глаза, я попытался представить себе штурманскую на «восьмерке». Сделать это было нетрудно, так как я провел в ней не одно дежурство. К тому же она мало чем отличалась от штурманской на моем корабле. Спустя несколько мгновений я ощутил, что кресло стало немного жестче. Я открыл глаза и оказался в полной темноте. Очертания аппаратуры проступили через несколько минут, когда глаза стали привыкать к отсутствию света. Я повернул голову и увидел в кресле, стоящем рядом, темную фигуру с едва светящимися глазами. Этот взгляд заполнял мое сознание, и волосы на моей голове поднимались дыбом от ужаса. Мысли, хаотически носящиеся в моем мозге, понемногу успокаивались и гасли. Голова стала ясной и чистой. И я все понял. Я могу помочь своим товарищам, но это будет стоить очень дорого. Лично мне. И я вправе платить или не платить. Теперь выбор был только за мной. Частные проблемы решаются на частном уровне.

Извечный вопрос, быть или не быть. Для меня он звучал несколько по иному, жить мне лично или дать возможность жить более чем двум сотням звездолетчиков, выполнившим свой долг. И вопрос не в том, насколько успешно им удалось их миссия. Это для меня не имело ни малейшего значения. Значение имело то, что я сам должен был довести свое дело до конца. Вот в этом, как оказалось, и заключался смысл моей, к моему сожалению, недолгой жизни.

– Командир, что с вами? – громкий крик резанул мое сознание. Свет ослепил меня, и я долго не мог открыть глаза.

– Быстро врача, – скомандовал тот же голос, и чьи-то ботинки громко застучали по коридору. Я закрыл лицо руками и выпрямился в кресле.

– Со мной все в порядке, – успокоил я присутствующих и открыл глаза. В комнате находились мои помощники, – мне не нужен врач.

– Ну и напугали вы нас, командир, – сказал один из них, – но, извините, врач вам не помешает, на вас же лица нет.

Я посмотрел на экран. Да уж. Хорошенькую маску я себе придумал. Да и не все ли равно теперь, как я выгляжу. Я посмотрел на ребят. Посмотрел уже совершенно другими глазами. Молодые, крепкие, им еще жить и жить. В отличие от некоторых.

– Ладно, давайте врача, – мне не хотелось пока афишировать свои проблемы. – Через час соберите экипаж.

Я посмотрел на ближайшего помощника оценивающим взглядом. Нужен будет новый командир, и выбрать хотелось человека понадежнее. Я сам подбирал экипаж, но, говоря честно, не было у меня сомнений, что командир останется на время полета один и тот же, то есть я, Поэтому сейчас мне нужно срочно решить непростую задачку, которую я сам себе по недомыслию задал.

Крис, мой первый помощник, был во всем хорош, кроме одного – он был отличным вторым номером. Сможет ли он взять на себя главную роль? Эдди, мой главный штурман, отличный парень, интеллектуал и все прочее, но быть отличным парнем еще не значит стать хорошим командиром. Вот такого бы нам командира, как Орвилл, капитан «восьмерки»! Все бы решилось само собой, если бы остался жив, но кто за это поручится? Вполне возможно, что в штурманском кресле с горящими глазами сидел именно он или, вернее, то, что от него осталось. Оставались еще командиры других кораблей, но я их не знал, а отдавать свое детище в чужие руки не хотелось. Хотя, что это я, ведь совсем недавно некто отрекался от престола, и его совершенно не волновало, кто займет это кресло.

– Крис, – я немного помедлил, – после общего сбора нам надо поговорить.

– Хорошо, сэр, – лицо помощника просияло, как у мальчика, которому доверили важное поручение.

Врач, молодой, но уже солидный, не обнаружил ничего особенного, пожал плечами и пробормотал:

– Переутомились, наверное, сэр…

– Так дай что-нибудь укрепляющее.

– Вам бы отдохнуть пару дней, сэр, – уже более уверенно проговорил он.

– Скоро отдохнем, – пообещал я, усмехнувшись заезженному каламбуру, смысл которого был понятен сейчас только мне.

– Хорошо, сэр, сейчас принесу, – врач заторопился к выходу.

– Принесите в мою каюту, я немного отдохну перед сбором.

Легко сказать – отдохну. Мне предстоял не отдых, а прощание с любимой женщиной и еще не родившимся, но сейчас уже ставшим таким родным ребенком. Будет очень жаль, если я не узнаю, кто же он есть – мальчик или девочка.

«Сеанс» отнял у меня больше сил, чем я ожидал, на лбу у меня выступила испарина, пока на негнущихся ногах я добрел к себе.

– Что случилось, милый? – вырвалось у Анны, когда она увидела меня в таком состоянии.

Скрывать что-либо от нее мне не хотелось и я, упав в кресло, выложил:

– Земля дает отбой. Мы должны лететь дальше.

– А как же…

– Вот так же. То есть никак в обозримом будущем, – больше мне нечего было сказать.

Анна долго смотрела на меня, потом спросила, делая ударение на каждом слове:

– Что ты задумал, Генри?

Я в очередной раз подивился ее проницательности. Умная у меня жена. Кто-то внутри желчно добавил – «была».

– Есть одна мысль…

– Генри, я не дам тебе это сделать, слышишь, не дам! – голос ее сорвался, – неужели тебе мало страданий, которые выпали на нашу долю?

Я молчал. Мне нечего было сказать. Анна отвернулась, плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Я сел рядом и обнял ее.

– Милая…

– Не надо, Генри, она отстранилась, ты всегда думал о чем угодно, только не о себе и не о нас с тобой.

– Что ты предлагаешь? Отказаться от попыток помочь и преспокойно улететь, – я начинал заводиться, сознавая, что Анна по-своему права.

– Я ничего не предлагаю. Ты все равно поступишь так, как считаешь нужным. Я знаю одно. Теперь я уже не смогу мечтать и надеяться на спокойную и счастливую жизнь. Ты, если даже задуманное тобой осуществится, и останешься в живых, все равно будешь искать новые осложнения. И конца твоим поискам я не вижу.

– Милая, я…

– Не стоит, Генри. Не обещай ничего, лучше не обещать, чтобы не быть связанным по рукам и ногам. Потом тебе придется искать оправдания, почему ты не сдержал свое слово. А это, сам понимаешь, очень противно нам обоим, – она замолчала, взгляд ее остановился где-то выше моей головы.

Я не смог выдержать этого молчания и встал, направляясь к двери. Анна молчала.

– Прости, – выдавил я и вышел.

«Подлец, подлец, подлец», – повторял я, направляясь почти бегом неизвестно куда, – «так не обращаются с самым близким тебе человеком. Впрочем, и с другими тоже». Я проходил мимо людей, не замечая их приветствий, пока меня не остановил врач. Я долго не мог понять, чего он от меня хочет. Но все-таки дал себя увести в его кабинет.

Лекарство понемногу давало о себе знать. Возбуждение спадало и меня начало клонить ко сну, отогнать который стоило большого труда. В самый разгар этой неравной битвы и пришел Крис, собравший экипаж и искавший меня по всему кораблю. Стычка между ним и врачом окончательно разорвала путы сна. В итоге мне пришлось успокаивать их обоих.

Слегка пошатываясь, я двинулся вперед, на ходу собираясь с мыслями, разбросанными неизвестно где. Как всегда, речь свою я не подготовил и сейчас пытался остановиться хотя бы на основном. Получался какой-то детский лепет, сплошные эмоции и ничего конструктивного. В таком состоянии я и вошел в зал. Шум стих, на обращенных на меня лицах было неподдельное удивление, мое состояние было слишком заметным.

– Прошу внимания, – я начал говорить на ходу, чтобы как-то сгладить впечатление от моего не слишком триумфального появления, – сегодня получена информация с Земли. Информация не обнадеживает, – я перевел дух, упав в кресло. – Нам рекомендуется продолжать полет. Тем самым, наша миссия здесь заканчивается.

В зале зашумели.

– К сожалению, я вынужден признать, что мы оказались бессильными в своем желании помочь нашим товарищам. Перед тем, как огласить приказ, я хотел бы услышать ваши мнения по этому поводу. Кратко.

– Разрешите? – поднялся Эдди, – У меня пока не мнение, а вопрос. Меня интересует, какие действия предпримет в дальнейшем Земля.

– Пока никакого определенного решения нет.

– Понятно, это значит, решение могут принимать лет этак сто. Мое мнение, сэр, простое – продолжить полет мы всегда успеем. – Эдди развел руками и сел.

Зал одобрительно зашумел. Встал один из ученых. Он почему-то сильно волновался и все время оглядывался.

– Извините, сэр, я, возможно, буду немного путаться. Но я хочу сказать, что нужно остаться до того момента, пока не найдется решение. Мы будем очень стараться, чтобы придумать что-нибудь. Да и так для науки здесь много материала, даже очень много. Мы, конечно, понимаем, что вы уже приняли решение по этому поводу. Но, извините, позвольте вам напомнить, что должно приниматься коллективное решение, тем более, что повод очень серьезный. Вы не думайте, что я хочу подорвать ваш авторитет или что-то еще. Коллеги… – он снова оглянулся.

– Спасибо, сэр. Я никак не ожидал, что вы настолько щепетильны. Не беспокойтесь, ваши слова понятны и справедливы, – я окончательно успокоился. Ситуация позволяла пустить все по течению. Мне так было значительно легче, – Как мы будем принимать это решение? Объявим референдум или придумаем что-либо еще? Есть у нас специалисты в этом деле?

– Мне кажется, что нужно выслушать всех, кто захочет высказаться, а потом, через некоторое время, вновь собраться и затем уже решить окончательно, – осмелел ученый.

– Да зачем разводить эти ваши симпозиумы, пусть выскажутся те, кто против вашего предложения, – раздался голос за спиной ученого.

Зал заволновался. Люди шептались и оглядывались, высматривая претендентов на выступление. Через несколько минут весь зал сидел и смотрел на меня, ожидая моей реакции.

– Яснее высказаться трудно, – я с улыбкой осмотрел экипаж, – тем лучше. Ясность всегда приятна. В таком случае, слушайте команду. Экипажу корабля приготовиться к проведению спасательной операции. – По залу пронесся одобрительно-удивленный шум. – С этого момента на корабле объявляется готовность номер один. К сожалению, нашим ученым придется заниматься не только наукой, но и работой, возможно, очень тяжелой, но не менее нужной. Подготовительную работу буду проводить я сам, поэтому командование кораблем я передаю моему помощнику – Крису Эйли. Пожелаем себе удачи, она нам необходима, как воздух. Приступайте к выполнению своих обязанностей. Крис, останьтесь.

Экипаж расходился молча, очевидно, недосказанность делала свое дело. Но иначе я не мог. Я подошел к Крису, сел возле него. Он настороженно смотрел на меня, ожидая моих объяснений.

– Я понимаю, что взвалил на твои плечи тяжелую ношу, Крис. Но другого выхода у меня нет. Мне очень жаль, что не могу рассказать тебе все, что хотел бы, но это не имеет особого значения. Так вот, начнем по порядку. Сегодня я буду проводить эксперимент, – Крис сделал движение, но я не дал ему возможности возразить, – так нужно и обсуждению не подлежит. Ты высылаешь корабль-разведчик и ждешь возле шлюза «восьмерки». Когда он откроется, дальше действуешь по инструкции. Здесь все понятно. Теперь, что касается меня. Эксперимент я буду проводить один. Мне нужно будет сосредоточиться, поэтому ты обеспечишь мне полную тишину и не будешь входить до окончания всей спасательной операции. Иначе все можно сорвать. Последовательность кораблей – по убывающей. Понятно, да?

Крис утвердительно кивнул и я продолжил.

– По окончании операции ты вместе с врачом зайдешь в командный пункт, и врач обследует мое тело, – тут я невольно вздрогнул, – если он не зафиксирует факт смерти, ты законсервируешь тело в реанимационной капсуле.

Крис побледнел. Слушать такое, конечно, дело не из приятных.

– В случае, если все-таки смерть наступит, ни в коем случае не сжигайте тело, лучше сбросьте на Харон. Из соображений безопасности. Не возражайте, это приказ. И еще. В случае моей смерти все корабли отправь на Землю, если, конечно, ученые не надумают остаться здесь. Не препятствуй им, но обеспечь безопасность. Я полагаюсь на тебя, Крис. Ты не должен меня подвести. И последняя просьба. Проследи, чтобы с Анной было все в порядке. Ей будет хуже всех, так что постарайся помочь ей.

– Хорошо, сэр, – изменившимся голосом прохрипел Крис, – для вас я сделаю все, что необходимо. Сэр, неужели нет другого выхода?

– Нет, Крис, другого выхода нет. И, пожалуйста, задавай вопросы по существу. И сильно не дергайся, ты справишься, да и командиры других кораблей тебе помогут. Среди них есть очень хорошие ребята. Ну, что, – я поднялся, – пойдем?

– Вам бы отдохнуть, сэр, вы очень плохо выглядите.

– О чем ты говоришь, дружище, плохо выглядит мое тело, – неудачно пошутил я.

– Извините, сэр, я немного растерялся.

– Ничего, это пройдет. В этом мире все проходит. Рано или поздно.

Мы пришли на командный пункт. Крис вопросительно посмотрел на меня.

– Крис, сейчас ты командуешь парадом. Я же сдал тебе полномочия.

– Все, сэр? – в глазах Криса зажглась искорка. И тогда я все понял. Вот хитрец, захотел меня обвести вокруг пальца. Я был рад, что не ошибся в нем, командир из него выйдет неплохой.

– Все, кроме одного. Отменить операцию ты не имеешь права. Вот так-то. Желаю удачи, командир!

Крис выглядел разочарованным, но быстро взял себя в руки.

– И вам удачи, сэр. И будем надеяться, что скоро вы будете снова нашим командиром.

Он отвернулся и вышел. Дверь захлопнулась. За эту часть операции я был спокоен. Пока все шло как надо. Если не считать, что я сам еще не был готов к ней. Да и как можно быть готовым к такому плану? Неужели есть рецепты, рекомендации? Не слышал о таком.

Выждав время, необходимое для отправки корабля-разведчика, я включил компьютер, телекамеру и сосредоточился. Темнота, горящие глаза. Отступать некуда, отводить взгляд не имеет смысла. Я чувствовал, что мысли уходят, мир опустошается и появляется непреодолимое желание подчиниться этим глазам. Гипноз? Может быть, но ведь я плохо поддаюсь гипнозу, проверено в боевых условиях. Я чувствовал, что проваливаюсь во что-то мягкое и приятное. Я уже не чувствовал свое тело, оно для меня перестало существовать. Да и зачем оно мне, когда здесь так покойно. Никто мне не нужен, я сам себе не нужен. Зачем? Мне хорошо. Мне? Кто я такой и почему меня беспокоят такие мысли? Раствориться в этом блаженстве, стать его частью, что может быть лучше? Другие уже растворились и им сейчас хорошо, теперь пришла и моя очередь. Хорошо бы и другим помочь, они просто не знают, ничего не знают. Я постепенно убеждался, что был эгоистом, ничтожным потребителем, который добрался до райского места и забыл о других, жаждущих и страждущих, страдающих, переносящих невзгоды по незнанию своему. И некому просветить их, указать им путь к свету и блаженству. Я шел к людям, якобы заключенным в искусственной оболочке, ограничивающей их свободу, а оказалось, что не непроницаемые стены связывают человека, а его внутренняя темнота. Нужно вернуться и рассказать им. Они должны прозреть, иначе быть не может, я помогу им, обязательно помогу…

Ощущение покоя отступало. Я поймал себя на мысли, что голова проясняется. Что это было? Сидящий рядом отвернулся, и его глаз не было видно. Так и есть, он, или оно, просто обрабатывало меня и, видимо, оставило меня в покое в твердом убеждении, что перестроило мое сознание. Ошибочка вышла, господа хорошие! Не на того напали! И я бросился в атаку, не зная, как действовать, но отчаяние гнало меня вперед. Интуитивно я выбросил вперед свою «руку» и с содроганием ощутил, что погружаюсь в чужое тело. Я наткнулся на что-то очень жесткое, и сознание помутилось, как от удара электрическим током. В те моменты, когда сознание прояснялось, я с ненавистью бросался вперед, с диким желанием кричать своему противнику, что я все равно освобожу людей из этой «сладкой» неволи, верну им человеческий облик. Сопротивление было не менее отчаянным и упорным. Я вынужден был покинуть его тело несколько раз, но отступать не собирался и вновь и вновь возвращался в него. Сколько продолжалась эта битва, я не знаю, но она все же закончилась. Я не смог победить «дух» своего противника, мне удалось лишь вытеснить его из его собственного тела. Я стал другим человеком, и мысль об этом не доставляла мне особого удовольствия. Но делать было нечего, надо было что-то предпринимать. Первая часть несуществующего плана удалась. Дальше…

Я включил освещение. Так и есть, это штурманская. Искрящееся облако светилось с каждым мгновением все сильнее, и опасность нападения с его стороны увеличивалась с каждой секундой моего промедления. Я бросился к шкафу, где находились запасные части к аппаратуре и, о счастье, нашел там моток провода. Пассатижи, быстро! Есть! Я быстро обработал провод, обмотал один конец вокруг своей обнаженной поясницы, а второй подсоединил к корпусу компьютера. Все, теперь пусть нападает. Я оглядел «свои» руки, покрытые обильным потом, и подумал, что хорошо бы ознакомиться со своим новым обликом, но отогнал эту мысль. Не об этом нужно думать. Мой «оппонент» скрылся за дверью. Явно направился за подмогой. Сколько их будет, два, десять или весь экипаж? Сколько я смогу продержаться и нужна ли вообще им моя помощь? Я вспомнил свои ощущения во время «обработки» и вздрогнул. Это привело меня в чувство, и я занялся компьютером. Привести в порядок все системы и поставить нужные блокировкм не составляло особого труда. По-видимому, до меня действовал не очень опытный специалист и это обстоятельство меня обнадеживало. Мои бывшие коллеги способны на большее. Я быстро закодировал все свои поправки и включил внутреннюю связь. К счастью, она работала…

В это время дверь отворилась, и на пороге возникли трое. Если мне не изменила память, это были ребята из группы обслуживания. Понятно, это значит, что «им» пришлось обрабатывать самых нестойких. Я быстро включил внешнюю связь и послал сигнал «SOS». Потом добавил «заземлиться, приказ» и на мою голову обрушился страшный удар.

Глава XIV

Сознание возвращалось медленно. Голова раскалывалась на части. Я с большим трудом поднял руку и пощупал голову. Сплошная повязка. «Удалось», – вяло проползла мысль и снова пропала, растворившись в небытии.

Очнулся я внезапно, ощутив в своей руке иглу шприца. Кто-то ввел мне сильный препарат, и я резко включился. Разлепив непослушные веки, я смутно различил очертания человека, склонившегося над моей рукой. Он заметил мое движение и обернулся к кому-то, стоявшему сзади.

– Порядок, командир, он очнулся.

Надо мной склонилось другое лицо. Я сосредоточился и, в конце концов, узнал его. Это был Орвилл.

– Как ты себя чувствуешь, Тедди? – взволнованно произнес он.

Так, я теперь Тэд, бедняга Тедди, поймали тебя все-таки. Очень жаль, дружище, ты был хорошим товарищем. Не моя вина, что выбрали тебя, но мне очень и очень жаль. Я пошевелил губами и еле слышно прошептал:

– Нормально, сэр.

Джек Орвилл, этот крепкий, мужественный человек, пряча повлажневшие глаза, пробормотал:

– Ну, ты выздоравливай, герой, все мы за тебя очень беспокоимся…

– Чем все закончилось, сэр? – этот вопрос я не мог не задать.

– Все нормально, можешь не беспокоиться. Благодаря тебе нас освободили ребята с Земли. Тех троих изолировали и заземлили, как ты и предложил. Только вот Генри, ты помнишь своего бывшего напарника? Так вот, он сейчас тоже изолирован, лежит в коме, никто не знает, почему. Про него такие вещи рассказывают, поверить невозможно. Не человек, а полубог. Так что не волнуйся и выздоравливай.

– Командир, все сейчас заземлены?

– В общем, да, хотя я не вижу в этом смысла. Но для перестраховки заземление оставили.

– Не снимайте его, пока я не стану на ноги, сэр, – я чувствовал, что начинаю засыпать, а еще многое хотелось узнать.

– Ты что-то еще знаешь, Тэдди? – голос Джека стал удаляться. – Что это с ним, доктор?

– Нормальная реакция…

Поправлялся я быстро, тело Тэда было молодым и сильным, а я всеми доступными средствами помогал ему, сознавая, что чем быстрее встану на ноги, тем скорее смогу помочь остальным. Впереди еще семь кораблей и мне придется испытать нечто подобное ровно семь раз, прежде чем… А вот дальше… Думать об этом не хотелось, но разве мы вольны не думать, тем более, по такому поводу…

У меня побывали все мои старые друзья. Каждый старался приободрить меня, восхищаясь моим героическим поступком. А я лежал и едва сдерживался, чтобы не открыться. Мне хотелось расспросить каждого, что произошло с ними без меня, как они смогли продержаться все это время. Но я не мог этого сделать. По крайней мере, пока. Я еще не решил, как буду действовать дальше, и сейчас просто тянул резину.

Вскоре доктор разрешил мне вставать, и я стал совершать небольшие прогулки по кораблю. Изменилось здесь многое. Корабль напоминал скорее место сражения, чем обычный межзвездный лайнер. Сорванные двери, едва разобранные баррикады в коридорах. В общем, нормальная реакция нормальных людей на неизвестную опасность.

Я пробрался к знакомой двери и не удержался, чтобы не войти. В комнате, которую занимали мы с Альфредом, ничего не изменилось, все тот же минимум. Только возвращаться мне придется не сюда, а к Жану, который уже не чаял увидеть Тэда на своем обычном месте. Я стоял и впитывал эту аскетическую обстановку, когда вошел Альфред.

– О, Тэдди, привет. Что ты здесь делаешь? Зашел меня проведать, какой молодец! Проходи, дорогой, я очень рад тебя видеть, – широкая улыбка не сходила с его приветливого лица, – Ты скоро приступишь к своим обязанностям?

– Наверное, скоро, сэр.

– Да брось ты эту официальность, – Альфред усадил меня напротив и продолжил, – Скоро мы уходим в полет. Ты еще не слышал о решении командиров? Нет? Тогда слушай. Из двух экипажей мы собираем один и продолжаем программу, которую начал Генри. А оставшиеся пробуют раскупорить остальные корабли. Большинство из наших хотят лететь дальше, с «девятки» тоже, так что ломаем копья, всем хочется лететь. Ты как на это смотришь? Или останешься долечиваться?

– Надо подумать, – я лихорадочно соображал, что мне предпринять в связи с последними событиями.

– Честно говоря, я не думал, что ты будешь колебаться, – несколько разочарованно протянул Альфред, – Но, в общем-то, вполне понимаемо. Так сказать, вполне доступно. Только думай поскорее, можешь не успеть. Я немного поторопился и рекомендовал внести тебя в списки, но, если захочешь, никогда не поздно переиграть, желающих – пруд пруди.

– Альфред, ты меня извини, но я должен срочно поговорить с командиром, – наконец решился я. – Помоги мне встретиться с ним, и, желательно здесь и поскорее.

– Я не знаю, насколько он занят сейчас…

– Скажи ему, что это очень важно для всех нас. И он должен быть один.

Альфред пожал плечами.

– Я попробую, Тэдди. А ты себя как чувствуешь, ничего?

– Нормально. Будь добр, поторопись.

Альфред ушел в полном недоумении и вернулся с командиром спустя полчаса.

– Тэдди, ты уже на ногах, очень рад за тебя, – он сел и, широко улыбаясь, спросил, – Альфред сказал мне, что ты колеблешься, лететь с нами или не лететь. Так ты не переживай, подумай, а место я тебе придержу. Нет проблем. Главное для тебя сейчас – здоровье.

Я обернулся к стоящему в дверях Альфреду. Он развел руками в знак солидарности с командиром.

– Сэр, я попросил бы вас оставить нас с командиром наедине. Очень прошу. – Альфред сначала хотел переспросить, но, натолкнувшись на взгляд командира, вышел.

– Я слушаю тебя, Тэд. – Орвилл разлегся в кресле и слегка прикрыл глаза.

– Сэр, я попросил бы вас несколько собраться, информация будет для вас достаточно тяжелой, тем более – после пережитого вами, – мой тон покоробил командира и, чувствовалось, что он немного даже обиделся, но внешне подобрался.

– Отнеситесь к моим словам серьезно и со всей ответственностью. Все происходящее должно было подготовить вас к моим словам. Сначала расставим все точки над i. Я не Тэдди, – командир вздрогнул, да, я не Тэд, я только нахожусь в теле Тэда, временно. Как вы могли догадаться, я – Генри Отс. Вам нужны доказательства?

Командир в растерянности кивнул.

– Пожалуйста. Генри Отс является командующим экспедицией, одним из пунктов остановки которой является Харон с восемью искусственными спутниками, каковыми являются ваши корабли. Имеет неограниченные полномочия, являясь полковником спецслужбы, заместителем генерала Саммерса. Достаточно?

– Да, Генри, то есть, сэр. – Орвилл еще не оправился от удара, – какие будут указания?

– Не указания, Джек, а просьбы. Понимаешь? – Я дотронулся до его руки. – Мы должны спасти остальных. А не раскрываюсь я по личной причине. Ты, наверное, знаешь, что на моем корабле находится моя жена. Она в положении и вряд ли перенесет все эти мои перевоплощения. Я не знаю, чем это все для меня кончится, но лучше умереть в ее глазах один раз, чем каждую неделю в течение двух месяцев, если повезет, конечно. Я думаю, что имею право на такую просьбу.

– Конечно, Генри, имеешь. На это имеет право любой человек. – Джек задумался. – Кто еще может быть посвящен в эту тайну?

– А ты как считаешь?

– Мне придется узурпировать власть на некоторое время. Как отнесется к этому твой вице-командир? – За что я уважал Орвилла, так это за способность быстро переходить от слов к делу.

– С Крисом будет все в порядке. Меня беспокоят остальные командиры. С ними ты справишься?

– Не беспокойся, Генри, я буду их сразу же отправлять на Землю. Они натерпелись больше, чем мы, – он взглянул на меня и поправился, – чем я, конечно. Так что здесь проблем быть не должно. Что ты собираешься делать дальше?

– Дальше? – Этот вопрос меня немного развеселил. – А что дальше? Пообедаю и в путь. А ты пожелаешь мне счастливой дорожки.

– Слушай, а вдруг ты попадешь на корабль, где картина более тяжелая, чем у нас? Ведь могут же и убить!

– Могут, Джек, они все могут. Ты можешь предложить что-нибудь лучшее?

– Взамен нет, а вот в дополнение – да. Ты мог бы взять меня с собой. – Джек с надеждой смотрел на меня.

Да, это был Орвилл, какой он есть. Готов, не задумываясь отдать свою жизнь, лишь бы помочь товарищу.

– Нет, Джек, на твоих плечах и так уже слишком большая ответственность. Впору надорваться. Твое место здесь и положиться я могу только на тебя. И еще одно. Анна должна сама принять решение, что и как делать. Помоги ей, насколько сможешь. Если она захочет, в конце концов, лететь с вами, возьми ее, ладно?

– Хорошо, Генри. Я сделаю все, что ты скажешь. – Он лукаво посмотрел на меня. – А ты расскажи, как ты проделываешь этот фокус. С перевоплощением.

– Нет, дружище, не пойдет. Ты же не удержишься.

– Генри, – он посерьезнел, – это на тот непредвиденный случай, если ты не успеешь помочь всем.

Он снова был прав. Как всегда, командир прав и точка. Пришлось рассказать.

– И это так просто? – удивленно воскликнул он, но спохватился, – извини, Генри. Все гениальное – просто. Я не перестаю удивляться твоей изобретательности. Не обижайся, но я никогда не заподозрил бы в тебе таких удивительных способностей.

– Ты мне тоже не сразу понравился, – в тон ему ответил я, и мы рассмеялись. – Только ты дашь мне слово, что используешь это только в одном случае. Договорились?

– Нет вопросов. Ну что, вперед? Пойдем заправляться. Что ты там любил из съестного?

– Большой кусок пирога, да повкуснее! Есть у тебя большой кусок?

– У нас есть все. Теперь у нас есть все!

Обедали мы роскошно. Орвилл понимал, что этот обед может быть последним в моей жизни, поэтому постарался доставить мне все удовольствия, на которые были способны его повара. А я сидел и наслаждался. Честно говоря, мне нравилось. Нравилась старая обстановка, нравились люди вокруг меня. Даже внешность моя не мешала, ведь я же не видел себя со стороны. Жалко, что все слишком быстро кончается. Хорошее, имеется в виду. Плохое тянется бесконечно.

И вот мы снова вдвоем с Орвиллом на его, так сказать, капитанском мостике.

– Жду ваших указаний, сэр, – я обернулся, чтобы ответить на шутку шуткой, но Джек был абсолютно серьезен, даже слишком. Что же, так и должно быть. Дружба дружбой, а служба службой.

– Ты не мог бы мне помочь, Джек, если сможешь, конечно, – я задумался над формулировкой вопроса. – Понимаешь, я попал сюда, четко представляя себе это помещение. Я имею в виду – штурманскую. Я помнил каждую мелочь. Могу с закрытыми глазами сказать, где что лежит и объяснить почему. На других кораблях совсем другое дело. Там я не знаю ничего и, боюсь, что может выйти конфуз.

– Тебе нужны описания отсеков на кораблях…

– Не просто описания, а очень подробные, со всеми деталями. Может быть, это и не понадобится, но кто знает?

– Отдохни минутку, – Орвилл надолго ушел в работу с компьютером.

– Кое-что есть, но не слишком много. – Он показал мне план одного из уровней на корабле. Это вариант на корабле, предшествующем нашему. Ты видишь, здесь пульт управления совмещенный. Вся вахта дежурит в одном помещении. Наверное, и на других кораблях то же самое. Это тебе как-нибудь поможет?

– Уже помогло. С одной стороны. Знаешь, как это бывает? Человек многое делает, и у него это прекрасно получается, причем, иногда он делает даже то, что сделать невозможно. Просто он не знает, что это невозможно. А у меня наоборот. Я теперь знаю, что мне предстоит. Сколько человек могут быть одновременно на вахте? Десять? Да они раздавят меня как крысы цыпленка.

