Алексей Мусатов

Солдатки

© Издательство «Московский рабочий», 1974 г.

1

Судьба закинула Наташу Казанцеву в маленький городок на широкой степной реке. Городок был полон ветра и колючей песчаной пыли. Могуче и властно ревела взбаламученная, лохматая река, по улицам брели чинные, высокомерные верблюды, с ранних сумерек подслеповатые окна деревянных домиков наглухо закрывались ставнями, точно смежали веки.

За полноводной рекой лежали пески, солончаки, и ветер доносил оттуда горький запах полыни. И Наташе казалось, что на том берегу уже никто не живет, там безлюдье, запустение, край света.

Отчаяние нередко подступало к ее сердцу. Наташа смотрела на все безучастными глазами, редко улыбалась. Одевалась кое-как, ходила в кургузом ватнике и не знала, что делать со своими тяжелыми русыми косами. В первые дни Наташа решила остричь их, но, по женской слабости, пожалела и стала укладывать косы в тугой пучок и прятать под заношенным беретом.

Не раздумывая, Наташа взялась за первую попавшуюся работу медсестры в госпитале. Надо было как-то жить, кормить себя и сына.

Ее поселили на берегу реки, в стареньком флигеле, вместе с госпитальной няней, молодой женщиной, эвакуированной из-под Могилева. Женщину звали Аннушкой Кореньковой, была она пухленькая, коренастая, с озорными мальчишескими глазами.

Три дня Аннушка валялась со своими тремя ребятишками на узлах в необжитой, неопрятной комнате, громко, никого не стесняясь, ревела, ругала этот город, куда ей пришлось эвакуироваться, и грозилась, что лучше утопится в реке, чем будет терзаться на положении разнесчастной солдатки.

А на четвертый день вывела к реке своих детей, прихватив и Наташиного Павлика, вымыла их в холодной воде, искупалась сама и, вернувшись в дом, заговорила с Наташей так, словно знала ее с детства.

— Твой-то где? Вроде моего, тоже воюет… — И, не дожидаясь ответа, протянула Наташе ведро: — Неси воду, солдатка. Не жить же нам в таком курятнике — почистим, побелим. Э-э, да ты совсем скисла! — Аннушка заглянула ей в глаза. — Крепись! Кому теперь лиха беда очи не ест… А жить-дышать надо. К тому же вон у нас и галчата на шее…

Хлопотливая, шумная Аннушка умела работать напористо и споро. Она раздобыла на пристани, задобрив сторожа табачком, с десяток старых ящиков, сколотила из них тумбочки, шкафы для утвари, стол. Стены побелила, пол выскребла косарем, застелила дерюжными половичками; самодельные шаткие тумбочки прикрыла газетами с вырезанными по краям затейливыми узорами.

— Уж коли жить, так с какой ни на есть да с приятностью, — говорила Аннушка и, неугомонно хлопоча по хозяйству, напевала:

Мы эвакуированы далеко,

Где же ты, моя Сулико?..

Наташа, захваченная веселой энергией Аннушки, старалась ни в чем от нее не отставать и поровну делила с ней все тяготы житейских забот — мыла полы, ходила на рынок за продуктами, ухаживала за детьми.

С непривычки мучительно болело тело, руки огрубели, нередко от усталости Наташа засыпала прямо за столом.

— Малосильная ты, — сожалела Аннушка. — На торфу, видно, не работала?

— Нет, не пришлось. Мы с Николаем на филологическом факультете учились. Он аспирант, диссертацию писал…

— А я вот все больше на торфу да лесозаготовках…

Время шло, и Наташа кое в чем стала даже опережать Аннушку: она научилась стирать белье почти без мыла, ловко шила ребятишкам тапочки на веревочной подошве и окончательно покорила подругу своим искусством приготовлять из мороженой сахарной свеклы до полудюжины вкусных блюд, которыми охотно лакомились ребятишки.

— Ты не скрытничай, — допытывалась Аннушка, — поваром где-нибудь работала, да?

— Я же говорю — на филологическом училась…

— Ну вот, на ученого повара, значит, на шефа… — стояла на своем Аннушка. — Счастливый народ теперь эти шефы!..

Забот между тем прибывало. Подошли холода, надо было доставать топливо. Однажды Наташа с Аннушкой отправились на дальний рынок, за линию. Дрова и уголь были в этом городе большой редкостью и по баснословно высокой цене продавались ведерками, связками, кулечками, пригоршнями. Но женщинам на этот раз неожиданно повезло. Какой-то блаженненький, по выражению Аннушки, продал им за две буханки хлеба и пачку табаку добрые три четверти просмоленного телеграфного столба.

Подоткнув юбку, Аннушка взвалила конец телеграфного столба на плечо и поволокла его вдоль улицы. Наташа кинулась ей помогать, но оступилась, бревно вырвалось из рук и придавило ногу. Она тихонько охнула и, присев у дороги, долго пережидала, пока пройдет боль. Потом женщины привязали за конец столба веревку и, как бурлаки баржу, потянули его по улице, мощенной булыжником. Наконец столб был благополучно доставлен домой, от него расчетливо отпилили два кругляша, раскололи их, и в железной печурке запылал живительный огонь. Вечером, когда улеглись все треволнения дня и Наташа кормила ребятишек вновь изобретенным блюдом из сахарной свеклы, женщины вдруг встретились взглядами и улыбнулись друг другу.