– Ты мне говорил, что…

– Джек, я описал тебе только внешнюю сторону. Есть еще одна, о которой я могу только догадываться. – Я долго смотрел на Орвилла, не решаясь пересказать ему свои ощущения во время «борьбы теней». – Ладно, слушай. Ты много знаешь о наркомании?

– Кое-что слышал, конечно. Но причем здесь это?

– Понимаешь, когда я был на станции, около Юпитера, мне пришлось столкнуться с кое-какими вещами. И получается интересная картина. Это только мои догадки, конечно. Поэтому воспринимай все мной сказанное критически. – Я помолчал, стараясь увязать свои мысли, как всегда – совершенно разбросанные. – Еще в старину была такая каста среди людей, назывались они шаманами. Так вот, они с помощью разных трав, снадобий и используя некоторые приемы, доводили себя до состояния, когда их дух переходил на совершенно новый уровень. Благодаря этому они по возвращению на грешную землю могли предвидеть события, ожидающие их племя, их народ. Они использовали именно наркотические вещества. Некоторые народы использовали специальные приемы, например, медитацию, чтобы достичь подобного состояния. И у тех и у других существовал тщательный отбор. Не каждого допускали к этой процедуре. Сначала убеждались, что он не принесет вреда окружающим. Но шила в мешке не утаишь.

В конце концов, тайна наркотиков была разрушена, и люди попались на эту наживку. Запретный плод всегда сладок. Попадая в мир новых ощущений, человек вновь и вновь стремится вернуться туда, забывая о том, что химия разрушает его тело и опустошает его душу. Попробуй лишить наркомана возможности вновь попасть туда. Да он скорее убьет тебя, чем откажется от такой возможности. Медитирующие хотя и привязаны к этому состоянию, но они владеют приемами возвращения в нормальное состояние и не вредят ни своему организму, ни окружающим. А наркоманы – словно одичавшие туристы, которые состоят только из одних желаний и не знают никаких пределов. – Я перевел дух и посмотрел на Джека, недоумение которого росло с каждой минутой.

– Я уже заканчиваю. Так вот, представь себе, что на тебя вдруг снизошла благодать – ты погрузился в это состояние не по своей воле. Ты к этому не был готов абсолютно. И тебе открывается истина – вот оно, то, о чем мечтало все человечество. Ты достиг этого предела и стал бесконечно счастливым. При этом неважно, где ты находишься, что делаешь, главное – это то, что ты овладел этой самой истиной. Что сделает в этом случае человек подготовленный? В первую очередь, он будет очень осторожен в отношении других, не попавших в число избранных. А неподготовленный? Он построит неприступную крепость для того, чтобы защитить это свое «счастье». Кто-то пытается отобрать его у тебя? Так ты же не знаешь, получишь ли ты его снова, вдруг оно дается только один раз. Поэтому любое препятствие нужно убирать. Игра стоит свеч. Вот так-то.

– Так ты хочешь сказать, что нам приходится иметь дело именно с таким явлением? – Джек явно был обескуражен. – Как ты пришел к таким выводам?

– Пришел, потому, что прошел. – Попытался сострить я, но получилось как всегда, некстати.

– Ты что, побывал в этом состоянии и вернулся? – изумлению Джека не было границ.

– Всего один раз. Как мне удалось вернуться, я и сам не знаю. И, если признаться честно, я не уверен, что смогу это сделать еще раз. Все-таки не забывай, что у меня был только один противник. Теперь представь себе, что я попадаю под «обстрел» десятка таких «наркоманов». Что они могут предпринять, я не знаю. Поэтому нужно думать, как быть.

– Послушай, а тогда почему они, я имею в виду, эти «наркоманы», не захватили весь корабль? Ведь тогда бы им никто не угрожал, летели бы куда-нибудь, все такие счастливые и в ус не дули.

– Я не знаю, Джек. Может быть, энергии не хватает или еще что-нибудь. Я думаю, что они могли просто успокоиться. Знаешь, как это бывает, захватили власть на корабле, увидели, что ничто им не угрожает и успокоились.

– Тогда, если их изолировать, то и вреда от них не будет? Тебе не приходила такая мысль, если собрать потом их всех вместе и оставить на каком-нибудь корабле здесь, возле Харона? Пусть наслаждаются своим тихим счастьем. И им хорошо, да и нам спокойнее.

– Что-то типа сумасшедшего дома? Чтобы не разносили инфекцию счастья? Это ты лихо придумал. Но это не нам решать. Да и рано об этом говорить. Поживем, – я горько усмехнулся, – увидим. Ты, самое главное, не забудь изолировать тело Тэда, его «душа» должна вернуться в него, и он может быть опасен.

– Ты сильно изменился, Генри. Создаешь впечатление обычного человека, вот только внутри тебя какой-то стержень есть. Как волчок, что ли. Пока крутится не очень сильно, кажется, что может упасть. Только попытаешься коснуться, как он сразу раскручивается сильнее и больно бьет по пальцам. Раньше я за тобой такого не замечал.

– Вспомнил тоже, раньше. Раньше ни у кого и желания не было даже руку протянуть к этому самому волчку. Хорошие были времена. Тихие.

Я блаженно зажмурился, вспоминая нехитрую свою жизнь. Чего людям не хватает, жили бы себе потихоньку, наслаждались бы, так нет, тянет их куда-то, не хотят спокойствия. Сунуть бы их в мою шкуру, посмотрел бы я на них, небось, охоту странствовать быстренько бы отбило.

– Ну вот, только что улыбался от удовольствия, а уже сидишь, как сыч. – Джек похлопал меня по плечу. – Расслабься хоть на немного, нельзя же все время быть в напряжении.

– Потом расслаблюсь, если будет кому расслабляться. – Я чувствовал, что меня снова понесло неизвестно куда. – Ну, что, приготовились? Связывай несчастного Тэда и снимай с него заземление.

Джек связал меня и обнял.

– Удачи тебе, дружище. Постарайся вернуться.

Я промолчал и закрыл глаза. Прочь эмоции, а то я останусь здесь. Друзей своих я спас, а кто мне те, на остальных кораблях? Захотели бы они спасти меня в аналогичной ситуации? Вряд ли, нашли бы подходящее оправдание. А я, значит, что, рыжий?…

К моему «приезду» здесь уже были готовы. Как я себе и представлял, народу возле пульта управления было немного, всего трое. Три еще не старых человека, с эластичными ремнями в руках. Их головы, словно объективы телекамер, поворачивались вслед за моими движениями. Я попробовал приблизиться к одному из них, но он отступил к своим товарищам. Чувствовалось, здесь мне делать было нечего. Придется пожертвовать кем-то из экипажа. Поднимать, так сказать, бунт на корабле. Предводителем восстания я еще в этой жизни не был.

Мои противники перешли в контрнаступление. Под тремя перекрестными взглядами, словно лучами майского солнца, становилось легко и приятно. Захотелось немного отдохнуть. Только как я могу отдыхать, тела то у меня нет. Хоть бы спрятаться бы куда-нибудь. Ага, вот и ящичек подходящий. Довольно красивый ящичек, уютный, наверное. И крышечка слегка приоткрыта. Там будет покойно и уютно. Похоже, что его специально и приготовили. Какие заботливые люди. Ящик медленно приближался. Скоро отдохну от всего этого кошмара. Такой интересный ящичек. Из чего же он сделан? Похоже, что не из пластика, снаружи блестит, как металлический, а что там внутри, очень интересно…

Металл! Стоп, да что же это такое. Меня словно разряд пронзил. Это же ловушка! Вечная тюрьма. Через несколько секунд крышка захлопнулась бы и – привет родным и близким. Я заметался по помещению, оглушенный взрывом злобы, исходившей от неудачливых пленителей. Проклятие – стены, потолок, пол – все металлизировано. Тот же ящик, только больших размеров, и не покой, а медленный ужас поражения охватил меня. Ну, нет, не бывать тому! Мне хотелось кричать, только вот беда, кричать было нечем. Я метался по комнате, в панике пытаясь найти хотя бы какой-нибудь выход. Надо успокоиться и сообразить, где она, спасительная лазейка. Может быть вентиляция? Ну, конечно же! Я бросился туда и погрузился в темноту. Есть выход! Я мчался с сумасшедшей скоростью, пока не наткнулся на заслонку. Тупик. И ни одной щелочки. Надежно сработано, полная герметичность. Быстрее назад, пока они не успели закрыть и входное отверстие. Уже на последних метрах свет, исходящий из вентиляционного отверстия, внезапно померк, и я оказался в этой импровизированной ловушке. Выхода не было. Окружающий меня металл был холодным и притягивающим. Он отнимал силы, и я это хорошо знал. Сколько мне удастся продержаться? Час, сутки или год? Чтобы не тратить зря энергию, я повис невдалеке от входа. Остается только ждать, скорее всего, конца. Похоже на джинна в бутылке. С той только разницей, что бутылка у него была керамической. Заботились люди о здоровье других, не то, что в нынешнее время. Или это был металлический кувшин? Не помню. Да и есть ли какая…

Глава XV

Я всегда считал, что мыслить можно только имея столь необходимый атрибут, как мозг. Собственно говоря, чем еще мыслить, как не головой. Не ногами же. Оказалось, что я был не совсем прав, то бишь, совсем неправ, то есть – абсолютно. Мозга у меня на текущий момент не было, а мысли почему-то где-то варились. Жалко, что не смогу об этом никому рассказать, вот бы подивился народ. А то, что рассказать не удастся, я уже знал по тому, как постепенно мне становилось все труднее следить за этими самыми мыслями. Скорее всего, энергии оставалось все меньше и меньше. Вот и получается, что закончил я свой путь все-таки в тюрьме, с той лишь разницей, что здесь не кормят, а наоборот, отбирают последнее…

Мысли мои оборвались, так как я почувствовал движение. Стенки вентиляционного желоба не могли двигаться сами, это значит, что двигалось мое «я», причем безо всяких усилий с моей стороны. Первой моей реакцией было, конечно же, сопротивление. Я боролся, но тщетно. В конце концов, я мысленно сплюнул и покорился. Не все ли равно, здесь или в маленьком аккуратненьком ящичке? Но дело оборачивалось совсем другой стороной. Движение ускорялось и, наконец, меня выбросило в открытый космос. Мелькнула панорама, за последнее время ставшая мне уже привычной, затем резко все повернулось, и Харон вместе со своими спутниками стал быстро удаляться. Судя по всему, скорость возрастала неимоверно быстро, окружающее стало меркнуть и вскоре исчезло. Что это? Предсмертные галлюцинации или действительность? Я что, стал своего рода межзвездным кораблем? Чудеса, да и только. Куда же это меня несет? Ха, да, наверное – в ад. А, может быть, все-таки в рай? Куда бы ни несло, далековато от Земли. И, как бы там ни было, а назад возврата нет. Или это состояние полного мрака и есть конец? Вот будет номер, если это правда. Пустота и ты в ней, такой же пустой, не считая мыслей, которым и прийти-то некуда…

Я устал. Время меня уже почти доконало. Устал мыслить, беспрерывно и бесплодно. Уже сотни раз заново пройдена вся моя жизнь, вплоть до мельчайших подробностей, которые выстраивались одна за другой как бы сами по себе, без усилий с моей стороны. Всплывали такие подробности, от которых становилось если не стыдно, то как-то неудобно и хотелось обернуться, не заметил ли кто-нибудь моего смущения. Бывали минуты, когда хотелось плакать от умиления, да вот беда, плакать было нечем. И почему-то очень мало было моментов, о которых можно было сказать, вот оно – счастье. Так, отдельные вспышки, иногда яркие, но недолгие.

Я пытался подольше останавливаться на этих моментах и вскоре горько пожалел об этом. Как пластинка с любимой мелодией приедается и теряет свою прелесть, если ставить ее слишком часто, так и светлые моменты моей жизни блекли и растворялись во времени, теряя свой блеск и оставляя только ностальгический след. То же самое происходило и с другими яркими моментами. Жизнь стала казаться мне серой и незначительной. Я устал от нее и воспоминаний о ней. Наверное, это и есть ад, когда у тебя не остается ничего, даже воспоминаний.

Темнота вокруг понемногу рассеивалась, стали появляться яркие вспышки, уносящиеся с ужасающей скоростью. Судя по всему, пришла пора тормозить. Я не знал, радоваться этому или огорчаться. Снова то же самое, сплошные переживания. Куда меня занесет на этот раз? И хочется ли мне этого? Самое обидное во всем этом деле, что никто меня не спрашивает, хочу ли я этого или нет, просто берут и бросают, куда им вздумается.

По курсу нарисовалось крупное яркое светило. Куда это меня несет? Вот будет номер, если прямо на Солнце. Я представил, как приближаюсь к нему и… А собственно говоря, что может произойти? Сгорю или что-нибудь еще? Нет, похоже, что не сгорю, светило оставалось немного в стороне, получалось, что конечная остановка не там. Это уже интересно. Что ж, подождем, и не столько ждали…

Планета, к которой я приближался с «головокружительной» скоростью, настолько напоминала Землю, что я даже обрадовался, как – никак, а все же попаду домой. Непонятно, правда, в каком качестве, но домой. Хоть приведением, это уже не так важно. Но постепенно моя радость рассеялась. Даже с моими географическими познаниями можно было отличить формы материков от земных. Увы, мне предстояло посетить чужой мир. Будь на моем месте человек с душой первооткрывателя, он бы душу променял на такую возможность, а для меня это почти ничего не значило, только беспокойство усиливалось с каждой минутой. Хотелось закрыть глаза и открыть их, когда движение закончится и, можно было надеяться, закончится и ожидание.

Тем временем планета приблизилась (точнее, это был я) настолько, что простиралась от горизонта до горизонта. Мое движение перешло в горизонтальное, я скользил вдоль слоя чего-то холодного и колючего. Когда ощущение холода исчезало, я опускался ниже и попадал в ямы, из которых приходилось выбираться, резко удаляясь от планеты. Очевидно, мне нужно было найти какой-то коридор. Так как все маневры проходили без моего участия, точнее, управления, я попробовал поразмыслить, что же это такое колючее, прозрачное и такое неприятное. Вот так же бывает, когда натыкаешься на чей-то холодный неприязненный взгляд. Неужели это психическое поле такое неприятное или это озоновый слой так действует? А, возможно, что это одно и то же? Тяжело быть дилетантом, да ничего не поделаешь, исправляться уже поздно. Мои размышления внезапно рассеялись, так как меня бросило вниз с такой силой, что «сознание» помутилось, и я пришел в себя от столь же резкого толчка. Приятным это путешествие не назовешь. Теперь я двигался с небольшим наклоном над громадной пустыней. Не знаю, насколько картина изменилась бы, будь у меня глаза, но пустыня в данный момент была серой, немногим отличаясь от неба, разве что только неровностями, дающими разные оттенки. Все вокруг выглядело каким-то нереальным, расплющенным, что ли, как в старых рисованных фильмах. Не мешало бы проснуться сначала. Чистой воды кошмар.

Тем не менее, кошмар продолжался, и картинка менялась, на горизонте появилась более темная полоса, по приближении оказавшаяся если не океаном, то громадным морем. Если есть вода, то жизнь уж должна быть наверняка, а это уже неплохо. Над океаном движение мое не поддается никакому описанию. Меня относило на громадные расстояния от ярких вспышек молний, опускало почти к самой воде и поднимало настолько, что я снова начинал чувствовать колючую неприязнь, находящуюся теперь сверху. Обладай я телом, на мне не осталось бы живого места, перегрузки на космических кораблях – ничто по сравнению с этой болтанкой. Что же, теперь меня будет трудно удивить чем-либо подобным.

Путешествие закончилось неожиданно, меня стремительно несло к острову, находящемуся прямо среди океана. Громадная башня, сверкающая металлом, наводила ужас не только размерами, но и мрачными формами. Ожидая удара об ее поверхность, я мысленно сжался и… влетел в одно из отверстий в стене. Тот, кто управлял моим полетом, явно не рассчитал скорости, так что меня швыряло об стенки этого бесконечного лабиринта как мяч. Я чувствовал, как с каждым ударом слабеет мое сознание, пока не наступил конец.

Страшной силы удар сотряс мою грудную клетку, сознание включилось только для того, чтобы ощутить эту умопомрачительную боль и услышать бешеные удары крови в висках. Господи, у меня же нет ни грудной клетки, ни…

Темно. Наверное – еще ночь, хотя начинает появляться свет. Раннее утро. Понемногу начинают проступать контуры вокруг. Еще слишком рано, чтобы вставать, можно и вздремнуть немного, вот только глаза не закрываются. Неужели выспался? Странно. И светает что-то уж очень быстро. Мысли текут медленно, настолько медленно, что я почему-то не могу вспомнить, где я нахожусь. Уже достаточно светло, но обстановку вокруг я не узнаю. Резко поворачиваю голову, и тут же мне становится плохо, голова кружится и тошнит невыносимо. Вспомнил! Какая голова? Неужели я снова вернулся в свое тело? Вот это да! От охватившей меня радости голова закружилась еще сильнее…

Для начала я попробовал пошевелить конечностями – прочно привязан к постели. Теперь у меня началась самая настоящая истерика, да и под силу ли пережить такое – сначала умопомрачительную радость, затем сразу же сногсшибательное разочарование! Где я и что со мной?

– Эй, есть кто-нибудь? – завопил я и сам испугался своего голоса, таким басом я еще не общался с внешним миром.

Послышался шум, по-видимому, в соседнем помещении, к которому был обращен мой затылок, что-то упало. Осторожные шаги и затем резкий вскрик. Снова что-то упало, на этот раз нечто потяжелее. Такое впечатление, что это было не что-то, а кто-то.

– Эй, вы там, вы живы? – уже потише пробасил я, – может быть, вам помочь?

В ответ – тишина. Это уже интересно. Что же прикажете мне делать? Плакать или, может быть, смеяться соответствующим положению смехом? Для разнообразия я попробовал посмеяться и едва не заплакал от своих способностей в этом деле. Получилось довольно отвратительно, хорошо, что никто не слышал.

Что же делать? Попытаться помочь невинно пострадавшим? Я напряг все свои бицепсы и трицепсы и, к своему глубочайшему изумлению, путы ослабли, и я смог шевелиться и даже освободить одну руку. Лучше бы я этого не делал, ибо, когда я ее поднял, истерика решила вернуться и повторить то, что…

Очнулся я в холодном липком поту, спасибо сквозняку, сделал свое доброе дело. И снова вернулись мысли, одна другой приятнее.

Итак, вернемся к нашему барану, то есть, ко мне. Кроме вопросов: где я и что со мной, возникли новые – а кто я такой, собственно говоря, то есть, в чье это тело меня угораздило залететь ненароком. Время шло, а ответов больше не становилось, да и подсказать было некому. Что же, придется действовать, если больше ничего не удастся придумать. Я начал извиваться и постепенно ослабил путы настолько, что, с грехом пополам, смог сползти со своего лежбища. Моему взору открылось пренеприятнейшее зрелище – в дверном проеме лежал скорченный труп с посиневшим лицом и выпученными глазами. Час от часу не легче. Это что же получается, это он меня так испугался, что решил умереть? Если так, то надо отсюда сматываться, пока не появились новые жертвы. Что же я за чудовище такое, если от одного моего вопроса люди съезжают с этого света? Ладно, будет мне пища для размышлений на досуге, а пока – на свежий воздух.

Стараясь ступать как можно тише и не задевать то, что лежало поперек двери (скорее из страха, а не благодаря способностям суперагента), я выглянул в коридор и, поскольку он был пуст, вышел в него. Я снова попал в самое «любимое» место в помещении и поэтому стал лихорадочно искать выход. Дверей вдоль узкого коридора было множество, но по значкам на них определить содержимое не удавалось, я просто не знал, что они могут обозначать. Пришлось открыть одну из них. Похоже на операционную. Ага, я в больнице. Это уже легче. Открыл другую дверь и тут же закрыл. Все-таки вид, мягко говоря, неживых людей мне не очень нравится. Зато стало все понятно: я очутился в морге, внезапно ожил и смертельно испугал медбрата, хотя кому он может быть здесь братом! Я непроизвольно обернулся и посмотрел на него, нет, именно теперь для него все здесь братья. Тьфу, господи, я, наверное, совсем свихнулся и юмор у меня стал какой-то замогильный, или как его там? Раньше таких способностей за собой не замечал.

Бежать отсюда нужно и как можно скорее, пока никто не появился в операционной.

Выбраться из морга оказалось на удивление просто – через открытую форточку в «моей» резиденции, благо, она располагалась на втором этаже, тем более, что мое новое тело оказалось на удивление гибким, невзирая на размеры, и сильным, несмотря на то, что я не мог по настоящему использовать новые возможности. Итак, я на свободе, если можно так назвать состояние человека, попавшего из одного коридора в другой с тем лишь отличием, что над головой не существовало потолка, хотя цвет неба не отличался от цвета наилучшего из виденных мною потолков. В какую сторону идти, загадки не представляло, ведь я раньше видел, куда направляюсь. Остров – он и в Африке остров, кусок земли и вокруг вода. Пойти сдаться? А что тогда со мной сделают, к тому же, вероятно, не все местные жители такие пугливые.

Странные у них здесь стекла в окнах, ты в них смотришься, а в них ничего не видно. Я попробовал одно из них на прочность – ничего особенного – обычное стекло. Мне все сложнее становилось сдерживать нетерпение увидеть свою физиономию. Вода, надо идти к воде и там все постараться решить, авось и лодку удастся стащить, а если нет, то хотя бы умыться и посмотреть себе в глаза. Я вернулся в морг и занялся своей экипировкой. В первую очередь я избавился от бирки на ноге и стал искать, куда бы ее примостить. Мой взгляд остановился на новопреставленном брате. И меня потянуло сделать что-нибудь смешное, даже если окружение и не оценит эту шутку. Я по-быстрому раздел медбрата, нацепил ему на ногу бирку и прикрыл его тело серой дерюгой, которая валялась рядом с этим, как его… в общем, с тем, на чем я сам недавно лежал. Теперь пусть подумают, прежде чем живого человека устраивать с такими удобствами.

Я не переставал сам себе удивляться. Без какого-либо отвращения я примерил, а затем и оделся в одежду моего преемника, хотя она и была тесновата, зато обувь сидела как родная. Порылся в карманах – почти ничего, немного монет разного достоинства и какие-то бумаги на неизвестном мне языке. Ни одного документа с фотографией я не обнаружил, а, может быть, у них здесь не любят фотографироваться?

Я заглянул в помещение, откуда пришел медбрат и тщательно его осмотрел. Наконец мне удалось найти какое-никакое оружие – небольшую дубинку с медным наконечником и с кнопкой возле рукоятки. Для начала я нажал на кнопку – ничего. Пробовать провести эксперимент на себе мне почему-то ужасно не хотелось. И тут снова пригодился медбрат, при касании дубинкой его правой ноги все его тело попыталось выпрыгнуть из-под дерюги. Теперь я убедился в двух вещах, во-первых, дубинка оказалась достаточно мощным оружием, а, во-вторых, медбрат, увы, мертв. Почему-то ни одна из новостей меня не огорчила. Я уже начинал понимать, что это тело начинает мне нравиться, оно само по себе уже изменяет мое изнеженное сознание и многие вещи меня не только не удивляют, но и приносят какое-то, понимаете ли, удовлетворение, что ли. Вот взять хотя бы дубинку. Я никогда не был воинственным человеком и не интересовался оружием, а ведь я же обрадовался не только тому, что она оказалась в моих руках, но и тому, что это не простая палка регулировщика движения с кнопочкой и светящимся наконечником. Если эти метаморфозы имеют место быть, то к чему я приду через достаточно длительный промежуток времени? Скажем, через год. Озверею или лопну от нахлынувших на меня впечатлений? Не хватало еще опуститься до убийств или еще чего-нибудь в этом роде. Впрочем, что страшного в убийстве? Вот, к примеру, такой случай. Медбрат не умер, а только потерял сознание при виде, так сказать, моей личности, а я его обработал с помощью вот этой вот дубинки и теперь он уже не очнется. Ведь это же убийство? Как нет? Да, да, это именно оно. Ведь свидетельства о его смерти я не читал. О, господи… мои крепкие ноги почему-то подкосились, мне пришлось мягко прилечь на кушетку, стоявшую на мое благо рядом с тем местом, где мне вздумалось пофилософствовать.

Внезапно раздались шаги, и в комнату ввалился невысокого роста очкарик. Он оторопело уставился на меня, затем снял очки, лихорадочно протер их, не отрывая от меня близорукого взгляда, затем, забыв их одеть, с впечатляющей поспешностью ретировался.

«Свидетель», – мелькнуло у меня в мозгу, – «Он же меня сейчас заложит, паразит очкастый. Очкастые, они все… закладывают неочкастых. Тьфу, бред какой-то. Надо уносить ноги, даже если они не свои».

Я выскочил вслед за очкариком, но его уже и след простыл. Почему я не убегаю и не прячусь? Это же неправильно. Чья-то тень… дубинкой его… уклонился, гад… ногой его, в живот, вот так… ага, не ждал, теперь дубинкой по голове… еще… еще… тень справа-сзади… убрать голову… вовремя… что-то тяжелое скользнуло по плечу, ничего, почти не больно, а тебе дубинкой между глаз и кнопочкой, кнопочкой… отдыхай, а мне недосуг, я, пожалуй, пойду. В коридоре никого или это ловушка? Этого я не узнаю. если не проверю… ловушка, мать их, ах, ты… ай да прыжок, при таком весе не мудрено, что его кости не выдержали… бр-р, что это… а, это вон тот недоносок в очках мне на голову что-то бросил, ничего, мы исправим ошибочку его матери, получи и ты… надо немного сдерживаться, а то неизвестно, как у них с химчистками… вот эта дверь на улицу… ох, едва успел, но какая реакция! Сам себе завидую, а этот – ничего, еще поживет немного. Так, значит, огнеметы у них здесь есть, это уже хуже. Придется отступать.

Я вернулся назад и благополучно вылез через окно, бросив прощальный взгляд на своих бывших соседей. Сегодня им придется потесниться, и зачем я нарывался на неприятности? Теперь раздумывать некогда, одна дорога – к морю. Скоро откроется сезон охоты, и главным призом окажусь я, и вот тогда мне никто уже не позавидует. Итак, вперед.

Переброска до угла, ложимся, ос-сторожно выглядываем, поднимаемся и бегом до следующего угла. Хлопотно, но четко и эффективно. Такое впечатление, что за плечами у меня много лет военной службы, а может быть, больше чем военной, в том смысле, что не службы, а жизни. Жизни в аду.

Приближение к воде не принесло облегчения. Набережная была настолько высокой, что к ней могли причаливать только большие корабли. Обходить остров по периметру представлялось опасным, оставалось одно – найти временное убежище и понемногу разведать обстановку. Где-то далеко в подсознании мелькнула мысль поискать какое-нибудь питейное заведение, где собираются толпы головорезов, судя по всему – под стать моему нынешнему образу.

Посмотрелся в воду. Увидеть свое отражение в грязной, маслянистой воде невозможно даже в спокойную погоду, не то, что в серый промозглый вечер. Ладно, потом познакомимся…

Прямо говоря, я растерялся. Знаниями, необходимыми в этой непростой ситуации, я не обладал, языка я не знал, как и всего, касающегося жизни на этом острове, на чужой планете.

Ответом на мои чисто риторические вопросы послужило внезапное появление на набережной плохо справлявшегося со своими ногами симпатичного верзилы, идущего, вероятно, из того заведения, куда подумывал направиться и я. Непроизвольно я прикинул размер и качество одежды этого господина и каким-то непостижимым образом догадался, что мне это одеяние подойдет больше, чем этому беспечному гуляке. Тем более, будет очень обидно, если его разденет менее достойный человек, чем я. Дальнейшее произошло быстро и просто: я ослабил свою волю и через несколько минут мы оба совершенно преобразились. Мой несчастный поставщик одежды при всем этом просто хлопал ресницами, а в тот момент, когда я собрался попрощаться, он пролепетал:

– Когда я расскажу, кто меня… это самое… никто не поверит… носите на здоровье.

После этих слов он отключился, хотя я так и не понял, по какой причине: или просто алкоголь наконец-то добрался до нужного пункта, или с перепугу, или же от переполняющей его душу благодарности. Пришлось отнести его почти безжизненное тело в нишу между домами, где не так сильно задувал свежий морской ветер. Что же, я понял, что нужно довериться своему новому телу – партнеру, авось поможет выкарабкаться из этой дрянной ситуации.

Пойло, которым меня угостил бармен, отдавало какой-то дрянью и было настолько жестким и крепким, что мне показалось, будто я вижу свое отражение: выпученные глаза, отверстая пасть, из которой готовы вырваться клубы огня. Я закрыл глаза и мотнул головой, стало чуть-чуть полегче. Я приоткрыл глаза и понял свою ошибку. Напротив меня за стойкой стоял бармен и это его вид показался мне очень подходящим в этой ситуации. Наверное, он подворовывает и пьет эту же дрянь, от которой в моем желудке, кстати, совершенно пустом, начался самый натуральный пожар.

– Извините, а нет ли у вас чего-нибудь из еды? – вырвалось у меня совершенно непроизвольно.

Челюсть у бармена от моих слов грозила отвалиться окончательно.

Вместо ответа он повернулся всем телом, не считая головы, и поспешно покинул свое рабочее место. Я искоса глянул в сторону зала, где размещались с десяток грязных столов с такого же сорта посетителями за ними. Практически все головы были повернуты в мою сторону. Мне это не понравилось, чего доброго, начнут выяснять, кто я есть, а ответа у меня вразумительного нет. Обстановка накалялась. Постепенно затихли разговоры и прекратились игры в кости и карты. Повисла угнетающая мой слух тишина, но что-то мне подсказывало, что уходить еще рано – эти мерзавцы недостаточно организованы, а многие слишком пьяны для открытия военных действий. Чтобы прекратить звон в ушах от повисшей в баре тишины, я постучал стаканом по стойке и, естественно, разбил его. И тогда тишина взорвалась возгласами облегчения и одобрения. Бармен выскочил из своего убежища и стал поспешно убирать осколки. Новый стакан с пойлом появился в мгновение ока, как будто бармен был фокусником. И тут произошло то, от чего я едва не подскочил на месте, но удержался. Не удержалась только моя левая рука, схватившая подонка, врезавшего мне по почкам. Пока я разворачивался, на ум пришло несколько способов расправы над обидчиком, но ни один из них не годился для исполнения. В моей руке замерла очень красивая девушка. Ее красота была бы совершенной, если бы не толстый слой грубой вульгарности во всем ее облике. Рука непроизвольно разжалась, и я успел заметить в ее взгляде неподдельное изумление, она явно не ожидала такой моей реакции. Не очень мягко приземлившись на мягкое место, она разразилась потоком слов, явно описывающих все мои качества с не очень хорошей стороны, о чем красноречиво говорили сопровождающие этот поток жесты и метающие молнии взгляды.