— Увидели бы наши орлы, как мы тут к жизни прививаемся, — вот подивились бы, — сказала Аннушка и задумчиво посмотрела на фотографии мужа, развешанные над кроватью. — Мне бы только Гриша жив-здоров вернулся. Пусть хоть и увечный, только бы пришел скорее.

Имя старшего сержанта Григория Коренькова часто упоминалось в доме. Все, что напоминало о муже, Аннушка с первых же дней выставила на виду: чудом сохраненные в пути фотографии Григория были повешены над кроватью, Почетная грамота укреплена в простенке. И даже ремень Григория висел на стене.

— Я вот вас сейчас отцовским ремнем выпорю, — говорила обычно Аннушка, когда ребятишки начинали чересчур озоровать.

— А ты чего своего муженька не покажешь? — как-то раз спросила Аннушка Наташу. — Хоть они и на карточке, а все как-то поваднее.

— Да, да, это ты хорошо сказала, — согласилась Наташа, и едва Аннушка ушла на работу, она открыла чемодан и достала пачку фотографий. Ей захотелось найти среди них снимок Николая, увидеть его глаза, лоб, губы, прочесть на обратной стороне какую-нибудь трогательную и милую надпись. Но отдельной карточки Николая не оказалось. «Не выношу сниматься, принципиально», — с грустью вспомнила она слова мужа. Только на дне чемодана сохранился большой снимок выпускного курса. Николай стоял с краю и со скучающим видом смотрел в сторону, точно хотел сказать: «Пожалуйста, фотографируйте, но мне это совсем не нужно».

Воспоминания вернули Наташу в родной город на юге, город ее детства, первой любви. Перед глазами ожили лица студентов, вспомнились широкие, как проспекты, коридоры университета.

Студенты наперебой ухаживали за Наташей Казанцевой и старались завоевать ее сердце. Это льстило девушке, но она относилась ко всем одинаково сдержанно, холодновато и чуть насмешливо.

— Ой, Наташа, быть тебе старой девой! — со смехом пророчили ей подруги. — Тебе же рыцарь нужен без страха и упрека, трубадур, а не студент-стипендиат.

К удивлению подруг, Наташа вскоре вышла замуж за аспиранта филологического факультета Николая Горбатенко. Николай был большой, сильный, очень смелый и искренний в своих суждениях, но немного мешковатый, необщительный, молчаливый, и подруги считали, что такой скучноватый муж не пара красивой и требовательной Наташе.

— Нет, нет, он хороший человек… настоящий, — уверяла Наташа подруг. С год они прожили дружно и согласно, но потом Наташе стало казаться, что Николай охладел к ней.

Она по-прежнему, как и девушкой, любила цветы, звучные, красивые стихи, жаждала разных знаков внимания, но Николай ко всему этому относился иронически, чуть пренебрежительно.

Он был вечно занят, неделями пропадал в институте, забывал позвонить домой.

Когда же дома, в минуты примирения, Наташа просила Николая сказать ей милые, ласковые слова, пусть глупые, смешные, но принадлежащие ей только одной, Николай болезненно морщился и упорно отмалчивался.

Все это до слез обижало молодую женщину. Появился ребенок, но жизнь почти не изменилась. И порой, глядя на лицо Николая, забывающего неделями побриться, безучастного ко всему, что не касалось его работы, ей казалось, что она никогда не будет с ним счастлива.

— Не узнаю вас, Николай Горбатенко! — с горечью говорила ему Наташа.

— Пойми меня, — оправдывался Николай. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Но мы уже не молодожены. И это совсем не главное — переживания, нежные слова… — И он пытался ей объяснить, что́ теперь главное, ради чего и как должны они жить, но путался, начинал сам себе противоречить и, замечая колючие, почти враждебные глаза жены, жалобно признавался, что он, наверное, не тот человек, какой ей нужен.

После таких разговоров Николай замыкался еще более, смотрел на все тусклыми, виноватыми глазами, и Наташа, преисполняясь к нему жалостью, начинала думать, что она пустая, взбалмошная женщина и напрасно мучает Николая.

«Я же совсем, совсем счастливая. Все у меня есть: дом, ребенок, муж», — утешала она себя нехитрой ложью, а в душе тосковала по жизни, цветущей постоянными радостями — на «всю палитру», как говорила ее подруга-художница.

Разразилась война. Гитлеровцы жестоко бомбили город. Люди снимались с насиженных мест — одни уходили на фронт, другие ехали на восток, в глубокий тыл.

Эвакуация университета началась раньше, чем это предполагалось, — фронт приближался к городу. Утром Наташа срочно выехала за сыном Павликом, который жил за городом в детском саду. Николай сказал, что будет ждать ее с вещами на станции. Забрав Павлика, Наташа поехала обратно в город. Но было уже поздно. В городе хозяйничали немецкие солдаты. Жители бежали в лес. Фашистские летчики обстреливали их из самолетов. Пять дней Наташа с сыном пробиралась глухими лесными тропами, пока не вышла к какой-то станции. Здесь их посадили в поезд, который увозил на восток женщин и детей.

На остановках Наташа бегала от эшелона к эшелону, заглядывала в вагоны, но никто ничего не знал про университет, про Николая…

Обосновавшись на новом месте, она с первых же дней принялась за поиски мужа: рассылала телеграммы, наводила справки. Перебрала почти все крупные города Сибири и Средней Азии. Все было тщетно — Николай не отзывался. Судьба университета также была неизвестна. Но Наташа не сдавалась и продолжала рассылать все новые и новые письма.