Толпа взвыла от восторга, напряжение спало, и каждый занялся своим делом. Их не удивила даже пощечина, полученная мною в тот момент, когда я пытался помочь девушке подняться. И тогда до меня дошло: это обычная семейная ссора и интерес окружающих резко остыл. Я облегченно вздохнул и тут же пожалел об этом. Моя спутница очень быстро показала, что она составляет для меня большую проблему. Она громко и настойчиво расспрашивала меня, но я ничего не мог объяснить ей и это ее взбесило. Она вскочила, схватила меня за рукав и с силой, удивительной для такой хрупкой девушки, вытащила меня из-за стойки и потянула в сторону лестницы, ведущей на верхний этаж. Поскольку это мне ничем плохим не грозило, я подчинился.

Помещение, куда ввела меня моя спутница, настолько контрастировало с окружающей действительностью, что голова моя пошла кругом. Сплошная рябь, причем ярчайшая и вызывающая, впрочем, вполне соответствующая внутреннему миру хозяйки. Та махнула рукой в сторону некоего подобия кресла, больше напоминающего варварское седло из дерева. Когда я устроился, основательно проверив данный предмет на прочность, она подошла сзади и очень больно укусила меня за ухо. Ох уж эти женщины, способность доводить нас до бешенства у них в крови. Я с диким ревом попытался повторить тот финт у стойки бара, но зловредная девица была готова и находилась вне досягаемости моих рук. А вот быстро вскочить с «кресла» мне не удалось, видимо, в этом и состоял его секрет.

Но больше всего меня удивила ее реакция, она сникла и с влажными глазами скрылась за занавесью. Чудная, сама делает другим больно, а потом плачет. И вообще люди в здешнем мире на меня странно реагируют, причем, как мне думается, здесь возможны два варианта: либо я странный, либо они. Хотя, если сопоставить количественно, их явно больше, поэтому дело во мне, или, точнее, в том образе, который мне посчастливилось здесь поиметь. Что же, придется приспосабливаться к этим людям в надежде, что они не выдадут эту странную личность властям.

Тем временем моя мучительница вернулась с небольшим ящичком в руках, судя по напряженности ее мышц, вес его был не так уж и мал. Проходя мимо меня, она внезапно напряглась и бросила его мне на колени. Слава богу, реакция меня не подвела, но я поразился весу сундучка. Пока я разбирался со своими эмоциями, хозяйка открыла дверь и недвусмысленно указала мне на нее. Жест, понятный для человека с моей планеты и с любым уровнем интеллекта, но я позволил себе не понять его. Куда же мне было идти? Хотелось бы прояснить кое-какие детали, да и перекусить было бы неплохо. Где же элементарное гостеприимство, в конце концов? И я решил окончательно обнаглеть. Мой жест был не менее решительным и понятным, но хозяйке он не понравился, и она что-то прокричала в открытую дверь. Через некоторое время в комнату ввалились трое головорезов и замерли на пороге. Девица показала им на меня и прокричала что-то не очень благозвучное. Все уставились на меня, но с места не сдвинулись.

Я решил проигнорировать всю эту кампанию и открыл сундучок. Краем глаза я заметил, что троица бесшумно скрылась, и дверь тихонечко прикрыли с обратной стороны. И вот тут-то началось. Такой истерики я еще не видел. Если бы вся эта энергия выплескивалась не на меня, я бы просто испугался за девушку, ведь это был натуральный припадок. Когда она, в конце концов, не выдержала и бросилась на меня с кулаками, я чисто механически прижал ее левой рукой к колену и решил переждать бурю. Всему приходит конец, и хорошему, и плохому. Когда она успокоилась, я осторожно посадил ее рядом с собой, благо, что кресло было достаточно вместительным, и начал перебирать содержимое сундучка, попутно широко раскрывая глаза от удивления. А удивляться было чему. Сверху лежала потрепанная книжка и, открыв ее, я обнаружил, что это был учебник, очевидно, местного языка с картинками и пояснениями, написанный от руки. Занятно. Дальше шли документы, деньги и на самом дне я обнаружил увесистое оружие, предназначенное для одной руки и, судя по виду, действующее на расстоянии. Моя соседка напряглась и жестами попросила меня спрятать оружие. Вместо этого я взял пригоршню монет, высыпал ей на колени, стукнул себя в грудь рукой и в пол ногой, подразумевая, что остаюсь на постой. Девушка долго смотрела на деньги, затем встала и, тихонечко скуля, поплелась за занавесь. Ждать пришлось долго и меня это насторожило.

Глава XVI

И я снова оказался в тупике. Три месяца коту под хвост! Я научился прекрасно разговаривать на местном диалекте, но меня никто не хотел слушать, поскольку боялись панически практически все. К сожалению, боялись не настолько сильно, чтобы отдать жизнь за мою идею. Но, несмотря на это, я организовал прекрасно оснащенное Сопротивление, которое имело одну особенность – существовать-то оно существовало, но властям не сопротивлялось. Я даже подраться ни с кем не мог – они прекрасно знали мои возможности и просто терпели вспышки моего гнева, хотя кричали все при этом на весь остров. И еще эта Гера, моя хозяйка! Вот уж парадокс так парадокс. Оказывается, она любила этого оторвилу Маркуса, грубого, хотя и образованного, мелочного, хотя и богатого, ревнивого, хотя в зеркало, похоже, он на себя не смотрел, горилла и то краше. Стоп, это уже слишком, каким-то боком это касается и меня. Так вот, я не груб, в том смысле, когда не нервничаю. А чего они, в самом деле! Я достаточно интеллигентен, вот только сравнить здесь не с кем. А эти… говорят, что я стал странным, что, конечно же, не прибавляло светлых красок в моем портрете. Ага, только вот к чему эти дифирамбы самому себе? Ага, вот к чему, вспомнил. В общем, эта трактирная фея, леди, понимаешь, забегаловок и помоек, свой прелестный носик от меня воротит, едва только завидит. Я, конечно же, понимаю, что человеку женатому вроде как не положено, но я ведь и не настаивал. А она воротит и мне это очень обидно. Кормить – кормит, обстирывать – обстирывает, даже поручения мои выполняет, а вот нос…

Но это, конечно, не главное, хотя и не второстепенное. А главное заключается вот в чем. Довольно далеко от острова, где я обосновался, располагается материк, откуда Маркуса и запрятали на остров. Причина достаточно непонятная. С одной стороны, он не был ни воровским авторитетом, ни отпетым революционером, но и те и другие считали его своим. Случайно или намеренно, об этом никто ничего не знает, он оказывал услуги и тем и другим, причем услуги, достойные внимания властей и общественности. И постепенно он стал связующим звеном между этими двумя антиобщественными лагерями, а поскольку ему доверяли, как никому другому, то случилось то, что должно было случиться – он стал во главе оригинальной по структуре и устрашающей по составу организации.

Но, поскольку определенной конечной цели этой организации не существовало в природе, дело скатилось к тирании в среде мятежников и закончилось плачевно для тирана – его сдали властям и преступники и революционеры, причем они настолько боялись вожака, что избили его до бесчувствия, предварительно усыпив смертельной для обычного человека дозой снотворного, и бросили возле тюрьмы с компрометирующими бумагами. Он пролежал почти до самого утра без сознания и, даже когда его подобрали блюстители порядка, врач дал заключение о том, что Маркус уже не жилец на этом свете. Двое суток власти не знали, что с ним делать. Приговор был вынесен давно и заочно, но казнить бесчувственное тело побоялись, народ еще не успокоился. Тогда решили отправить его на отдаленный остров, своего рода остров-маяк. К всеобщей радости, Маркус во время транспортировки скончался, и его труп отвезли в морг. Дальше началась мистика. Маркус воскрес, а затем исчез. Бесчисленные обыски не дали результатов, а круговая порука настолько искажала информацию, что никто никому уже не верил. За голову Маркуса, вернее, уже мою, назначили награду, но пока никто не соблазнился.

Долгими бессонными ночами, когда из-за угрозы обыска невозможно было зажечь свет, основным моим развлечением было разгадывание загадки, которую мне загадали неизвестные, направившие меня сюда. Если это была какая-то крупная миссия, вроде всемирной революции в масштабах этой серой планеты, то субъект, в теле которого я находился, давно себя скомпрометировал и как политическая фигура ничего уже собой не представлял. Чтобы выполнить эту миссию имеющимися силами, нужно срочно изменить лицо, в смысле, надеть на старое чело новую личину и постараться не повторять ошибок предшественника. А возможно, я просто шпион и мне необходимо добыть какую-то важную информацию? А еще я читал, что существуют планеты, на которые отправляют заблудшие души для покаяния и отработки всех грехов. По сравнению с Землей, местные условия можно считать исправительными.

Стоп! Вот оно. Шпион или заключенный, сейчас не имеет значения, главное – это выбраться с острова, не жить же здесь вечно. Я едва дождался утра и, едва только Гера открыла люк, выскочил как пуля и заорал:

– Собери всех моих старшин, да побыстрее, – она не двинулась с места, видимо, еще не успела проснуться, – шевелись же, несчастная, время очень дорого.

– Ты можешь кричать сколько тебе угодно, только я никуда не пойду, – сверкнула она глазами.

– Это почему же ты не пойдешь? – ошарашенно уставился на нее я, – ты сошла с ума или просто жить надоело?

– Попробуй только тронь!

– Да что произошло, а, так ты меня сдала? – внутри меня что-то уж очень быстро похолодело.

– С удовольствием бы сделала это, да не велели. Иди, в трактире собралась вся твоя братия. Шумят, сил нет, да ты оглох, что ли? – презрительно бросила она и отвернулась.

– Шумят? А чего шумят? – с таким же успехом я мог бы спросить у стены, которая казалась теплее стоявшей ко мне спиной девушки.

Не очень-то мне понравилось это совпадение, инициатива явно ускользала из моих рук. Но деваться некуда, отсюда только один выход – в трактир. Я глубоко вздохнул и, уже уходя, услышал сдавленное рыдание. Не поймешь этих женщин, ну чего им надо?

Шум моментально утих, едва я ступил на первую ступеньку лестницы. Не знаю, что ощущают актеры в этих случаях, а мне было не особенно приятно спускаться под таким пристальным вниманием – я едва не пропустил пару ступенек, но ничего, обошлось. Навстречу мне поднялись трое, на мой взгляд, самых рассудительных авторитетов. Это немного успокаивало, в конце концов, это не спонтанный бунт, когда сначала режут, а лишь затем считают.

«Представители народа» переглянулись и один из них начал свою речь:

– Маркус, ты меня знаешь, да меня каждая собака на острове знает. Вон, Кривой может тебе сказать, что я никогда… Да вот и они…, – он неопределенно взмахнул рукой, – тоже почти как я… А вот ты, понимаешь, круто… Нет, мы, конечно, понимаем, ты за нас всех, но вот скажи, а что потом? Это значить, я должен не свои деньги считать каждое утро, а чужие? Да еще и охранять их? Ты, конечно, крутой парень, но сам подумай, я, когда граблю, понимаешь, я, бывает, боюсь иногда, что, это, поймают, но ведь я охотник, слышишь, охотник, а ты мне предлагаешь стать этой, как ее, дичью! Это я, к примеру, не конкретно, но переживают все. И еще, ты возьми этих чахоточных. Они же привыкли прятаться, понимаешь, да из-за угла шкодить, а ты их собираешься на свет божий вытащить и всем показать. Да они же кроме как «бороться» ничего не смогут делать. Поставь кролика охранять капусту от козла, дак невдалеке еще и волки бродят. Или заставь его отарой баранов управлять, чего он добьется своими длинными ушами, понимаешь, да еще рядышком лисы ждут – не дождутся в кампанию к волкам затесаться. Их, конечно, не очень много, хищников то, да попервах накосят они твоих косых и сами станут бараньей отарой управлять, а кроликов могут даже разводить для деликатесов, и чтобы баранам обидно не было. Все-таки не только их едят. Роль волков, нам, конечно, подходит, да только мороки много с баранами. Мы же санитары, так сказать, оздоровляем, понимаешь, а ты предлагаешь ферму…

– Ты короче говори, ишь, распустил язык, философ, – толкнул его в бок подельник.

– Отцепись, я знаю, что говорю. И он, – тут он ткнул в меня пальцем, – тоже должен знать, а не то наломает он, только не дров, а наших шей, и я не хочу, чтобы среди них была моя. Так вот, Маркус, ты знаешь, что для нас ты авторитет, но сейчас, понимаешь, ты стал опасен для нас. Ты посмотри, что вокруг делается. Сплошные облавы и обыски. Да нам скоро уже есть нечего будет. Народ сидит по домам, попрятал свои денежки, а ребята говорят, что вооружается народ-то. Как жить теперь прикажешь? В общем, собирайся-ка ты, парень, в путь – дорогу на большую землю, а там бог тебе судья и помощник. Мы тут тебе собрали кое-чего, что у кого осталось. Вещи не ворованные, так что, если остановят, за это не бойся. Лодку тоже дадим, надувную. И, понимаешь, скатертью тебе, в смысле, семь футов. И не поминай лихом, а мы слух распустим, что сгинул ты в пьяной драке, один на десятерых пошел с одним пером, понимаешь. А тело, олухи, в море бросили, в горячке за награду забыли, скажем – со страху, что снова оживешь. И свидетелей, это… много было. Ты не переживай, сегодня ночью похожее дело было. Через час пересменка, так что давай, пока свежая смена не пришла, отчаливай, понимаешь и ты. И это… постарайся на наш остров больше не попадать, а то я боюсь, мы стали какие-то не очень гостеприимные. – Разбойник деланно захохотал пропитым басом, но его никто не поддержал.

Я молча уставился на толпу, и она дрогнула, расступилась и я, не оборачиваясь, дошел до выхода, где лежали сложенные вещи, легко подхватил их и остановился. Резко повернувшись, я едва не столкнулся с барменом, который нес свернутую лодку. Бармен побледнел, бросил лодку на пол и спрятался за спины товарищей.

Я медленно обвел взглядом это разбойничье гнездо, приютившее меня в этом мире. На лестнице стояла Гера, прижимая руку ко рту.

– Все что осталось – твое, громко произнес я и медленно вышел, услышав напоследок многогрудый вздох облегчения и рыдания Геры. Сзади послышались шаги, я резко обернулся, готовый к нападению, но это был все тот же бармен. На трясущихся ногах бармен сопроводил меня к запущенному на первый взгляд сарайчику, из которого шел подземный ход к каменистой бухточке, укрытой среди непроходимого леса и потому редко проверяемой береговой охраной. Оттуда меня и отправили с почетом, но без оркестра и цветов.

Подхваченная течением, моя лодчонка понеслась вначале вдоль берега, а затем все дальше и дальше от острова. Поначалу я был в шоке и все, что мог делать, это держаться за уключины, в которых болтались короткие весла. Качка не давала сосредоточиться, и лишь на значительном расстоянии от берега я решился взяться за весла и попытаться направлять лодку. Пока был виден остров, путь был ясен, от него и подальше, но, едва он скрылся из вида, я потерял и надежду и желание что-либо менять. Поэтому, слегка поддерживая одно из весел, а заодно и держась за него, я принялся за исследование своих припасов. Вода за бортом оказалась пресной, а в котомке половина ее была заполнена сушеным мясом и фруктами, а вторая – нижним бельем и оружием. Я очень напряженно задумался, на какое же это время меня снарядили. Пожалуй, запас гарантировал мне скромную, но вполне сытую жизнь более, чем на месяц. И тогда мне стало плохо.

В какой-то песенке были слова – «эй, моряк, ты слишком долго плавал». Это про меня. Но с одним отличием, поскольку понятие «долго» в моем мозгу превратилось в неотвратимое «всегда». За это время мне стали понятны и близки такие слова и очень хорошо скрывающиеся понятия «бесконечность», «рок», «безнадежность», «отчаяние» и так далее. Переосмысливая свою недолгую пока жизнь, причем уже не в первый раз, я понял, что недооценивал их значения, а в отношении многих я поступал вовсе по-свински, то есть неприлично – я их просто игнорировал. И вот теперь они сами пришли ко мне и предъявили себя в полном смысле этих слов. Зато притупилось чувство страха, мучавшее меня с самого начала путешествия уже много дней и ночей. Произошло это после первой бури, когда меня выбросило за борт, но я все-таки смог добраться до лодки и успел подхватить котомку. И, в конце концов, я уже начинал верить в свои силы. Были и приятные моменты в этом приключении. Однажды рыбина внушительных размеров плюхнулась прямо ко мне в лодку. От неожиданности я сам чуть не выпрыгнул из нее. Свежая рыба действительно вкусная штука, особенно для путешественника.

И все-таки этот кошмар должен был когда-то кончиться, но конец концу рознь. Мой кошмар перешел в другую стадию. Невдалеке от берега моя лодка напоролась на подводный камень и постепенно все мое добро благополучно пошло на дно, а я вынужден был балансировать на каменном выступе, стараясь не напороться на другие острые камни. Я вдруг вспомнил, что пловец из меня, увы, настолько неважный, что стыдно признаться, благо вокруг не было ни души, чтобы видеть мой позор, хотя, с другой стороны…

Ветер крепчал, становилось холоднее, и передо мной ребром встал вопрос. Мне предстояло решить, что сделать раньше: во-первых, остаться в том же положении и замерзнуть, а затем свалиться с камня и утонуть; во-вторых, ускорить процесс и утонуть гордо, в последней попытке преодолеть это устрашающе большое расстояние до берега, и чувствовать при этом себя если не героем, то, по крайней мере, мужчиной. Я порылся в карманах и с трудом вытащил монету. Пусть решает случай, если орел, то полечу навстречу судьбе, если решка, то пусть судьба летит навстречу мне. Я подбросил монету, но вот поймать ее посиневшими и закоченевшими пальцами не смог. Это рок и никуда от него не деться. Больше монеты не было. Почему-то вдруг вспомнилось, что туристы бросают монету на том месте, куда хотят вернуться. Нет, я не хочу! И я, не раздумывая ни секунды, бросился в воду и поплыл. И неплохо, надо вам сказать, поплыл, красивым брассом. И дыхание не подводило, красота! Вот только ботинки мешают. Долой ботинки! Плывем дальше. Отличный кроль, только куртка тесновата. Долой…

Некоторое время спустя я стоял на берегу в одних, извините, подштанниках, и пытался согреться, размахивая руками.

– Эй, ты чего тут семафоришь? – раздался сзади звонкий голос, – ой…

Этот последний возглас был результатом того, что я от неожиданности растерялся и резко повернулся, забыв при этом не размахивать руками. Парнишка за свое любопытство заработал удар в челюсть и летел по плавной дуге прямо на кучу сетей, которые, по-видимому, нес до этого в сторону моря. Хоть здесь ему повезло, приземление было мягким. Поскольку масса моего кулака превышала массу его маленькой головы, малыш долго не приходил в сознание. Я уже начинал беспокоиться за его здоровье, к тому же, он был той единственной ниточкой, которая могла связать меня с этим миром. Маленькие мальчики отличаются многими качествами настоящих рыцарей, я имею в виду – хорошими. Куда они деваются, когда мальчики взрослеют, просто непонятно. Я вздохнул, невольно вспоминая собственное детство…

Обследовав несчастного со всех сторон, я не нашел никаких повреждений. И то хорошо. Но теплее не становилось, и я из чисто эгоистических соображений переложил малыша на землю, а сам попытался закутаться в вонючие сети. Неважнецкая одежонка, но – все, же лучше, чем никакой, и я стал понемножку согреваться. Поскольку мальчик все еще не приходил в себя, я присел рядом и слегка задремал. Проснулся я от движения мальчика. Он застонал, медленно приподнялся и осмотрелся кругом. Видимо, ничего подозрительного не увидел и успокоился. Руки его потянулись к снастям и… тут он заметил меня. Легкий вскрик и очередной обморок. Да что они такие все слабонервные?! Вид у меня, конечно, не из приятных, но не настолько же.

Ждать дольше мне уже не хотелось. Я поднял шляпу, упавшую с его головы еще во время первого обморока и направился к воде. Бедняга пришел в себя и долго отплевывался, вода явно не была родниковой, тем более – у берега. Когда его глаза приняли более или менее осмысленное выражение, я начал допрос с пристрастием.

– Ты кто?

– Никто…

– Как это никто, ведь имя у тебя есть?

– Это и есть мое имя. Пока мне не исполнится шестнадцать лет, а потом я буду рыбаком и сам выберу себе имя, – обиженно ответил мальчик, вздернув подбородок.

– Хорошо, буду называть тебя Ник, – как можно миролюбивее произнес я, – так вот, Ник, почему ты так перепугался, когда увидел меня?

– Еще бы не испугаться. Ты же приведение Маркуса, разве не так? Только почему дерешься и разговариваешь, тебе же не положено! – заключил Ник, видимо, наслушавшийся сказок с очень точными подробностями из жизни приведений.

– Уж больно ты языкатый, как я погляжу. Вот сейчас как украду твою невинную душу, будешь потом зомби, или как там у вас? – Для острастки я протянул руку, от которой все еще бледный паренек шарахнулся в сторону. – Да стой ты, пошутил я.

Ник остановился, но ближе не подошел.

– Так почему ты решил, что я приведение? – продолжил я допрос.

– Уже с неделю, как прибыл корабль с острова и те, кто пришел на нем, рассказывали чудеса, которые с тобой происходили. Как будто воскрес ты и сбежал из морга и много охраны положил, но потом от радости, что воскрес, напился и связался с дюжиной братков, которые самые крутые на острове. И вроде бы положил ты их всех, кроме одного, который тебя и прикончил, да в море и бросил. Ой, а ты, что снова воскрес и сюда приплыл, или нет, скорее сначала приплыл, а потом воскрес? – в глазах мальчишки засветилось любопытство.

– Вот бестия! Язык у тебя, что твое помело, да и мозги, я смотрю, работают. Ну да, можно сказать, что я воскрес и сейчас живой, как и ты, – я протянул руку, – иди, попробуй, я не приведение и не мертвец, хотя и замерз как твой цуцик.

– Не буду я тебя трогать, – сердито возразил Ник, – Маркус всегда был еще тем типом, как говорит моя мама, ему палец в рот не клади, а то целиком и проглотит. А ты что-то слишком добрый дядька, еще немного и угостишь леденцами. Есть у тебя леденцы?

– Вот чего нет, того нет. Уж извини, в следующий раз, когда буду воскресать, обязательно запасусь. А насчет характера моего ты тоже пойми, дважды воскреснуть тебе тоже не рыбку поймать. Тут так намаешься, что и характер может улучшиться. Вот следующий раз…

– Да ты попробуй рыбку-то поймать, думаешь, все так просто? В такой-то грязи? – мальчику явно не понравилось сравнение и глазенки его загорелись, – хотя, если прикинуть, то ты, наверное, прав. Так чего ты от меня-то хочешь? Я ведь пока еще никто.

– Мне почему-то кажется, что я сейчас больше никто, чем ты, – признался я.

– Да, тебе не позавидуешь. Ведь тебя знают все, да вот только любят немногие. А деньги, за тебя обещанные, каждому нужны. Я бы тоже не отказался… Да нет, ты не думай, я не побегу доносить на тебя, да и не поверят мне, – он призадумался, слушай, пока тебя не ищут, ты спрячься где-нибудь неподалеку от города, а по ночам выходи и занимайся своими делами. Поначалу я тебе помогу с одеждой и едой, а дальше уж ты сам думай. Вон ты какой громадный и сильный. Только меня или мою родню не грабь, хорошо?

Глава XVII

Паршивое это дело – ждать и догонять. Снова приходится вести ночной образ жизни, шататься по кабакам, связываться с подозрительными личностями, в любой момент ожидая ареста, а то и суда на месте, что здесь распространено достаточно широко. Одно светлое пятно в моей нынешней безрадостной жизни – это Ник, который привязался ко мне, как привязывается малыш к большой собаке, сознавая ее физическое превосходство, но превосходя ее в других качествах. Его советы, а зачастую и действия, выручали меня прямо-таки в безнадежных ситуациях. Вот и сегодня Ник организовал мне встречу с самым уважаемым экстрасенсом на побережье, который мог ответить на большинство вопросов, задаваемых недоверчивыми оппонентами, связанных с моими «воскрешениями».

Этот день, вернее, поздний вечер, мог стать поворотным пунктом в моей нынешней карьере. Вопрос стоял однозначно, либо у меня над головой засияет нимб мессии, либо… сами понимаете. Но дальше так жить невозможно.

Волновался ли я в этот исторический момент? Скорее да, но Ник, несомненно, переживал значительно сильнее. Он так сильно хотел, чтобы я оказался мессией, что готов был рассказывать и доказывать всякому встречному и поперечному без всякой на то необходимости свою правоту. Глядя на него, я поражался детской преданности, готовности отдать все, что есть, достать все, чего недостает вне зависимости от цены и благодарности кумира.

– Маркус, ты хорошо запомнил, что лучше говорить? – в который раз спрашивал Ник, – ты, главное, говори, когда тебя спрашивают, а то скажешь чего-нибудь, что он не поймет, и тогда не выберешься из его сетей. Чего ты улыбаешься? Ну, знаешь, какой он паук, враз всю душу высосет, а потом не отмоешься за всю жизнь. Вон, один рыбак рассказывал, что видел, как в небе появилась зеленая змея и опустилась где-то в районе острова. Представляешь, большая зеленая змея! И хвост светящийся за собой оставила, и треск стоял такой, что рыбак оглох и потом долго ничего не слышал. Так колдун долго его мучил, все уже думали, что он поверил этому рыбаку. Только, в конце концов, колдуну надоело, и он как закричит: «Ты врешь, презренный пес, слышишь ты прекрасно. А раз в одном врешь, то и в остальном тебе веры нет». И выгнал рыбака. Усек? То-то, так что говори правду, и он тебе поверит…

Дальше я его уже не слышал, мне было о чем подумать. Сказать колдуну правду! Хорошо сказано. А кто поверит в настоящую правду? Мол, я, ребята, и есть тот зеленый змий, и прилетел с другой планеты неизвестно зачем, например, глупых рыбаков пугать. К тому же, вселился в тело самого отъявленного авантюриста и бандита на планете, чтобы легче было выполнить миссию. Вот и вся правда. А мое прошлое его не касается. Это мое личное дело, никто не имеет права касаться его. Или я ошибаюсь и все как раз наоборот? Возможно, я должен поделиться своим опытом с более отсталой цивилизацией? Тогда почему я? Я знаю не так много, чтобы чем-то делиться. Ладно, там посмотрим. Бог даст, не последний день живем. А пока что прикинемся валенком и вперед.

Этот милый старикан достал меня до самых печенок. Правду говорят, внешность почти всегда обманчива. Я это к чему говорю. Пришли мы к колдуну ранним вечером, ну, думаю, к ночи управимся, а завтра уже смажем лыжи и, в зависимости от результата сегодняшней аудиенции, либо на восток, либо куда глаза глядят. На восток потому, что столица там ихняя, туземная. Вот тут я и просчитался. Не знаю, все ли колдуны и экстрасенсы такие…, слов нет. Несчетное количество мешочков с порошками и травами, с запахом от райского, до, извините, совсем наоборот, были раскрыты, и их содержимое было сожжено в небольшом костерке, разложенном (!) в небольшой комнатенке. Причем вентиляции никакой, то есть в полном смысле этого слова.

К утру моя голова отяжелела настолько, что мне непроизвольно хотелось ее поддержать руками, но при любом движении колдун зыркал на меня из-под мохнатых бровей, и я почему-то послушно опускал руки.

Время от времени он задавал провокационные вопросы, причем достаточно внезапно, и я готов был уже отвечать, как послушный ребенок, но вовремя спохватывался, придерживаясь принятой мной на вооружение тактики – все, что было до моего воскрешения, я не помню, явок не знаю, связей, порочащих меня, не имею, подпольную радиостанцию в глаза не видел.

Но однажды он меня, все-таки, поймал, пройдоха этакий. Хотя и неизвестно, успел ли он воспользоваться моим временным отключением от реальной действительности. Вообще-то я всего лишь вздрогнул, пытаясь не заснуть, сработал вестибулярный аппарат, но поручиться за себя в этот момент не могу. И еще вопрос к колдуну, брал ли он меня измором или это случайность? Я попытался проследить за этим интриганом, изменилось ли его поведение после моей досадной оплошности, но, видимо, не зря его считали лучшим, ничего я не заметил, зато отвлекся от сна и дурманящего чада.

И вот, наконец, настал кульминационный момент, к такой развязке я не был готов, но сориентировался, сам себя похвалю, достаточно быстро. В окошке мелькнул лучик света, и я вдруг увидел комнату с совершенно другого угла зрения, к тому же, нас было уже трое, два старика и я. Хотя нет, это со стороны так видно, а на самом деле нас было четверо. Себя второго, по причине прозрачности, я не сразу заметил. И мне стало так смешно от этого каламбура, что сие видение мгновенно пропало. Пока меня давил смех, я думаю, вызванный скорее чем-то наркотическим в воздухе, колдун пришел в себя и вытирал испарину, выступившую на лбу, побледневшему так, что это стало заметно даже в предрассветных сумерках.

– Кто ты? – прохрипел старик, – ты не Маркус, даю голову на отсечение!

– Чью, уважаемый? – я снова был сражен силой своего юмора.

– Что чью?

– Голову, говорю, чью отдаете? – веселое настроение не отпускало, – соседского поросенка, что ли? Что это вы так головами разбрасываетесь? Вы мне одно скажите, как это вы умудряетесь сотворить такое чудо, и неужели для этого нужно было столько времени?

– Да, это дело сложное, настолько сложное, что я учился его делать всю свою жизнь. – Старик гордо выпрямился. – Такого больше не может никто. А время – оно относительно. Для тебя – да, много времени потребовалось. Какой-то ты несобранный, к тому же, не в своем теле… обитаешь.

– И еще вопрос, в случае необходимости вы сможете это сделать, только побыстрее, еще раз?

– Сколько надо, столько раз и сделаю, в том смысле, пока жив еще, – старик недоуменно посмотрел на меня.

– Да вы сможете… – я прикусил себе язык и едва не закричал от боли.

Чуть было не сделал наиглупейшую глупость в своей жизни, отдав величайший из секретов бессмертия этому милому, но совершенно незнакомому мне человеку. Стоп, ребята, что же это получается? Мы вдвоем вот с этим вот стариком владеем секретнейшей информацией в мире? Вот это да! Кто это там был бессмертным в сказках? Только жутковато получается, чтобы продлить себе жизнь, приходится убивать молодых и красивых людей, ведь вряд ли кто-то выберет старое и уродливое тело добровольно. Мне вот достался экземпляр еще не старый, а вот насчет привлекательности…

И тут из глубины сознания выскочило: «Когда захочу, поменяю, только старикашку надо сохранить для себя! Вот обрадуется! Но ведь нельзя ему сразу рассказать, он лучше знает обстановку, да и вообще он старше и умнее. Он может съесть меня в два счета и не подавится, подлец. Ишь, выпучил, ждет, когда я ему расскажу секрет этот, дам ему ключ, да не просто дам, а отдам насовсем и совершенно бесплатно.

Нет, я не готов, и не смотрите так на меня, я не жадный, я просто стараюсь рассуждать разумно и поступать ответственно. И не просто потому я так решил, что со мной произошло множество подобных случаев, а что я могу породить чудовище, могущее принести в этот, пусть и не родной мне мир, много зла, столько, сколько не было до этого за все время существования их мира. Представьте себе бессмертного тирана или, на худой конец, бессмертного преступника – маньяка. Бр-р-р… И это могу сделать я, научив вот этого вот колдуна простому, но очень эффективному способу переселения».

Все это промелькнуло у меня в одурманенном мозгу настолько быстро, что я сильно вспотел от напряжения и по лицу потекли ручьи пота. Колдун не мог не заметить этого, но не подал вида. Страшной выдержки человек, как робот, понимаешь, или зомби. При этой мысли у меня мурашки по коже забегали. Что это, воздействие дыма или колдун за меня принялся?

– Ты колеблешься, и это говорит о том, что ты догадываешься, зачем ты здесь, но не доверяешь мне настолько, чтобы открыться полностью. Но ты забываешь, что существует такие понятия, как возраст и время. Они действуют не только на тело, но и на сознание. Я понял, что ты имел в виду. Ты завладел своим нынешним телом определенным образом и знаешь, как это сделать. Моя магия позволяет произвести подготовку к этому процессу, но не более того. Вместе мы могли бы перевернуть мир, не так ли? Но, судя по твоему поведению, ты все еще молод и недостаточно опытен, а я стар. Но дело не только в старости. Я устал, поскольку всю свою жизнь посвятил людям. Лечил, вдохновлял, даже обманывал для их же собственного блага, но, увы, энергия моей души растратилась впустую. Люди в общей своей массе злы, эгоистичны и неблагодарны, они умеют только брать. За редким исключением, конечно.

– Я не могу с вами согласиться, мастер, – не выдержал я, – там, где я раньше…

– Остановись, не говори о том, о чем в дальнейшем пожалеешь. В любом случае ты мне не докажешь, что существует такое место, где люди понимают друг друга, где плохих людей, просто-напросто, не существует, где можно за другого человека пожертвовать многим, даже жизнью, или, как я узнал сегодня, собственным телом, – иронически усмехнулся старик.

– Именно об этом я и говорю, – несколько обескуражено проговорил я. – У меня много друзей… – тут я запнулся, – было, за которых я мог бы, ну, не знаю, что мог бы сделать. Пожалуй, отдать свою жизнь или тело, это еще не самое большее.

– И это место называется раем, не так ли? – засмеялся колдун.

– Зря вы смеетесь, – обиделся я и совершенно непроизвольно подкинул пучок какой-то травы в догорающий костерок.

– Что ты делаешь? Отравить нас захотел? – взвился старик и бросился тушить занявшуюся огнем траву. – Быстро беги отсюда, я за тобой.

Я галопом понесся из комнаты, путаясь в лабиринте коридоров, пока колдун, пробегая мимо меня, не схватил меня за руку и как малого ребенка поволок на воздух.

Попробуйте сосредоточиться и рассказать о жизни, которую ты прожил, обо всем, что окружало тебя, о людях, природе, технике, вообще о последних достижениях человечества, причем рассказать достаточно кратко, доходчиво и так, чтобы тебе поверили. И не растянуть этот роман на время, равное твоей прожитой жизни… Ученый сможет охватить достаточно детально только небольшую область естествознания, писатель коснуться небольшой гаммы человеческих отношений, впрочем, почему только человеческих? Главное, чтобы тебе поверили и не посчитали твое повествование бредом сумасшедшего или, что немногим лучше, игрой твоего воображения. Попробуйте не обижаться на окружающих, недоверчиво хмыкающих или делающих достаточно красноречивые жесты у тебя за спиной, не зная при этом, что его отражение прекрасно видно в оконном стекле. И попробуйте не задаться вопросом: «Да зачем тебе все это нужно? Я и без вас прекрасно обойдусь, не хотите верить, так вам же хуже.

И попробуйте не обратить внимание на то, что, чем больше вы вкладываете души в свои слова, тем сильнее привязываешься к этим тугодумам, тем ближе они тебе становятся и тем обиднее, что тебя не понимают или, что значительно хуже, тебе просто не верят близкие люди. Как тут не начать горячиться, как тут остаться объективным?

– Подожди, не горячись. Ты мне вот что объясни. Вся эта катавасия началась после того, как вы задумали улететь дальше, чем может обогреть ваше светило? – Казалось, что колдун пытается уловить, не шучу ли я или не издеваюсь ли в отместку на реакцию слушающих. Кстати, их собралось уже более десятка.

– Да, ну и что? – Я не успел переключиться с рассказа на дискуссию и поэтому не смог сразу осмыслить его недоумение, – люди всегда хотели узнать, что там дальше, за пределами, понимаете?

Собравшиеся переглянулись. У меня в голове зазвучали аварийные нотки. Что-то я не так сказал, но что? Судя по всему, именно этот момент может мне сильно повредить. Я решил исправить положение.

– Вот взять, например, самую красивую мечту человека, – я сделал небольшую паузу для создания впечатления, – мечту летать…

По реакции моей аудитории я понял, что это пример был явно неудачным. Пара – тройка слушателей от хохота покатилась по циновкам, остальные просто не могли удержаться от слез. Даже колдун не удержался и отвернулся, чтобы не выдать своих чувств.

Наконец, все успокоились, но почему-то никто не ушел. Колдун оглядел присутствующих и повернулся ко мне.

– Ты извини, это получилось непроизвольно. – Он задумался ненадолго. – А ведь ты знаешь, с твоим появлением люди начали меняться. Я уже много лет не помню, чтобы кто-то смеялся, даже от детей смеха не слышно. Поэтому, наверное, мы разучились управлять собой, сдерживать смех, когда это необходимо. Если так дело пойдет, то вскоре мы тоже начнем мечтать о полетах. – В толпе хихикнули. – Я думаю, что ты должен знать, что в наших преданиях сохранилось кое-что о железных птицах, как об источнике зла. Я думаю, что жизнь на нашей планете значительно старше, чем на вашей. По сравнению с вами мы, скорее всего, выглядим деградировавшими, но кое-какой опыт все-таки мы сохранили. Поэтому мечту о полетах мы рассматриваем как, извини, желание трудиться долго и тяжело, взамен легкого, приятного и полезного труда, приносящего те же плоды. Вы пошли по пути упрощенному – сделать или найти палку, чтобы сбить плод с дерева и набить свой желудок до следующего раза. А не проще ли усилием воли и мысли сорвать плод, предварительно определив, достаточно ли он спел, безо всяких повреждений поднести его к своим рукам и затем утолить голод? И все это делать тогда, когда это нужно, а не тогда, когда завезут в ваш, как ты говоришь, супермаркет товар, который тебе нужен и у тебя будет достаточно денег и возможностей получить то, что тебе нужно.

– Ну, да, а как же преступность? У вас тоже не все в порядке. – Не удержался я.

– Мысли человека всегда бродили больше в потемках, чем на свету. – Колдун шумно вздохнул. – В этом мы с вами совершенно одинаковы. Стремиться познать непознанное, затрачивая сумасшедшие средства, когда умирают люди от их недостатка, получать лишние порции адреналина в крови, используя для этого все, что попадет под руку, включая жизни других людей… – Лицо колдуна омрачилось. – Это наши самые большие пороки, от которых практически невозможно избавиться. Поэтому я забираю свои слова назад. Там, откуда ты появился, далеко не рай, и я не вижу причин перенимать что-либо, пусть даже позитивное, у вас и прививать здесь.

– И все-таки, у нас лучше. – С каким-то детским упрямством возразил я. – Если вы мне не верите, дело ваше. Но ведь вы не верили, что я это я, а не Маркус. В том смысле, что наоборот.

Язык мой путался еще сильнее, чем мысли и от этого я еще больше горячился.

– Да вы посмотрите на себя. Ради чего вы живете? Урвать кусок посочнее и успеть убежать с ним? О новом ничего знать не хотите, самые светлые мечты вам кажутся смешными. Так ради чего вы живете, если цели никакой нет?

Когда я замолчал, оказалось, что со мной никто и не спорил, они просто смотрели на меня и молчали. Молчали красноречиво, как молчат, разглядывая непослушного ребенка, не зная, как еще ему объяснить, что он неправ. Тут я окончательно разозлился.

– Хорошо, вы считаете, что я говорю ерунду. – Я рубанул перед собой ладонью. – Давайте заключим пари.

– Что еще за пари?

– Ну, это такой способ разрешить проблему, только с элементами личной заинтересованности. Один говорит одно, другой говорит другое и, чтобы выяснить, кто прав, заключают пари на какой-нибудь интерес…

– Ты мог бы говорить понятнее? – нахмурился колдун. – Какой такой интерес?

– М…м…м, – я закатил глаза, – ну, допустим, на деньги. Я если выигрываю, получаю соответствующее вознаграждение от вас и наоборот, понятно?

– И на что же мы с тобой заключаем пари, какой интерес тебя интересует? – пряча хитрую улыбку, спросил колдун.

– Вы отправите меня назад, на Землю. – Прошептал я ему на ухо.

– Так я же не умею! – Изумился колдун.

– Ничего, я научу.

– И как ты собираешься это сделать, если не знаешь, зачем ты здесь?

– А вот это и будет предметом нашего пари! – Многозначительно проговорил я и с видом победителя оглядел окружающих.

Мой вид явно не понравился многим из них и они потребовали узнать цену договора.

– Успокойтесь, платить не вам. – Рявкнул колдун, отчего я чуть не подпрыгнул.

Он повернулся ко мне.

– Ну, а ты чем отвечаешь в случае проигрыша?

Я растерялся. У меня просто ничего не было за душой. В том смысле, что совсем ничего.

– Не знаю, может быть, отработаю как-нибудь. – Пролепетал я, чувствуя, что снова попал впросак.

– Хорошо, я скажу тебе, что ты должен будешь сделать. – Колдун подумал и снова проревел. – Ты забудешь все, о чем говорил здесь, извинишься перед каждым из собравшихся и станешь нормальным гражданином нашей страны.

– Идет. – Пролепетал я, чувствуя, что сделка явно не в мою пользу.

Глава XVIII

Много раз вспоминал я последнюю встречу с мастером и его сотоварищами. Она многое открыла для меня и во мне, и многое пришлось переосмыслить. Попав в другое тело, я приобрел немало новых качеств, в том числе таких, как нетерпеливость, вспыльчивость, желание показать себя в значительно лучшем свете и так далее. О хороших качествах я уже упоминал, но они чисто физические и их не так и много. Благодаря своим новым качествам я влип в историю, если можно так выразиться в этой ситуации, в которой я сейчас находился. Заключив пари с колдуном, я отрезал себе все пути к отступлению и это еще мягко сказано.

Мы начали охоту на информацию. Колдун направлял мои действия, а я выкрадывал скупые сведения. Так продолжалось в течение почти двух месяцев, пока адреналин окончательно не расшатал мою нервную систему. Попробуйте ночами получать приличную порцию страха, а затем днем, просмотрев украденное и удостоверившись, что ночная вылазка прошла впустую, не нервничать. И вот настал момент, когда я уже не смог совладать со своими нервами и в пух и прах разругался с колдуном.

Я пришел к нему после очередного провала и плюхнулся в его старое кресло, заскрипевшее подо мной так, будто это был человек.

– Снова не в духе, – коротко бросил хозяин, то ли спрашивая, то ли утверждая, – как будто это я устроил эту гонку, будь она неладна.

– Чем ворчать, подумали бы хорошенько, где может быть хоть что-нибудь нам полезное. – Огрызнулся я и закрыл глаза.

– Тебе отвар сделать, чтобы хоть немного успокоиться?

– Не надо, меня уже тошнит от ваших трав.

– Тогда чего же ты пришел? – Колдун уставился на меня красными от бессонницы глазами. – План у тебя есть, поспал бы лучше перед выходом.

– Что-то вы сегодня не особенно вежливы, мой генерал, – съязвил я и судорожно вздохнул, – давайте лучше думать, чем заниматься, залезть в чужой дом мы всегда успеем.

– Так скажи мне, что конкретно ты хочешь найти и, возможно, я помогу тебе. Только не напускай снова тумана.

– Если бы я знал, к вам бы не обращался, – похоже, что детонатор внутри меня сработал, – и вообще, по какому праву вы мной командуете? Пойди туда, укради то, потом это. Может быть, вы меня используете в своих собственных целях? Причем, наверное, далеко не бескорыстных!

– Маркус, ты устал, не ходи сегодня никуда, – еле слышно проговорил старик и повернулся, чтобы уйти.

– Вот, снова вы мне указываете, что делать, а чего не делать. Нет, я пойду, но не туда, куда вы мне укажете. Я пойду… Я пойду…,– мой мозг лихорадочно работал, но ничего путного в голову не приходило, и я ляпнул наугад, – в монастырь братьев Солнца, вот куда я пойду!

– Нет, – испуганно закричал колдун, и ноги его подкосились.

– Это почему же? – невольно вырвалось у меня, – кто это может мне запретить?!

Старик замахал руками. Похоже, у него отнялась речь. Я принес ему воды.

– Маркус, за то время, что мы вместе, я привязался к тебе. У меня никогда не было семьи и детей и иногда я чувствую, что ты мог бы быть моим сыном, – на глазах у него блеснули слезы, и сейчас я заклинаю тебя, как сына, не ходи туда!

– Почему? – Такой оборот событий немного обескуражил меня, но упрямство и любопытство не давали сдаться без боя, – что там такое страшное, тем более для меня?

– Я не скажу тебе этого, – старик явно задыхался, но сдаваться не собирался.

– Не можете или не хотите?

– И то и другое…

– Ну что же, раз так, то я иду, – гнев охватывал меня все сильнее, – и, если со мной произойдет что-то из-за недостатка информации, пусть это ляжет на вашу совесть!

– Маркус!

Холодный ветер обжег мне лицо, но не остудил моих чувств. Чертов старикашка, неужели он и вправду меня водил за нос? Или все-таки дело в монастыре и я в очередной раз влезу в ждущую меня на каждом шагу выкопанную мною же яму? И все-таки я не люблю таких людей. Он, понимаешь ли, относится к тебе, как к сыну, но, когда дело касается, извините за повтор, конкретного дела, я уже недостоин его внимания. Да пусть он держит свою тайну при себе и меня не трогает. Папаша нашелся!

Этот монолог продолжался ровно столько времени, сколько мне понадобилось дойти до монастыря. Вот уж поистине, принесло меня туда, куда ноги несли. Это же надо! Я стоял напротив входа в монастырь и просто-напросто пялился на само здание. Не изучал, не любовался, а именно пялился.

Один из монахов, остановившись рядом со мной, некоторое время поглазел на меня, затем молча вошел в здание. Хотел ли он со мной заговорить или просто запоминал внешность мою на всякий случай? Догнать и спросить, что ли? Ходят тут всякие, смотрят, покоя от них нет, даже в монастыре. Стоп! Да это же я про себя, монах-то домой к себе зашел. Брюзжать начинаем? Это что же получается, Маркус настоящий начинает командовать парадом, а я сам где-то потерялся, или как? Так, того и гляди, совсем озвереть можно, к тому же, мы с моим другом Маркусом совсем забыли об элементарных законах конспирации. Посветлу припереться в многолюдное место и выставиться как на показ мог только круглый идиот!

Я осторожно огляделся. Справа на углу улицы стояли трое ротозеев и один из них, показывая на меня, что-то оживленно доказывал приятелям и, когда он заметил, что я к ним повернулся, резко сник и сделал вид, что смотрит в другую сторону. Чуть сзади вообще собралась небольшая процессия, как на параде повернув головы носами ко мне. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и уставился на толпу, которой этот финт явно не понравился. Народ, негромко ворча, начал рассасываться и я уже почти успокоился, когда мне на локоть легла рука в черном рукаве. От неожиданности я вздрогнул.

– А мне говорили, что ты бесстрашен, сын мой, – раздался сзади елейный голос, – не бойся, с тобой твои друзья.

– А я и не боюсь, – я повернулся, пытаясь провернуть тот же жест, после которого оппоненты почему-то имеют обыкновение падать. Но не тут-то было, монах оказался мал ростом и, едва я шевельнулся, присел. Так что получилось не очень приятно для меня. По инерции я, чтобы не упасть, качнулся вперед, и со стороны могло показаться, что я поклонился монаху. Кровь бросилась мне в голову, но монах опередил эту вспышку и правильно сделал, видать, понятливый малый. Он тоже слегка поклонился и жестом пригласил меня следовать за собой. Свой небольшой рост он с лихвой компенсировал быстрыми движениями, поэтому мне волей-неволей пришлось догонять его. Это, конечно же, не прибавило мне спокойствия, но я пересилил себя и последовал за монахом.

Сказать, что я был поражен увиденным внутри, это значит – ничего не сказать. Снаружи монастырь представлял собой нагромождение геометрических фигур, как лежащих друг на друге, так и пересекающихся в своих объемах. Зато внутри – полная гармония объема, света и, я бы посмел выразиться, энергии. Сразу же на входе я почувствовал, что настроение мое изменилось, причем я к этому не имел ни малейшего отношения. Если говорить откровенно, я оказался в культовом здании впервые, поэтому мне не с чем сравнивать. В бытность мою студентом я на какой-то лекции слышал, что геометрия зданий, если задаться целью, будет существенно воздействовать на человека как физически, так и психологически. Но вот почему и как, извините, не помню.

Мозаичные полы выложены таким образом, что чувствуешь себя неуютно, находясь возле стены, а на выходе из этого зала концентрически расходящиеся круги создают перед твоими глазами эффект движения. Хорошо, что у меня, Маркуса, хороший вестибулярный аппарат, не то голова могла и закружиться. Впечатление эффектное – тебе хорошо в этом зале и только в центре, на свету.

В стенах расположились высокие ниши, в которых стояли в разных позах статуи людей, за малостью времени я не рассмотрел их в полутьме, зато в районе купола парила фигура, очевидно, их бога в ослепительно белых одеждах на фоне не менее ослепительного золотого купола. Другого освещения в зале не было. Стараясь не смотреть под ноги, я широкими шагами (это чтобы не сбиться с шага, глядя на семенящего впереди реактивного монаха) приближался к маленькой дверце, приютившейся в одной из ниш. С этой дверцы начиналась сеть узеньких коридорчиков и крохотных келий, часть из которых была открыта и, видимо, пустовала. В таком лабиринте можно запросто заблудиться и бродить приведением до конца дней своих, поскольку за все время, что мы петляли, нам не встретился ни один из братьев. Шаги пришлось умерить из-за неуклюжих столкновений с моим провожатым. Сколько мы шли, я не знаю, но, когда мы вошли в другой зал, вздох облегчение вырвался у меня из легких и замер у меня на устах. В отличие от первого, здесь свет исходил снизу. Мы стояли на решетке, настолько мелкой, что картина внизу казалась живой, если смотреть во время движения. Вдоль стен те же ниши со статуями, а внизу парило над огнем темного красного цвета другое божество, антипод первого. Если бы меня спросили, от какого зрелища у меня осталось больше впечатлений, я бы растерялся. И то и другое потрясало красотой и необычностью. В отличие от первого, это божество было противоположного пола, совершенно обнажено и темнокоже. Хорошо, что мы находились за решеткой, а то с непривычки можно было бы и перепугаться. Мы направились к противоположной точке этого зала, проходя мимо забранного высокими перилами трехметрового отверстия в решетке. Зрелище завораживало, казалось, что снизу за тобой неотступно следят и неизвестно, что произойдет, если ты отведешь свой взор. Металлическая сетка слегка прогибалась под ногами, но не настолько, чтобы вы могли сильно испугаться. За дверью в нише снова оказался коридор, но уже с лестничными пролетами, ведущими вниз. Я уже говорил, насколько мне нравятся коридоры?

Теперь до меня начали доходить истинные размеры монастыря, стало понятно, почему сверху здание не особенно впечатляло. Под землей можно выстроить целый город и знать расположение помещений могут только избранные. В этом случае обычному прохожему делать здесь нечего. И еще один вопрос. Если даже у тебя будет на руках план, не будет ли здесь ловушек, ведь, насколько я помню из истории, жрецы и монахи развлекались таким творчеством и были большими мастерами на эти темные делишки. Но это было на Земле, возможно, здесь люди более просты и доверчивы? Хотелось бы на это надеяться! И тут я поймал себя на мысли, что на самом деле у меня есть исключительная возможность вообще отсюда не выйти. Допустим, тот, с кем я сейчас встречусь, скажет, чтобы я искал дорогу назад сам и что я тогда буду делать? Искать план – это уже вряд ли.

Понемногу паника охватила меня с ног до головы. Стало трудно дышать и ноги стали ватными. Но вскоре я ощутил легкий сквознячок всем своим телом, покрывшимся холодным липким потом. Где-то мелькнула мысль, что это тоже какой-то ориентир, но тут же погасла, не до того сейчас.

Я догнал своего проводника и схватил за плечо. Он, паразит, даже не вздрогнул, мумия ходячая, только молча развернулся ко мне. И это был не тот монах, который меня сюда заманил! Когда же они успели поменяться?

– Куда ты меня ведешь? – срывающимся голосом (то ли от волнения, то ли от резких движений) спросил я, – что это вы задумали, и кто это вы?

Этот истукан молча показал в ту сторону, куда мы шли и все тем же шустрым шагом засеменил вперед. Я снова догнал его.

– А ну, покажи мне язык!

Монах, нисколько не удивляясь и не смущаясь, открыл рот и показал мне остаток языка. Я, хотя и догадывался, но, честно говоря, не ожидал такого конечного результата и отпрянул от него. А тот невозмутимо продолжал свой путь. Ну и порядочки у местных жителей, лучше пока не нарываться. И я заспешил за этим несчастным, который настолько хорошо знал план монастыря, что уже не мог никому о нем рассказать.

Когда мы подошли к высокой резной двери, я понял, что путешествие закончено. Мой провожатый коснулся двери и свет погас. Я запаниковал и схватил его за шиворот, но совершенно напрасно, через пару мгновений дверь распахнулась, и света стало даже слишком много. Вот подлецы, сыграли на том, что глаза не могут настолько быстро реагировать на переход от темноты к яркому свету. Когда глаза привыкли к освещению в этом, как оказалось, довольно приличном по размерам помещении, моего монаха и след простыл. Зато я получил в компаньоны человек этак, сейчас посчитаем, да, двенадцать, сидящих за круглым столом, вернее, за столами, составленными кругом. Между столиками сразу напротив меня был проход, куда мне и предложили пройти. Не очень уютно стоять в центре такого пристального внимания, тем более, что за спиной у тебя постоянно находилось несколько человек.

Поскольку одеты они были одинаково, отличить их можно было только по лицам. Но попробуйте запомнить постное аскетическое лицо без признаков растительности, без каких-либо отличительных признаков. Не лица, а маски. У меня появилось странное желание посмотреть, что делается у меня за спиной. Проклятые монахи, пожалуй, поднаторели в своих темных делишках, знают, как найти подход к приличному человеку.

– Кто ты? – раздалось за спиной.

Я повернулся на голос, но определить того, кто спрашивал, было совершенно невозможно. Есть такая игра, когда несколько человек за спиной ведущего бьют его под локоть, и он должен определить, кто это сделал. Очень похоже. Только отличие состояло в том, что я не смогу занять место бьющего, то есть, в данном случае, задающего вопрос, даже если и угадаю. Конспираторы, понимаешь. Хотя, если задуматься, они не хотят, чтобы я когда-либо мог узнать их, а это значит, что у меня есть шанс выйти отсюда. Это уже хорошо. Осталось выяснить, шанс это или просто ритуал.

– Я – Маркус, и я не буду больше отвечать, пока вы не объясните, что это за знак у меня под ногами!

– Знак правды, – слова раздались у меня за спиной.

Теперь я предпочел не оборачиваться. Поиграем пока по их правилам и последим за реакцией масок напротив.

– Что вам от меня нужно?

– Только правды и ничего более.

– И затем я смогу узнать что-то, что интересует меня?

– Это будет зависеть от того, насколько ты будешь правдив…

Честно говоря, не нравился мне этот разговор. То ли безжизненность их голосов, то ли что-то, витавшее в воздухе, неуловимое и непонятное. Я медленно осмотрел зал, тем более, что меня не торопили. Осмотрел, это громко сказано. Абсолютное отсутствие чего-либо запоминающегося. Даже двери с этой стороны были абсолютно гладкими, как и лица этих манекенов. Только знак под моими ногами и столы со стульями, хотя их можно было и убрать, тогда зал будет абсолютно пустым. Внезапно внутри меня похолодело. Я представил, что пол резко уходит у меня из-под ног, и я лечу… Я лихорадочно начал шарить глазами по рисунку в поиске щели, которая покажет мне, что пол вокруг и знак – это не единое целое.

– Не переживай, под твоими ногами твердый пол и мы не собираемся хоронить тебя в каменном мешке под ним.

Час от часу не легче, ведь каменный мешок, судя по его словам, все-таки существует. Я поверил бы в их честные намерения, если бы не особенность того, как она была произнесена. У меня, если не считать волнения, сложилось такое впечатление, что сказал ее не один человек, а несколько по очереди, по мере того, как я поворачивался. Вот гады. Но какая синхронность, не придерешься. А вот я сплоховал, выдал свои чувства. Да пес с ними, лучше бы побыстрее развязаться с этим гнилым делом.

– Ладно, уговорили. Только потом пеняйте на себя, – я, насколько смог, насмешливо оглядел по очереди сидящих вокруг меня. – Возможно, моя правда вам не понравится, но в этом уж я не виноват.

– Это уже наше дело, как реагировать на твои слова. Твое дело отвечать.

– Один вопрос, господа. Стульчик не дадите, а то говорят, что правды в ногах нет, а вам она нужна больше, чем мне. – Один ноль в мою пользу.

– Кто ты? – по-видимому, счет они не вели. И напрасно.

– Генри Отс. Представитель Земли. Поэтому предлагаю Вам вести себя со мной как с Посланником со всеми вытекающими из этого последствиями. – Для вящей убедительности я заложил руки за спину и выставил правую ногу вперед.

– С какой целью вы прибыли на нашу планету?

Вот и вся убедительность. Ну и что я мог им сказать, что я сам этого не знаю? Хорош представитель, ничего глупее представить невозможно.

– Этого я еще не знаю, – неожиданно вырвалось у меня, и я понял, что говорить неправду или даже молчать мне не дает этот проклятый знак.

Но, по всей видимости, мои ответы сбили с толку моих собеседников. Сзади послышался шепот. Я не стал оборачиваться, чтобы не упрощать задачу впередисидящих. Я заметил только, что они все вместе слегка нагнули головы и, наконец, сзади раздалось:

– Нам нужно обдумать ваши слова. А пока вам предоставят все необходимое в соответствии с вашим статусом посланника. Отдыхайте.

Тут же появился мой сопровождающий. Я слегка растерялся. Представившись посланцем, я должен был, наверное, соблюдать какие-то церемонии, но ведь я их не знал, и что мне теперь делать? Неловко поклонившись, я последовал за немым.

К счастью, идти пришлось недалеко. Маленькая келья, чистенькая такая, даже слишком. Я предпочел бы что-нибудь попроще в смысле чистоты и покруче в смысле обстановки. Кушетка, столик возле нее и умывальник. Отдыхайте, господин Представитель. Получалось, что я ото всего должен был отдохнуть, то есть абсолютно ото всего. Дверь слегка хлопнула. Наверное, сквозняк. Удивительно, но меня не закрыли на ключ. Это они, паршивцы, намекают, что я никуда отсюда не убегу. Наивный народ! Ну да ладно, подождем маленько.

Ждем… ждем… ждем…

Я не выдержал и вышел в коридор. Сколько прошло времени, дней, недель? Этого я не знал, не знал даже, что сейчас за время суток, раньше можно было догадаться по желанию поспать, но сейчас все перемешалось. Кормили меня просто, но вполне достаточно, тем более, что гурманом я не был. Но, сами понимаете, чего-то в этом супе не хватало. И я пошел как можно тише вслед за моим кормильцем. Для конспирации я обмотал свои ноги кусками материи, заменявшими мне полотенца. Мне их приносили каждый день по несколько штук, поэтому спрятать парочку не составляло труда. Я надеялся, как опытный конокрад, бесшумно прокрасться куда-нибудь и что-нибудь узнать.

И вот я крадусь, останавливаясь на каждом повороте коридора и ускоряясь между ними, и чувствую, что это у меня отлично получается. Однако, слишком увлекшись техникой слежения, я теряю своего преследуемого, и вокруг меня смыкается темнота. То есть, я теряю не только ориентацию. Для начала я закрыл глаза в расчете на то, что когда я их открою, весь этот кошмар прекратится. Бесполезно. Тогда я попытался пройти немного вперед и едва не врезался в очередной поворот. Пару раз пришлось соприкоснуться со стенами. Они оказались настолько шершавыми, что я ободрал себе локти и ладони.