— Это ты правильно, — одобрила Аннушка, уверенная, что Наташа пишет мужу на фронт. — Чаще пиши… Солдат письма любит. Мне вот Гриша так прямо покоя не дает. Я, говорит, без твоих писем жить не могу… Раз так, я согласна хоть с утра до ночи писать!

Наконец из маленького городка, затерянного в песках Туркмении, пришел ответ: да, университет здесь, но аспиранта Николая Горбатенко в его списках не значится.

«Вот и конец всему», — говорила себе Наташа, со страхом думая о том, что, наверно, теперь они с Николаем навеки потеряли друг друга. Но тут же она старалась отогнать эти мысли: «Нет, он должен найти нас, должен, он же отец…»

Но слать письма больше было некуда. Наташа с завистью смотрела на Аннушку, которая часто и обстоятельно писала Григорию. Она деловито сообщала о всех подробностях семейной жизни, о своей работе в госпитале и при этом всегда умела умолчать о тяготах и невзгодах; невольно выходило, что все у нее есть, дети не бедствуют, топливом обеспечена и вообще живет она в полном достатке. И когда однажды Наташа, закончив писать под диктовку Аннушки очередное письмо Григорию, в конце от себя, в веселом тоне, изложила случай с телеграфным столбом, Аннушка не на шутку рассердилась:

— Это кто тебя просил про такое крапать? Сейчас же вычеркни… Еще чего… голову ему забивать. И без нас там у него забот хватает.

— А вы его, видно, сильно любите? — вырвалось у Наташи.

— Гришу-то? А как же иначе, — не задумываясь, ответила Аннушка. — Без этого сейчас никак невозможно. Жить да не верить, что когда-то своего человека дождешься, — без этого тоска изъест, взвоешь. Да ведь и он меня обожает, Гриша-то… — Аннушка вдруг зарделась, потом посмотрела на Наташу: — А твой как? Что-то ты ему писать стала редко? Или не в ладах вы с ним?

Мучительно завидуя ясному, бесхитростному чувству Аннушки, Наташа невольно ощутила, что она не в силах признаться в том, как нескладно и путано сложились ее отношения с Николаем, как нелепо они потеряли друг друга.

— Да нет… ничего жили… — Наташа отвела глаза в сторону. — И пишет он… по-хорошему пишет.

— Попробуй он не написать… — Аннушка с восхищением оглядела подругу. — Ты ведь вон какая… картинка писаная. Я бы тебя за одни глаза да вот за косы твои носила на руках, — она осторожно притронулась к Наташиным косам, потом с досадой поворошила свои короткие, невзрачные волосы.

— Вот наградил бог патлами… Ну, никак не растут… Я и маслом мазала, и крем покупала. А Гриша так косы любит… так любит…

— А я вот свои все снять собираюсь, — призналась Наташа. — Мешают, да и ухаживать за ними некогда.

Аннушка замахала руками:

— Рехнулась ты! А твой придет… Что ответишь?.. Он, может быть, сидит сейчас где-нибудь от смерти неподалеку. Ноги смерзлись, душа окоченела, кругом свистит, воет, ну а он как начнет про косы да глаза твои дружкам сказывать, да про то, какая ты у него жена хорошая, да как любишь его… На него глядя и другие заговорят… Смотришь, и потеплеет у солдат на душе.

2

Когда Наташа приносила стаканчики с микстурой и таблетки, в палате становилось тихо. Обрывались разговоры, смолкало звонкое щелканье костяшек домино. Благообразный пожилой Матвей Сидельников спешно оседлывал нос жестяными очками, а маленький, непоседливый Стригалев приподнимался на колени и командовал яростным шепотом: «Смирна-а! Равнение на середину!» — но и без его команды раненые неотрывно следили за молодой женщиной.

Наташа первое время смущалась и, чувствуя, как розовеют ее щеки, хмурилась и старалась поскорее уйти из палаты.

Сегодня, ставя Сидельникову термометр, Наташа почувствовала на себе упорный взгляд Родимцева. Она вспыхнула и обернулась:

— Что вы так на меня смотрите?..

Родимцев, рослый, белобрысый, с веснушками на переносице, широко улыбнулся:

— Да вы не обижайтесь, сестрица, я ведь по-хорошему смотрю, без обиды. Жинку вспомнил. Она у меня тоже вроде вас… симпатичная. Разве что ростом чуть пониже да колером потемнее. — И он вытянулся под пушистым цыплячьего цвета одеялом и, полузакрыв глаза, сказал: — И когда мы, братцы, домой доберемся?..

— Теперь уж как-нибудь доковыляем, — мрачно ответил ему Сидельников. — А только вроде некоторым лучше не вертаться до жинок. — Матвей задумчиво посмотрел на свою культяпку и потрогал новенький костыль, стоявший возле кровати. — Может, оно и справедливо… Жизнь, она свое требует… Куда мы им такие, увечные, битые да сеченые, нужны…

— Ты это, Борода, брось каркать… — Родимцев с досадой покосился на соседа. И хотя у Матвея никакой бороды не было, но за рассудительный нрав в палате все звали его «Борода». — Кто-кто, а моя Варечка не из той породы, чтобы хвостом вертеть… «Петя, — говорит, когда провожала, значит, — какой ты ни на есть, безрукий, безногий, но только возвращайся…»

Стригалев просунул между прутьями в спинке кровати рыжую голову и дурашливо пропел:

— Провожала — ручку жала, проводила — все забыла.