Я уже знал, что это такое и не раз выходил из этой ситуации, не могу похвастаться, что благодаря моим усилиям, но, тем не менее, с чувством безысходности я был знаком. И что же, мне от этого легче не было, где-то там в мозгу, очень глубоко, нарастала паника во всем ее гнетущем великолепии. Говорят, от такого недолго и удар схватить. Не знаю, что это такое, но звучит нехорошо. Видимо, правду говорят, что победить тяжелее самого себя.

Надо о чем-то думать, сесть прямо на пол и думать, иначе остается только издать звериный рык пострашнее и разорвать себе горло. Писали, что у некоторых народов это даже стало традицией, но верится с трудом, хотя в свете последних событий с чем только не согласишься.

Итак, что же делать несчастному путнику, заблудшему в подземельях монастыря и собственных мыслей? Надо придумать инструкцию для терпящих бедствие в океане своих собственных ошибок. Во-первых, не паниковать. Сильно сказано, бурные аплодисменты, переходящие в овации. Во-вторых, не спешить. Не в том смысле, что спешить все равно уже некуда, а в том, чтобы сгоряча не наделать новых ошибок. Очень разумно! Жаль только, что жилищные условия подкачали. И, в-четвертых, если уж ждать, то нужно определиться, кого или чего ждать, а также почему и зачем. Почему никто не восхищается великолепной последовательностью моих мыслей? Все вышли? Ничего, со временем кто-нибудь, да войдет. Интересно, и кто же это будет? Какой дурень будет бродить без дела по таким местам. Кроме меня, конечно, но я не дурень, а Представитель, которого, наверное, будут искать, а то что же…

Если бы я не дернулся бежать сломя голову, можно было бы надеяться, что мимо проскочит моя нянька. Вот только вопрос, смог бы я его догнать вот так сходу. Ну что же, остается ждать и время от времени подавать звуковой сигнал. Вот и вся инструкция из четырех пунктов. Подождите, а что было в третьем? Не помню. Вот так всегда, самое важное почему-то ускользает. Итак, снова ждем…

Глава XIX

Непонятно, сплю я или уже разучился? Создавалось впечатление, что либо я постоянно сплю, либо наоборот. Сейчас, немного полежу и дальше поползу, чего уж бока то отлеживать? Хорошо, хоть пол гладкий, не то, что стены, можно спокойно ползти, даже пыли не чувствуется.

А ползу я вот по какой причине. Лежал я достаточно долго, никто меня не беспокоил, очень деликатные попались монахи. И вдруг мне показалось, что в лицо дохнуло легким сквознячком, так, легонько, но мне этого оказалось достаточно, чтобы вспомнить то мгновение, когда я впервые заметил движение воздуха в коридоре, но тогда не придал этому особого значения. А теперь вдруг появилась надежда. Мне оставалось только определить, куда двигаться, по потоку или же против. Если бы знать, нагнетают сюда воздух или вытягивают, было бы проще. На самом деле я просто-напросто не мог решиться, куда мне направить свои стопы и, в конце концов, положился на интуицию. Жалко, что интуиция заставила меня двигаться по потоку воздуха, приходилось останавливаться и, извините, принюхиваться.

Почему я ползу? Все очень просто, можно сказать, прозаично до безобразия. Ногу я подвернул в самой обычной ситуации, и теперь она распухла. Ботинок пришлось снять, и я долго его тащил за собой на шнурке, а потом он отвязался и остался как память о моем пребывании в этом достопримечательном месте, прах бы его задрал. И вот я ползу, но не знаю, куда и как долго. Где-то я читал, что человек без воды живет около недели, тогда получается, что неделя еще не прошла, иначе как же так?

Ой, что это? Под рукой оказался предмет, и я инстинктивно отпрянул. Либо, если оно живое, при этой мысли у меня начали шевелиться волосы, то оно притаилось, ведь не было слышно ничего, кроме биения моего сердца, а если неживое, то это очень удивительно, поскольку все коридоры блестели от чистоты и до этого ничего не попадалось. Проклятье, да это же мой ботинок! Я двинул в том направлении здоровой ногой, и предмет шлепнулся о стену. Я в расстроенных чувствах схватил его и начал отводить душу и словесно и физически. Наконец, энергия закончилась и, с чувством облегчения и выполненного долга, ботинок был привязан заново. Но чувства чувствами, а результат был налицо, круг, описанный мною, говорил сам за себя. Столько усилий и времени… Попробуй после этого держать себя в руках. Плевать, пока силы есть, надо ползти. Ну, встречусь я с этими, понимаешь, монахами!

Только теперь изменим тактику, сменим руку, так сказать. Если раньше я поворачивал на развилках налево, теперь, сами понимаете, будем делать наоборот. Такая тактика принесла результат, так как вскоре я почувствовал, что сквозняк усилился, и мои конечности непроизвольно ускорили движение. Руки мои наткнулись на препятствие. Тупик. Я обшарил все вокруг, точно тупик. Ехали, ехали и приехали, станция «Петушки». От огорчения тело покрылось холодным, липким потом. Вот вам и результат, поворачивай оглобли! Ну, уж нет, поворачивайте сами, а мы уже приехали. От отчаяния, не думая о том, что будет с моими руками, начал колотить ими по стенам. Ну ее к монахам, эту боль, скоро я уже ничего чувствовать не буду…

Стоп, это еще что такое? А ну, повторим, точно, это не стена, а, скорее всего, дверь, хотя и такая же шершавая. Ах, подлецы, так вот почему со стороны коридора дверь резная, конспираторы хреновы, извините за выражение. Не доверяя одному из своих чувств, я постарался уловить движение воздуха, все точно, воздух идет под дверь, а это значит…

Подняться на ноги оказалось непростым делом, приходилось подкрепляться крепкими словечками. Руки цеплялись за выступы рисунка и, о радость, или, об ужас, не могу пока точно сказать, что конкретно охватило мою душу, но в коридоре вспыхнул свет. Сами понимаете, я ослеп и, само собой, не знал, чего ожидать от окружающей действительности. А вдруг это враги включили свет? Зрение возвращалось постепенно, и вскоре я убедился, что случай снова помог мне. Я случайно нашарил на двери выключатель и теперь мне будет значительно легче найти выход отсюда.

Перво-наперво я осмотрел дверь. Если у них здесь все двери не одинаковые, то я находился у входа в зал пыток, это я так обозвал то место, где меня пытали правдой. Если это так, то я на правильном пути. Совсем недалеко находилась моя штаб-квартира, но почему-то мне туда идти не хотелось. Что еще? Ах, да, недалеко располагался, скажем так, чтобы еще больше не испугаться, красный зал. Надо подумать. Если у меня хватит смелости (или безрассудства) пойти через него, и мне удастся его пройти, тогда мне в дальнейшем предстоит пройти еще один лабиринт, а затем еще один зал, грубо говоря – белый. А по дороге ни гостиниц, ни закусочных…

Ладно, пуганые мы. Вот только займусь ногой и поковыляю дальше. Нога распухла, но не посинела, возможно, дело не так уж и плохо. Пришлось стянуть ее полотенцами посильнее, но и после этого она в ботинок не влезла. Я снял и второй ботинок и, связав их шнурками, перекинул через плечо.

И снова в путь, только теперь уже в вертикальном положении. Если не считать, что сильно кружилась голова и доставляла определенные неудобства покалеченная нога, путешествие началось довольно сносно. Тяжело передать ощущение, когда на тебя навалилось столько напастей, но самое тяжелое было то, что нестерпимо хотелось пить. Казалось временами, что за глоток воды можно стерпеть что угодно. Иногда я готов был кричать, чтобы меня заметили, подобрали и дали воды… много воды. Но, увы, понять, что живой я никому здесь не нужен, было несложно. Если бы они хотели, то давно бы уже нашли, а так ждут, крокодилы, когда я отдам концы.

Вот так и проходило мое путешествие. Временами мое сознание теряло из виду цель моего путешествия, получалось, что направление выбирал мой воспаленный мозг независимо от моей воли, поэтому оставалось положиться на все тот же случай. Как иногда говорил мой дядя, показывая на небо: «Там кто-то точно есть». За всю мою пока еще недолгую жизнь мне часто помогал именно случай, но, безусловно, если я не сидел сложа руки.

И на этот раз мне повезло. Передо мной возникла та самая дверь, которая выходила в красный зал. Для достоверности я повернулся и ощутил прохладное прикосновение сквозняка, уносящего воздух под дверную щель. Остается открыть ее и войти. Иначе, зачем же я сюда пришел, зачем было затевать всю эту свистопляску? И все-таки что-то удерживало меня от столь серьезного шага.

Если рассудить трезво, то сейчас мне предстояло расставить точки над i. В случае, если я останусь здесь, у меня остается шанс прикинуться заблудившимся чрезмерно любопытным, но лояльным по отношению к местным жителям, то бишь, ордену, человеком. В противном случае я натуральный беглец, сознательно совершивший побег и тем самым показавший свою враждебность. И кто поставит за мою жизнь хотя бы ломаный грош? Я бы не рискнул, невзирая на то, что речь идет обо мне. Вот и думай, как будто до этого не было времени, в самом деле. Пока не припечет, ничего не делается. Теперь стой у двери заветной и думай, а силы уходят и впереди еще… Ведь недаром же здесь нигде нет никакой, даже самой плохонькой, охраны. Значит так, парень, назвался груздем, полезай в кузовок. Вперед и не пищи, как голодная мышь в мышеловке. Впрочем, аналогия вполне подходящая.

Злость на самого себя заставила открыть дверь, но другое чувство заставило захлопнуть ее побыстрее. Страшно. И, хотя вниз я не смотрел, мне показалось, что фигуры в нишах повернули в мою сторону головы и глаза их замерцали призрачным светом. Снова начинаются приключения! Тут во мне взыграло самолюбие. Неужели же это я, тот, который прошел через умопомрачительные испытания, дошел до такого унизительного состояния, что начинают трястись поджилки и все прочее?

Рука сама приоткрыла дверь и сквозь щель вырисовалась одна из ниш. Точно смотрит и мерцает. Жуткое зрелище. Почему-то захотелось оглянуться, нет ли и там кого? Да пусть оно все провалится, нет уже сил бояться. Вперед и с громкой песней, в руках знамя фамильное, в глазах пламя. Я с силой захлопнул за собой дверь и скатился на решетку. Едва удалось приподняться, как ногу пронзила боль, и я снова упал. Это у меня от боли искры из глаз посыпались, или это по-настоящему из глаз статуй выскочили горящие шарики и, если бы не моя нога?… Сейчас проверим. Я обернулся и не поверил своим глазам – решетка позади меня имела плачевный вид. Ячейки стали значительно больше. Теперь между мной и дверью, через которую я сюда попал, оказалось непреодолимое препятствие. Насколько я понял, огонь вели только те статуи, в поле зрения которых я находился. Я сделал прыжок в сторону, поближе к одной из ниш и едва не был сбит очередным залпом. Оно бы ничего, но до меня долетели брызги металла расплавленной решетки, и я взвыл, не знаю, каким голосом. Мне обожгло больную ногу, и боль заставила меня потерять ориентацию. Я попросту катался по сетке, не осознавая, что я делаю, и что вообще вокруг происходит. Когда боль меня отпустила, я висел на одном из прутьев в новой дыре и представлял собой превосходную мишень. Сколько мне осталось жить? Я глянул вверх, на статуи и увидел, что глаза их стали ярче и из них вырвались огни. Дернулся я подсознательно или просто мои мышцы свела судорога, но одежда моя не выдержала, и я полетел вниз. Дух мой захватило, и время остановилось само собой, точнее, замедлилось. Я прекрасно видел, как медленно приближается ко мне, а точнее, это я приближаюсь к основанию зала. Потом скорее почувствовал, чем додумался, что основание представляет собой нечто вроде чаши, в центре которой располагается та самая страшная фигура, оставившая в моей памяти неизгладимое впечатление. Эта фигура медленно поворачивалась в мою сторону своей зверской сущностью, наклоняя раскрытую пасть к самому полу. Это значило, что я въеду этому чудищу прямо в желудок, или – что там у него, и на этом моя история закончится. Не весьма почетная участь, но делать нечего. Прямо напротив меня вырастали острые зубы, я оттолкнулся от скользкой поверхности, чтобы не попасть хотя бы на них. По инерции мое тело описало дугу и влетело в пасть этого чудища. Внезапно руки моей что-то коснулось, и я конвульсивно вцепился в это нечто, чем бы оно ни было. Это был то ли ус, то ли какой-то отросток, похожий на канат толщиной пальца в три. Этот канат натянулся под моей тяжестью и вверху что-то щелкнуло. Движение прекратилось. Я оглянулся назад – темнота. Впереди – тоже. Зато снизу пробивался заметный в наступившей темноте свет. Очень узкая полоска. Чудовищными усилиями я спустился вниз и заглянул в эту щель. Щель оказалась люком, а внизу снова коридор, наверное, новый лабиринт. Но, по крайней мере, я мог себя поздравить, ничего сверхъестественного. У меня есть возможность еще побороться за более достойную смерть, а то и за жизнь. Я осторожно опустился возле люка, но под ногами так громко захрустело, что душа моя ушла в пятки. Осторожно открыв глаза, я приоткрыл люк, и вниз полетели кости, насколько я понимал, человеческие. Что я испытал при этом? Описывать не буду, но мне все-таки пришлось спрыгнуть на образовавшуюся кучу, которая значительно смягчила мое приземление. Правда, перед этим я долго мучился прежде чем принять решение. Оглядевшись, я обнаружил, что коридор, или тоннель, был достаточно высоким, и ступеней для спуска не было, впрочем, как и для подъема. Если рискнуть и спрыгнуть вниз, как мне потом выбираться наверх, если сильно припечет? Тоже еще вопрос! Эх, не сломать бы и вторую ногу, тогда к этим вот костям добавятся и мои…

Снова, в который уже раз, боль пронзила мою многострадальную ногу. Какая же это так болит, больная или здоровая? Я нашел в себе силы скатиться с кучи и пощупать свои ноги. Ух, уже хорошо, хоть одна целая. Упал я как мешок, это мне тоже помогло. Дыхание понемногу восстановилось, да и на душе полегчало.

На этот раз выбора у меня не было, с одной стороны располагался тупик, а со второй – тускло освещенный, но с виду надежный тоннель, судя по всему, прямой и длинный. А это большой минус, я вам скажу.

Эх, далека ты, путь дорога и чем ты кончишься, что успокоится в конце твоем, душа или тело? А вообще-то говоря, кто сказал, что у меня нет выбора? Могу идти, а ведь никто меня не заставит не идти, или, наконец, могу отдохнуть немного, а потом идти…

Мои размышления прервал шум сверху, догадаться, откуда он исходит и почему, было несложно – это погоня. Видимо, я здорово набедокурил там, ведь чудовище отключилось, возможно, что и вся система охраны не работает. Это получается, что я уже не беглец, а террорист, причем особенно успешно у меня получается быть вторым.

Я попытался подняться. Бесполезно, слишком болела нога. Тогда я попробовал ползти. Получается, но очень медленно. До люка не добраться, высоко. Все, наше дело проиграно, пора оплачивать долги, ведь меня в таком состоянии и ребенок догонит.

Вот уже послышались голоса, ближе и ближе. Интересно, конечно, но больше походило на то, что они боятся, а не заходятся в ярости. К чему бы это? Вот появилась голова незнакомого мне монаха, глаза в полголовы.

– Вы, это, в порядке? – прохрипел он, – а то мы, мы, это, сейчас спустимся, вы, как, не против?

– Не против, если у вас вода есть с собой.

Голова скрылась, послышался шепот, а затем удаляющиеся шаги.

– Сейчас принесут воду и, это, как тут можно спуститься? – монах огляделся и недоуменно уставился на меня.

– Прыгай, чего же проще? – Думаю, он меня правильно понял.

– И вы, это, того, прыгнули? – он недоверчиво усмехнулся, а потом с уважением произнес: «О-о-о», когда я показал ему мою многострадальную ногу. – Я сейчас, за доктором и веревкой, потерпите немного.

Вот так меняется ситуация. Если верить своим глазам и ушам, то ко мне не относились враждебно, даже наоборот, поэтому я срочно перестал все понимать и представил событиям развиваться так, как им хотелось. Я привалился спиной к круглой стенке и отключился, невзирая на боль в ноге.

Когда я очнулся, вокруг меня собралось столько монахов, что, казалось, будто они заняли собой весь тоннель. Очнулся я, надо признаться, принудительно, мне попросту сунули под нос какую-то вонючую бяку, от которой перехватило дыхание. Толстый монах стал ощупывать мою больную ногу, что не доставило мне удовольствия, больно все-таки. Не могли додуматься потом меня разбудить, после перевязки. Затем он смазал ногу чем-то не менее вонючим и крепко обмотал плотными тряпками. Сверху передали носилки и меня бережно пересадили на них. Все это делалось молча, но с должным вниманием. Неужели они все молчат из-за того, что языки…

Наконец, вся братия двинулась по тоннелю, не исключая и доктора. Носилки расположили в конце процессии, поэтому мне впереди ничего не было видно, кроме голов монашеских. Теперь я представляю, как это выглядело во времена мрачного средневековья, не хватало факелов или свечей. По оттопыривающимся сутанам можно было судить о том, что монахи поголовно вооружены. Кого им здесь бояться, не меня же. Нечистую силу обычным оружием не убьешь. Ладно, подождем да поглядим.

Поскольку смотреть было особенно не на что, я потихоньку прихлебывал из бутылки что-то слегка хмельное и мне, скажу честно, было неплохо. Перед нами открывались дверь за дверью, но только тогда, когда прочитывался вслух текст, выбитый на двери, затем следовал щелчок и двери открывались автоматически. Я порадовался двум вещам, во-первых, среди них оказался человек с нормальной речью, во-вторых, то, что я иду не сам, и мне не приходится разгадывать эти ребусы. Мысль, что я мог бы умереть возле первой же двери, я постарался отогнать подальше. Но это еще не все. Как оказалось, все было значительно сложнее. Первая дверь открылась без труда. Вторая оказалась более капризной. Старший монах, тот, который читал тексты, повторил дважды то, что написано на двери, но это не помогало. Тогда и мне стало любопытно. На мой вопрос монах ответил, что на дверях написаны притчи о добродетелях, которыми должен обладать человек, входящий внутрь. Внимательно посмотрев на меня, старший приказал отнести носилки подальше от двери, но ничего не случилось. Тогда стали по очереди отходить монахи и, в конце концов, дверь отворилась. Не передать смущение того монаха, которого дверь не пропустила. Капюшон скрыл его лицо, но по фигуре можно было судить, как он расстроен и унижен.

Такая процедура повторялась возле каждой двери, когда отсеивалось не меньше одного монаха, а иногда и целые группы оставались по ту сторону. Старший только сокрушенно качал седой головой. В конце этого процесса через оставшиеся двери смогли проходить только двое, я, опирающийся на седого монаха и, как вы понимаете, он сам. Я был удивлен не меньше его, но удивлялись, по-моему только одному обстоятельству – как получилось, что смог пройти и я. Толпа сзади гудела, то ли озабоченно, то ли недовольно.

Пред нами оставались только дверь направо с надписью «Осторожно, посторонним вход воспрещен» и прямо располагалась дверь без надписи вообще. Я явно чувствовал себя посторонним, поэтому жестом предложил моему спутнику открыть дверь напротив. Бесполезно, дверь закрыта наглухо. Оставалось только идти направо. На мой жест монах ответил той же любезностью, мол, я культурный, поэтому пройду после вас. Ну, если у себя такой почти святой по их понятиям монах может быть посторонним, то что же тут попишешь? Я отодвинул его в сторону и, хромая, подошел к двери.

– Какой кошмар, – вырвалось у меня, когда мне, наконец, удалось открыть дверь, не открывавшуюся много лет и заглянуть внутрь помещения.

По количеству электронной техники это огромный зал напоминал комплекс управления полетами в космос, не меньше. Любая другая область деятельности человека, кроме искусственного интеллекта, не требует этого набора. Но, если это действительно так, то почему нет кораблей, где-то же они должны были быть.

Я забыл о боли и засуетился в поисках соответствующего указателя. Куда там, их здесь многие тысячи и без надписей, а со значками. Специалист нужен, да где его взять? Сколько веков прошло, как же это все вообще не рассыпалось, да и сможет ли это все функционировать?

По всей видимости, я невольно включил общий рубильник, когда висел в пасти чудища, поэтому сейчас все находилось в полной готовности к использованию, только нажимай на клавиши и – полный вперед! Невдалеке я увидел нечто похожее на компьютер и с облегчением увидел на клавишах буквы алфавита. Это уже полегче, разберемся.

Я вышел в коридор и пригласил зайти монаха, все еще не решавшегося переступить через порог, стараясь не выпускать из виду его лицо, чтобы хоть как-то определить его реакцию, новое это все для него или нет. Мои надежды оправдались.

– О-о-о-о! – вырвалось у монаха, и челюсть его отвисла. Он смотрел на оборудование, я смотрел на монаха, и так могло продолжаться бесконечно.

– Уважаемый, может быть, мы с вами поговорим обо всех наших делах, или вы так и будете играть со мной в кошки-мышки?

– О, да, конечно, теперь мы можем вам кое-что объяснить, – медленно произнес он.

– Кое-что меня не устраивает, вы понимаете, о чем я говорю? – что-то очень мрачное начало выходить у меня из глубины души, – вы меня использовали, а теперь хотите отделаться этим вашим кое-что?

– Видите ли, еще не все…

– Ах, еще не все я для вас сделал, не так ли? – на моем месте не каждый бы удержался, чтобы не придушить этого… подлеца, скажем помягче. – И чего же вам еще не хватает?

Монах понял, что нечаянно подтвердил мои догадки, и на его лице появилось такое мучительное выражение, что мне почему-то стало его жалко. По крайней мере, теперь я начал кое-что понимать.

Я бесцеремонно взял монаха под руку и подвел к столу, за которым стояло несколько стульев.

– Послушайте, ведь вам надо отдохнуть и подлечиться, прежде чем… – он снова осекся.

– Ну, уж нет, господа хорошие, пока я не услышу вашу исповедь, мы отсюда не выйдем, – я постарался натянуть на свою бесподобную физиономию маску пострашнее и для большей убедительности выпучил глаза. При природной красоте Маркуса этого оказалось достаточно, чтобы монах плюхнулся в кресло.

Что-то не очень смел сей добродетельный господин, или для их веры смелость не является добродетелью, а как же защищать такую веру?

– Я…я вас слушаю, – пролепетал он.

– В каком смысле? – пришел черед удивляться мне, – Я бы хотел…

– Я думаю, что будет быстрее, если вы будете задавать мне вопросы, – он с опаской взглянул на мое уже оттаявшее от удивления лицо и, похоже, немного успокоился. Чего-чего, а выучка у него железная, чем всегда отличались служители культов.

– Ладно, для начала сойдет и это, – я нахмурил брови и монах съежился, – потом разберемся поподробнее.

Я уселся удобнее и примостил на втором стуле мою забинтованную ногу, отметив при этом, что мне значительно полегчало. Как говорил мой дядя, чем больше воняет лекарство или чем отвратительнее оно на вкус, тем эффективнее действует. Как всегда, он оказался прав.

– Хорошо, давайте начнем с конца. Что мы ищем?

– Это очень сложный вопрос не только с практической, но и с идеологической, теологической и многих других точек зрения. Если раскрывать этот вопрос с точки зрения влияния результатов наших поисков на наиболее вероятное воздействие…

– Стоп! – заорал я, не в силах уже вспомнить то, о чем он начал говорить, – вы, что, специально это придумали, как меня извести? Говорите нормальным языком, чтобы и ежу было понятно! Перед вами нормальный человек, а не философ, способный рассуждать, но не воспринимать информацию.

Мой собеседник опешил. То ли моя тирада ему настолько понравилась, то ли он обиделся за философа. Вероятнее всего, по-другому он мыслить и излагать свои мысли вряд ли может. Ну, уж придется ему постараться.

– Ну, тогда, э… скажем так, – он уже совсем по-простому почесал в затылке, – существует легенда, что боги запретили людям летать. Это было очень давно, и письменных источников не осталось.

У меня в голове зазвонил звоночек. Где-то я уже слышал эту песню. Ну-ну, это становится интересным.

– Так вот, в этой легенде говорится о том, что придет… э… человек, и скажет, что он с другой планеты. И тогда… э… он найдет для нас летающие корабли, и мы сможем снова летать…

– Сказали бы сразу, чего было меня голодом и жаждой морить. Вы, что, думаете, что на пустой желудок я лучше буду искать, или как вас прикажете понимать? – я развел руками в недоумении, злость уже почти испарилась.

– Так было сказано в легенде. Человек этот должен, как бы это сказать, очистить тело и душу и только тогда он сможет сделать то, ради чего он и был сюда послан.

– Ну, ладно, а свет зачем было выключать, чем он мог помешать мне?

– В данном случае зрение могло стать главным препятствием. Вы должны были видеть внутренним взором.

– Ну, вы и… Ладно, пес с ним, со светом. Но ведь вы стреляли в меня и могли убить! – Я вновь почувствовал прилив ярости, – что вы на это скажете, тоже легенда вам донесла? Или мертвый я вам милее? А может быть вы все против воли богов?

– Видите ли, этот храм строили не мы и, к тому же, мы никогда не нарушали правил, установленных в монастыре. Правила эти просты и доступны, – он бросил косой взгляд в сторону, – но вы постарались нарушить их все…

– Вы хотите сказать, что я первый, кто попытался проникнуть в монастырь за много лет? – я откинулся на спинку стула и захохотал, – Ну что за планета, просто прелесть, все такие послушные.

– Во-первых, судя по скелетам, – монах содрогнулся, – вы не первый, это на нашей памяти никто не проникал; во-вторых, согласно легенде, боги уничтожили девять десятых всего населения, прежде чем мы стали такими… послушными, поэтому ваш смех я считаю оскорблением памяти миллиардов людей, боровшихся за свои права, – монах вскинул голову.

– Извините, я не очень хорошо сейчас контролирую себя. – Я попытался перейти к другой теме, более меня интересующей, – и, что же, ни одному из них не повезло?

– Похоже, что у них были не такие крепкие нервы и реакция.

– Вы имеете в виду…

– Все очень просто, одних «съело» чудовище, других наказал сам бог.

– Какой бог?

– Вы проходили через зал, где он находится.

– И как же он наказывает? – меня весьма порадовало, что первый зал я прошел под конвоем, но нелишне было узнать, что могло ожидать меня в будущем.

– Он забирает душу, а тело… он потом возвращает на землю!

Мы замолчали оба. Этот разговор, насколько коротким он ни был, оказался очень содержательным. Похоже, что я подхожу к цели своего визита все ближе и ближе. Только вот что приготовили мне еще всемогущие «боги», как выражается этот святоша? С чем мне придется столкнуться и повезет ли мне так же, как везло все это время? И тут я догадался. Ведь в любой легенде должен был определен конец. Ну, хотя бы такой: «И зажили они счастливо…».

– Э…, святой отец, у меня вдруг открылся интерес к вашему фольклору…

– И что вы хотите узнать? – поскольку я не требовал открыть самые ужасные тайны их ордена, он смягчился и был сама учтивость.

– Как заканчивается ваша легенда?

– Согласно легенде человек, пришедший с небес, жертвует собой, чтобы показать путь к своей планете и тем самым устанавливается прочная связь между двумя цивилизациями…

Глава XX

Как говорил мой дядя, спешка – главный враг лентяя. Но я думаю, что в свете последних событий меня никто не осудил за то, что я делаю все очень скрупулезно, тщательно, даже с каким-то маниакальным наслаждением. Все у меня разложено по полочкам, даже ученика своего обучаю настолько педантично, что он скоро возненавидит меня, и жизнь моя может пойти другим путем, совсем не по легенде. Но, вы сами поймите, ведь об электронике, кибернетике, космоплаванию и других науках здесь давно уже не слышали. Да мне нужен был не один ученик, а целый университет, должен вам сказать откровенно. Но это было не мое решение, а поскольку я никуда не спешу, всех все устраивает. Есть, конечно, одно «но». Все чаще я вспоминаю Землю, семью, думаю о том, каким растет мой ребенок, кто он, мальчик или девочка? В такие минуты мой ученик старается меня не трогать, телепат он, что ли? А в остальном у меня все в полном ажуре. Я отъелся, нога уже не болит, только когда я очень долго брожу по лабиринту, запоминая систему поворотов и почти невидимых указателей. Но это мелочи. Главное – я при деле и меня почти все устраивает. В монастыре я освоился и стал почти своим, поскольку некоторые из монастырских меня побаивались и обходили стороной. Рабочее место для меня определили в том же комплексе, отгородив для жилья комнату, обычную по размерам для данной планеты и соответствующего сервиса. Поэтому главная моя работа – компьютеры, была всегда под рукой, и я все больше к ним привязывался.

Моим первым открытием было то, что когда я смог открыть и просмотреть файловую систему, моего ставшего уже желанным, фильма там не оказалось. Универсальное средство для создания хотя бы какой-нибудь надежды на отъезд домой не присутствовало в наличии. Вы думаете, меня это огорчило? Сейчас могу вам по секрету сказать, что нет. А тогда я просто онемел и оглох от постигшей меня неудачи. Вот тогда и кончилась спешка, а начались монотонные, заполненные методичной работой будни.

Что представлял собой ученик? Это интересный вопрос даже для меня. Сказать, что это был биоробот, нельзя, все-таки он был человеком, поскольку автоматы иногда выходят из строя. Сказать, что это человек в обычном смысле этого слова тоже нельзя. Люди проявляют эмоции, хотя бы элементарные, да и устают, в конце концов, они же не железные. А вот с ним тяжелее. Я не видел, чтобы он пил, ел, в любое время он был у меня под рукой и никогда ни на что не жаловался. Одним словом, феномен. Меня это поначалу раздражало, а потом привык, почти привык. Иногда он выглядел как немой упрек моему способу ведения дел.

Но это неважно. Да, кстати, имя его мне понравилось – Питус, коротко и ясно. Для него я был просто «господин» и я на него не обижался. Если раскинуть мозгами, как Маркус я себя дискредитировал, а Генри для того типа, каким я оказался, как-то не подходило, или мне так показалось? Тем не менее, друзей у меня в монастыре не было, по имени меня называть было некому.

Вот с таким настроением (переменным) и в таком окружении (постоянном) мне посчастливилось оказаться. Не скажу, что я жалуюсь, но ведь спонсор может потребовать отчета о проведенной работе, а вот показать мне пока…

Хуже другое – мозги. Уж очень плохо они устроены у некоторых людей. Или это не мозги? Я уже запутался – мозгами то я пользуюсь не своими, а Маркуса. Это значит, что изначально во мне сидел этот изъян, что ли, не знаю, как его назвать. Сидишь и сиди, работай помаленьку, спросили – отвечай, не спросили – не суйся, никто за язык не тянет. Так нет же!

– А скажи-ка мне, друг мой Питус, какой высоты башня над белым залом?

– Сорок метров, господин, – ответил мой карманный компьютер.

– А какой высоты зал?

– Тридцать метров, господин, – отчеканил монах.

– А если из сорока метров вычесть тридцать метров…

– Получим десять метров, господин.

Точность безукоризненная, а как насчет сообразительности? Я продолжал смотреть на монашка и ждать.

– Господин хотел еще чего-нибудь?

– Да, господин хотел…, – я не знал, как объяснить человеку, что невозможно научить машину любить других. Хорошо, если он спросит, а зачем? Так ведь и не спросит же.

И тогда ты будешь думать, а почему он не спросил. Либо дурак, либо очень хитер. В первом случае ты не докажешь столбу, что он не там стоит, потому что он столб, а во втором… сам побоишься оказаться вот таким столбом.

– И перехотел, – закончил я фразу.

По крайней мере, я теперь знаю, что над статуей «бога» вверху купола есть еще помещение и я теперь должен найти способ туда попасть. По аналогии с красным залом там наверняка статуи в нишах не менее воинственны, а эти кретины не знают, как их обезоружить. Обезоружить не знают как, а вот проходят же внутрь безболезненно и секрет этот мне, конечно же, не откроют. А почему это обезоруживать должен я? Я, конечно, пацифист, но не воинствующий. Вон сколько фанатиков вокруг, в том смысле, что в монастыре. Пусть организуют соревнование, кто первый доберется до заветного люка. Победитель получит приз – жизнь. Отличная награда, по-моему. Я претендовать на приз не буду. Я полностью, то есть, абсолютно бескорыстен.

К сожалению, существует легенда, которая гласит… Будь она неладна! И вообще, что это за безобразие, я буду жаловаться. Вы подумайте, это же – абсурд. Я живу себе на Земле, в ус не дую, а моя судьба прописала меня в легенде совершенно на другой, чуждой мне планете и никто, кроме меня, разумеется, не может спасти человечество на двух планетах, понимаешь ли. Чушь собачья. Не верю! Все это подстроено религиозными фанатиками. Им жертва нужна, а легенду можно и подправить, но я-то тут причем? Ладно бы на Земле это происходило, чувствовал бы себя патриотом, что ли. А эти мне кто? Я же их совсем не знаю!

– Марш отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели. – Заорал я на монаха, да так грозно, что он даже присел от неожиданности.

– Не могу, господин, – пролепетал он, – у меня наказ не оставлять вас одного.

– А, так ты еще и шпион, – я стал искать на столах что-нибудь поувесистее, но ничего, кроме клавиатуры, не обнаружил. Тогда пришлось сделать вид, что хватаю стул за ножку. Это возымело свое действие, мой надзиратель спрятался за дверью. Весь мой гнев обернулся фарсом и наградой мне стал безудержный почти истерический смех до слез. А поделом ему, истукану. Пусть теперь таращит свои зенки из-за двери.

Ладно, шутки шутками, а долго выдержать такую жизнь мне лично невмоготу, это я уж точно знаю. Так что же делать? Соседнюю дверь открыть так и не удалось, нет у них таких людей и инструментов. В белом зале подняться на высоту в тридцать метров под обстрелом десяти орудий тоже нереально.

– Слышишь, брат, а у вас в ордене летать никто не умеет? – Я оглянулся в сторону двери и вздрогнул, когда увидел его физиономию в метре от моей.

– Мне очень тяжело понять, когда вы шутите, а когда говорите серьезно, господин, – Монах опустил голову, – но я все равно буду отвечать на ваши вопросы, как будто они задаются разумным человеком. Нет, никто у нас летать не умеет. Если вы знаете, как это делается, но не можете этого сами, так расскажите, вдруг у кого-то из наших это получится.

– Вот это другой разговор, – обрадовался я. Видимо, достал я его до самых печенок, – да нет, просто я знаю, что существует такой понятие – левитация и не более того.

– На вашей планете люди летают?!

– Сам я не видел. Но вот на специальных машинах может полетать каждый желающий. Сам летал. Могу рассказать поподробнее.

– Нет, не надо. Это мне еще рано. Сначала я должен научиться на клавиши нажимать, чтобы вот эта адская машина работала. – Он ткнул пальцем в компьютер.

– И ты думаешь, что можно научиться на нем работать, только наблюдая за мной?

Питус кивнул, и я в очередной раз рассмеялся.

– Чудак, для этого нужно поработать и головой и руками. Для начала подстриги ногти.

Питус машинально осмотрел свои пальцы и затем укоризненно покачал головой.

– Ладно, – сменил гнев на милость, сам не зная, почему это делаю, – иди сюда и садись.

Дело пошло веселее. Монах оказался не настолько тупым, как мне показалось поначалу, просто совершенно непохожим на наших парней. Что-то фатальное сквозило во всех его жестах, взглядах, возможно, это воспитание в монастыре накладывало свой отпечаток. Видно было, что он боялся компьютера, как не знаю чего, но, стиснув зубы, героически, иначе не назовешь, продолжал выполнять упражнения, которые я сам для него придумывал. Но, чувствовалось, что в наших отношениях сдвигов в лучшую сторону не произошло, а время шло…

И вот однажды между нами состоялся разговор, повлиявший на дальнейший ход событий кардинальным образом. Произошло это после особенно удачного дня в обучении. Я был очень доволен, а Пит, так я про себя стал называть, был на седьмом небе от счастья.

– Господин, ты так много для меня сделал, а ничего не просишь взамен. У нас так не принято, каждый должен что-то отдать, если уже получил. Это негласный закон, который не дает нарушиться равновесию. Если я буду только брать и ничего не отдавать, то получится, что я вас обворовал и заслуживаю наказания.

– И кто тебя накажет, твои братья-начальники?

– Жизнь!

– О, тогда мы это постараемся уладить. Понимаешь, я научу тебя, ты научишь своего ученика, и все будет в порядке. – Я был доволен, что вышел из положения, но не тут-то было.

– Это кажущееся равновесие. В данном случае звеном, потерявшим энергию, являетесь вы, а отвечаю за это я. – Пит с достоинством добавил, – если вы не хотите наказать меня за что-то, то позвольте мне сделать для вас что-нибудь, что нужно лично вам.

Я задумался. А что, прекрасная традиция, если бы в нашем мире придерживались ее, история была бы менее кровавой.

– И что же ты можешь сделать?

– Все, что не запрещено уставом, – этого ответа можно было бы и ожидать.

– Ну, хорошо, давай так. Я тебя спрашиваю, ты отвечаешь. Если не знаешь, можно ли это сделать, так и говори, попробуем убить сразу двух зайцев…

– Вы хотите, чтобы я убил для вас пару зайцев? – удивился Пит.

– Нет, это я фигурально. Не отвлекайся.

– Хорошо, спрашивайте.

– Ты можешь меня отсюда вывести?

– Нет, это запрещено.

– А принести мне какие-нибудь вещи, если я скажу тебе, где их взять?

– Да.

Это уже кое-что. А передать письмо?

– Нет.

– Безобразие! Ну, а привести сюда кого-нибудь, очень мне нужного?

– Вам нужна женщина? Если да, то не могу. У нас мужское братство, да и устав…

– Нет, мне нужен один старик. Правда, не знаю, сможешь ли ты его уговорить…

– Не это главное. Ввести я его смогу, а вот вывести – нет. Каждый попадающий сюда может выйти отсюда только членом нашего братства. Если ваш товарищ готов на такую жертву – пожалуйста, я сделаю это.

Час от часу не легче. Колдуна перекрасить в монаха! Куры засмеют, это точно. Точнее, сам колдун сделает со мной что-нибудь непотребное. Интересно, может ли он это делать на расстоянии или обязательно присутствие подопытного? И еще что-то подозрительное прозвучало в словах монаха, но я не уловил наверняка. Ладно, если важное, само вспомнится. О чем бы его спросить, пока он такой добрый и дружелюбный? Ага, вспомнил.

– Скажи-ка мне, брат Питус, если знаешь, конечно. А как бог наказывает тех смельчаков, которые пытались проникнуть в тайну вашего монастыря?

– Тех, которых не съело чудовище? Это глубокая история. – Монах как бы съежился от воспоминаний. – Их всех бог собственноручно умертвил и держал в своей руке на высоте почти тридцати метров до тех пор, пока они не превращались в прах. А однажды их там было даже двое. И один из них, последний, был еще жив несколько дней.

– То-то я смотрю, мой провожатый быстренько так проскочил зал…

– Напрасно вы так говорите, тем самым вы можете навлечь на себя гнев божий, – монах стал на колени и начал молиться. Я не стал ему мешать, это его дела.

– Я помолился за вас, господин, теперь он вас не накажет, в его голосе была такая уверенность, что можно было только позавидовать.

– Ну вот, ты уже и отрабатываешь свой долг.

– Когда за тебя молятся, делают это от всей души и совершенно бескорыстно. – С упреком в голосе прошептал монах и отвернулся.

Я в очередной раз пожалел, что у меня такой длинный язык.

– Прости, вырвалось непроизвольно.

– Бог простит, – монах помолчал, – так мне поговорить с твоим другом?

– Другом? – я не сразу понял, о ком идет речь, – ах, да, обязательно. Только предупреди его о последствиях, хорошо? И вот еще что. Не в службу, а в дружбу. Попроси его достать для меня кожаную куртку, да чтобы кожа была потолще.

– Хорошо, я это сделаю.

– Ты настоящий друг, спасибо.

– Вы так действительно считаете или это в очередной раз вы легкомысленно отнеслись к словам? – Питус испытующе посмотрел на меня.

– Ну, что мне сказать, чтобы ты поверил? – Я задумался, – Скажем, так, лучшего друга, чем ты, на этой планете у меня пока нет. Так тебя устроит?

– Вполне. Тогда я скажу еще одну вещь – в белый зал отправляют также братьев, нарушивших устав Ордена, либо совершивших тяжкое преступление. Не было случая, чтобы кто-то еще не был наказан.

– Тогда получается, что я должен буду принести себя в жертву именно там?

Питус молча вышел.

Вот тебе и автомат, ай да Пит, какая выдержка, просто поразительно. Как говорят, друзья нужны, чтобы говорить тебе в глаза горькую правду бытия, и это правильно. Но есть и оборотная сторона медали – они часто страдают за эту правду. Теперь у меня появился повод переживать не только за себя. На этой планете появился человек, за которого…

Ждать пришлось долго, даже несмотря на то, что за компьютером время значительно ускорялось, но отвлечься так и не удалось. К тому же, я вспомнил, что не дал Питу никаких ориентиров. Он спросил, не сходить ли ему, я ответил – сходи. Нужно же быть таким остолопом, а если он приведет кого-то не того? Или, возможно, нас подслушали и Пита ведут в белый зал на расправу? Пойти, что ли, поискать? Куда вот только, тоже в белый зал?

Такие терзания не прибавляли энтузиазма. В конечном итоге я так устал, что, едва коснувшись подушки головой, провалился в темноту без сновидений.

Сколько я спал, не знаю, но проснулся оттого, что чья-то рука коснулась моего плеча. Я вскочил как ужаленный.

– Пит, ты живой, – заорал я спросонья.

– Не кричите, гостя напугаете, – приложил палец к губам монах, он сильно нервничает. Всю дорогу его колотило будто в лихорадке.

– Где же ты столько пропадал?

– Искали куртку, вы же сами просили. Нашли неплохую, клепаную. И еще нашли штаны, тоже из кожи и гладкий шлем. Ваш друг за все заплатил, так что благодарите его. – Пит повернулся, чтобы уйти, но я задержал его.

– Как ты его нашел?

Пит снова приложил палец к губам.

Я думал, что у меня разорвется сердце, когда я выходил из своей каморки. Колдун! Собственной персоной. Вот это да! Неожиданно для нас самих мы бросились друг другу в объятья. В моем мозгу что-то щелкнуло: «…двое…».

– Как вы решились, Мастер, Ведь это такой риск!

Колдун пристально посмотрел мне в глаза.

– Когда твои подопечные лезут на рожон, чтобы спасти тебя и многих неизвестных ему людей, разве устоишь перед соблазном направить их на путь истинный? А вдруг тебе не захочется идти дальше, кто тебя подтолкнет? – Он засмеялся, но не очень искренне. – Да, дела наши желают быть лучшими. Но, ничего, с божьей помощью, – он посмотрел на Пита, – пойдем дальше вместе. Не одному же тебе славу добывать, в конце концов.

Мы снова обнялись, и я заметил по лицу монаха, что он доволен событиями. Это здорово, ведь трое это уже команда.

Колдун принес мне не только амуницию, но и инструменты и мы между делом, то есть содержательными беседами, составлением планов, подгоняли одежду таким образом, чтобы можно было легко передвигаться. И здесь Пит меня удивил. На вид неказистый, не очень складный парень оказался знатоком какой-то там борьбы и уже он стал моим учителем, а я его неумелым учеником. Началась самая трудная стадия подготовки, в том смысле, что с меня сходило семь потов. Но и это было не самое сложное – мы не знали, как работает механизм в белом зале и каким образом «бог» ловит подвижную мишень и есть ли на самом деле люк вверху купола.

Я склонялся к мысли, что нужно идти напролом, а там видно будет, возможно, снова повезет – я найду тот рычаг, который отключает охранную систему. Но мои оппоненты по спору были категорически против. Таким образом, я почувствовал, что работать в команде значительно сложнее, чем в одиночку. К тому же, как оказалось, мы перешли к заключительной фазе, мы начали действовать, передо мной замаячило не очень приятное действо – жертвоприношение, в том смысле, что самопожертвование. Когда мы были все вместе, об этом как-то забывалось, но когда я оставался один наедине со своими мыслями – далеко не всегда удавалось заставить себя не думать об этом.

– Ну, все, друзья мои, мы обсудили все варианты, кроме одного, – торжественно объявил колдун.

– Какого? – Эхом отозвалось в зале наше удивленное восклицание.

– Помнишь наш последний опыт? – обратился колдун ко мне, – мы должны повторить это и тогда у тебя появляется шанс для хорошей разведки.

Я расцвел в бесподобной улыбке. Питус даже присел…

– А можно узнать, о чем идет речь? – Не выдержал Пит после долгого молчания, поскольку мы с колдуном не могли оторвать взгляд друг от друга, обдумывая возможные варианты, нам говорить особенно было не о чем, а вот Питу…

– Видишь ли, Питус, объяснить это почти невозможно, это можно увидеть, – я повернул к нему голову, – но для этого нужны крепкие нервы.

– На нервы я не жалуюсь, – обиженно воскликнул монах, – у нас есть в арсенале несколько упражнений для их укрепления.

– Это понятно. Только вот один самонадеянный человек, – я сделал паузу, чтобы было ясно, кто этот человек, – стал седым за считанные секунды.

Настала очередь Питу задуматься.

– Я готов пройти через это испытание, – он усмехнулся, – а волосы можно и брить, так даже лучше.

– Не думал, что ты такой эстет. Ну, смотри, потом не обижайся. И лучше тебе поверить нам сейчас на слово. Потом, когда дойдет до дела, падать в обморок будет некогда.

– Говорите!

– Результат этого действия, которое может произвести только один человек на вашей планете, это наш Великий мастер, – я кивнул в сторону колдуна, – он может отделить то, что вы называете душой от тела…

Питус отступил от меня на шаг и побледнел. Было похоже, что его губы живут отдельной жизнью, они уже шептали слова молитвы. Наконец, он пришел в себя и извинился за свое малодушие.

– И как это выглядит? – это уже был вопрос к колдуну.

– Если тебя интересует сам процесс, то я не готов делиться этим с кем бы то ни было, поскольку не хочу губить его душу, – колдун помолчал, – а результат – ничего с виду особенного. Только одно тяжело воспринимается – вид своего неподвижного тела со стороны.

– Это что-то напоминающее смерть? – монах содрогнулся при этом упоминании.

– Да нет, ты можешь в любой момент вернуться назад, в свое тело и продолжать жить на здоровье.

Питус повернулся ко мне в надежде найти в моем взгляде ответ на это столь непохожее на правду утверждение. Я кивком подтвердил, а что мне оставалось делать? Теперь о нашей тайне знали уже трое. Круг посвященных расширялся. Но делать было нечего, поскольку, в случае, если колдуну будет очень плохо или он умрет, должен быть кто-то при наших телах, который не даст уничтожить или похоронить мое тело, чтобы можно было вернуться и закончить начатое. Игра, которую мы затеяли, была игрой с самой смертью и нужно отдать должное колдуну, сознающему, что для него она будет, скорее всего, последней.

Колдун просчитал, в какой день лучше всего будет начать дело и до самой последней минуты никто ни слова не проронил об опасностях и возможных неудачах. И, наконец, этот знаменательный день настал. Вернее будет сказать, эта ночь. Мы обмотали ноги заранее припасенными полотенцами и вышли. Особых приключений в лабиринте не ожидалось, но предосторожности были не лишними. Молчание не прерывалось до самого входа в белый зал.

Мы присели прямо на пол, и колдун принялся читать заклинания. Меня поразило то, что не было никаких порошков, костра, дыма, только слова. Ах, старый плут, попался-таки на обмане. Значит, все эти воскурения имели только одну цель – заморочить мне голову. Теперь нам будет о чем поговорить, когда закончится операция. Я думаю, стоит прояснить кое-какие моменты в его биографии. Стоп, кажется, я прозевал момент, когда нас стало шестеро.

– Питус, все в порядке, – раздался голос колдуна.

– Н-не знаю, страшно очень, душа ушла в пятки. Странное ощущение.

– Какие пятки, парень. Лучше возвращайся в свое тело и не давай никому нас трогать, понял?

– Понял, господин! – с готовностью подхватил Питус и нырнул в свое тело.

Мы с умилением смотрели, как он укутывает наши тела пледами, предусмотрительно им захваченными.

– Мастер, посмотрите вон туда, – я показал за спину колдуна. За поворотом спряталась тень человека, который следил за нами. Вероятно, он подошел позже, так как заклинания колдуна на него не подействовали. Зато подействовали наши мерцающие «души». Звук падающего тела и привлек мое внимание.

– Шпион? Что же с ним делать? – колдун был в явной нерешительности. – Если его не убить, он все расскажет и тогда – пиши пропало.

– На вашем месте я бы хорошенько присмотрелся к этому телу, возможно, оно вам подойдет на некоторое время! – Я, наконец, решился открыть свою часть тайны старику, так как не представлял, что будет со мной, если он умрет.

– Что ты имеешь в виду? – Похоже, что колдун окончательно потерял голову, в переносном смысле, конечно, – Ты мне предлагаешь…?

– Именно, предлагаю поспешить. Только предупреждаю, он будет бороться. Спешите, пока шок его не прошел. И наберитесь решимости, это нужно не только вам, а всему нашему делу!

– И ты это знал с самого начала? И смолчал? – его «глаза» сверкнули и он помчался к своей жертве.

Такое зрелище мне никогда не нравилось, поэтому я подплыл к уже приоткрытой Питом двери в Белый зал. Сигнализация работала, глаза у статуй сверкали, но мне это было, мягко говоря, до лампочки. Я оплыл вокруг одной из статуй и пришел в восторг. Лучшего и красивейшего оружия уничтожения я еще не встречал в своей жизни. Полная иллюзия живого человека. Я с некоторой опаской поднял взгляд на фигуру бога. Страшно, но не потому, что я по натуре слегка слабоват на такие дела. Просто действительно страшно смотреть на бездушного убийцу с ангельской внешностью. Вы бы видели эти глаза, особенно вблизи. Статуя опустилась вниз и обследовала зал методично, но своеобразно. Предугадать, куда она повернется в следующий раз, было невозможно, а скорость движения была просто фантастической. Мне оставалось только ждать, когда она повернется ко мне. Где же этот проклятый рычаг? Ни на спине, ни на голове его не было, это точно. А спереди не удавалось рассмотреть, так как мешали быстро двигавшиеся руки. Не за бороду же его таскать, или, может быть, за усы? Но вот на груди что-то блеснуло. Ага, это похоже на медальон со знаком Солнца, которого я, кстати, ни разу здесь не видел. Почти постоянно стояла пасмурная погода, надо будет спросить у колдуна, в чем тут дело. Да и видел ли кто из них солнце? Кстати, о колдуне, пора бы уже и возвращаться, не подвергать человека перенапряжению. Так, еще раз осмотреть нашего большого и страшного палача и – по домам. Точно, кроме медальона ничего заслуживающего внимания нет. Придется опереться на эту версию. Но как нам узнать, что он делает с жертвой? Я уже направился к выходу, когда в зал влетело тело колдуна. Проклятье, что там у них произошло? Неужели колдуна порешил тот монах-шпион, или наоборот? Меня отвлекла тень, мелькнувшая рядом со мной и звуки от «выстрелов». Фигура «бога» подхватила дымящийся труп и понесла его вверх. Очень хорошо, она ничего с жертвой не делает, просто держит в руке за шиворот. Я проследил до конца подъема и шмыгнул в проем двери.

Передо мной стояли двое молодых монахов. Ага, есть надежда, что все сложилось неплохо. Быстрее в тело. Ух, затекли мышцы, сейчас разомнемся. Ко мне направился монах-шпион и протянул пузырек с мутной жидкостью. Я оттолкнул его руку и быстро вскочил, о чем тут же пожалел. Кружилась голова, и желудок явно пытался изменить свое положение.

– Кто ты? – я не знаю, чего больше было в моем голосе, нетерпения или недоверия.

– Я колдун, а что? – он оглядел себя, – ах, ты про это…? Так ты же сам мне подсказал.

– Так это вы выбросили… это…?

– А то кто же. Ведь я не убивал монаха, его бог наказал, – колдун криво усмехнулся, правда, в моем старом теле…

– Да? А я бы не смог, это точно.

– Поживешь с мое, тогда все сможешь. – Старик, виноват, теперь уже молодой человек, ободряюще улыбнулся. – Лес рубят, щепки летят. Ну, так ты узнал что-нибудь нужное, или только я сегодня получаю призы?

– Узнал. Да только теперь я еще больше боюсь. – Я вздрогнул при воспоминании о происшедшем. – Только сумасшедший может решиться на такой шаг. Как вы считаете, я – сумасшедший?

– Как тебе сказать, – колдун обошел вокруг меня, – сумасшедший, но в меру. А этого вполне достаточно. Слушай, а что если… – , он приблизил свою голову к моей и прошептал, – давай поймаем двух шпионов, бросим их на съедение, а ты в это время…

– Не пойдет, в том то вся и штука, что он должен меня поймать и поднять наверх, – также шепотом ответил я, – только тогда я смогу действовать дальше. А вот как защититься от перекрестного огня? Хватит ли кожаного прикрытия? Я ведь сам видел, как плавится металл, в течение доли секунды.

– Это надо обдумать. Заклинания такого для человека нет, защитить тебя нечем, а вот доспехи твои я постараюсь заговорить, – колдун задумался. – На этот счет есть кое-что. Ладно, пойдем отдыхать. Там посмотрим.

Снова молчание, сосредоточенное и красноречивое. Каждый знает, о чем примерно думает другой. Вот взять, например, Пита. Ему сейчас есть о чем задуматься. Столько впечатлений, а поделиться, пожалуй, не с кем. Ничего, придем на место, я тебя, дружок, раскручу. А пока идем, отдыхай, приходи в себя.

А о чем думает колдун? Привыкает к новому телу, или оплакивает старое? Судя по его решительным действиям, он способен на крутые поступки. С его магией трудно справиться, а теперь с его новыми возможностями перевоплощения равных ему нет. Кого я породил в порыве, так сказать, рвения, чудовище или хорошего правителя на этой планете. И вообще, кто мне давал право раздавать такие подарки? Вот так я начал с того, о чем думают мои товарищи, и закончил тем, о чем думаю я. Все органично.

Так вот, я, как и все остальные, не думать не могу. Это дефект рода человеческого, поэтому многие страдают от этого. Это же очень неудобно – постоянно быть включенным. Такие люди, например, как йоги, могут отключать сознание от телесных ощущений. А кто пробовал наоборот? Правильно, для этого существуют средства, низводящие вас в состояние, извините, животного. А если нет под рукой таких средств? Остается только быть несчастным. Как я, например.

Посудите сами. Давайте разберем ситуацию и взвесим каждый ее кусочек. Во-первых, сознательная часть моего «я» оторвана от активной моей части и заброшена на «кудыкину» гору. Возврата в ближайшем будущем не намечается. Во-вторых, эта часть вселяется неизвестно во что, это не совсем приятно, можете мне поверить. В-третьих, я благодаря своему уму попадаю в монастырь, откуда выйти можно только монахом. Но и этого мало. В-четвертых, меня наметили как жертву, благодаря которой эти тихони-изверги могут выйти в космос. Причем неизвестно, зачем он им нужен. То есть, выйти отсюда я не могу в любом случае. С жертвой много не разговаривают. Мне почему-то кажется, что не будет ни прощальных речей, ни цветов и тем более – моря слез. Это обидно. Поэтому у меня, как мне кажется, есть только один выход – сделать дело, постараться сохранить жизнь и спрятаться, поскольку убежать отсюда невозможно. Хотя стоп. Как же монахи отсюда выходят? На крайний случай мы можем на пару с колдуном придумать несколько переселений. А что, услуга должна оплачиваться, как сказал наш дорогой Питус, иначе нарушится равновесие. Вот и будем восстанавливать.

Я чуть-чуть притормозил, ожидая монаха, и затем пошел впереди – на двоих коридор не был рассчитан.

– Ну, ты как, парень, еще живой?

– А что мне сделается, ведь я монах самого престижного ордена. – Но в голосе почему-то не слышалось гордости за братство. – Вот только брат Вирус меня смущает. Его посылают на те дела, после которых остаются от людей только воспоминания. Остается только ждать, когда это произойдет…

– Питус, так ты ничего не понял во всей этой круговерти? – Я похлопал его по плечу, – успокойся, Вируса больше нет, вместо него теперь мой друг.

– Ка-какой друг, что вы имеете в виду? – похоже, для него было бы лучше, если бы впереди шел настоящий Вирус.

– Ты же видел, как мы, как это тебе объяснить, – отделились от тела? Помнишь. Так вот, я вернулся в свое, ты в свое, а мой друг – в тело Вируса. Дошло?

– Но я же видел, как Вирус бросил тело твоего друга в белый зал…

Я вспомнил, что заставить понять Питуса что-то, чего он не понимает, практически невозможно и бросил эту затею.

– Хорошо, мы потом с этим разберемся. А сейчас ты мне вот что расскажи, как вы, монахи, ходите по всем этим злачным местам и никто вас не трогает?

– По каким это злачным местам? Нам нельзя по уставу…

– Тьфу ты. Извини, это я оговорился немного. – Я подумал и задал вопрос, на который ответ уже почти знал, – если бы я заходил в белый зал через общий вход, в меня никто бы не стрелял и я мог бы выйти назад?

– Да, конечно, должен же кто-то убирать трупы, подметать…

– Хороший ответ. – Я перевел дух, – то есть, если я трогаю вторую дверь, то ничего не происходит?

– Ничего.

– Понятно. А теперь скажи мне вот что. Как ты думаешь, обрадуются ли в вашем братстве, если мне удастся разблокировать и белый зал, как я это сделал с красным?

– Это сложный вопрос. Я слышал, – он перешел на шепот, – это по поводу такой опасности очень сильно спорили наши старшие братья, но – ни к чему не пришли. Многие недовольны, даже очень многие. Но, если так произойдет, то наш монастырь переселится в другой, или же нас распределят по другим монастырям.

– Каким другим? – почему-то меня эта новость не обрадовала.

– Как каким? Да таких монастырей много!

– И в каждом такая петрушка? В смысле, есть такие залы и статуи?

– Безусловно. И это все принадлежит нашему Ордену. В этом наша сила и люди подчиняются этой силе. Иначе в стране был бы полный хаос. – Питус стал как-то даже чуточку выше, еще чуть-чуть и над его головой засиял бы золотой нимб.

– И ваши братья хотят лишь завладеть тайной, но не использовать ее для людей, – эта догадка расставила все на свои места. – Так вот, брат, тебе придется совершить подвиг, и он поможет нам избежать огромных неприятностей.

– Вы же знаете, господин, я готов!

– Да, знаю, и благодарен тебе. Но дело не только в этом, понимаешь? – я немного замялся, подбирая слова. – Ты должен помочь мне разыграть спектакль перед братьями.

– Я никогда не играл, это грех…

– Да нет, твоя роль будет совсем маленькая и почти невинная. Тебе нужно будет пойти к старшим братьям и сказать, что я отказываюсь участвовать в их делах и требую отпустить меня на волю. Понимаешь?

Питус в отчаянии покачал головой, абсолютно не понимая моей задумки.

– Как ты считаешь, что они со мной в этом случае сделают?

– Они все равно заставят вас войти в белый зал.

Я призадумался. Поскольку выхода у меня все равно не было, надо постараться извлечь максимум выгоды из сложившихся обстоятельств.

– А с какого входа меня приведут, с парадного или черного? Как это делалось до сих пор?

– У нас нет черного входа. Вы могли бы это заметить…

– Ладно, с входа или с выхода? – уже почти рычал я от нетерпения.

– Если вы, господин, будете изъясняться понятнее, то мы скорее…

– Рассказывай, – сдался я и в бессилии опустил голову, чтобы не выдать своих чувств.