— Я вам сейчас, Родимцев, двойную дозу брома вместо глюкозы введу, — с напускной серьезностью сказала Наташа. — И вам, Стригалев… — и она стала приготовлять шприц для укола.

— Надо ему, надо, — одобрительно заметил Сидельников, — утихомирьте парня. А то он ни одной сестрицы не пропустит, всем приятности говорит, все они ему жинку напоминают.

Вторая палата считалась палатой выздоравливающих. Бойцы перенесли не одну операцию. Долгие месяцы лежали в лубках, гипсе, шинах, но сейчас, возвращенные к жизни, они радовались ей бурно и нетерпеливо. Заводили возню, боролись, фехтовали костылями и палками, проказничали, как школьники.

Стригалев часами сидел на подоконнике и переговаривался с проходящими по тротуару девушками. Сидельников, столяр по профессии, все чаще поглядывал на шаткие госпитальные табуретки и тумбочки, на неплотно вставленные стекла и наконец, не выдержав, раздобыл у завхоза молоток, рубанок, стамеску и принялся за милое его сердцу столярное ремесло.

Раненный в левое плечо Родимцев, освободившись наконец от шины и получив возможность вставать с постели, уже ни минуты не мог сидеть без дела: помогал нянечкам раздавать завтраки и обеды, разносил чай, устраивал яростные состязания в шашки и домино. Балагур, весельчак, задира, он быстро располагал к себе людей, повсюду у него находились братки, товарищи, свои ребята.

Около койки Родимцева постоянно толпились раненые. Сюда, как на огонек, сходились все, кто любил поспорить, скоротать часок-другой за разговором, от души посмеяться. В палатах так и говорили: «Пойду до Родимцева».

Спорили здесь о чем угодно: о марках тракторов, сортах водки, втором фронте, немецких трофейных автоматах.

Особенно любил Родимцев, когда около его койки собирались приятели-разведчики. О пережитом на войне он умел рассказывать с добродушной ухмылкой, очень просто и деловито, как о привычной и необходимой работе. Он помнил массу подробностей, смешных неожиданностей, подшучивал над своими неудачами и промахами, и слушать его было всегда интересно.

Наташа часто задерживалась в палате и прислушивалась к рассказам Родимцева. Вначале ей казалось странным, как можно было помнить, какой был вечер, когда разведчики уходили на задание, ругать повара, накормившего их подгорелой кашей, думать о недописанном домой письме, если на каждом шагу их подстерегала опасность, а может быть, и смерть.

— А иначе как же, — объяснил Родимцев, когда Наташа высказала ему свое удивление. — Убьешь там какого ни на есть поганого фашиста, да еще переживать из-за него? Нет, солдат так не привык.

О своих подвигах Родимцев обычно умалчивал.

— Про себя — это не тот разговор, — отмахивался Родимцев. — Средняя работа. А вот про дружка стоит, пожалуй. Мастер! Пятнадцать «языков» на счету имеет. Почитай, что всю войну у врага в тылу жил. Его у нас в полку так и звали: «заслуженный деятель разведки».

Но чаще и охотнее всего раненые вспоминали о доме, читали друг другу письма от родных, делясь подробностями своей жизни до войны.

В палате все знали, что жену Родимцева зовут Варечкой, живет она где-то под Иркутском, работает делопроизводителем в конторе МТС, что сын его, Володька, пошел в первый класс. О сыне Родимцев мог говорить без конца. Он во всеуслышание читал раненым письма от жены, сообщал о школьных успехах сына врачам, сестрам, няням, часами вел рассуждение с Сидельниковым о том, куда следует Володьке пойти учиться после окончания школы.

— Он у меня все науки превзойти должен!

Однажды в письме жены Родимцев обнаружил приписку сына: «Дорогой папа и все бойцы Красной Армии, которые раненые. Прошу разгадать мою загадку: „Кто над нами вверх ногами?“»

— Эй вы, народ! Шевели мозгами! — Родимцев на всю палату прочитал письмо.

Раненые с серьезным видом принялись искать отгадку, придумывая самые невероятные ответы. Родимцев все это записал и отослал сыну. В очередном письме жены Володька сделал приписку: «Какие же вы все недогадливые!» — и прислал две новые загадки, шараду и загадочную картинку.

— Вот я его тоже уем… — раззадорился Матвей Сидельников и попросил Родимцева послать сыну его загадку.

Так завязалась веселая игра. Раненые обменивались с Володькой загадками, шарадами, ребусами, проставляли друг другу очки.

В последнем письме Варечка сообщала мужу, что она распрощалась со службой в конторе МТС и теперь работает трактористкой на гусеничном «Челябинце».

— Вот уж не в свои сани полезла, — Родимцев сокрушенно покачал головой и пожаловался соседям: — Жинка у меня какая — знаете!.. Невеличка, птаха малая. Туфельки тридцать третий номер, платьице — недомерок. К трактору Варечка и подойти близко боялась. Бывало, уговоришь покататься, так она дрожмя дрожит: «Ой, Петя, отпусти на землю. Еще взорвется что-нибудь…» Да что там говорить, — заключил Родимцев, — плакали подшипники…

В очередном письме Родимцев не без ехидства спросил, как поживают подшипники, сколько Варечка уже пережгла горючего, работая на «Челябинце», и слыхала ли она ненароком, что это за штука такая «карбюрация» и с чем ее кушают?

Варечка в долгу не осталась и бойко отписала. Пусть Петр Родимцев не особенно задается, был он когда-то первый тракторист в МТС, а теперь ему кичиться нечем, потому что его рекордная норма пахоты давно перекрыта девушками из ее бригады. Насчет подшипников и горючего пусть муженек тоже не беспокоится…

— Вот это отбрила, прописала резолюцию! — развеселился Сидельников, когда Родимцев прочел ему Варечкино письмо. — Никакого, значит, уважения к бывшему знатному трактористу. Был конь, да изъездился.

— Быть того не может, — удивился Родимцев, — чтобы девки да меня обскакали…

Но когда однажды в палату принесли центральную газету и раненые прочли о том, что тракторная бригада Варвары Родимцевой приняла вызов знатного тракториста края, Родимцев не на шутку разволновался и собрал на совет всех понимающих толк в тракторном деле. Потом аккуратно, раз в три дня, писал Варечке обстоятельные письма, деловито наставляя ее, как надо увеличивать обороты мотора, регулировать скорости, уменьшать холостые переезды.

— Что ты все по технической части шпаришь? — смеялся Сидельников. — Ты для души жинке напиши что-нибудь.

— Не мастак я на это, — смущенно оправдывался Родимцев. — Да и дело у нас яснее ясного, давно все решено и заголосовано: я ее обожаю, она меня. Чего тут расписывать.

— Смотри, солдат… Любовь что крест на церкви, тоже позолоты просит.

Неожиданно письма от Варечки прекратились, а с ними и Володькины загадки.

Приподнятое настроение Родимцева померкло.

— А тебе, Родимчик, пишут, осталось только марку наклеить, — пыталась утешить его нянечка, приносившая по утрам в палату письма для раненых, но, увидев сердитые глаза Родимцева, спешила поскорее уйти.

— Нет, какова! — Родимцев пожаловался на жену Наташе. — Ну, понимаю, на меня, скажем, в обиде — так не пиши, твое разлюбезное дело, но сын тут при чем, сын? Ты мне о Володьке при любой обстановке докладывай…

— Не волнуйтесь, Родимцев… Другим почта и не такие огорчения приносит.

— Не в почте тут дело… У меня сердце вещун, чую, не к добру это…

И верно, через несколько дней от Варечки пришло письмо. Оно было написано поспешно, сбивчиво и сообщало о том, что Володька заболел брюшным тифом.

Родимцев помрачнел, осунулся, потерял всякий интерес к жизни палаты. Он не пропускал ни одного врача, чтобы не расспросить, что это за болезнь — брюшной тиф и многие ли умирают от нее, особенно дети. Врачи отвечали уклончиво, но Родимцев не отступал и настойчиво допытывался о своем.

— Вы напрасно их беспокоите, — заметила ему Наташа. — Не видя больного, врачам трудно сказать что-нибудь определенное.

— Дело ясное, — устало вздохнул Родимцев. — Не вы́ходит мне Варька сына… натура не та. Вы ведь знаете, какая она у меня: того не могу, этого боюсь… Володька, бывало, прихворнет, так мне с ней больше заботы, чем с сыном.

К вечеру у Родимцева поднялась температура, заныло плечо, а через день открылась рана.

Дома, делясь с Аннушкой событиями дня, Наташа с грустью рассказала о Родимцеве.

— Жалко человека. Так он хорошо себя чувствовал, и вдруг это письмо…

— Здравствуйте пожалуйста, — с досадой отозвалась Аннушка о жене Родимцева. — Голову потеряла, горько ей, невмоготу. А солдатам нашим не горько в пекле сидеть? Так они поди не плачутся, не психуют. Так и ты помалкивай лучше, чем сердце другому терзать.

Но через минуту Аннушка уже пожалела Варю:

— Хотя и то сказать: нелегко ей. По себе знаю, как это достается, когда ребенок болеет.

— А давай напишем ей, — предложила Наташа.

Эта мысль понравилась Аннушке. В этот же вечер женщины сели за письмо. Они рассказали, как подействовала на Родимцева болезнь сына, и попросили Варечку крепиться, взять себя в руки, не расстраивать мужа тревожными письмами. Потом, вспомнив бессонные ночи, проведенные у изголовья заболевших детей, женщины посоветовали, как лучше ухаживать за мальчиком.

С ответом Варя не задержалась. Очередное письмо Родимцеву было уже значительно спокойнее: Володька, правда, еще не совсем здоров, но самое страшное миновало, и мальчика, наверно, скоро выпишут из больницы.

— Только бы она мне малого выходила… — говорил Родимцев, жадно перечитывая письмо. — Я для нее тогда что ни на есть сделаю.

Вскоре Варя ответила и Наташе с Аннушкой.

«Дорогие, далекие мои подруги! Спасибо, что вовремя меня одернули. Я ведь совсем было потеряла голову. Буду держаться, пока хватит сил, хотя, прямо сказать, достается мне крепко. Тиф у мальчика прошел, но началось осложнение — воспаление легких. Второй месяц дежурю по ночам у его постели. Совсем заморилась. Вчера стала заводить трактор и упала. Очнулась в больнице. Но это ничего… Сегодня мне уже легче. Очень я боюсь за Володьку. Пете про это не говорите, пусть думает, что все у нас идет по-хорошему…»

Женщины молча переглянулись.

3

Утром в госпитале первым встретил Наташу Матвей Сидельников. Он заметил ее в конце коридора и, сунув костыль под мышку, быстро заковылял навстречу:

— Слыхали?.. Володька-то наш на поправку пошел, — шепнул он.

— Какой Володька? — не сразу догадалась Наташа, но потом сообразила, что «наш Володька» — это не кто иной, как сын Родимцева.

— Это правда, Сидельников? — Наташа приостановилась и облегченно перевела дыхание. — Письмо пришло?

— Полный рапорт от супружницы, по всем статьям… — Матвей кивнул на палату. — У Родимцева так прямо праздник… сияет, как млад месяц.

Наташа поспешно вошла в палату. Раненые обступили койку Родимцева. Из рук в руки переходил небольшой листок бумаги. Родимцев сидел на койке, поджав под себя ноги, и ревниво следил за блуждающим листком. Вот он попал в руки Стригалева. Тот повертел его и разочарованно пожал плечами:

— Да тут и почитать нечего… Одни кляксы да закорючки какие-то.

— Много ты понимаешь! — Родимцев отобрал у Стригалева письмо и бережно расправил на ладони. — От сына… собственноручное. Мне эти крючки да кляксы дороже любого чистописания… Раз малый опять бумагу царапает — значит, живет, здравствует. Это, Стригалев, понимать надо…

Тут Родимцев заметил Наташу и сконфуженно засмеялся:

— А я вот за жинку ратую… Володьку-то она мне…

— Знаю, знаю. Покажите, что у вас там. — Наташа взяла у Родимцева письмо.

Оно было коротенькое, в кляксах, строчки причудливо загибались книзу. Здесь же были нарисованы два человечка — один маленький, тощий, из палочек, а второй — из кружочков. Под первой фигуркой было написано: «Это я в больнице», под второй: «Теперь я вот какой!». Внизу шла приписка от Варечки:

«Милый Петя! Очень некогда, Подробно напишу в воскресенье. А пока посылаю тебе Володькины каракули. Все страшное прошло. Володька поправился, хорошо кушает, опять носится как оглашенный, вчера разбил тарелку, помнишь, ту, с голубой каемочкой? Думаю, не выпороть ли его для острастки. А то вырастет из него второй Петя Родимцев, сорвиголова. А за то, что переполошила тебя тогда, не сердись».

«Хорошо написала, умница», — подумала Наташа и протянула Родимцеву руку:

— Поздравляю… очень рада за вас. Видите, какая у вас жена чудесная… а вы все не верили…

— Было такое дело, — признался Родимцев. — Сомневался. Да и сейчас в толк не возьму: откуда у нее характер такой объявился? сила откуда? Сына выходила, жизнь ему воротила. — Он помолчал и вдруг заявил: — Я бы таких матерей к ордену представлял!

По койкам прошел сдержанный смешок. Стригалев прыснул в кулак:

— А ты, Петя, телеграмму дай. «Срочная. Москва, товарищу Калинину». Так, мол, и так, предлагаю учредить новый орден верной жены трех степеней или там медаль преданной боевой подруги.

— Брысь! — сердито прикрикнул на Стригалева Матвей Сидельников. — Что ты, молодой, зеленый, понимать можешь в таких делах… Орден не орден, а поощрение женам оказать нужно. Женщина сейчас достойная пошла, твердая. Я вот за свою супругу скажу. Мы с ней до войны три раза разводную канитель начинали: бороду мне драла, хату пополам делили, поросенка по безвременью прикончили. Ушел я в солдаты и думаю: раздолье моей Анисье, введет какого-нибудь усача в хату, а Матвей отвоюется, домой вернется, так ему, бедному, даже ковша воды напиться не подадут.

Воюю полгода, воюю год — и ничего будто. Анисья письма шлет исправно, здоровьем интересуется, на ласковое слово не скупится. Только меня не проведешь. «Врешь, — думаю, — голубушка, для утешения хорошие слова пишешь». А тут меня ранило. Угодил я в госпиталь. Отлежался малость и написал жене честь по чести. Так, мол, и так, человек я увечный, колченогий, я тебе белый свет застить не желаю: находи человека по нраву, живи во здравье. Так Анисья меня на днях так ли отчитала! Да буду я, пишет, распоследний человек на свете, коль здорового тебя не бросила, а увечного кину. Да за кого ты меня принимаешь? Я, может, только и цену тебе узнала в эту злую годину.

Рассказ Сидельникова раззадорил Родимцева. Ему вдруг также захотелось красочно обрисовать Варечку, чтобы все поверили, какая у него замечательная жена, как они ладно жили с ней до войны, как любили друг друга. Он достал из полевой сумки пачку пожухлых, затертых Варечкиных фотографий и, рассортировав их по порядку, принялся показывать раненым.

— А ничего боевая подруга у товарища Родимцева. Курносенькая, черненькая, а ничего… Ориентир приметный, есть на что поглядеть, — одобрил Стригалев, облюбовав одну из фотографий и старательно счищая с нее ногтем какое-то пятнышко.

— Скажешь тоже — ничего! — с досадой передразнил его Родимцев. — Ты в глаза вникай, в глаза… Такие, брат, поискать… Глянешь — и обожжешься… Из-за них у нас в МТС все трактористы как скаженные ходили.

Наташа обошла всю палату, раздала раненым лекарства, сделала уколы, а Родимцев все еще продолжал рассказывать о том, какая Варечка у него красавица, как все завидовали, что она стала его женой.

Наташа ставила себя на место Варечки, и ей хотелось думать, что вот, может быть, и о ней любящий ее человек рассказывает где-нибудь так же горячо и увлеченно, представляет ее лучше, красивее, гордится ею.

— Да вы знаете, как я ее обожал… — увлекшись, продолжал Родимцев. — Одних выговоров сколько сгреб за пережог горючего. Подлетишь, бывало, на тракторе прямо к конторе: «Садитесь, Варвара Яковлевна, приказывайте… Хотите — до дому… Хотите — на край света». Ну и газую на чем свет стоит. А раз такое дело. Подъехал к речке. Ледок, осень. «Петя, говорит, прокатите еще немножко, вон на тот бережок». Ну, думаю, была не была: или трактор на дне, или счастье за пазухой. А только раз Варечка желает — закон. Ради такой девушки чего не сделаешь. Разогнал я машину, газанул да прямо через лед на третьей скорости. И что вы скажете… прошел как миленький, колес не замочил.

Кругом заулыбались.

— Это уж ты, солдат, через край перехватил, — с досадой остановил Родимцева Сидельников. — Ври, да знай меру.

— Ей-ей, не вру, дядя Матвей, — смутился Родимцев.

— Не божись… Чем лясы точить да небылицы складывать, лучше бы сел да написал жене. От меня поклонись. За сына поблагодари.

— И от меня обязательно, — напомнила Наташа.

— А как же, непременно напишу…

— Не как же, а по-ладному напиши. Я ведь вас, молодых, знаю. В компании да ради красного словца все вы кавалеры, вздыхатели по гроб жизни, а как до письма, так и застопорилось. Два слова написал — и осечка. Жив, здоров — и целоваться. Нет, ты с душой напиши… чтобы супружница как маков цвет зарделась, спать ночью не могла. Чтобы с твоим письмом вроде как светлый праздник в хату пришел. Да что там говорить… Неспособные вы на это! — Матвей с досадой махнул на молодежь рукой и поковылял к койке Семушкина, которого он уважал за молчаливый и домовитый характер. Семушкин до сих пор не получал никаких известий от своей жены и детей, но копил для посылки семье сахар, сухари, махорку.

— Скучный человек, — вздохнул Стригалев, кивая на Матвея, и подтолкнул Родимцева: — Газуй дальше, Петя… Перелетел ты, значит, на крыльях любви через речку…

Но оживление уже покинуло Родимцева. Он почти с неприязнью посмотрел на раненых, отобрал у них фотографии и уполз под одеяло.

— А ведь и впрямь, хлопцы, не было ничего такого. Женился себе и женился.

Раненые разочарованно разбрелись по своим кроватям.

4

В этот же день Родимцев наотрез отказался сыграть очередную партию в домино, развел в пузырьке густые, отливающие перламутром лиловые чернила, достал у врача лист глянцевой бумаги и сел за письмо. Он морщил лоб, грыз ногти, но слова шли вялые, бедные, и всё о том, о чем уже писалось неоднократно: о здоровье, докторах, товарищах. Потом поблагодарил за сына, пожелал Варечке здоровья, счастливой жизни. Уместилось все это на одной четвертушке листа.

Родимцев раз, другой перечитал написанное и помрачнел. Все, о чем думалось утром, — о большом и светлом чувстве к Варечке, о глубокой к ней благодарности, — все это осталось за пределами письма.

— Что, солдат, письмо писать не ногами топать, — посочувствовал Сидельников.

— Малое мое образование… — пожаловался Родимцев и с досадой порвал четвертушку.

— А ты сестрицу попроси. Она на это мастерица…

Просьба Родимцева не удивила Наташу. Она не раз писала раненым письма, и, как ей казалось, писала неплохо. Наташа заполняла письма живыми подробностями, о тяжелом умела рассказать с легкой шуткой и, главное, не скупилась на ласковые слова. Письма получались душевными, обширными и потому особенно нравились раненым.

И на этот раз Наташа начала с испытанного приема — после многочисленных поклонов подробно рассказала о ходе лечения Родимцева, о последней, удачно проведенной, операции, потом начала благодарить Варечку за сына.

Но чем бойчее писала Наташа, тем недовольнее становился Родимцев.

— Не тот разговор, сестрица. Так худо-плохо я и сам могу нацарапать. Вы мне с чувством напишите… Чтобы, как Матвей говорит, светлый праздник в дом к Варечке пришел…

Наташа с любопытством посмотрела на Родимцева. Зависть щемила ее сердце. Вот живет где-то на свете Варечка Родимцева, простая, мужественная женщина, и такой же простой, мужественный человек, достойный ее силой своего чувства, по-юношески мучается, чтобы написать ей хорошее, сердечное письмо.

Вновь в памяти встал Николай. «Хотя бы одно письмо от него, пусть маленькое, в десять строк, в пять… — думала Наташа. — Только бы узнать, что он жив, помнит о нас, что мы дороги ему… Какое бы это было счастье!»

— А вы не торопитесь, подумайте еще, — тихо посоветовала Наташа. — Раз человек дорог, слова придут, сердце подскажет.

— Куда там! Неспособный я на такие письма, — огорченно вздохнул Родимцев. — Вот дружок у меня был… разведчик. Вот он писал так писал…

Родимцев приподнял подушку и достал из полевой сумки какое-то письмо:

— Послушайте, я вам прочту немного…

Письмо с первых же строк поразило Наташу большой собранностью чувств и искренностью. Друг Родимцева писал женщине о том, как непростительно мало он ее любил, как, в сущности, неумно жил, сторонясь яркого, сильного чувства к ней, и как теперь, испытав тяжесть разлуки, он научился ценить многое из того, к чему раньше относился равнодушно, с пренебрежением.

— «Родная моя, — читал Родимцев. — Наверно, после войны многие из нас станут мудрее, лучше и чище. Мы будем заботливее друг к другу, нежнее, предупредительнее. Я часто беру в руки твою фотографию. На меня, как живые, смотрят твои глаза. Они сопровождают меня повсюду. Ты даешь оценку каждому моему шагу, проверяешь каждый мой поступок. И верь мне, я живу одной надеждой — вернуться к тебе, но вернуться таким, чтобы можно было смело поглядеть в твои глаза и сказать: „Я был честен перед тобой, перед сыном, перед Родиной…“ Ради осуществления этой надежды я готов испытать все самое трудное. Во имя тебя, нашей семьи, нашего будущего я способен сделать в бою то, чему сам удивился бы, если бы мне рассказали об этом два года тому назад. Никогда ты мне не была так дорога и необходима, как сейчас, весь твой милый облик, твои глаза, губы, лоб и косы, твои чудесные русые косы…»

«Косы, русые косы…» — повторила про себя Наташа, и руки ее невольно ощупали заплетенные в тугой пучок волосы.

— Слушайте, Родимцев, — Наташа в замешательстве оглянулась по сторонам, — откуда у вас это письмо?

Родимцев на мгновение запнулся, словно раздумывая, признаваться ему или нет, а потом, махнув рукой, достал полевую сумку и извлек из нее еще несколько писем, перетянутых резинкой.

— Это дружка моего письма… разведчика. Хорошо писал человек, знаменито. Откуда у него только слова брались… Только чудной он был: напишет письмо и носит в полевой сумке.

— Почему? Посылать было некому?

— Кто его знает… То ли он адресок потерял, то ли еще что, но писем этих у него скопилось немало… А тут моему дружку задание — в тыл к немцу идти. Сдал он, как полагается, старшине все документы, а вот эти письма мне вручил. «Петя, говорит, не в службу, а в дружбу, побереги, пока я к фашистам прогуляюсь». Проводил я его, а через день меня ранило. Попал в госпиталь, потом в другой. Так письма со мной и путешествуют. Хорошие письма. Очень уж про солдатское сердце верно в них сказано. Лучше не напишешь… Да вы сами взгляните, — Родимцев протянул Наташе пачку писем.

Наташа в смятении перечитала письмо… Нет, сомнений быть не могло. Это его почерк, его рука — угловатые прямые буквы, недописанные слова к концу тесной строчки. Вот и знакомые инициалы — «Н. Г.».

У Наташи похолодели руки. Она вдруг прижала письмо к лицу и, обессилев, присела на краешек кровати.

Родимцев растерянно посмотрел на Наташу:

— Что с вами?

— А где он теперь… разведчик этот?.. — шепотом спросила Наташа.

— Вот этого не скажу… Разминулись наши дорожки. Только вы зря, сестренка, к сердцу все близко принимаете. Я так гадаю — жив дружок мой. Человек он такой — воевать умеет, легко не пропадет. Мы с ним как-то на гитлеровцев напоролись. Прямо с глазу на глаз, как вот на зверя в тайге. «Петя, говорит, нельзя нам погибать». Ну мы и газанули, дали оборотов. Кого гранатой прикончили, кого прикладом. Выцарапались! Когда до своих дотянули, смотрю, а у него весь приклад расщеплен. Умел человек драться!.. Да нет, он обязательно жив, — убежденно заверил Родимцев.

Наташа вдруг оторвала от письма пылающее, в красных пятнах лицо, глубоко перевела дыхание.

— Его Николаем звали? Да?.. Николай Горбатенко?..

— Точно… Николаем. — Родимцев привстал на колени и, весь подавшись вперед, пристально поглядел женщине в глаза: — Постой, постой, сестрица…

— Родимцев, милый… да вы знаете… знаете, кого вы мне отыскали… — Наташа порывисто прижалась губами к колючей щетине Родимцева и стремглав выбежала из палаты.

…Глубокая ночь. За окнами неистово шумит ветер, несет колючий песок, пригоршнями бросает его в стекла. Наташа Казанцева сидит за шатким столом и при свете тщедушной коптилки в который раз перечитывает письма Николая.

На кровати беспокойно спит Павлик.

В своем углу просыпается Аннушка и долго наблюдает за тем, как Наташа усердно шевелит губами и как каждая строка письма отражается на лице женщины: то по нему пробегает улыбка, то оно становится мечтательным, то серьезным и озабоченным.

— Спать, полуночница, спать… — ворчливо говорит Аннушка. — Ищь ожаднела. Радость, ее, как воду в пути, беречь надо, чтобы надолго хватило…

Наташа покорно раздевается, расплетает свои тугие косы, медленно пропускает сквозь пальцы легкие светлые волосы. Потом, осторожно придвинув сына к стенке, ложится с ним рядом.

— А папа с нами?.. Да… с нами? — спросонья спрашивает Павлик.

— С нами, с нами, — не сыну, а скорее себе шепчет Наташа и, тихо улыбаясь в темноту, думает о том какой сегодня выдался необыкновенный день, и слушает, как за окном протяжно и гулко шумит ветер.

Content

Алексей Мусатов
Солдатки