– Преступников, – тут Пит запнулся, – вводят через тот вход, через который вы и зашли сюда. Потом все выходят, остаются палач и жертва. – Питус сглотнул. – Затем палач входит в первый лабиринт, закрывает эту дверь и входит уже со стороны входа в белый зал уже для того, чтобы убрать останки. Когда он входит в первый лабиринт, он закрывает дверь, вот тут все и начинается…

– Для жертвы да, а вот для зрителей…

– Зрителей не пускают на казнь!

– Я имею в виду, кто-нибудь же должен следить за развитием событий, – я уже начинал беспокоиться.

– Только палач, он подглядывает через неплотно закрытую дверь.

– Фу ты, ну ты. Отлично, – я перевел дух. – И последний вопрос. Кто у вас палач и можешь ли ты его заменить?

– Кто? Я? Да вы что, господин, не заболели ли вы? Я к вам так привязался, что ни за какие… Я не хочу видеть, как вас убивают. Пожалуйста, не просите меня об этом! – он даже упал на колени.

Я уже чувствовал, что разговор этот приведет к чьей-нибудь смерти. Либо я убью Пита, либо себя.

– Ты просто ответь на вопрос, имеешь ли ты право на это?

– Да, вообще-то говоря, нет, – обрадовался Питус и вскочил с колен. – Лет через пять, когда мне присвоят очередной сан…

– А Вирус мог бы, – раздался мелодичный голос.

Я не заметил, что колдун уже некоторое время участвует в нашем разговоре, правда, неофициально.

– Вирус не стал бы этого делать, – монах для большей убедительности замахал кроме рук, еще и головой.

– Это почему же? – в два голоса рявкнули мы с колдуном.

– Ну, во-первых, должность палача не особенно почетна, это своего рода наказание. А во-вторых, несмотря на молодость, Вирус в нашей иерархии занимает очень высокое место. Он вроде заместителя настоятеля по особенно важным и секретным делам, – Питус пожал плечами, – так зачем ему это нужно?

– Но ведь может?

– Конечно, но для этого должна быть причина, причем очень веская. Если другие монахи узнают, что Вирус…

– Ладно, спасибо, ты все очень доходчиво рассказал. – Я повернулся к колдуну. – У вас, оказывается, большие полномочия, мастер. Как вы ими воспользуетесь?

– Для начала я бы сходил на разведку. Конечно, вместе с Питусом, я ведь не знаю их входов, выходов, да и церемониала тоже. Вдруг не тому поклонюсь или еще что-нибудь в этом роде.

– Я могу научить вас…

– Замечательно. Так вот, если представится возможность, я предложу настоятелю за особые заслуги повысить нашего друга в чине, досрочно, разумеется.

– О, господи, вы так добры ко мне…

– … для того, чтобы он мог занять место палача…

– О, нет, за что вы меня так…

– И тогда мы разыграем твой спектакль. – Колдун нахмурился. – Кстати, а в чем идея твоего спектакля?

– Все очень просто. Перед тем, как меня поведут в белый зал, мы спрячем возле его выхода чучело из куртки, шлема и так далее. Набьем все это тряпками. Когда закроют вход, я спрячусь в нише за какой-нибудь статуей возле выхода. Когда Питус закроет дверь в лабиринт, они, статуи, начнут палить по чучелу, статуя «бога» спустится вниз за «трупом», я быстренько выскочу, постараюсь сделать что-то с медальоном и, если получится, отключу всю эту систему. А Питус в это время заблокирует, если понадобится, вход. Я имею в виду, когда стрелять уже не будут, – быстро добавил я, увидев, как побледнел Питус. Кстати, Пит, сколько времени уходит на расправу?

– Несколько секунд, господин. Только у меня вопрос, зачем блокировать вход? Ведь туда никто не заходит как минимум сутки.

– Прекрасно, тогда что ты предлагаешь?

– Я предлагаю лучше сходить к настоятелю и доложить, что все прошло успешно, – он помолчал, – бог даст, это будет правда.

– Хорошо, пусть будет так. Детали мы еще обдумаем, – я с триумфом посмотрел на колдуна. – Ну, как идея?

– Чушь собачья, мальчишество, чистейшей воды авантюра, – уверенно заклеймил позором мою идею Псевдовирус, – но именно поэтому должна сработать. Я думаю, что детали отработаем после разведки. А сейчас, может быть, мы отдохнем немного? Тут, знаете ли, уже недалеко. Я неплохо запомнил дорогу.

Глава XXI

– И что же вас смущает, ведь все идет самым наилучшим образом, – в десятый раз спрашивал я колдуна одно и то же.

– Вот это и смущает. Я никогда не считал себя великим актером и готов поклясться, что где-то прокололся. – Колдун развел руками, – Извините, не справился.

– Питус, ну скажи ты ему, ведь ты там был вместе с ним!

Питус долго думал, будто бы вспоминая шаг за шагом все происшедшее.

– У меня, конечно, нет такого большого жизненного опыта, как у Великого мастера, – монах почтительно поклонился колдуну, – но давайте посмотрим на результаты. Во-первых, мы еще не брошены в Белый зал, во-вторых, мне досрочно присвоили новый сан, в-третьих, мне обещали должность палача, в-четвертых, Великий мастер в точности исполнил роль Вируса…

– И в-десятых, мы этому очень рады, – я уже устал от его перечислений, – Ты скажи, какие чувства ты испытывал. Нас сейчас интересует подтекст, понимаешь?

– Чувства я испытывал нормальные для данной ситуации. Немного волновался, вот и все. И вы бы волновались. А подтекст не понимаю. Вот вы бы говорили нормальным языком, тогда и я умные бы ответы давал. – Отпарировал Пит.

Я вдруг подумал о том, как Пит изменился за последнее время. Раньше он и двух слов не мог сказать против меня, а сейчас выступает как заправский спикер. Вот что делает с человеком дружба.

– Ладно, хватит вам. Нужно думать о том, что делать дальше, – колдун осмотрел нас пристальным взором, – предлагаю сей честной компании прекратить прения и сменить план.

– Не согласен! Во-первых, упустим время, а это значит и инициативу, во-вторых, вам, как секретному заму придется больше толочься в кулуарах монашеских, и вероятность того, что вы проколетесь, растет с каждым часом, в-третьих, у меня нервы, как у жертвы, тоже не железные, в-четвертых…

Мою тираду прервал громкий смех. Оба моих собеседника просто катались по полу.

– Чего вы, – не понял я и решил обидеться, а потому демонстративно отвернулся.

– Ты прости нас, но нам показалось, что ты уже многому научился у своего ученика, – сквозь смех выдавил колдун.

Я глянул на Пита, зажавшего рот кулаком и тоже рассмеялся. Но меня рассмешила не ситуация, а обрадовало то, что компания наша действительно стала дружеской. Там, где смеются, когда смешно, не нужно бояться получить нож в спину. Круто я загнул, конечно, но все равно это приятно, когда у тебя есть друзья.

Вдоволь насмеявшись, мы призадумались. Тот план, который устроил бы всех нас, пока не прорисовывался. Ясно одно, всех вариантов не учтешь, неизвестные переменные все равно останутся.

– Друзья мои, я все-таки доскажу свою мысль, – я заметил, что они не улыбнулись моим словам, а это значило, что выслушают они меня, по крайней мере, серьезно. – Так вот, я предлагаю придерживаться первоначального плана. А если мы окажемся на грани провала, то объявим войну ордену.

– К-как это? – Воскликнул ошеломленный Пит, – я не хочу, нет, я просто не могу. Я же с самого детства в Ордене, куда же мне против него?

– А если станет вопрос – жизнь или Орден?

– Вообще-то по уставу из Ордена живыми не выходят.

– А ты подумай, может быть, без него тебе было бы лучше?

Пит задумался и явно этот процесс ему не нравился.

– Господин, с тех пор, как вы у нас появились, вся моя жизнь пошла кувырком, – Пит развел руками, – я за вас в огонь и в воду, но орден, это все-таки святое.

– А ты еще не разуверился в его делах? – разъяренно набросился на него я, посмотри, как они относятся к людям, каннибалы какие-то.

– Кто, кто?

– Что кто? А, людоеды у нас так назывались. Здесь тоже, чуть что, сразу казнь. Скольких уже уничтожили в этих стенах? – Я не мог успокоиться. – Вера – это хорошее дело. Без нее жить намного тяжелее. Но, позвольте, давать так над собой издеваться – это уже абсурд. Чистой воды геноцид с их стороны, понимаешь?

– Господа, давайте будем успокаиваться, – послышался усталый голос колдуна. – Запальчивость еще никому не помогала. Вопросы веры и религии не должны стать предметом наших дискуссий. Ты мне вот что скажи, какая у тебя цель, чего ты хочешь добиться в этой жизни, Маркус? Если цель у тебя достойная, то и в союзниках у тебя не будет недостатка.

– Цель, у меня? – Вопрос застал меня врасплох, потому, что я не знал, что на него отвечать. Сколько раньше я ни думал об этом, придумать ничего не мог. Но и не отвечать сейчас было нельзя, дело, будь оно неладно, переходило из разряда личного в разряд более высокого уровня.

– Как я вижу, определенной цели у тебя нет, – пришел на выручку колдун, – Ты борешься по двум причинам: тебе хочется вернуться домой и еще потому, что ты не можешь не бороться. Я правильно излагаю?

Вот тебе раз! Я попытался заглянуть в свою душу и понял, что в основном колдун был прав. Кроме одного, того, что я хотел им помочь в их борьбе, а в остальном он был прав на все сто. Никто меня не торопил, и я просто молчал, переживая в душе нечто вроде ностальгии, только значительно глубже. Как, наверное, у смертника, в памяти всплывали картины из жизни на Земле, и на душе становилось все тяжелее.

– А я считаю, что цели нормальные и за них стоит повоевать. Кстати, я бы очень хотел побывать на вашей планете, господин, посмотреть, настолько ли хороша у вас там жизнь, что вы не жалеете собственной, лишь бы туда вернуться.

– И при этом оставить меня одного расхлебывать заваренную вами кашу, не правда ли? – Полушутя, полусерьезно проговорил колдун. – Поэтому я считаю необходимым сделать следующее заявление. Я пришел сюда не с целью уничтожения ордена. Это однозначно. Нашей планете не нужен хаос, не нужна лишняя кровь. Все равно, лучшей власти, чем власть, основанная на вере в светлое начало, не существует. Наша планета тому пример. За многие тысячелетия мы поимели на своем горбу многие формы правления, и последняя – самая простая и ее можно реформировать таким образом, чтобы не убивать в человеке человеческое, тем более – самого человека.

– Но, мастер, на это могут уйти многие годы! – воскликнул Питус.

– Они у нас есть, разве не так? – колдун усмехнулся, а врагов на нашем пути будет еще немало. Так, что, принято?

– Получается, конец моим мечтам? – Тихо произнес я, но в повисшей тишине все прекрасно все услышали.

– Почему же, при первой возможности ты сможешь вернуться домой, колдун лукаво улыбнулся, – но ты не сможешь жить без борьбы. Поэтому ты или вернешься или ввяжешься еще в какую-нибудь авантюру.

– Хорошо, я все понял, но не понимаю, как это может изменить наши планы?

– Все очень просто. Для начала нам нужно остаться в живых, разгадать тайну и от имени ордена отдать ее людям.

– А если она страшна и опасна?

Колдун ненадолго задумался.

– Не имеет значения. Народ должен знать, что его ожидает.

– И что же тогда ожидает нас?

– Долгая и изнурительная работа в тылу врага. – Колдун обвел нас насмешливым взглядом, – будем делать карьеру.

Итак, цели определились, это, грубо говоря, стратегия, а вот тактика отработана еще не была. Помещение комплекса теперь напоминало тренировочный лагерь, и главным в нем оказался Питус. Со мной он проводил занятия по совершенствованию физической формы, а колдуна накачивал теоретически. Мне доставалось меньше шишек, так как тело Маркуса быстро воспринимало новые движения и нагрузки. Зато колдуну приходилось нелегко. Он привык за свою долгую жизнь к самообучению и чужая воля его подавляла. Информации было очень много. Один Устав чего стоил, страниц под тысячу. Чтобы не страдать в одиночку, он пытался подключить и меня, но я выстоял, хотя для этого мне пришлось увеличить нагрузки, чтобы ни на что другое просто не оставалось времени.

Прошло уже почти две недели и мое беспокойство все возрастало. Первой причиной было полное отсутствие действий со стороны Ордена. Мне было бы намного легче, если бы они, хотя бы сообщили о дате моей казни. Или они не могли придти к общему мнению на этот счет, ведь любая система имеет свою инерцию, тем более – тысячелетняя, или они ждали моих действий, чтобы захватить инициативу в свои руки. Особенно же я переживал за колдуна, вдруг он попадет в Белый зал раньше меня? К тому же я чувствовал, что Пит начинает то ли уставать, то ли сомневаться в нашей затее. Поэтому однажды вечером, я поставил вопрос ребром и очень удивился, что мне никто не возражал. Итак, за дело. Где наша не пропадала!

Далее события разворачивались со столь головокружительной скоростью, что объективно описать происходящее довольно трудно.

Утром Питус ушел с докладом о моем неподчинении и возможных враждебных действиях. Колдун тоже ушел, поскольку обязан был присутствовать со стороны руководства Ордена. Я остался один и чувствовал себя явно не геройски. Поэтому, когда за мной пришли монахи, внутри меня страшно похолодело. Кто может поручиться за то, что все пойдет по нашему плану, да и правилен ли был план?

Я шел, окруженный этой черной массой как на настоящую казнь. С другой стороны, это было не так уж и плохо, не приходилось разыгрывать страх. Я поймал себя на мысли, что меньше боюсь статуй в белом зале, чем этих чернорясых фанатиков.

Как оказалось, вели меня снова в тот же зал, где меня впервые допрашивали. Те же лица в центре зала. Проклятие, если они меня будут спрашивать, а я смогу отвечать только правду, тогда все пропало. Я остановился в метре от знака, но не тут-то было, толчок в спину расставил всех по местам.

– Так ты отказываешься от сотрудничества с нами? – раздалось за спиной.

– Да, – и это было правдой во всех отношениях.

– По какой причине?

Вот я и попался. Нужно говорить правду, а что выбрать, какая правда их устроит?

– Я хочу вернуться домой!

– И ты знаешь, как это сделать?

– Нет, пока не знаю.

– Ты глупец, «пока» для тебя не существует! Последний вопрос к тебе. Ты будешь работать на нас?

– Нет!

– В таком случае мы вынуждены принести тебя в жертву нашему богу…

– Вы не имеете права!!! – за эту правду я готов был перегрызть им глотки, если бы не хотел той же участи.

– Это уже не имеет значения. Легенда гласит…

– Ваш бог вас за это накажет!

– Это тоже не имеет значения. Палач, подготовьте жертву к церемонии.

– Я протестую…

– Протест будет рассмотрен после церемонии.

Меня грубо схватили за руки и поволокли из зала. Я сопротивлялся, как мог, и получалось это у меня неплохо, судя по пыхтению монахов. Делал я это по двум причинам: во-первых, из конспирации, во-вторых, очень уж хотелось мне увидеть лицо своего палача. Но он, паразит, был в маске, и определить, кто он, пока не представлялось возможности. Вот он, первый прокол. Не могли подумать об условных знаках, кретины!

При выходе из зала дюжие монахи подхватили меня, и я едва успевал передвигать ногами, чтобы не доставить им радости уронить меня на пол. Судя по тому, что топали по коридору только двое, палача с нами не было. Вот тут я успокоился. Плевать, будь что будет. Кому это нужно, умирать по сто раз за минуту. В конце концов, я уже не мальчик.

Меня принесли в большую светлую комнату, заставили принять душ, потерли чем-то хорошо пахнущим и приодели в просторную рубашку на голое тело. Что-то это мне напомнило. Надо срочно вспомнить, что именно! Так я и думал. Да меня уже обмыли, чтобы потом не возиться с трупом! Вот твари! Ну, держитесь теперь, я заплачу за эту баню по особому тарифу.

За пределами комнаты уже собралась целая процессия. Ага, будут провожать в последний путь, подлецы. Как будто я им близкий родственник. Ко мне подошли четверо монахов, еще больших по размеру, чем предыдущие, в наброшенных капюшонах, стали вокруг меня и я вздрогнул от пинка под, извините, мягкое место. Это что, тоже входит в ритуал? Я оглянулся и плюнул в рожу сделавшему это, благо, капюшон был маловат для его ожиревшей физиономии. Мне доставило несказанную радость выражение лица этого подонка. Наверное, теперь неделю умываться не будет, это же какая удача привалила человеку! Это выражение заставило меня задуматься над тем, не ускорю ли я события и смогу ли теперь дойти до места казни. Поэтому я, не дожидаясь повторного приглашения, рванул вперед, оставив позади всю четверку моих сторожей. На выходе, похоже, могло сложиться впечатление, что это я их тащу за собой. Вот вам! Уже два – ноль в мою пользу.

Однако, меня догнали, водворили на положенное место и процессия тронулась. Как я и ожидал, оркестра не было, цветов тоже. Убогое место и церемония убогая. Зачем таким людям компьютеры и космические корабли? Где тот размах?… Ползают они хорошо, так и продолжали бы в том же духе.

И вот так всю дорогу до Белого зала я выпускал мысленно весь яд, который во мне накопился. Хорошо еще, что никто этого не слышал, а то подумали бы о землянах чего-нибудь не того. Я же на самом деле совсем не такой, я намного лучше. Поэтому, наверное, и роли распределились таким образом, что я – жертва, а они плохие, палачи. В Белом зале уже стояли те же двенадцать персон вокруг центра. Меня, конечно же, поставили прямо в центр и все монахи, кроме старших, вышли. Развязка приближалась. Сколько продлится церемония?

– Бог солнца, Отец всего живого, прими эту недостойную жертву во благо служащих тебе, во славу твою во все времена, – хором запели манекены, воздев руки к своему божеству. Затем они почему-то поклонились мне и начали уходить, причем уходили змейкой, по часовой стрелке огибая меня по окружности.

Это что и вся церемония? Да, с жертвами здесь, извините за каламбур, не церемонятся. Раз, два и отпели! Я пристроился в хвост очереди и дошел до самой двери, но вот выйти мне, конечно же, не позволили и захлопнули дверь под самым моим носом.

Прикинувшись придурком, я выиграл несколько секунд, мне не надо было бежать от центра зала. Не мешкая, я спрятался за ближайшей статуей. Ну, что же, ждем начала представления. Сейчас откроется дверь, и мои друзья забросят приманку. Но пока ничего не видно и не слышно. Скорее бы уже, а то ладони вспотели, а это нехороший признак. Тишина. Стоп, вон там мелькнула тень. Это что такое? Неужели кто-то вошел через входные двери? Выглянуть или нет? Чего я больше боюсь, увидеть ужас или ждать, когда он сам ко мне придет? Нет, ждать я не могу. Я осторожненько выглядываю и… а-а-а… еле успеваю убрать свою физиономию. Представить невозможно, прямо напротив и сверху на меня смотрели ужасные глаза трехметрового «бога», нет, не просто ужасные, а леденящие душу бездонные колодцы. Я успел заметить, что фигура стала наклоняться ко мне и в мою сторону метнулась правая его конечность, я имею в виду, рука. Мимо! Но чего ждать дальше? Я привалился к статуе в нише и вдруг, о боги, она тоже пошевелилась. Я поднял глаза и пожалел, что они у меня есть. Я начал беспорядочно метаться и здесь меня заметили статуи напротив, но почему-то они не обстреляли меня. Почему? Этот вопрос лихорадочно забился у меня в мозгу. А, не хотят попасть в этого долговязого монстра! Это значит, что пока он внизу, они не стреляют.

– А-а-а, – я сломя голову вылетел из-за моего прикрытия и тотчас же юркнул назад.

Раздалась стрельба, но явно не по мне. Я перевел дух и тут же едва не закричал от ужаса. Я спрятался не у той двери! Придурок! Мы же договаривались совсем о другом. Теперь придется под обстрелом или с чудищем на хвосте бежать туда.

Постойте, если стреляли, то «божество» наверху. Я снова выглянул. Одного взгляда на открывшуюся картину было достаточно, чтобы быстро сориентироваться. Вперед, репоголовые!

Статуи поджарили действительно постороннюю цель – и это цель была не чем иным, как человеком. И я не знал этого человека! Но, тем не менее, я успел добежать до спустившегося к трупу «божества» и рвануть медальон. Он… он остался у меня в руке и от неожиданности я оторопел. А в это время статуя «божества» спокойненько подбирает за шиворот труп и сгребает меня за грудки.

… И зачем только я очнулся? Висел бы вместе с моим неожиданным партнером и ждал бы своего часа, когда убирают бренные останки. Хорошо еще, что полотно, из которого сделана моя рубашка, очень прочное, как, наверное, и задумано этими… в рясах, а то в один прекрасный момент лететь бы мне с высоты трехэтажного дома на красивый мозаичный пол. То, что он отсюда так красив, уже не имеет никакого значения. Я пошевелился. Ничего не произошло. А вдруг статуи внизу могут заметить мои телодвижения? Повиси, подумай! Ну и что, стоило висеть?

– Эй, есть там кто живой, – неожиданно для самого себя завопил я.

– Господин, вы живы? А мы думали, что вам уже это…, – донесся радостный голос.

– Нет, пока еще не «это», пока еще «то». Слушай, есть какие-нибудь предложения?

– Есть, у меня в запасе осталось чучело, я могу его бросить и тогда…

– Не вздумай пока, вдруг он бросит нас отсюда на пол! – Я взглянул на висящего рядом незнакомца, – а это кто такой?

– Это палач, меня в последний момент отстранили… так я его к вам в помощь и затолкнул… вместо чучела!

Молодец, Питус, не бросил меня на съедение этим хищникам. Что же мне делать? Где этот проклятый рычаг? Я осторожненько начал осматривать моего обидчика. Фантастика! Полная иллюзия живого человека, даже одежда кажется настоящей. Я осторожно пощупал его одежду. Чудеса, как настоящая, наверное, синтетика высшей пробы. А зацепиться за нее можно будет? Попробуем. Ага, если он меня бросит, я ненадолго удержусь, это же здорово. А что потом? Ха, а потом залезть ему на спину, может быть, там под одеждой есть что-нибудь?

Я покрепче уцепился за рукав и прокричал:

– Питус, бросай чучело!

И тут все завертелось. Внизу – стрельба, я повис на рукаве, а тело палача понеслось вниз. А надо мной нависло это… Я рвался наверх, что было мочи, а ему достаточно было согнуть руку в локте, чтобы я оказался перед его глазами. Стало легче, я напряг все силы, каждый мускул трещал по всем швам и я едва успел юркнуть за его плечо, а затем зависнуть между его лопаток. Его руки пытались меня достать, но я не сдавался. В конце концов, он начал опускаться за новой жертвой, видимо, оставляя меня на «закуску». Ну и ладненько. Пока он спускается, я поищу этот заветный рычажок. Где он тут спрятан?

Ура, есть, ай да я! Только теперь что делать? Когда его дернуть, в какой момент? Подождать пока он поднимется наверх или тогда будет поздно? Эх, ну что за жизнь, никто не подскажет.

Пока я раздумывал, статуя подобрала чучело и начала подниматься. Я притих, одной рукой зависнув на одежде, другой – на всякий случай держась за рычажок. Неплохо, да? А вы попробуйте выдержать вот так, тогда посмотрим. Тем временем мы подплываем к куполу, статуя занимает горизонтальное положение, о, это уже легче, так можно не бояться свалиться. И вдруг – хрясь! Это меня по потолку решили размазать. Еще тот удар, а затем сальто, я едва успел ухватиться за одежду двумя руками. Надо остановить это смертоубийство, где же заветный рычаг? Я с превеликим трудом оторвал руку от одежды и зашарил в поисках рычажка. Да где же он? Хрясь! Это все, я теряю…

Как больно! Я пытаюсь повернуться на бок и начинаю скользить вниз. И тут сознание полностью включается. А-а-а, я едва успел схватиться за одежду моего убийцы. Скользкая у него одежда или руки не держат? Я глянул вниз, и голова пошла кругом. Зато я успел испугаться и неистово заработал руками. Ух, вот я и наверху, можно передохнуть. Я взглянул наверх и увидел над собой полуоткрывшийся люк. Ключом мне еще не приходилось быть в этой жизни. Видимо, удары были неслабые. Тем не менее, мне удалось открыть вторые двери по дороге к тайне. Осторожненько, чтобы не поскользнуться, я приподнялся и вцепился в край люка.

– Ну как вы там, господин? – раздался снизу голос как из колодца.

– Ничего, жаль только, что веревку не сообразил взять. Как теперь спускаться?

– Это мы исправим, у меня есть арбалет и стрелы, постараюсь в люк попасть.

– Тогда беги за ним. А где они у тебя? На воле?

– На воле, господин, если так вы называете то, что лежит вне монастыря.

– А вдруг задержат?

– Не задержат, а там, кто его знает!

– Тогда не пойдет, просто жди, что-нибудь придумаем. – Я посмотрел вниз и не нашел, где спрятался Пит, – Да ты не бойся, выходи в зал, уже не опасно.

– Страшновато немного.

– Ты моей компании боишься? – попытался разрядить обстановку я и вдруг меня осенило, – слушай, а ведь надо убрать палача, как ты считаешь? Или вот что, присмотрись, чучело похоже на человека?

– Так ведь вас одели в ритуальную рубашку, а оно все в коже, – сообразил Пит и я за себя порадовался, ведь это моя школа.

– Ты подумай, если я одену его в свою рубашку, то в чем сам останусь? На мне же больше ничего нет!

Питус долго скреб в затылке, и мне даже сверху было видно, как мучительно идет у него в мозгу мыслительный процесс.

– Кажется, я придумал, господин. Сейчас я сбегаю в вашу каморку, принесу одежду, а вы пока разберите чучело, там тряпок много, хватит донизу, если связать. Вас она не выдержит, а вот веревку поднять…

– Так что же ты сразу не сказал? – я мысленно выругался, – а если бы мы решили, что тебе надо на волю, а там…

– Извините, господин, – Пит даже задергался от нетерпения. – Так я побегу?

– Ты, ну, в общем, ты большой молодец, беги быстрее…

Головастый он, конечно, парень, да вот только работку он мне придумал, поработай на такой высоте да без страховки. Но делать нечего, пришлось попотеть.

Ну, вот, готова импровизированная веревка, слабовата, конечно, но ничего. А гонца не видать. Ладно, не будем терять времени, посмотрим, что там наверху.

А наверху, скажу я вам, мечта поэта. Планетарий, да еще в каком состоянии! Все работает, компьютеры светятся, над головой звездное небо, которого уже давно никто не видел. Я подошел к одному из компьютеров и просмотрел, какие программы были туда занесены. Так и есть, можно вычислить координаты Солнечной системы и Земли, что я и проделал, ведь я же штурман, в конце концов, по профессии. А теперь вычислим расстояние до родного дома и, да-а, почешем в затылке. На наших кораблях, я имею в виду земных, лет этак тысячу с лишним придется лететь, вот тебе и надежда на триумфальное возвращение. А теперь прикинем, сколько это я путешествовал без тела? Нет, не верится, неужели же тоже тысячу лет? Что-то не вяжется. Или здесь другая физика действует, которой я не знаю? Но все равно, путь к Земле открыт и это уже здорово. Свое дело я сделал, остается выбраться живым и помогать новым моим товарищам в нашем общем деле, будем надеяться, не совсем безнадежном.

– Господин, я пришел… – донеслось из люка.

Пришлось оторваться и идти к люку. А координаты? Я нагнулся к люку и прокричал: «Подожди».

Никаких носителей информации я не обнаружил, поэтому разобрал один из компьютеров, в который занес всю интересующую меня информацию, и достал его память. По варварски, конечно, но что делать?

Спуститься вниз, оставив чучело вместо себя, не составило труда. И вот я внизу и заключаю в объятия Пита. Он же вырывается и кричит мне:

– Господин, там такое творится!

– Где, на нас нападают, кто? – я готов был бежать немедленно, вот только веревку сдернуть нужно.

– Да нет, на нас не нападают. – Пит перевел дух, – Там открылась вторая дверь, ну, которая прямо по коридору, а там, а там…

– Ладно, пойдем, по дороге расскажешь, – я оглядел помещения и остался доволен, кругом чисто и наверху все достоверно. До следующей казни никто не хватится. Да и у нас теперь есть выход наружу, ведь завтра придут посмотреть на результаты, и мы сможем…

По дороге мой монах рассказал мне столько неправдоподобных вещей, что, если действительно поверить ему на слово, можно заочно сойти с ума, поэтому я в какой-то момент просто перестал его слушать вплоть до той самой заветной двери, за которой находилось столько чудес.

Глава XXII

Этот зал поразил даже меня. Уж какие виды я видывал, но такого! Опишу вкратце. Помещение огромное, разделенное на секции прозрачными перегородками. В каждой секции море оборудования, с которым мне еще предстояло разбираться. Но самая удивительная – это самая отдаленная секция. Судя по нанесенным на стенах рисункам и схемам, это была лаборатория по изготовлению биороботов или еще чего-то в этом плане. Не больше и не меньше. Кроме того, процесс уже пошел и, хотя это было и совершенно неприятное зрелище, но посмотреть было любопытно. Одно беспокоило, а какие программы заложены в «мозги» этих, грубо говоря, человекообразных. Если хорошая, то есть безопасная, то мне придется со всем этим работать, а если наоборот, то надо как-то этот процесс остановить, но как? Я же не биохимик какой-нибудь, да и вряд ли на этой планете есть такие специалисты. Зачем же они нужны, будь они неладны!

Я вернулся в свое обычное убежище и решил немного отдохнуть, поковыряться в привычном уже железе, то есть главном компьютере, разумеется. Доковырялся. Передо мной на экране мелькали папки, файлы и вдруг мне в глаза бросилось название, которое я не смогу забыть всю свою оставшуюся жизнь. Его же не было раньше. Я долго смотрел на слово «выбор» и не знал, что делать дальше. Этот файл мог означать только одно, я закончил свою миссию и теперь мне могут рассказать, что произойдет дальше, а возможно, даже отправят домой. Домой? А может быть, снова какая-нибудь миссия? Я уже не переживу таких крутых поворотов, это уже слишком.

– Питус, ты здесь?

– Здесь, господин, где же мне еще быть? Мне что-нибудь сделать?

– Если сможешь, побыстрее найди Псевдовируса и принесите побольше еды и воды. – Я глубоко вздохнул. – Придется мне на какое-то время «умереть» за вон той вон дверью. А вы будете делать карьеру, пока я не разберусь, что к чему. И еще. Если ты придешь, а я не буду двигаться, даже дышать, панику не поднимай, все еще образуется. Хорошо?

– Господин что-то задумал? Вы нас покидаете, да? – Питус даже побледнел от волнения. – Возьмите меня с собой!

– Да нет, Пит, я никуда не собираюсь, – я устало махнул рукой, – просто хочу узнать, чего мы здесь достигли, вот и все. Ну, скажем, это такой ритуал, понимаешь? Я должен связаться с шефом, – ткнул я пальцем в потолок.

Не знаю, успокоил ли я Питуса, но он ушел, постоянно оглядываясь. Еще бы, на его месте я бы мог подумать, что Маркус спятил.

Прикрыв дверь, я приступил к делу. Файл был открыт и пошли кадры за кадрами, полностью вся технология выращивания биороботов, как оболочек для путешествующих «душ». Сам процесс транспортировки, все до мельчайших подробностей, не вдаваясь, впрочем, в детали управления процессом. Видимо, руководство, все же, «они» оставляли за собой. Инструкция пользователя, так сказать. Теперь становилось понятным, о чем хотели мне рассказать. Во-первых, найден способ перемещения в пространстве, похоже, чисто энергетический, материя не транспортируется таким способом. Во-вторых, такой способ давал возможность обмениваться информацией, кадрами, но не материальными ресурсами. Таким образом, не нарушалось равновесие во вселенной. И еще много чего в-третьих, и так далее. Вот о чем нам хотели рассказать на Земле и почему нас не выпускали за пределы Солнечной системы. Кроме того, сейчас мне стало ясно, почему на этой планете столь резко притормозился прогресс – ради того, чтобы цивилизация на Земле достигла того же уровня, позволяющего безопасно связаться между собой двум различным системам. Мы равны, а это значит, что нет необходимости доказывать, кто сильнее, а научиться друг у друга всегда найдется чему. Мелькали перед глазами образы, тени переходили в полутени, а я думал и думал, кому же за все это отвечать и что делать мне.

За размышлениями я не заметил, как появился колдун.

– Чем занимается наша жертва? – Тяжеловесно пошутил он. – Купается в лучах славы?

– Какая там слава? – отмахнулся я в досаде. – Сколько всего нужно сделать, а я отнюдь не уверен, что это нужно делать, да и справлюсь ли я.

Я начал долго и нудно объяснял колдуну все то, о чем узнал и о чем думал, и по лицу мастера было видно, что он также озадачен.

– Да, задали нам задачку не из легких, – почесал он затылок. – Получается, что нужно запомнить океан информации, не особенно понимая ее и затем перенести ее к вам на планету, там создать такой же комплекс и только тогда осуществить первый обмен!

– Даже вы заговорили не своим обычным языком. Чем ближе к науке, тем…

– И все-таки есть у меня одна мысль. – Колдун загадочно улыбнулся. – И эта мысль может тебе понравиться, ведь ты же любишь всякие там штучки.

– И что же это за штучка?

– Не нужно быть таким скептиком! Мысль, – колдун поднял палец, – проста и надежна. Ты едешь домой!

Не могу сказать, что этой мысли у меня не было, но как вернуться затем сюда, если у нас на Земле нет такого аппарата для транспортировки?

Колдун, видимо, понял, что он меня не убедил и продолжил развивать идею.

– Ты в технике разбираешься, так? Вот пойди и разберись с работой этой адской машины, посмотри, как она устроена, запомни и вперед, к своей родне.

– И куда я там денусь? – У меня мурашки по телу забегали, а вдруг они меня того этого, похоронили невзначай?

– Да, это ужасно, не спорю, – внезапно колдун заорал, вытаращив глаза, – что ты из себя строишь? Не ты ли научил меня вселяться в чужие тела? Другим, значит, можно, а у него, понимаешь, принципы. Ты посмотри, что можно сделать для людей на целых двух планетах, в двух мирах, понимаешь! – Он перевел дух и высокомерно закончил. – Если вы, молодой человек, не имеете душевных сил выполнить свою миссию, извольте сказать об этом. Тогда мы найдем более достойных и пошлем их на вашу планету со значительно большим риском для их жизней и жизней землян. И тогда на вашей совести будет как их гибель, так и срыв попытки установить контакт между двумя мирами, ради которой погибли многие самые лучшие, самые смелые, самые достойные люди и в нашем и в вашем мире.

Кровь бросилась мне в голову, и я вскочил на ноги. Но Псевдовирус был настолько мал в сравнении с Псевдомаркусом, что я невольно рассмеялся. Оттаял и колдун.

– Никуда вы вместо меня не полетите. Это действительно мое дело и я с ним справлюсь лучше других. Но дело не только в этом. Я боюсь, что вы не удержите в своих руках этот храм и тогда – пиши пропало наше дело.

– Ничего, тогда ты еще раз явишься сюда и, подумай сам, здесь еще очень много монастырей, которые ждут, не дождутся, когда ты их посетишь. – Колдун достал что-то из-под рясы темную бутылочку с густой смесью. – А это тебя подбодрит.

– Это что еще?

– Средство, укрепляющее размякшие мозги!

– Мастер!

– Ладно, ладно, не обижайся. – Он протянул бутылочку, – по одной ложке в сутки, не больше, а то я тебя потом не смогу найти.

– Это не вредно для здоровья? – У меня почему-то пропала охота принимать это зелье.

– Все-таки мозги у тебя точно размягчились, – колдун всплеснул руками, – зачем тебе здоровье этого тела? Ты что, коллекционировать их собрался?

– Да, мастер, вы правы, – до меня, наконец, дошел весь замогильный ужас того, каким способом мне приходится существовать в этом материальном мире, – я все сделаю, не беспокойтесь.

Описание всего процесса моего обучения вещь не особо приятная. Все, что можно сказать, это то, что колдун изготовил для меня какой-то наркотик, что ли, который настолько улучшал мои умственные способности, что оставалось только удивляться. Под конец обучения я перестал есть и спать, но и это не обеспокоило меня. Колдун приходил справляться о моем здоровье и уже по его взглядам я определил, что беспокоится уже он сам.

– Скажи мне, друг мой, – наконец не выдержал он, – у тебя что-то не получается или ты как всегда действуешь не по плану?

Пришлось в очередной раз подивиться его прозорливости. Вот человек, ничего от него не скроешь. На вид – колдун как колдун, а на самом деле еще и ясновидец. Придется сдаваться на милость победителя.

– Послушайте, Мастер, и давно вы читаете мои мысли? – брякнул я, не зная, как лучше выпутаться, чтобы не солгать.

Теперь он вытаращил на меня глаза.

– А ты откуда знаешь?

Так и сидели мы друг напротив друга как два филина, не зная, что сказать. Наконец, колдун растаял.

– Даже не знаю, что в этом деле хуже, мое новое качество или твоя переразвитая интуиция. – Он вздохнул. – Недавно. Да, совсем недавно. Этот несчастный монах, в теле которого я нахожусь, обладал этим даром, но не осознавал этого. Наверное, благодаря этому качеству он и выдвинулся, невзирая на возраст, в когорту сильных мира сего. А я в свое время использовал заклинания для того, чтобы почувствовать, о чем человек думает. И тут представляешь, такая удача!

– Поздравляю, – невольно вырвалось у меня, причем кого я поздравлял, себя или колдуна, трудно было понять. Бессмертный телепат, чем не подарочек местному населению? Ай да я! Похоже на то, что ошиблись ребята во мне, я имею в виду тех, кто меня сюда послал. Дров я наломал, ни одной щепочки, только бревна, да еще какие. Ну, что же, теперь разгребайте, я свою работу сделал.

– Не с чем поздравлять, – в тон мне ответил колдун, – и благодарить я тебя не буду. Вот вернешься, тогда поговорим!

– Вернусь? А зачем? – невольно выдал себя я.

– Разгребать! – рявкнул колдун. – Ну-ка, марш в эту адскую машину, а не то я тебя в ящерицу превращу, ты меня знаешь, будешь жить долго и счастливо.

– Мастер, я не готов! – Запаниковал я, – мне еще нужно…

– Ничего тебе уже не нужно. Вставай, наркоман, все равно больше, как ты говоришь, «зелья» уже нет и делать я его не собираюсь. А зачем тебе переживать последствия?

– Мастер, вы на меня не кричите, – я все же пытался оттянуть время, – на меня никто не смеет кричать, а тем более… обзываться! Вот отдохну, перекушу и вперед, как вы говорите.

– Вспомнил! Да твой желудок уже ничего просто так не примет, идиот. Хватит труса праздновать. Ничего тебе не нужно, ни еды, ни одежды, даже рюкзак с НЗ не пригодится. Утомил ты меня. Считаю до трех, а потом читаю заклинание!

– И кто же тогда полетит вместо меня?

– Я! Раз!

– Вы же не знаете…

– Два!

– Ну что вы ко мне пристали! Иду, пропадите вы все пропадом!

– Три!

– Бегу, – я, наконец, «вскочил» на негнущиеся ноги и, держась невдалеке от стенки, «помчался» в другой зал, к аппарату, которого я панически боялся. Руки мои, хотя и дрожали, действовали автоматически. Через минуту все было готово.

– Мастер, я хочу сказать…

– Ты уже все сказал, но не все сделал. Где та самая кнопка, которая последняя? – Голос колдуна задрожал.

Нет этой кнопки, полная автоматика, – я судорожно вздохнул, взбираясь в пространство между двумя тороидами, сейчас я отчалю. Не надо слез, маэстро…

Резкая вспышка и мое «я», усиленное многократно, закружилось в поле тороидов и внезапно пробило все, что было раньше потолком и… понеслась моя душа в рай…

Куда бы ты не направлялся, где бы тебя не носила нелегкая, возвращение домой описать просто невозможно. Конечно, у каждого туриста это происходит по-своему, но в общих чертах… Мое возвращение навевало на меня множество чувств, общее состояние моей «души» можно описать только как испуганно-восторженное. Восторг понятен многим. А чего мне стоило бояться? Ответ тоже прост – неизвестности. Выполняя эту свою миссию, я бросил семью, причем безо всякого предупреждения, грубо говоря, потом я еще не помог моим товарищам спастись…

Что же стало с ними, зажатыми в тисках ужаса, чем кончилась начатая мной война? Все это снова всплыло в памяти и спокойствию моему явно не содействовало.

И все равно возвращаться домой приятно, какие бы проблемы тебя там не ожидали. Сколько времени я отсутствовал по земным меркам? Год, десять или все сто? Если много, то никого из моих родных и знакомых уже не будет. Возможно, я встречу своих потомков, но кто я буду для них? Ходячей легендой, которая вскоре всем надоест или богатеньким родственником, смерти которого ждут почему-то с особыми чувствами. И что тогда, возвращаться назад и помогать колдуну? Почему-то не очень хочется.

Эх, и красотища же вокруг, вернее, впереди, по бокам не успевает зафиксироваться, движение то у меня сумасшедшее. Постоянно меняющийся калейдоскоп созвездий завораживает. Интересно, фиксируется ли где-нибудь то, что со мной происходит, ведь мозга то у меня нет, снять изображение не с чего. Ладно, пусть ученые разбираются, мое дело маленькое.

Господа хорошие, что же это делается, а? Если я не ошибаюсь, это же Земля, да, точно, она, родимая. И не предупредили, как же так! Я чувствовал, как нарастает возбуждение, слишком уж внезапно все получилось. Впрочем, кто же мог меня предупредить, голова моя садовая.

Я ворвался в атмосферу на огромной скорости и, увидел перед собой огромный материк, покрытый льдом. Это как понимать? Ощущения, которые у меня возникали при посадке на чужую планету, не было. А-а, вспомнил, это же озоновая дыра над Антарктидой! А я, было, подумал, что очередной ледниковый период на Земле начался.

Полет перешел в плавное планирование над океаном и вот уже видны очертания материка. Дом все ближе и ближе. Посмотреть бы, как я выгляжу на данный момент со стороны, когда волнуюсь. Скорее бы на посадку! Вот показался большой город, уже узнаю прямые улицы, невдалеке аэродром, прямо в точку. А вот это медицинский центр, наверное, мне туда. Бум, это я уже в здании, еще немного и я… бах, попал в большой стеклянный бокс. В центре его еще меньший и тоже стеклянный, а вот и я лежу в капсуле, снова вспышка и…

Как хочется спать, но не дает шум вдалеке. Ага, это не механизм, а просто бубнят над ухом. Дали бы поспать человеку, изверги! Я снова стал тонуть в дреме и снова это проклятое бу-бу-бу. Я попробовал открыть глаза – не получалось. А почему, собственно? Попробовал шевельнуть веками, вполне чувствую движение. Или сейчас просто ночь?

– Эй, есть кто-нибудь? – крикнул я и, к своей радости обнаружил, что голос не только меня слушается, но и принадлежит мне, Генри Отсу, и это меня обрадовало. А вот то, что никто не прореагировал, это плохо. Сразу встать на ноги мне не удалось, конечности почти не слушались. Согнувшись, я вылез из капсулы, волоча за собой ворох проводов, прилепленных ко мне и обрывавшихся с легким причмокиванием, и пошел, сориентировавшись по памяти, к двери. Закрыто. Что же это такое? Когда я попал сюда, было светло, должны же были меня заметить. Ведь не в гробнице же я оказался. Хотя кто его знает. Только вот пахнет гробница больницей.

Вот и дверь. Если это бокс, то возле двери обязательно должно быть блокирующее устройство. Я пошарил рукой по стене и тут же вспыхнул резкий свет. Глаза зажмурились сами собой, но свет проникал сквозь веки и все равно слепил. Наконец я смог заняться запором на двери. Не тут-то было. Заблокировано снаружи. Мать вашу, что за тупицы! Пришлось в порыве чувств схватить крутящийся стул и врезать по двери. Мгновенно в мозгу мелькнуло, что замашки Маркуса не прошли, но боль в руке прервала эту мысль, так как стул решил отскочить от неподдающейся двери. Но даром моя выходка не прошла, резко взвыла серена, вмиг все пространство вокруг меня завибрировало вместе со мной. Да что же это они, пытку мне устраивают, что ли? Никакого уважения.

Первой прибыла команда спецназначения, сверкая металлизированными комбинезонами и оружием. Они оцепили по периметру мое место заключения и замерли, вытаращив на меня пустые глаза. Хоть бы честь отдали, паразиты этакие, я ведь здесь в чинах и немалых. Но ничего подобного не произошло.

Пока мы изучали друг друга, вокруг оцепления набилась куча народу, но никого из знакомых среди них я не обнаружил. Наконец появилось и начальство. Его видно издалека. Я поднял стул и демонстративно сел. Это снова выходка Маркуса, не иначе, с кем поведешься…

Делегация подошла к двери и самый противный из них на вид начал первый допрос.

– Молодой человек, ваше имя!

– Генри Отс.

– У вас есть доказательства?

Я осмотрел себя со всех сторон, откуда меня было видно, но доказательств не обнаружил.

– Нет, сэр, доказательств нет.

– Тогда такой вопрос. Род вашей деятельности, учреждение, которое могло бы поручиться за вас…

Вот так дела! Род деятельности. Да я и сам не могу определить этот самый род. Миссионер? В общем-то – да, но кто предоставил мне эти полномочия, кто мой непосредственный работодатель? Ах, да, вспомнил, надо срочно приземляться. Итак, я дослужился до полковника, но вот какого ведомства? Но попробовать стоит.

– Я полковник, сэр!

– И в каком роде войск вы служили? – похоже, этому автомату все равно, какие он задает вопросы и кому и какие получает ответы.

– Скажите, а у вас самих нет сведений, кого это заселили в такие замечательные апартаменты?

– Эта процедура необходима для вашей же безопасности, сэр, – отчеканил истукан, – я вынужден повторить вопрос.

– Я служил под началом генерала Саммерса, сэр! – Наконец нашелся я.

– Извините, имена ничего не значат. Итак, в каком департаменте вы служили?

– Я был командиром девятого межзвездного корабля, сэр.

Делегация отошла в сторонку, и один из них достал телефон и начал звонить. Через некоторое время они вернулись.

– Вы сказали неправду, сэр. Командиром корабля был и остается капитан Орвилл. Что вы еще имеете нам сказать?

– Послушайте, вы, не знаю, кто вы такие и чего от меня добиваетесь! Прекращайте балаган и везите сюда настоящих людей. Давайте сюда Саммерса, Орвилла, везите сюда мою жену…

– Успокойтесь, сэр. – Манекен вздохнул, хоть чем-то проявив себя как человек. – Это невозможно сделать по двум причинам. Первая – это, сами понимаете, самая высокая категория секретности, под которой находится вся ваша программа. И вторая – это ваше болезненное состояние…

– Чье состояние? Мое? Да ты с ума сошел, – я в ярости потерял контроль над собой, – кто из твоего начальства может сюда придти? Самый секретный! Президент? Зови президента! Я с ним в самых хороших отношениях, жил у него на вилле. Да он сам расскажет, если ты еще будешь здесь работать!

– Вот видите, вы возбуждены и беспричинно. К тому же, – он сделал многозначительный жест, – вы снова были неточны. Как мог человек, бывший в коме столько времени, быть в хороших отношениях с президентом, не зная даже его имени? Вы, извините, отсутствовали, почти пять лет. Это о чем-нибудь вам говорит?

После этой фразы я успокоился. Всего пять лет! Да это чепуха по сравнению с бесконечностью.

– Извините, я погорячился. Что я могу сделать для вас?

– Давайте начнем сначала…

– Давайте…

Прежде, чем открыли мою камеру, прошла не одна неделя. Здоровья благодаря процедурам прибавилось, я стал набирать вес и составлять план мести этой бюрократической системе, которая явно не заинтересована в том, чтобы ее считали человечной. Находясь в полной изоляции, я не знал, сообщили ли обо мне моим друзьям и близким, зато я прекрасно убедился в том, что о тебе всегда знают больше, чем ты знаешь о себе сам, и перестал удивляться тем подробностям, в которых это мне преподносилось. Таким образом, сейчас я знал себя лучше, чем кто бы то ни был. Чего не знаешь о спецслужбах. Они проморгали одно – я не выложил им ни слова правды о своем последнем местопребывании. Просто решил не торопиться, посмотрим, что находится за пределами этой тюрьмы-лечебницы.

Глава XXIII

Вот и настал тот день, когда ко мне пустили первого посетителя. Я уже несколько дней проживал в изолированном от внешнего мира высоченным забором коттедже с небольшим, но вполне уютным двориком. Уже успел поздороваться с нашим солнышком, с ветром, несущим почти забытые запахи, и даже попытался завести знакомство с ласточками, свившими гнездо над моим окном. Если бы не чувство напряженности, можно было бы сказать, что я испытывал настоящее блаженство от общения с этим маленьким уголком земной природы. Посидеть на газоне, ощущая ароматный, брызжущий непередаваемым запахом апельсин, причем очищенный не ради того, чтобы его съесть с большим аппетитом, а чтобы ощутить контраст, взрыв ощущений.

Так чувствует себя шахтер, вылезая на-гора и возвращаясь домой теплым, пахучим весенним вечером или космонавт, вновь ступающий на поверхность Земли.

И эта идиллия однажды прервалась. Меня посетил, кто бы вы думали? Ни за что не догадаетесь, мой товарищ по колледжу. Комплекции он стал солидной, что при его невысоком росте казалось несколько смешным. Двигался он вразвалочку и поблескивал на солнышке изрядной лысиной. Но не узнать его было невозможно. Все-таки, как бы человек не менялся, остается в нем что-то неуловимое, присущее только ему.

Я встал с газона и двинулся ему навстречу. В конце концов, шаги наши непроизвольно ускорились и мы захрустели костями в объятиях друг друга.

– Пусти, Алекс, задушишь, чертяка!

– Да и про тебя не скажешь…

– Ты слегка изменился, парень…

– Тебе, я тоже вижу, повезло…

– Ты как меня нашел? Или спецзадание?

– Спецзадание, Генри. Они меня вычислили. Из всей нашей братии один я оказался в их системе. Так что, извини, – Алекс развел руками.

– Да ладно, какая разница, я все равно рад тебя видеть. Я за последние пять лет лица знакомого не видел, – тут я спохватился и вовремя заметил, что Алекс насторожился. Чертова система, лучших корешей превращает кто знает в кого. – Сам понимаешь, проваляться в коме столько времени.

– Да, старик, тебе не позавидуешь. Но, ничего, ты теперь бери реванш. Благо, что денежки у тебя есть… – Он запнулся, но затем махнул рукой и выложил, – понимаешь, мне о тебе все рассказали, все до мелочей. Я не всему верю, но вынужден признать, что у этих, – он поднял палец вверх, – есть основания тебе не доверять.

– И тебя послали выведать все, о чем я не рассказал им? Это логично. – Я сделал паузу, – скажу тебе как другу, мне не нравится такое отношение к людям. Почему я должен доверять твоему начальству, если не знаю, кто у власти на сегодняшний день. Этого мне не доложили, представляешь? И где мое непосредственное начальство? Почему мне ничего не говорят о моей семье? Не слишком много вопросов сразу?

– Многое изменилось, Генри, за эти пять лет. Всего не перескажешь, да я многого и не знаю. А многое мне просто запрещено говорить и ты сам понимаешь, почему. – Алекс прищурился от луча заходящего солнца. – И во многом считают виноватым именно тебя!

– Ты с ума сошел, – я едва не подавился собственным языком, что я такого сделал?

– Вспомни свои действия по спасению экипажей. Вы с Орвиллом затеяли опасную авантюру, которая закончилась полным провалом. Пришлось установить карантин, причем на все корабли…

– Подожди, а как же я? Если никто оттуда не вернулся, как же мое тело попало сюда?

Алекс долго рассматривал меня, прежде чем ответить. Дорого бы я заплатил за то, что сейчас вертелось у него в голове. Вот бы колдуна сюда, мы бы развернулись! Хотя нет, в другом теле он не телепат.

– Тебя забрали спецрейсом, – наконец отозвался Алекс, – или это было только твое тело?

– Мне наплевать на все это! Как ты считаешь, что можно для наших ребят сделать, как их освободить?

– А кто собирается для них что-то делать?

– У тебя появилась нехорошая привычка, Алекс, отвечать вопросом на вопрос, – я начинал заводиться.

– А ты стал скрытным и недоверчивым, – парировал мой бывший друг.

– Побывал бы ты в моей шкуре!

– А, у меня это профессиональное!

– Вы держите их заложниками?

– Зачем же так грубо! У них все хорошо, не считая Орвилла. Ты знаешь, его судили не одного…

– И кто же его подельник?

– А ты догадайся!

– Тогда почему я здесь, а не в тюрьме?

– Сие мне неведомо. – Алекс достал из кармана книжку и протянул ее мне. – Здесь все вопросы, на которые ты так и не дал вразумительных ответов…

– На сколько нас осудили?

– Боюсь, что ты не обрадуешься моему ответу!

– …

– Пожизненно, друг мой и без права пересмотра. – Алекс устало вздохнул. – Может быть, зайдем в дом и посидим по-человечески? Я все-таки с дороги.

– Последний вопрос, прежде чем мы пойдем. Как там мои? И кто у меня, сын или дочь?

– Это уже два вопроса, шучу, шучу. Нормально они себя чувствуют, не считая изоляции. И жена и дочь чувствуют себя неплохо.

– Спасибо, – я облегченно вздохнул, – ну, пойдем.

Ну, вот я и получил новую вводную информацию. Ее оказалось одновременно и очень мало, и много. Благо еще, что не были уничтожены опасные для высокопоставленных трусов и подлецов ни в чем неповинные люди. Но самое обидное заключалось в том, что на руку им сыграл именно я. Мои действия действительно, это я понял только сейчас, были чудовищно безответственными, но ведь иначе я не смог бы побывать в другом мире! Поди – разберись…

– Гарри, ты задумайся над моими словами, – прервал мои размышления Алекс, – какой смысл тебе скрывать от нас…

– Вас?

– Перестань, дело ведь не в морали. Властьдержащие меняются, а властьимущие остаются и вынуждены нести это бремя всю свою жизнь, – взгляд его стал жестким, – мне повезло, поскольку мне оказали доверие и я горжусь этим.

– Ладно, титан, чем я могу облегчить твою участь власть имущего?

– Генри, похоже, что кома повлияла на тебя сильнее, чем мы надеялись. – Алекс даже вскочил от возбуждения. – Не мою участь, друг мой, а свою, пойми ты это!

– Нет, не понимаю. Приговор уже оглашен, пересматривать его никто не собирается, так зачем же мне напрягаться? Что это может изменить?

– Цену набиваешь?

– А что, торг уместен?

– А ты не заметил, что торгуешься с того самого момента, как очнулся? – Злобно огрызнулся мой «друг». – Ты поднял на ноги не одну сотню людей в управлении.

– Так вы меня боитесь?

Алекс просто позеленел от злости, но, по-видимому, его неплохо вышколили, поскольку ему удалось быстро взять себя в руки.

– Боимся? Нет, не боимся, а ожидаем от тебя крупных неприятностей.

– Выходит, это правда…

– Что ты имеешь в виду? – мое восклицание выбило его из колеи.

– Вы боитесь и очень сильно, но только не меня, а тех, кто стоит за мной…, – я сделал многозначительную паузу, так вот, можешь передать своим влиятельным боссам, что ведут они себя крайне неосмотрительно.

– Не забывайся, Генри! За твою жизнь сейчас никто не поставит и цента, а ты еще и ухудшаешь положение. Очнись, парень! Ты что, совсем голову потерял?

– Ладно, друг мой, – я успокоился, поскольку почувствовал твердую почву под ногами. – Давай-ка я тебя обедом угощу.

– Ну, ты – нахал! Это же я должен тебя угощать…

– Да нет, брат, ты неверно трактуешь слово «угощать». С твоей стороны это можно рассматривать как взятку, подкуп, подмазывание… – я поднял глаза к потолку, вспоминая синонимы.

– Издеваешься, да? – Алекс явно обиделся, – только ты забываешь об одном – не так то много у тебя друзей здесь, на Земле. Смотри, не пробросайся!

Как бы мне ни было противно, но приходилось соглашаться с ним. Иногда и я способен оценить мудрость других.

– Так что там у нас на обед? – примирительно протянул я.

– Скоро увидишь, – Алекс усмехнулся, – спецзаказ – он и в Африке спецзаказ.

Я тяжело откинулся на спинку стула, так как сил поддерживать моего друга в этой вакханалии уже не было сил. Интересно, умению много кушать и пить спиртное тоже обучают в спецшколах? На предмет выносливости, так сказать, выживаемости в особо трудных условиях. Вопрос так и вертелся на моем пьяном языке, но я сдержался. То ли стало проявляться новое для меня качество, то ли язык плохо подчинялся приказам сверху. Ладно, потом как-нибудь…

– Да, слабоват ты стал, старик, по этой части, – Алекс самодовольно ухмыльнулся, – бери пример с меня – в здоровом теле, – он похлопал себя по своему явно не трудовому запасу солидности, – здоровый дух. Заметь, это вижу не только я!

– И при каком же звании вы изволите в вашей конторе состоять? – пробулькал я.

Алекс явно смутился, суетливо вытер лоснящийся подбородок и налил себе изрядную порцию спиртного.

– Ты почему спросил?

Я уже устал от него, его постоянных увиливаний и просто дернул в ответ рукой.

– Ну, до тебя мне еще далеко, но ты не забывай, что для тебя это уже в прошлом, а у меня есть шанс…

Вот оно что! Да у нас малюсенький комплекс, наверное, не раз обошли нашего брата по части раздачи звездочек на погоны! Это становилось интересным, я даже как-то посвежел и приободрился. Этим и хороша непринужденная беседа между друзьями, сколько не крепись, не крутись, все равно проговоришься. Теперь главное – не спугнуть этого зверя, уж очень он осторожен.

– Да я просто спросил. Ты же не думаешь, что я шпион чей-нибудь? Если ты понимаешь, им, – я поднял палец, – шпионить не надо, они и так все о нас знают.

– Кого ты имеешь в виду?

– Эх, Алекс, если бы я знал! Неужели ты думаешь, что я сидел бы здесь, с тобой?

– И где бы ты сидел, с ними, что ли?

– Эх, мистер Вопрос, да не знаю я, где бы сидел или лежал, а, возможно, свихнулся бы и рассказывал бы всем, кого я видел, и как они выглядят. А меня бы пичкали успокоительным и ставили определенный диагноз.

– Так ты этого боишься? Брось, тебя же прекрасно знают.

– Друг мой, если бы ты знал, чего я боюсь, а чего нет…

Я задумался. Перед глазами проходили картина за картиной, все те ужасы, что пришлось мне изведать, но затем постепенно я начал вспоминать все то хорошее, что перемежалось с плохим, и я понял, что его было не меньше, вспомнились новые друзья, и меня захлестнула волна ностальгии. На глаза навернулись слезы. Когда я пришел в себя, передо мной сидел все тот же Алекс и понимающе поглядывал в сторонку. Тоже ведь друг, но какой! Я присмотрелся к нему и вдруг понял, что рассматриваю его как потенциальную жертву для моей миссии. Это уже входило в привычку, и я невольно вздрогнул, как-то нехорошо это все выглядело. Циником я стал, наверное. А с другой стороны, со мной поступают не лучшим образом, чего же мне церемониться?

– Расскажи мне лучше о себе, семья у тебя есть или холостяком живешь по старой привычке? Вам разрешают жениться-то?

– Кто может запретить мне жениться?! – вскинулся Алекс.

– И кто же она?

– … Да, в общем-то, я не женат еще…

Мы дружно рассмеялись, и лед понемногу стал таять. Понемногу отношения наши наладились, и мне удалось выпросить у Алекса его личный переносной компьютер на тот случай, чтобы поиграть немного на досуге. Видимо, никаких инструкций на этот счет ему не давали, или ему никто не мог запретить делать то, что он считал необходимым? Делал он это по наивности или с умыслом? Да пес с ними! Надоело бездельничать, пора приниматься за дело, пока не наступило похмелье…

Content

Виктор Малашенков
Бутылка для Джинна

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII