Джон Дефорест

Мисс Равенел уходит к северянам

ПЕРВЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ РОМАН О ВОЙНЕ СЕВЕРА С ЮГОМ

1

В начале 1862 года, когда после первых военных неудач Севера стало ясно, что мятеж рабовладельцев-южан смертельно опасен для американской республики, в армию северян вступил добровольцем тридцатипятилетний американский писатель Джон Дефорест.

Он провоевал около трех лет в чине пехотного капитана, был ранен в бою, испытал все тяготы войны и походной жизни. С фронтовых дорог он посылал подробные письма жене — род военного дневника, по-писательски яркие, зарисовки повседневного военного быта, боевых впечатлений.

К концу 1864 года — к этому времени уже обозначился экономический и военный перевес Севера — Дефорест был по болезни уволен из армии и вернулся домой. Тотчас же он принялся за роман о гражданской войне Севера с Югом.

Роман «Мисс Равенел уходит к северянам»[1] вышел в свет в 1867 году. И хотя Джон Дефорест по масштабам своего дарования принадлежит лишь к малой американской классике, его книга сохраняет прочное место в литературе США.

Маркс и Энгельс — современники гражданской войны в США — неоднократно подчеркивали прогрессивный характер борьбы северян.

«В 1870 году Америка в некоторых отношениях, если взять только «разрушение» некоторых отраслей промышленности и народного хозяйства, стояла позади 1860 года, — писал Ленин в своем «Письме к американским рабочим». — Но каким бы педантом, каким идиотом был бы человек, который на таком основании стал бы отрицать величайшее, всемирно-историческое, прогрессивное и революционное значение гражданской войны 1863–1865 годов в Америке!».[2]

Между тем реакционные историки США (в новейшее время особенно) идеализируют плантаторский рабовладельческий Юг и пытаются представить гражданскую войну как «бессмысленное» разрушение и кровопролитие. Идущие по их стопам беллетристы (такие, например, как американская писательница Маргарет Митчел, автор известного исторического романа и в дальнейшем голливудского кинобоевика «Гонимые ветром») стараются, в свою очередь, закрепить эту концепцию в художественной литературе.

Книга Дефореста, которая, собственно говоря, сама является неотъемлемой частью событий гражданской войны, противостоит подобного рода попыткам. Автор книги не сомневается, что его герои борются за правое дело, и энергично отстаивает свою точку зрения.

Участнику и очевидцу событий не всегда дано полное понимание того, что они принесут в будущем. И Дефорест во многом здесь связан идеями своего времени. Так, герои романа считают, что жертвы, которые американский народ принес в гражданской войне, гарантируют ему беспечальное будущее. Они не знают еще, что имущие классы в США очень скоро присвоят плоды победы и построят свое господство на обмане народа и эксплуатации трудящихся масс как на Севере, так и на Юге.

В этой узости социального кругозора писателя слабость «Мисс Равенел» как исторического повествования.

Но со всеми своими характерными достоинствами и недостатками книга Дефореста остается примечательным памятником трудного исторического поворота в жизни американского народа.

Наподобие того как установленные на лафеты старые пушки на обочинах американских дорог сурово и неоспоримо указывают по сей день путешественнику, что сто лет назад здесь обильно лилась кровь и решалась судьба страны, так и этот роман о гражданской войне в США, пусть несколько «старомодный» своим обличием, но зато хранящий неподдельные приметы эпохи, может сказать уму и сердцу читателя больше, чем иные даже самые новейшие американские сочинения, на все лады намекающие, что война Севера с Югом была, собственно говоря, «историческим недоразумением».

2

Джон Уильям Дефорест родился в 1826 году в семье состоятельно коннектикутского фабриканта. Он получил хорошее домашнее образование, но из-за болезни не смог поступить в Иейльский университет, как намеревался, и провел значительную часть своей молодости за границей. В 1846–1847 годах он жил на Ближнем Востоке. Потом, после двух лет жизни на родине, снова уехал лечиться — в этот раз на четыре года — в Европу. В 1850–1854 голах молодой Дефорест побывал в Англии, Франции, Германии, Швейцарии, жил подолгу в Италии, изучал языки, знакомился с современной европейской литературой.

Годы, проведенные в Европе, в значительной мере сформировали Дефореста, расширили его кругозор и сферу его интересов. Вернувшись, он мог смотреть на провинциальную ограниченность и многие предрассудки в родной Новой Англии более критическим взором, чем его сверстники, проведшие это время на университетской скамье в США.

В 1851 году, в промежутке между двумя путешествиями, молодой Дефорест написал и издал в США обширное историко-этнологическое исследование, посвященное судьбе индейских племен, обитавших в Коннектикуте. В дальнейшем, в европейские годы, определились его литературные интересы. Вернувшись в США и поселившись в Нью-Хейвене, он в течение нескольких лет выпустил в свет две книги о своих путешествиях: «Знакомство с Востоком» (1856) и «Знакомство с Европой» (1858), исторический роман «Времена ведьм» (1857) на материале известных «салемских процессов» (религиозных преследований за ведовство в пуританской Америке XVII столетия) и нравоописательный роман из современной ему американской жизни «Морской утес, или Тайна Вестервельтов» (1859).

Дефорест стал также печататься в текущих американских журналах и вскоре принял решение перейти к профессиональной литературной деятельности.

Эти планы Дефореста были прерваны гражданской войной Севера с Югом. В 1862–1864 годах, как сказано, он воевал. Уволившись из действующей армии, Дефорест вступил в Инвалидный армейский корпус, предназначенный для службы в тылу. Он рассчитывал совмещать эту службу с литературной работой.

После двух лет на штабных должностях в Вашингтоне (где он в это время заканчивает «Мисс Равенел») Дефорест был назначен в чине майора агентом Бюро по делам освобожденных невольников в одном из военных округов штата Южная Каролина. На этом военно-административном посту он принял участие в так называемой реконструкции, контролируемой воинской властью перестройке экономической и общественной жизни на территории бывших рабовладельческих штатов; в его обязанности также входила охрана недавних рабов и сторонников Севера от угроз и террора проигравших войну плантаторов.

И здесь Дефорест не оставляет литературной работы: он печатает в нью-йоркских журналах серию статей о социально-бытовой и политической обстановке на Юге.

В 1868 году Дефорест прощается с армией, решив посвятить себя полностью литературе. Этому решению способствовал выход в свет «Мисс Равенел» и похвальные отзывы о романе, появившиеся в ведущих американских литературных ежемесячниках «Атлантик мансли» и «Харпере мансли».

На протяжении последующих полутора десятилетий Дефорест — плодовитый американский писатель, автор романов, рассказов, стихов, статей.

Из книг этих лет следует выделить два романа о южных штатах: один — о южанах до гражданской войны («Кэйт Бомонт», 1872) и второй после победы Севера («Кровавая пропасть», 1881); роман из современной нью-йоркской жизни («Дело Уэзерела», 1873) и две книги, сатирически рисующие политическую жизнь в Вашингтоне («Честный Джон Вэйн» и «Игра с огнем», 1875).

Несмотря на напряженную литературную деятельность, Дефорест с трудом зарабатывает в эти годы необходимый прожиточный минимум для себя и семьи. Один из героев его романа «Дело Уэзерела», американский писатель Леминг, говорит об оплате писательского труда в США: «Одаренный литератор, пишущий для журналов и посвящающий все свободное время литературной работе, зарабатывает у нас от тысячи двухсот до полутора тысяч долларов, то есть чуть больше, чем средний плотник, и меньше, чем квалифицированный механик».

Отчасти по этим причинам, идя навстречу издателям и в угоду читательским требованиям, Дефорест иной раз вносит в свои романы излишние хитросплетения сюжета и мелодраматические эффекты, противоречащие его склонности к реальному бытописанию.

Незаурядная наблюдательность Дефореста, трезвый аналитический ум и живой интерес к современности сообщают многим его страницам определенную ценность, и читатель новейшего времени, желающий ознакомиться с эпохой «по первоисточнику», не обойдет сочинений Дефореста.

Почти через пятьдесят лет после смерти писателя издательство Иейльского университета (где хранится его архив) выпустило два тома статей и писем Дефореста, относящихся к годам войны и реконструкции. Обе эти книги — «Приключения волонтера. Записки капитана северной армии о гражданской войне» (1946) и «Северный офицер в годы реконструкции» (1948) характеризуют Дефореста как видного американского очеркиста 1860-х годов.

В последние годы жизни Дефорест был позабыт, не находил издателей для своих книг, порой печатался анонимно. Сильно нуждаясь, он в 1890 году начал ходатайствовать о пенсии, причитавшейся ему как ветерану гражданской войны. Эту пенсию — двенадцать долларов в месяц он стал получать только в 1904 году. В 1906 году Дефорест скончался. Биограф Дефореста укоризненно отмечает, что на нью-хейвенском кладбище, где погребен писатель, в таблице знаменитых американцев, похороненных там, его имя не значится.

3

Действие романа «Мисс Равенел» начинается вместе с гражданской войной Севера с Югом и кончается тоже вместе с войной. Главные герои романа встречаются в Новой Англии, затем, в ходе событий войны, все оказываются в оккупированной северной армией Луизиане и к концу возвращаются вновь на Север. Сцены еще почти не задетой войной мирной жизни сменяются батальными сценами, картинами военной разрухи. Нельзя не отдать должное широте замысла и смелости автора, решившегося написать картины «войны» и «мира» по горячему следу событии.

Профессор Равенел, медик и минералог, южанин по рождению и воспитанию, но непримиримый противник плантаторской олигархии, бежит вместе с дочерью из Нового Орлеана, не желая служить своими знаниями южным мятежникам. Равенелы находят убежище в одном из северных штатов, в университетском городке Новом Бостоне.

Вопреки убеждениям отца юная Лили Равенел сохраняет привязанность к Югу, держится за привычные политические и социальные предрассудки и насмешливо-пренебрежительно смотрит на северных янки с их «негролюбием» и «уныло-пуританской моралью».

В Новом Бостоне Равенелы знакомятся с молодым юристом Эдвардом Колберном, убежденным сторонником Севера, и с полковником Джоном Картером, профессиональным военным, родовитым вирджинцем, сражающимся на стороне северян. И Колберн и Картер очарованы юной мисс Равенел.

В оккупированном Новом Орлеане, куда возвращаются вслед за северной армией Равенелы, они встречают враждебность южан. И Картер и Колберн, офицеры экспедиционного корпуса северных войск, оказывают покровительство Равенелам. Лили влюбляется в Картера, занимающего высокое положение в военной администрации северных войск, и выходит за него замуж. Картер и Колберн участвуют в жестоких сражениях, развертывающихся в Луизиане, а отец и дочь Равенелы остаются жить в прифронтовой полосе, подвергаясь опасностям и невзгодам военного времени.

Хотя Картер и любит жену, он не оставляет своих, разгульных замашек «офицера и джентльмена»; узнав о неверности Картера, Лили покидает его и снова уезжает с отцом в Новый Бостон. Вскоре после того Картер, уже в генеральском чине, погибает в бою. Колберн, пронесший свою любовь через все испытания, приходит с войны домой, где встречает овдовевшую Лили, и вскоре они счастливо сочетаются браком.

В результате событий гражданской войны и под воздействием близких людей Лили отказывается от своих ложных привязанностей и предрассудков и принимает решение больше не возвращаться на Юг.

Мисс Равенел уходит к северянам.

Дефорест вносит в роман много автобиографического. Северный штат Баратария, где находят убежище Равенелы, — это Коннектикут, а университетский городок Новый Бостон — это Нью-Хейвен, где находится Иейльский университет и где провел большую часть своей жизни Дефорест. Очень многое и в поворотах военной судьбы капитана Колберна, и в его мыслях, рожденных войной, принадлежит к лично испытанному и передуманному автором книги. В составе 12-го Коннектикутского полка (в романе — 10-го Баратарийского) Дефорест участвовал в захвате Фаррагутом и Батлером Нового Орлеана. В оккупированном северянами городе он, как и его герой, столкнулся с ненавистью плантаторской партии, знакомился с «белыми неграми», образованными луизианскими метисами французской культуры, поддерживавшими в гражданской войне северян; подобно Колберну, он думал одно время возглавить негритянский полк (этот замысел не осуществился, как и в романе). Он участвовал в сражении при Джорджия-Лэндинг, осаждал и штурмовал Порт-Гудзон. Как и Колберна, его обгоняли по службе ловкачи и люди со связями. И наконец, как и Колберн, он, отвоевавшись, вернулся домой на Север, чтобы заново строить свою жизнь в послевоенных условиях.

И батальные эпизоды, и картины социального быта, рожденные гражданской войной и политическим расколом страны, написаны у Дефореста тщательно и достоверно. Драматичные столкновения на улицах и острые политические споры в гостиных, сперва в северных штатах, потом на оккупированной территории мятежного Юга, разграбленная плантаторская усадьба в Луизиане, обреченный войной на нищету южный городок Карролтон, повседневный воинский обиход северян, лазареты, деятельность военной администрации, злоупотребления и аферы в северной армии — все это свидетельства очевидца.

Надо добавить, что автор достаточно хорошо ориентируется и в некоторых сложных вопросах текущей политической жизни. Так отдавая должное руководителю борьбы северян президенту Линкольну, он справедливо считает, что Линкольн «накапливал мудрость и моральную силу по мере того, как события толкали его вперед». Переписка полковника Картера со своими друзьями в американской столице и его дальнейшие хлопоты о генеральской «звездочке» показывают в общих чертах политический разнобой в северном лагере и непрекращающиеся интриги антиаболиционистских и антидемократических элементов.

В своей трактовке людей и событий Дефорест-романист стремится быть историчным и объясняет характер своих персонажей как результат и итог воспитавших их обстоятельств. Когда он пишет в начале «Мисс Равенел»: «Один ничем не прославленный американский писатель утверждает в своей статье… что великие исторические потрясения отражаются… в судьбах множества лиц, погруженных, иной раз полностью замкнутых, в свою частную жизнь», — то излагает собственный взгляд на зависимость индивида от общего хода истории.

И в качестве моралиста Дефорест стремится быть верным этому взгляду.

Он «покровительствует» своим положительным персонажам. Следуя Теккерею, своему европейскому старшему современнику и во многом наставнику в искусстве романа, он даже иной раз прямо взывает к читателю, рекомендуя ему Колберна, Лили, доктора Равенела и благожелательно комментируя их поступки. Но он считает своим долгом художника отнестись с пониманием и к отступающим от добродетели Картеру и миссис Ларю, проследить становление их взглядов на жизнь, мотивы их действий и даже порой показать, что самые их недостатки не лишены своеобразного интереса и колоритности, которых подчас не хватает его образцовым героям.

О Картере он говорит, что тот был сыном «своего штата и своего класса». Нагрешивший, запутавшийся и под конец преступивший даже свои не слишком строгие представления о чести и о порядочности, Картер ищет забвения в бою и ведет себя в эти последние часы жизни мужественно и с достоинством. Когда он, смертельно раненный, отказывается от напутствия капеллана и единственно озабочен тем, чтобы выиграть сражение, то полковом хирург провожает его замечанием, что он «верен себе».

Что же касается миссис Ларю, то Дефорест, как видно, платя все же дань американской «моральной цензуре», не решается объяснять ее «вольнодумство» в вопросах любви и семейной жизни лишь обстоятельствами и средой и ссылается на ее увлечение французскими авторами, мелодрамами Дюма-сына и трактатами на моральные темы Мишле.

Дефорест бывает, как правило, сильнее и убедительнее, когда выступает как скептический и насмешливый наблюдатель и аналитик. Таково, например, шаржированное описание в первых главах романа пережившей себя пуританской традиции в закоснелых правах и быте новоанглийского городка. Характеристика душевного мира циничной и ветреной миссис Ларю и ее похождений дается автору легче, чем описание семейного счастья Лили. Ироничная и сумрачная глава «Полковник Картер свершает свой первый недостойный джентльмена поступок», где сперва описана неудачная спекуляция Картера с хлопком, а затем его дерзкое казнокрадство, принадлежит к наиболее выразительным и ярким в романе.

Юмористическая, шутливая интонация слышится в «Мисс Равенел» и во многих других случаях и служит противовесом той склонности к резонерству, которую обнаруживают оба любимых героя Дефореста — и Колберн и Равенел. Именуя Коннектикут Баратарией, автор как бы взывает к тени Сервантеса (в «Дон Кихоте» Баратария — «остров», где губернаторствовал Санчо Панса). И даже в традиционно счастливую концовку романа, венчая под занавес Колберна с Лили, автор вносит шутливо-пародийный мотив, заявляя, что должен оставить свою героиню в момент, когда та «еще только второй раз выходит замуж». Добавим, что авторский юмор, блестки сатиры не раз «выручают» чрезмерно затянутые «лекции» Равенела и моральные рассуждения Колберна.

Другая сильная сторона «Мисс Равенел» — это те элементы очерка, фактического описания, которые Дефорест широко вводит в роман, особенно в картинах войны.

Дефореста по справедливости считают пионером в реалистическом изображении войны в американской литературе. Еще с молодых лет, проведенных в Европе, он хорошо знал описание битвы при Ватерлоо в «Пармском монастыре» Стендаля и в батальных сценах «Мисс Равенел» соединил этот новый подход к изображению людей на войне — отказ от условной возвышенности батального жанра в искусстве — с собственным точным и буднично трезвым военным репортажем.

«— Дурачина, ложись! Ведь убьют! — крикнул Колберн бойцу, который, встав на бревно во весь свой огромный рост, разглядывав укрепления противника.

— Цель хочу присмотреть, — беззаботно ответил солдат.

— Исполняй приказ! — крикнул Колберн, но было уже поздно. Высоко вскинув руки, боец повалился, хрипя, с простреленной грудью. А рядом коротышка ирландец вдруг разразился отчаянной бранью и, засучив штанину, с изумлением, испугом и злобой уставился на пулевое отверстие в пробитой навылет ноге».

Некоторые описания в главах, посвященных осаде Порт-Гудзона, являются вариантом подлинных писем Дефореста с поля сражения и в значительной степени выражают точку зрения участника.

С другой стороны, бои, в которых он не участвовал, — неудачный рейд северян на Ред-Ривер и последующее сражение при Гранд-Экоре (где погибает Картер), — изображены преимущественно со стороны тактики действующих воинских соединений, как бы военным обозревателем.

Надо особо отметить, что Дефорест не соблюдает негласный запрет на изображение жестоких сторон жизни, действовавший в американской литературе тех лет, и его неприкрашенное описание госпиталя под открытым небом должно было поразить читателя кровавой правдой войны:

«Это было огромное скопище раненых на всех степенях изувеченности, изжелта-бледных до ужаса, залитых собственной кровью, лежавших без всяких коек на своих же разостланных одеялах под сенью дубов и буков. В центре стояли столы хирургов; на каждом был распростерт человек; его окружали медики. Под столами виднелись лужи чернеющей крови; тут же валялись ступни, кисти рук, отдельные пальцы, ампутированные полностью руки и ноги; и лица людей, ожидающих операции, были почти того же землистого цвета, что и эти обрубки. У врачей, ни на минуту не оставлявших своей ужасной работы, руки были в крови по локоть, а застоявшийся воздух был словно пропитан запахом крови, перебивавшим даже острую вонь хлороформа».

Как уже говорилось, Дефорест рисует события гражданской войны с уверенностью в исторической и моральной правоте Севера, не сомневается в том, что Север имел право подавить мятеж силой оружия. Он показывает героизм рядовых солдат северных войск, американских рабочих и фермеров, добровольно пошедших на борьбу с рабовладельческим мятежом. Колберн и Равенел — убежденные противники рабовладения. Картер не аболиционист и в прошлом даже замешан в некоторых авантюрах рабовладельческой олигархии, но, приняв раз решение выступить на стороне Севера, он верен присяге. Все трое считают нужным непримиримо бороться за единство страны…

Идейную критику Юга в романе развивает главным образом Равенел, пылкий и красноречивый противник плантаторов. Он критикует плантаторскую олигархию как исторический пережиток, мешающий ходу общемирового экономического и политического прогресса. «Они стали преградой на пути человечества, — говорит Равенел. — Им хотелось остаться по-прежнему в средних веках — и это в наш век пароходов, железных дорог, телеграфа и паровых жаток». Он также разоблачает рабовладельческую цивилизацию южных штатов как полностью безнравственную, паразитическую и эксплуататорскую, оскорбляющую моральное чувство свободного человека. Он не пренебрегает и религиозными аргументами, имевшими немалое влияние в США этих лет. «На чьей стороне бог, у того и оружие сильнее», — говорит Равенел, и когда его дочь Лили, бродя по разрушенной неграми-невольниками и солдатами Севера недавно еще процветавшей южной усадьбе, жалуется, что это грустное зрелище, Равенел возражает, что зрелище «не грустнее, чем развалины Вавилона или другого города, осужденного господом богом и разрушенного за грехи».

Освобожденных негров-невольников Дефорест рисует с некоторым полемическим заострением, направленным против излишней, как он полагает, идеализации их в аболиционистской литературе. Равенел, осуществляющий в брошенной усадьбе опыт по трудоустройству бывших невольников, замечает по поводу «Хижины дяди Тома», что, по его мнению, «дядя Том — плод чистейшей фантазии». При этом он поясняет, что вековая неволя породила в негре-невольнике рабскую психологию, что вина за это лежит полностью на белых американцах, что их долг и обязанность предоставить сейчас бывшим рабам все возможности для свободного человеческого развития. И Равенел и Колберн резко восстают против расовых предрассудков. Дефорест критикует неосновательные предубеждения против негров среди самих северян и говорит об активном участии бывших невольников в общей борьбе с плантаторским мятежом.

Как современник событий, Равенел полон иллюзий об их конечном исходе. Радуясь окончанию войны, он считает победу Севера и отмену рабовладения венцом всей истории человечества, преддверием Золотого века, «пятым действием в этой великой драме борьбе за свободу людей». Идеализируя буржуазную демократию, он полагает, что с момента ее победы над рабовладельческим Югом народная масса будет уравнена с привилегированным меньшинством и все люди будут иметь одни и те же права «вне зависимости от расы и цвета кожи».

Но Дефорест не слеп к порокам буржуазной демократии и США. Даже витающий в облаках Равенел понимает, что капиталисты извлекали доход из южного рабовладения и тем самым являются соучастниками преступлений плантаторов. «Север хотел богатеть, используя рабство на Юге, и притом оставаться чистым, — говорит Равенел. — Хотел таскать руками южан каштаны из адского пламени».

Более связанные с практической стороной жизни, Колберн и Картер непосредственно сталкиваются с темными сторонами политической жизни Севера.

Уже в самом начале романа, желая назначить Колберна на вакантное место майора в своем полку, Картер ведет беседу с губернатором Баратарии, от которого это зависит, и тот объясняет, что уже обещал место майора другому в обмен на голоса избирателей на ближайших выборах в американский конгресс.

Этот кандидат губернатора, некий Газауэй, «один из грязнейших боссов демократической партии в своем родном городке», «незаменимый в день выборов, когда нужно толкать и запугивать избирателей», продает свои услуги правящей республиканской партии в обмен на чины и политическую карьеру. Получив чин майора (а далее и подполковника), он ведет себя на войне как шкурник и трус и вскоре устраивается в лагерь для новобранцев, где за крупные взятки помогает бежать дезертирам. Все попытки полковника Картера привлечь Газауэя к ответственности кончаются неудачей, так как Газауэй имеет могущественных покровителей.

Не лишен интереса и портрет губернатора, который опекает Газауэя, отлично зная, что тот негодяй. Он объясняет свои действия политической необходимостью, важностью победы на выборах для успешного ведения войны. Автор как бы частично извиняет его обстоятельствами, но на самом деле несомненно встревожен тем, что нужная Северу политическая победа должна быть достигнута грязными методами. «Если демократия дается такой ценой — тогда назад к деспотизму!» — заявляет в сердцах недолюбливающий демократию Картер.

Еще до того в одной из бесед Картера с Равенелом в оккупированной Луизиане выясняется, что северные коммерсанты с ведома и под покровительством северных же военных властей нелегально продают южным мятежникам некоторые товары, в которых те остро нуждаются, и тем самым усиливают экономические позиции Юга — фактически торгуют кровью своих солдат.

Уже под конец романа автор кратко суммирует дальнейшую карьеру Газауэя. После войны он открывает в Нью-Йорке «перво-разрядный бильярдный салун», богатеет, считается мастаком как в политике, так и в бизнесе, занимает муниципальные должности, и, как предрекает Дефорест, влияние его выступлений на избирательном митинге или перед толпой спекулянтов на бирже «будет раз в десять сильнее, чем влияние речи какого-нибудь Равенела или же Колберна».

Даже если сам автор и хочет надеяться, что в результате победы Севера в гражданской войне вся страна в целом и любимые им герои приплыли в тихую гавань и могут рассчитывать на мирный покой и счастье, то зловещая тень Газауэя предвещает нечто совсем иное.

4

В связи с этим особенно интересно и важно отметить, что не прошло и пяти лет после выхода «Мисс Равенел», как Дефорест, пораженный неслыханным разложением американской политической жизни, выпускает одну за другой две книги, специально посвященные порокам буржуазной демократии в США, — «Честный Джон Вэйн» и «Игра с огнем».

Дефорест писал их в самый разгар сенсационных политических разоблачений в американской столице, явивших всему миру беспримерное хищничество американских капиталистов и подкупность американских законодателей. И «Честный Джон Вэйн» и «Игра с огнем» сперва появились в американских текущих журналах и потом вышли в свет отдельным изданием в 1875 году.

«Честный Джон Вэйн» — небольшая повесть-памфлет. Дефорест рисует простоватого провинциала, которого местные политические воротилы проводят в конгресс в качестве «честного парня». В Вашингтоне «честный Джон Вэйн», побуждаемый жаждущей светских успехов женой, проходит школу коррупции; он быстро усваивает, что «лобби» — дельцы в Вашингтоне, оказывающие давление на депутатов конгресса, — «куда более дельная и могущественная организация, чем обе законодательные палаты». Прикрываясь своей репутацией как щитом, Джон Вэйн принимает взятку от финансистов и участвует в грандиозной афере с фиктивной постройкой туннеля под рекой Миссисипи, якобы для соединения Великого озера с Мексиканским заливом (прообразом этой аферы Дефоресту послужили известные в американской политической жизни тех лет мошеннические махинации железнодорожной компании «Кредит мобильер».) При расследовании аферы Джон Вэйн продолжает играть простака и выходит сухим из воды. Порок, таким образом, не несет никакого возмездия, и «честный Джон Вэйн» превращается в «бесчестного Джона Вэйна», «моральную падаль для стервятников вашингтонского лобби», как говорит о нем автор.

В «Игре с огнем» в центре действия, также развертывающегося в американской столице, ловкая аферистка Джозефина Мэррей, которая добивается возмещения убытков, якобы причиненных ее семье полвека назад: проходившие мимо солдаты, как она утверждает, сожгли амбар ее тестя. Пуская в ход свои женские чары и цинический изворотливый ум, кружа головы конгрессменам и «джентльменам удачи» из вашингтонского лобби, аферистка получает из казначейства за старый амбар сто тысяч наличными.

В свое оправдание она доверительно поясняет, что она — лишь мелкая сошка и налог, которым она обложила американский народ, ничтожен в сравнении с тем грабежом, который чинят в Вашингтоне бизнесмены и финансисты. В заключительных сценах романа Дефорест предсказывает, что сама она станет добычей более крупных аферистов и хищников.

В ходе рассказа об интригах своей героини Дефорест, не жалея сатирических красок, выводит целую галерею конгрессменов, сенаторов, генералов, юристов, орудующих в американской столице. Вскоре после выхода книги рецензент писал об «Игре с огнем», что Дефорест «снимает скальпы» с вашингтонских тузов.

Мнение автора о политической ситуации в Вашингтоне недвусмысленно сформулировано им в заключении «Честного Джона Вэйна»:

«Такие, как мой Джон Вэйн, неизбежно во множестве будут занимать депутатские кресла в конгрессе. И другие, получше и помудрее его, тоже станут жертвами лобби, которое полностью овладело в настоящее время незамысловатым искусством отчислять кому надо сто тысяч долларов из каждого украденного миллиона. Нет сомнения, что, если в будущем эта машина для подкупа не будет сокрушена, наш конгресс быстро и верно станет тем, чем, по мнению иных меланхолических наблюдателей, уже стал и сегодня, а именно — бандитским притоном».

Там же Дефорест пишет, что «пытливые умы во всех цивилизованных странах нашей планеты стараются в свете этих печальных открытий дознаться, может ли вообще демократия спастись от разлагающей тирании капитала?..».

Эти книги Дефореста о коррупции политической жизни в США следует сопоставлять с такими произведениями американской литературы 1870-х годов, как «Позолоченный век» Марка Твена и Ч.-Д. Уорнера, вашингтонские рассказы того же Твена и «История одного рудника» Брета Гарта.

Практические выводы, которые делал Дефорест из своих наблюдений, показывают его некоторую растерянность. Он считает истоком беды малую культурность американцев и их податливость к посулам политических демагогов и проходимцев и возлагает надежды на те элементы общества, которые сумеют соединить традиции политической демократии с образованностью, порядочностью и чувством гражданской чести, то есть опять же апеллирует к Равенелам и Колбернам против Газауэев.

Трудно сказать, насколько видел Дефорест, что такие надежды имеют очень мало опоры в американской действительности и не отвечают историческому ходу событий, тем более что уже в «Мисс Равенел» он сам показал полную неуязвимость Газауэев.

Нельзя не заметить также, что в свете этих позднейших произведений Дефореста, его в целом оптимистический взгляд в «Мисс Равенел» на историческое развитие американской буржуазной республики как бы задним числом отменяется или, во всяком случае, ставится под сомнение.

О том, что Дефорест приглядывался к современности и пытался в ней разобраться, свидетельствует написанный им в середине 80-х годов роман «Дочь труда», в котором он хотел познакомить читателей с положением американских рабочих, трудящихся масс. В центре романа, пишет он Гоуэллсу, борьба девушки-работницы в большом американском городе «за жизнь и пристойное существование». Стараясь основательнее осветить поднимаемую проблему, Дефорест впервые уделяет внимание таким сторонам жизни, как «заработная плата, прожиточный минимум, дурные квартирные условия, фабричный труд».

Роман не нашел издателя, рукопись не сохранилась (по-видимому, была уничтожена автором). И нам неизвестно, как трактовал Дефорест рабочую тему в современной ему Америке и как он отнесся к социалистическим идеям, которым сочувствовал его друг Уильям Дин Гоуэллс.

5

Каково же место Дефореста в истории американской литературы XIX столетия?

При жизни Дефореста его постоянно поддерживал и хвалил Уильям Дин Гоуэллс, известный американский писатель и критик конца века. «То, что его не признали одним из самых выдающихся наших романистов, говорит не о недостатке его дарования, а скорее о погрешностях нашего вкуса», — писал Гоуэллс о Дефоресте в середине 90-х годов. Гоуэллс был, без сомнения, искренен в своих похвалах и видел в Дефоресте единомышленника в борьбе за реалистическое направление в литературе США. Однако, как подтвердило протекшее время, Дефорест все же не может быть признан «одним из самых выдающихся» американских романистов. При несомненном историко-культурном значении романов Дефореста, его бесспорным художественным достижением может считаться только «Мисс Равенел».

Оригинальность позиции и крупная заслуга Дефореста заключается в том, что он уже в самом начале своей писательской деятельности трезвее и проницательнее многих своих современников судил о литературной ситуации в США. Будучи лучше других начитан в европейской литературе и остро чувствуя недостатки литературного развития в своей стране, он призывал американских писателей к созданию социально насыщенного романа, который всесторонне и глубоко отразил бы американскую жизнь.

Дефорест формулирует эту задачу американской литературы в статье «Великий американский роман», с которой он выступил в 1868 году, сразу за выходом в свет «Мисс Равенел».[3]

Насущная задача американских писателей, говорит Дефорест в своей статье, заключается в том, чтобы нарисовать внушительную картину материальной и духовной жизни своих соотечественников, «хоть сколько-нибудь напоминающую картины английского общества у Теккерея и Троллопа или французского общества у Бальзака или Жорж Санд». Он критикует американских писателей первой половины столетия, которые не сумели справиться с этой задачей — одни по недостатку таланта, другие, как он полагает, оробев перед непосильными трудностями, третьи — из-за недостаточной связанности с изображаемой жизнью. Из своих современников автор статьи выделяет Гарриет Бичер Стоу и считает, что «Хижина дяди Тома» по «всеамериканскому охвату событий», «правдивости характеристик» и «энергии чувства» приближается к требованиям, которые он выдвигает. Но он критикует и Бичер Стоу за искусственность в построении сюжета и за идеализацию некоторых персонажей (прежде всего дяди Тома; об этом, как уже упомянуто, Дефорест говорит и в «Мисс Равенел»), Характеризуя далее препятствия на пути «великого американского романа», Дефорест говорит об отсутствии зрелой литературной традиции в США (в отличие от стран Европы) и указывает на «калейдоскопическую» переменчивость только еще формирующейся американской жизни, отсутствие ясно сложившейся стабильной картины, которую смог бы запечатлеть романист. Дефорест считает эти препятствия трудно преодолимыми и говорит, что писателям его поколения едва ли удастся их побороть. Откликаясь на один из похвальных отзывов Гоуэллса, Дефорест писал ему в начале 70-х годов: «Все мы несовершенные романисты… и, быть может, наша судьба только в том, чтобы заложить фундамент для будущих авторов».

Действительно, только к концу XIX столетия в американской литературе исторически создались предпосылки для появления социального критико-реалистического романа, в центре внимания которого стала жизнь буржуазной демократии в США во всех ее противоречиях.

Слагаемыми в этом сложном процессе были и определенные реальные элементы антикапиталистического протеста у американских романтиков (Купера, Готорна, Мелвилла) и реализм Марка Твена, выросший на самобытно народной основе, и опыт американских писателей реалистического направления, воспринявших в той или иной мере традицию европейского классического романа XIX столетия.

Среди этих последних был и Дефорест, внесший свой вклад в борьбу за реализм в американской литературе и как критик и как романист.

О том, насколько самокритично сам Дефорест оценивал свои достижения, можно судить по письму, с которым он обратился к Л. Н. Толстому после того, как прочитал в английском переводе «Войну и мир» и «Анну Каренину». Это письмо от 30 апреля 1887 года было не так давно обнаружено в архиве Толстого и опубликовано в одном из толстовских томов «Литературного наследства».

«Мне приятно сообщить вам, — пишет Дефорест Толстому, — что я очень многим обязан вашим замечательным исследованиям человеческой природы — «Войне и миру» и «Анне Карениной». Первое в особенности запало мне в сердце, потому что я тоже был солдатом и сделал попытку запечатлеть в романе кое-что из своих переживаний на войне. Посылаю вам этот роман, «Miss Ravenel», в знак моего глубокого уважения и почитания.

Если у вас найдется время и желание прочесть его, вы заметите один большой недостаток: мне не хватило вашей смелости и честности в разоблачении всего ужаса войны.

Я не посмел сказать миру, каковы истинные чувства человека, даже и храброго, на поле битвы. Я боялся, что люди скажут! «О, в глубине души вы трус. Герой любит сражение».

Теперь, прочитав «Войну и мир», я горько сожалею, что был так ничтожен и не смог достичь той правды, которая возможна лишь при полной искренности. Правда — величественна и прекрасна, но трудно достижима, и иногда ей страшно смотреть в глаза».[4]Это обращение к Л. Н. Толстому видного представителя американской литературной интеллигенции интересно и ярко свидетельствует о все возраставшем к концу XIX столетия влиянии русского реализма на идейно-художественное развитие литературы западных стран. «Я считаю серьезным пробелом в моей жизни то, что только недавно смог ознакомиться с вашими произведениями», — говорит Дефорест в том же письме.

Далее Дефорест сообщает Толстому, что за последние годы он познакомился также с произведениями Гоголя и Достоевского, и ставит общий вопрос о реализме в искусстве, над которым не перестает размышлять и в этот последний период своей жизни и творчества:

«Почему все русские романисты пишут так искренне и правдиво? В литературе до сих пор не было ничего похожего, если не считать произведений малоизвестного Стендаля. Случаен ли реализм в России? Или он проистекает из каких-то особенностей национального характера? Я долго ломал себе голову над этим вопросом, но так и не смог найти ответа…»

Как видно, Дефорест и в конце 1880-х годов еще не находит в американской литературе произведений, которые отвечали бы его формуле «великий американский роман».

Свое письмо он скромно подписывает: «Джон Дефорест, бывший майор США».

Мы не знаем, ответил ли Л. Н. Толстой на письмо Дефореста. Присланная американским писателем «Мисс Равенел» хранится ныне в яснополянской библиотеке Толстого.

А. Старцев

ГЛАВА I

Мистер Эдвард Колберн знакомится с мисс Лили Равенел

Вскоре после того как верный присяге форт Самтер[5] пал под напором мятежников, мистер Эдвард Колберн из Нового Бостона был представлен мисс Лили Равенел из Нового Орлеана.

Один ничем не прославленный американский писатель утверждает в своей статье (он любезно предоставил мне рукопись — статья отвергнута всеми редакциями), что великие исторические потрясения отражаются самым существенным образом в судьбах множества лиц, погруженных, иной раз полностью замкнутых, в свою частную жизнь. Гремит огнедышащая гора, пищат живущие на горе мыши. Не будь мятежа южан, не бывать бы и этому примечательному знакомству. Мисс Лили, должно быть, вообще не поехала бы тогда в Новый Бостон, где проживал упомянутый молодой джентльмен, а если бы вдруг и попала ему там на глаза, не привлекла бы с его стороны такого пристального внимания. Но мог ли верный присяге и пылкий по характеру молодой человек не испытать интереса к разумной и прехорошенькой девушке, принужденной бежать из родимого дома потому, что ее отец не примкнул к мятежу?

Замечу попутно, что Новый Бостон — главный город небольшого, заселенного янки штата, называющегося Баратария. Прошу, конечно, прощения за предерзостную попытку обогатить Новую Англию лишним, седьмым, штатом и торжественно заявляю, что не стремлюсь тем нарушить политическое равновесие в конгрессе.[6] Я делаю это без малейшей политической цели, лишь для собственных надобностей, чтобы вести рассказ легко и свободно, не боясь задеть невзначай какого-то гражданина, обидеть ответственное лицо, оклеветать почтенное общество. Подобно известному острову того же названия, где губернатором был Санчо Панса, Баратария окружена сушей (в большей мере, во всяком случае, чем полагается острову).

Колберн познакомился с мисс Равенел через посредство мистера Равенела, ее отца. В те дни, еще не приняв решения зачислиться в армию, но уже настроенный воинственно и патриотически, молодой адвокат почти что ежевечерне посещал Новобостонскую гостиницу, где жадно прочитывал все газеты, узнавал последние новости, только что переданные по телеграфу, и обсуждал великие события дня с местными героями и мудрецами.

Придя как-то под вечер, он увидел в газетном зале незнакомого ему высокого господина лет так пятидесяти, немного сутулого, с редеющими волосами, в светло-табачном английского покроя костюме. Вооруженный весьма щегольским моноклям, тот читал нью-йоркскую «Ивнинг пост». Чуть погодя он сунул монокль в жилетный карман, извлек оттуда очки в железной оправе, с видимым облегчением надел их на нос и вновь погрузился в чтение. Так время шло, Колберн ждал нью-йоркской газеты, кипя пока что от бешенства над медяночным «Нью-Бостон индексом»,[7] как вдруг в холле, примыкавшем к газетному залу, послышался шелест женского платья.

— Папа, где твой монокль? — послышался голосок, как серебряный колокольчик, сразу пленивший Колберна. — Сними эти отвратительные очки. Ты в них древнее горы Арарат.

— Дорогая, как раз с моноклем я чувствую себя допотопной развалиной, — возразил папа.

— Тогда брось читать и иди наверх, — послышался новый приказ. — Эти провинциалы совершенно меня замучили, Я тебе все расскажу… — Тут она заметила Колберна, глядевшего не отрываясь на ее отражение в зеркале, и, прошуршав платьем, переменила позицию так, чтобы совсем исчезнуть из его поля зрения.

Пожилой господин уронил на колени газету, спрятал очки в карман и, оглянувшись, заметил Колберна.

— Прошу извинить меня, сэр, — сказал он с доброжелательной светской улыбкой. — Я задержал эту газету. Не угодно ли вам?

Учтивость почтенного незнакомца произвела впечатление на Колберна; он раскланялся самым старательным образом и согласился принять газету не ранее чем уверился полностью, что пожилой господин закончил ее читать. Он не сразу взялся за газету, чтобы не выказать тем своего нетерпения, а вместо того решился прокомментировать в патриотическом духе некоторые события дня, что и привело в конечном счете к истории, которую я хочу рассказать.

— Все это очень прискорбно — в особенности для южан, — подтвердил незнакомец. — Вам трудно даже представить, как дурно они подготовлены к этой войне. Городские бродяги, восставшие против муниципальных властей! И чем горячее они начнут, тем вернее себя погубят. — Высказав это, он так доверительно поглядел на своего собеседника, словно перед ним был испытанный друг, чье мнение он давно привык уважать. Улыбка на лице незнакомца была притягательной, как и сочувственный взгляд серых глаз. Уловив интерес Колберна, он продолжал:

— Вам не нужно мне объяснять, сколь несчастны все эти люди и как они сбиты с толку. Я сам по рождению южанин и прожил с ними почти что всю жизнь… Знаю всех их отлично. Они невежественны как готтентоты. Не способны понять, что так же бессильны перед мощью правительства, как индейцы-диггеры, обитавшие в Скалистых горах.[8] И они пропадут от безумия и собственной тупости.

— Надеюсь, борьба не затянется, — сказал Колберн, выражая общее мнение северян.

— Не знаю… трудно сказать… не уверен. Надо помнить, они — дикари, дикари же упрямы и безрассудны. Они будут держаться, как флоридские семинолы.[9] Будут героическими ослами. На это их хватит. Они прославят выносливость человека и опозорят его рассудок. В их борьбе будет оттенок величия, но больше — отчаянной глупости.

— Дозвольте узнать, сэр, где вы жили на Юге? — спросил его Колберн.

— Моя родина — Южная Каролина. Но последние двадцать лет мы живем постоянно в Новом Орлеане, не считая, конечно, летнего времени. Круглый год человеку не выдержать в этом городе. Он должен уехать хотя бы ненадолго, чтобы очиститься от малярии, физической и моральной. Это — сущий Содом. Стремление жить там я считал бы признанием в пороке. Что до меня, я был связан работой и держался сколько хватало сил, пока этот дикарский мятеж не погнал меня прочь.

— Боюсь, что ближайшее время вам придется пожить на чужбине, — сказал Колберн, чуть помолчав, и поглядел на незнакомца с сочувствием.

— Увы! — подтвердил тот, и в тоне его послышались ноты раздумья, а быть может, и грусти.

«Он вспоминает сейчас о покинутом доме, о погибшем имуществе, скорбит о клейме изгнанника, о незаслуженных оскорблениях, — подумал пылкий молодой патриот. — Верные сыны родины должны поддержать его дух, протянуть ему руку дружбы».

— Надеюсь, вы задержитесь в Новом Бостоне, сэр, — сказал он. — Я был бы счастлив помочь вам. Если позволите, вот моя визитная карточка.

— Благодарю. Вы очень любезны, — ответил ему незнакомец. Взяв у Колберна карточку, он поклонился с самой сердечной улыбкой, но тут же поднял в удивлении глаза, и застенчивый Колберн зарделся. Имя на карточке будто что-то напомнило незнакомцу, он еще раз его прочитал и, подавшись вперед, стал с живым интересом изучать лицо собеседника.

— Не в родстве ли вы… вот удивительный случай… с доктором Эдвардом Колберном, который скончался здесь лет так четырнадцать или пятнадцать тому назад?

— Это был мой отец, сэр.

— Удивительный случай! Счастлив встретиться с вами. Огромная радость! Я отлично знал доктора Колберна. Мы ведь были с ним первыми, когда минералогия у нас только еще зарождалась. Мы переписывались, обменивались образцами. Меня зовут Равенел. Последние двадцать лет я профессорствую в Новоорлеанском медицинском колледже. Отличное места для занятий практической анатомией, могу вас заверить! Столько негров у нас забивают насмерть и столько белых умирает насильственной смертью, что анатомический стол никогда не пустует. Но вы, наверное, были совсем дитя, когда, к вашему горю и к ущербу для нашей науки, скончался доктор Колберн. Глаза и лоб у вас совершенно как у него. Ну, а вы чем занимаетесь, позвольте узнать?

— Юриспруденцией, — ответствовал Колберн, раскрасневшись от радости, что у него появился такой важный знакомый, человек знающий свет, ученый, философ и мученик за патриотическую идею — в одном и том же лице. — Юриспруденцией, но только в практическом плане. Я — частный нотариус.

— Отлично! Прекраснейшая профессия! Хотя сыну доктора Колберна медицина или минералогия пристали бы больше.

Сняв очки, он теперь присматривался к открытому лицу Колберна с нескрываемым интересом. Настоящее и будущее своего молодого знакомого он обсуждал так же рьяно и с увлечением, как минуту назад свои личные взгляды и собственную судьбу.

Их беседу прервал коридорный.

— Если позволите, сэр, — заявил он, — молодая леди требует вас наверх.

— Да, разумеется, — ответил пожилой незнакомец, которого мы можем теперь именовать доктором Равенелом. — Мистер Колберн, если у вас найдется свободное время, прошу подняться и вас. Мне будет очень приятно побеседовать с вами подробнее.

Колберн был в той нерешительности, какую испытывают в этих случаях все молодые и не очень развязные люди. Ему хотелось принять приглашение, но он боялся прослыть надоедой и в то же время не знал, удобно ли отказаться. Мысленно обозрев все «за» и «против» и бросив украдкой взор на себя в зеркало, он принял разумнейшее из возможных решений и, счастливый, последовал за доктором Равенелом в его апартаменты. Как только они вошли, голосок как серебряный колокольчик, что Колберн слышал недавно внизу, вопросил:

— Почему ты так долго, папа? Я сижу здесь одна, словно мышь в мышеловке!

— Позволь мне, Лили, представить тебе мистера Колберна, — ответил ей папа. — Вот кресло, сэр. Вам будет удобнее в нем, чем в этих чудищах красного дерева. Не думайте, что я отдал вам свое. Мне больше нравится здесь, на диване.

Мисс Равенел — я полагаю, мой долг об этом сообщить — была хороша собой; глаза у нее были быстрые, синие, а волосы — удивительной красоты, пышные и волнистые, белокурые с янтарным отливом. Она была высока и стройна, с прелестной фигурой, необыкновенно изящная в каждом движении. Смущение девушки и яркий румянец, мгновенно вспыхнувший у нее на щеках, не могли не польстить Колберну. Этот румянец неизменно тревожил мужчин, которым выпало счастье быть знакомыми с мисс Равенел. Каждый считал, что именно он взволновал ее женскую душу, и, в общем, не ошибался. Новые люди всегда волновали мисс Равенел, самые разные люди и часто — с первого взгляда. Она унаследовала от отца сочувственный интерес к окружающим, отзывчивость и непринужденность, которые казались еще милее в застенчивой нежной девушке. Что до того, была ли мисс Равенел прекрасна, как гурия, мнения тут расходились; будучи автором, я имею возможность, конечно, навязать свое мнение, но не стану этого делать.

Любопытно отметить, что большая часть читателей требует от романиста, чтобы его героиня была неземной красоты. Между тем в действительной жизни это не часто случается, и сколь многие любят беззаветно, до самой смерти не очень красивых женщин. Зачем же мне против совести утверждать и настаивать, что мисс Равенел была раскрасавицей? Зато я скажу, — и в этом я буду тверд, — что она, как и ее отец, привлекала к себе симпатии. Больше того, она была из тех девушек, в которых легко влюбиться и которые сами (прошу у нее прощения) тоже готовы любить, хоть и не знают пока, что владеют этими качествами.

Сейчас, когда ей представили Колберна, она наклонила головку, приветливо улыбнулась и раскраснелась на свой обычный манер, но не протянула ему руки и ничего не сказала. Вернее всего, она ожидала, что доктор даст ей понять, о чем шел разговор и надо ли ей принять в нем участие. Так у них было в обычае, и доктор пришел ей на помощь.

— Мистер Колберн, моя дорогая, сын покойного доктора Колберна, — сказал Равенел, усадив гостя. — Ты помнишь, наверное, я говорил тебе о его прискорбной кончине? Я счастлив теперь, что нашел его сына.

— Как это мило, что вы навестили нас, мистер Колберн, — объявила молодая особа с музыкальными, почти что напевными интонациями. — Надеюсь, вы не презираете нас, южан, — добавила она и так притом улыбнулась, что на мгновение даже генерал Борегар,[10] в ту пору признанный вождь мятежа, показался Колберну не столь уже ненавистным. — Мы ведь из Луизианы.

— Весьма сожалею об этом, — сказал Колберн.

— Сожалеть не о чем, — засмеялась она. — Место совсем не плохое.

— Поймите меня, пожалуйста, правильно. Я сожалею, что вам пришлось покинуть родной дом.

— Спасибо за сочувствие. Не знаю, что скажет вам папа. Он не любит Луизиану. Мне кажется, он ничуть не грустит, что нам пришлось уехать оттуда. А мне очень грустно. И нечего тут объяснять. Новый Бостон очень красив, и новобостонцы — прекрасные люди. Но покинуть родные места — это всегда несчастье.

— Не вижу в том никакого несчастья, милочка, — возразил доктор. — Это вроде несчастья иудеев, бежавших прочь из Египта, или несчастья людей, гибнувших в море и покидающих наконец утлый плот, чтобы взойти на корабль. К тому же наша прекрасная родина выгнала нас сама.

Доктор считал себя вправе поносить земляков, в особенности после того, как они его оскорбили.

— Вас заставили выехать, сэр? — спросил Колберн.

— Да, пришлось сделать выбор; эти несчастные папуасы не признают ведь нейтралов; цвет человечества — только они, а все остальные — варвары. Они так долго питались кровью своих рабов, что не терпят нелюдоедов. Каждый, кто нелюдоед, — им живой укор, и они хотят от него поскорее избавиться. Вспоминаю издольщика, которого я как-то встретил на перекрестке дорог в таверне, когда ездил по северу Джорджии. Этот жующий табачную жвачку, благоухающий виски красноносый гигант хотел непременно выпить вместе со мной; когда же я отклонил эту честь, тотчас полез драться. Я сказал ему, что не пью вообще, что от виски меня тошнит, и под конец кое-как успокоил его, так ничего и не выпив. Тогда он решил объяснить, почему хотел перерезать мне глотку. «Понимаешь, в чем штука, чужак, — сказал он, — лично я потребляю виски». Вот ведь в чем суть: каждый непьющий — живой укор для него, значит, надо его прирезать. Полное повторение дела Брукса и Самнера.[11] Брукс заявляет: «Я лично сторонник рабства!» — и бьет Самнера палкой по голове только за то, что тот — не его взглядов.

— Когда моему дедушке прописали диету, он потребовал, чтобы вся семья перешла на сухарики, — откликнулся Колберн. — В тот момент он считал, что сухарики необходимы всему человечеству. И что же, они угрожали убить вас? Простите, если я задаю слишком много вопросов.

— Прямой угрозы, пожалуй, не было. Но дело дошло до кризиса. Должен сказать вам, что так же, как минералогией, я занимаюсь немного и химией. Между тем во всем городе, хотя мои земляки и живут сугубо материальными побуждениями, я сказал бы — хлопковыми и сахарными инстинктами, не нашлось ни единого человека из сторонников мятежа, который знал бы довольно химию, чтобы изготовить простейший запал для снаряда. Они решили захватить федеральные форты, но понимали, что без обстрела им их не взять. Снаряды они украли в государственном арсенале, и военный комитет приказал мне изготовить запалы. Тут уж пришлось без промедления решать, патриот я или мятежник. Мы сели на первый же пароход, отходивший в Нью-Йорк, едва избегнув шпионов, расставленных комитетами бдительности.

Разумный читатель может спросить, почему так случилось, что этот почтенный ученый, которому перевалило за пятьдесят, разоткровенничался вдруг с совсем молодым человеком, которого знал каких-нибудь полчаса? Но такова уж была натура у доктора; он всегда полагал, что человечество интересуется им не меньше, чем он человечеством. Добавим и то, что природная его откровенность еще возросла за годы общения со знаменитыми своей разговорчивостью земляками южанами. Окажись он где-нибудь рядом с сочувственно внимающим ему кучером дилижанса, возможно, он и ему бы поведал всю эту историю в не меньших деталях, чем ныне выпускнику знаменитого университета, представителю почтенной аристократии из пуритан. Он не ждал похвалы за свой жертвенный патриотический подвиг. Он и рассказывал то эту историю лишь потому, что речь шла не о его достижениях или потерях, о чувствах и убеждениях. Почему же, скажите, не пооткровенничать ему с человеком, который может понять его чувства и оценить его убеждения?

И была другая причина, почему доктор был так откровенен. В те дни все, что касалось разгоравшейся гражданской войны, каждая новость, принесенная с мятежного Юга на негодующий Север, тотчас же становились как бы общественным достоянием. Если, ставя свое имя в гостиничной книге, вы писали, что прибыли из Чарлстона, Саванны, Мобила, Нового Орлеана или любого другого пункта к югу от линии Мэзона-Диксона,[12] вас окружали толпой и жадно расспрашивали. Каждый хотел узнать, как вы бежали оттуда и почему, каждый готов был без устали восхищаться и вашим патриотизмом, и вашей отвагой, и никому не приходило на ум счесть вас хвастуном или выдумщиком. И вам тоже в голову не приходило умалчивать о себе, и вы раскрывали им душу, как утопающий, только что вытащенный из воды и окруженный сочувствующими наблюдателями.

Но мисс Равенел оставалась мятежницей. Как очень многие женщины и почти все юнцы, она замкнула свои симпатии в строгих пределах родного края. Она оставалась верна земле, вспоившей ее, и не допускала, что в Луизиане в этом году может взрасти хоть один красно-бело-синий цветок.[13] И, внимая сейчас своему отцу, его рассказу о бегстве из дома, нападкам на земляков, она привскакивала и пофыркивала с явным неодобрением, совсем как котенок, решивший себя показать очень хищным и злым. Никогда и ни при каких обстоятельствах она не поссорилась бы со своим любимым отцом, но сейчас готова была возразить ему энергично и со всей прямотой. Едва завершил он свою тираду, как она поднялась на защиту любезного сердцу Юга.

— Нет, папа, ты просто ужасен! Вы не находите, мистер Колберн, что папа ужасен? Послушайте-ка меня. В Луизиане я родилась, папа тоже провел там полжизни. Пока он не выступил первым против этих, как он говорит, папуасов, они любили и почитали его. Если вам никогда не приходилось общаться с южанами, вам не понять, как они обаятельны. Я не имею в виду, конечно, каких-нибудь грубых техасцев, арканзасцев, простофиль из Акадии,[14] «бедных белых».[15] Неотесанный люд есть повсюду. Но в воспитанном обществе в той же Луизиане, в Джорджии, в Миссисипи, в Южной Каролине, в Вирджинии, даже в Теннесси или в Кентукки вы всегда испытаете истинное наслаждение. Пусть эти люди мало начитаны в минералогии, в химии, зато они умеют вести себя в дамском обществе. Поглядите на них на балу, за парадным столом. Они отлично воспитаны, гостеприимны, щедры, и это я называю цивилизацией. Классные люди!

— И они научили тебя этой смеси папуасского и английского, — сказал, улыбаясь, доктор, который еще не привык к тому, что дочь его выросла и над ней нельзя уже больше посмеиваться, как над ребенком. — Боюсь, что наш гость не понял, что такое «классные люди».

— Не понял, сейчас поймет. Постарайтесь понять, мистер Колберн! — воскликнула мисс Равенел, заливаясь румянцем и вся трепеща, словно птичка в клетке, которую грубо встряхнули, но улыбаясь при том все так же сердечно. Насмешка отца при постороннем молодом человеке задела ее, но не вызвала гнева — она была слишком преданной дочерью. — Пускай они папуасские, эти словечки; все равно я пользуюсь ими. Мы слышим их с детства от мамушек, а мамушки — это наши старые черные няньки. Хорошо, я готова признать, что наши мамушки не сидели на университетской скамье и что Луизиана имеет свои недостатки. Но это моя Луизиана и твоя тоже, папа, таково мое мнение, и мы обязаны верностью нашему штату и должны делить с ним его судьбу. Или вы не согласны признать, мистер Колберн, суверенных прав каждого штата? Разве вы не останетесь верным своей Баратарии, что бы там ни случилось?

— Нет, если Баратария выступит против Соединенных Штатов! — ответил молодой человек, не поколебленный в патриотизме ни улыбкой, ни взглядом своей собеседницы.

— Боже мой, что я слышу! — воскликнула молодая мятежница. — За вычетом разве массачусетцев, никто в Новой Англии вас не поддержит, уверена. Ведь это как раз здесь у вас состоялся Гартфордский съезд.[16]

— Вы восхищаете меня своей эрудицией, но Гартфордский съезд у нас совсем не в чести; мы приравниваем его к Синим законам.[17]

После этой реплики Колберна мисс Равенел не повторяла больше попыток обратить гостя в новую веру. Она уселась в углу дивана, стиснула руки и мило надула губки с выражением беспомощности и отчаяния.

Молодой патриот провел вечер с приятностью, хоть душа его и скорбела при мысли, что мисс Равенел изменила республике. Было почти одиннадцать, когда он пожелал своим новым знакомым спокойной ночи, попросил извинения, что так засиделся, принял приглашение на завтра и выразил также надежду, что они останутся жить в Новом Бостоне. Он не смог скрыть своего удовольствия, когда Лили, по смелой манере южанок, протянула ему на прощание руку. И когда Колберн вернулся домой в свою уютную спальню, выходившую на другую сторону городской площади, то ему пришлось закурить сигару, чтобы как-то склонить себя поскорее ко сну; но он не достиг успеха и забылся не раньше, чем башенные часы пробили сперва час, а потом и два пополуночи.

— Он сидел бесконечно долго, — заявила мисс Равенел, как только за гостем закрылась дверь.

Конечно, время было не раннее, и она была вправе негодовать, в особенности поскольку гость был аболиционистом и янки.[18] Но, подобно другим юным девушкам, мисс Равенел была не всегда откровенна, когда толковала вслух о мужчинах, и, по правде сказать, не так уж и огорчилась, что мистер Колберн «сидел бесконечно долго».

ГЛАВА II

Мисс Равенел знакомится с подполковником Картером

Мистер Колберн усердно ходил к Равенелам, когда его приглашали; не упускал он также и повода встретиться с ними как бы случайно. По своей застенчивости он боялся показаться навязчивым или, хуже того, смешным; но даже подобные страхи не мешали ему проводить в их обществе значительную часть свободного времени. Через три недели после начала знакомства, к большой своей радости, он был приглашен на обед в честь Равенелов, который давал профессор Уайтвуд, занимавший кафедру в alma mater мистера Колберна, прославленном Уинслоуском университете.

Дом профессора Уайтвуда по своим архитектурным особенностям был столь характерен для Нового Бостона, что, даже и описав его, я не рискую вызвать нескромной догадки у любопытных читателей. Извне это было подобие прямоугольной коробки, кирпичной, заштукатуренной под гранит; внутри коробка делилась на два этажа в восемь комнат — по четыре на каждом — с отдельными холлами вверху и внизу. К первоначальному остову дома архитектор добавил еще зимний сад, куда вела дверь из гостиной, и уравновешивающий его кабинет, со входом из библиотеки. То было продуманное, расчисленное, геометрически выверенное сооружение, и левая половина его весила в точности столько, сколько и правая. В целом оно занимало, по-видимому, строго продуманное место в системе вселенной, а мебель была в нем расставлена в определенных математических соотношениях; словом, это был дом, который мог для себя построить только лишь обитатель Нового Бостона. Мисс Равенел тотчас подметила эти физические и духовные качества профессорского обиталища с зоркостью, поразившей и насмешившей мистера Колберна.

— Если бы вдруг меня кто увез во сне бог весть куда на ковре Аладдина и потом разбудил в этом доме, я сразу сказала бы: «Я в Новом Бостоне!» Как уютно тут жить профессору! Эта комната, например, двадцать футов на двадцать, а холл — сорок футов в длину и в ширину — десять. Оглянет его профессор и скажет: «Четырежды десять — сорок!» А кабинет и зимний сад по бокам точь-в-точь кожухи колеса на речном пароходе! Как удалось вам всем стать такими прямоугольными?

— А если мы станем круглыми, треугольными или звездообразными? — спросил ее Колберн. — Много ли будет от этого толку?

— Вы сделаетесь живописнее. И мне будет гораздо приятнее с вами.

— Грустно думать, что мы вам не нравимся.

— Так уж и грустно! — засмеялась она и тут же зарделась (напоминаю читателю, что мисс Равенел краснела по всякому поводу).

— Вот вам дома всех форм и оттенков, — продолжала она, листая виды Венеции. — Ручаюсь, их строили не уроженцы вашего города.

Они сидели сейчас в библиотеке, куда их привела мисс Уайтвуд, чтобы показать отцовское собрание гравюр и фотоальбомов. Мисс Уайтвуд, гостеприимная, скромная девушка, сама не способная ни кокетничать, ни ловить женихов, но сочувственно относившаяся к романам других, усадила рядом обоих своих гостей и тут же ушла, чтобы они могли побеседовать без помехи.

До нее дошел слух, основательный, нет ли, не знаю, что мистер Колберн увлечен прелестной изгнанницей и что девушка тоже не столь к нему равнодушна, как к остальным новобостонским поклонникам. И по этой причине неловкая, но добросердечная мисс Уайтвуд, которой уже стукнуло двадцать пять лет и за которой никто никогда не ухаживал, поспешила оставить своих гостей в тишине библиотеки.

Раскрытая дверь библиотеки вела прямо в холл, а дальше была раскрыта еще одна дверь — в гостиную, так что Колберн и мисс Равенел могли наблюдать сидевших там стариков — доктора Равенела, супругов Уайтвудов и слишком поспешно причислившую себя к пожилому обществу дочку профессора. Все трое новобостонцев упоенно внимали красноречивому и пылкому луизианцу. Но мы не станем сейчас прислушиваться к речам Равенела, состоявшим преимущественно из нападок и злых эпиграмм на рабовладение, а пока накрывают на стол и ждут опоздавших гостей, посвятим две-три минуты скучноватой, но важной для нас материи, без которой нельзя оценить по достоинству насмешек мисс Равенел над мистером Колберном.

Новый Бостон негодное место для приятного препровождения времени. И основная причина здесь в том, что он населен уроженцами Новой Англии. Пуританизм — главнейшая вера людей в этих краях — положительно пагубен для веселья и для приятностей жизни. Говорю я об этом отнюдь не с досадой, а с грустью, потому что Новая Англия — и моя тоже родина, а пуританизм — вера моих отцов. И добавлю еще справедливости ради вот что: пусть новобостонец не улыбнется вам вовремя и упустит момент сказать приятное слово, пусть он лишен юмора, угловат и в манерах своих, и в суждениях, но зато отличает ясно добро ото зла и может вспыхнуть огнем, стоит только воззвать к его совести. Эти люди не научились любить красоту, зато умеют почитать справедливость и истину.

Но не один лишь пуританизм виной, что новобостонцы столь чопорны и необщительны. Город разбит на великое множество групп и кружков, замкнутых и взаимоотталкивающихся. Со стародавних времен и без каких-либо споров почетное место на верхушке социальной пирамиды отведено в Новом Бостоне президенту и профессорам Уинслоуского университета, их семействам, а равно тем избранным гражданам, которые к ним приближены. Университет начинал свою жизнь как богословское прежде всего учреждение, профессора его были священниками, и в пуританской общине было вполне естественным окружать их особым почетом; к тому же сто лет назад университетский профессор с годовым жалованьем в тысячу долларов был сущим Крезом; во всем городе не отыскать было и десятка торговцев или ушедших на покой толстосумов с подобным доходом. Добавим к тому, что наука взывает к почтению, и образованный человек издавна и по нынешний день пользуется авторитетом у большинства просвещенных американцев.

Прискорбная особенность этого райского круга — отсутствие серафимов (если мы обозначим так молодых джентльменов). Профессорские сынки, за вычетом тех немногих, кто целиком посвящает себя науке и занимает отцовскую кафедру, уезжают из Нового Бостона искать пообширнее поле для приложения своих сил; профессорским дочкам, с юных лет обрученным с наукой, даже в голову не приходит станцевать или пойти на прогулку (а тем более породниться) с потомками лавочников, шкиперов и фабрикантов, а потому и единственные кавалеры на приемах у «верхних пяти сотен» — это хилые и безусые студенты старшего курса.

С того самого вечера, когда Колберн познакомился с Равенелами, он поставил своей целью добиться, чтобы они не скучали в его родном Новом Бостоне. Распространяя везде, где мог, славу об их благородстве и мученичестве, он внушил к ним симпатию как всем своим родичам, так и многим друзьям; правда, в те дни патриотического подъема это было нетрудной задачей. Вскоре к изгнанникам зачастили первые гости, и они получили самые лестные приглашения. Доктор Равенел, человек бывалый и светский, с видимым удовольствием принимал эти знаки общественного внимания. Если в душе он и не одобрял полностью новобостонцев, столь отличных по культуре и манере себя вести от общества, в котором сформировался он сам, то, во всяком случае, он хотел показать, что доволен знакомством с ними. Популярность доктора на званых обедах и на вечерних conversazione[19] приобрела размеры, невиданные доселе в этом городе геометрических правил и пуританских воззрений. Если не посчитать их выездов за пределы Нового Бостона и новоанглийских штатов, вдаль через океан или к югу от линии Мэзона-Диксона, никогда еще эти солидные бюргеры-тяжелодумы не встречали такого приветливого и веселого, безгранично внимательного и беспечно общительного пятидесятилетнего джентльмена, как Равенел. Стоило поглядеть, как Равенела знакомили с кем-либо из почтенных столпов Уинслоуского университета, человеком ученым, как правило, но при этом застенчивым, необщительным и решительно неспособным выказать ни своих чувств, ни своих мнений; и как этот заледенелый до мозга костей истукан оживал от рукопожатия своего южного друга, а тропически жаркая улыбка доктора Равенела словно рождала отблеск на скованном морозом челе. Для унылого книжника, проведшего день в общении с древнееврейскими фолиантами и освеженного разве одной лишь прогулкой после обеда по дорожкам новобостонского кладбища, знакомство с доктором Равенелом было подобно пинте доброго хереса. Встречались, правда, такие, кто пугался доктора Равенела, находил подозрительным и учтивость его, и обаяние. Разве красноречие не может таить само по себе яда, подобно тому как благоуханный луизианский воздух скрывает злые миазмы?

— Я лично считаю его крайне опасным. Он, если задумает, причинит нам много вреда, — заявила одна из тех строгих высоконравственных дам, которых я с детства привык почитать и бояться. Тонкогубая, узкогрудая, с вытянутым лицом, страдающая от чахотки и несварения желудка, угловатая в каждом движении, лишенная даже малейших следов изящества, она служила печальным примером того, как уродует новоанглийский климат божественный облик женщины. Таковы, к сожалению, многие наши новобостонские дамы в том среднем возрасте, который в иных широтах знаменует физический и моральный расцвет женской натуры. Даже улыбка ее была скорбной, почти что болезненной, как спазматическая улыбка младенца, страдающего от желудочной колики.

— Много вреда… если задумает?.. Какого, скажите, вреда? — спросил ее Колберн, в которого была пущена эта стрела.

— Не знаю пока, каковы его верования, — заявила неумолимая дама. — Если он еретик, то может смутить и увлечь за собой не одну юную душу. Он слишком приятен и внушает мне подозрения… Не успокоюсь, пока не узнаю наверное, что он добродетелен.

— Экая несправедливость, — вскипел мистер Колберн. — Осуждать человека за то, что он обаятелен! Если принять ваш аргумент, миссис Рагглс, и начать восхищаться людьми за противоположные качества, у нас в Новом Бостоне очень много найдется кого почитать.

— Остаюсь при своем мнении, — возразила холодно дама, почувствовав колкость, но не поняв по своей ограниченности, как сильно сумел мистер Колберн ее задеть.

— Все зависит от точки зрения, — продолжал молодой человек. — Что, например, может думать про нас муравей? Может понять он, кто мы такие, к чему мы стремимся, чем заняты? Или он судит о нас лишь со своих муравьиных позиций?

Колберн дерзал так разговаривать потому, что слыл общим любимцем. Для новобостонцев, не требующих от человека чрезмерной утонченности, он был почти совершенством. Доброжелательный, верный в своих симпатиях, с открытым для всех сердцем (насколько ему позволяла природная скромность), он считался душой общества. Если его партнеры по висту хотели, к примеру, смеяться, он готов был смешить их с начала и до окончания игры. Глаза у него сияли при этом, лицо розовело, он искрился добродушием. Смеялся он звучно и заразительно и не был притом чрезмерно придирчив к остротам своих партнеров; начинал хохотать, едва лишь почувствует, что его хотят рассмешить. Он был недурной рассказчик, и в упрек ему можно было поставить разве общий наш национальный грех — охоту к преувеличениям. У него была чуть смешная манера в волнении или в рассеянности ерошить свою волнистую каштановую шевелюру, пока она не вставала копной — но и это ему шло. Лоб был у Колберна высокий и чистый, черты лица правильные, нос прямой и изящного очертания, кожа матовая, на щеках всегда яркий румянец и глаза — с удивительно ласковым взглядом. Не было в нем ни излишней суровости, ни подозрительности — перед вами был человек открытый, доброжелательный по самой своей сути. От природы будучи сильным, он развивал свои мышцы добавочно каждодневными тренировками. Один из сильнейших гребцов и гимнастов в колледже, он продолжал и сейчас упражняться с гирями и участвовал в лодочных гонках. Плечи у него были широкие, руки крепкие, белые, грудь могучая, ноги длинные — он был замечательного сложения. Колберн немало гордился своим атлетизмом, что, в общем, понятно, раз он уделял ему столько внимания, и не прочь был при случае продемонстрировать какой-нибудь ловкий гимнастический трюк или порассказать о недавних лодочных гонках, в которых был рулевым. Пожалуй, лишь в этом он был не лишен тщеславия. А в целом вы не нашли бы, пожалуй, в его кругу другого юношу таких первоклассных физических и нравственных качеств.

Вернемся, однако, к обеденному столу в доме профессора Уайтвуда. Всех — гостей и хозяев — было сегодня восемь. Мужчины — профессор Уайтвуд, доктор Равенел, Колберн и подполковник Картер; дамы — жена и дочка профессора, мисс Равенел и, наконец, Джон Уайтвуд младший. Этот последний из названных, двадцатилетний юноша, сын и наследник хозяина дома, недаром причислен здесь нами к дамскому обществу. Хилый, болезненно-бледный, с крошечным личиком под необъятно высоким лбом, долговязый, худой, узкогрудый и щуплый, молчаливый, застенчивый, словно девица, он всем своим видом показывал, что творит высшее пуританское учебное заведение из плоти и крови, рассудка и чувств нормального юноши.

«Девчонка — и только!» — подумала пренебрежительно мисс Равенел, привыкшая видеть вокруг себя более мужественных представителей сильного пола. Зато подполковник Картер, которого она видела тоже впервые, произвел на нее впечатление. Картер был чуть выше среднего роста, широкоплечий и мускулистый кудрявый шатен с изумительными усами; лоб у подполковника был узковатый, нос прямой, подбородок — с ямочкой; карие глаза смотрели дерзко и весело, что же до цвета лица, он без ошибки свидетельствовал о многих бочонках поглощенного хереса и многих привольных годах жизни на воздухе. Когда его подвели к мисс Равенел, он глянул на девушку столь откровенно, что она залилась краской до самых плеч. Ему было лет тридцать пять, чуть побольше или поменьше. Он вел себя в обществе ловко, без тонкой учтивости доктора Равенела, но с не меньшим апломбом.

Колберн не ждал подобной грозы. Он сразу учел все огромные преимущества, какие имел перед ним незнакомец, и, подобно лазутчику в древней Иудее пред сынами Енака,[20] показался себе не крупнее кузнечика.

Во главе стола восседала хозяйка дома; по правую руку от нее — Равенел, по левую — ее дочь. На другом конце был хозяин; справа — мисс Равенел, слева сидел подполковник. На срединных местах, визави, разместились Колберн и юный Уайтвуд, причем Колберн сидел между мисс Равенел и профессорской дочкой. С проницательностью, усугубленной, увы, сердечным страданием, он разгадал план хозяев: доктор Равенел предназначался для миссис Уайтвуд, подполковник — для мисс Равенел, сам же он должен был развлекать хозяйскую дочку. Досада сразила Колберна. Он разом утратил дар речи и даже способность смеяться и тем уподобился сходному с трупом костлявому гермафродиту, взиравшему на него через стол. Мисс Уайтвуд, не уступавшая в учености брату, не уступала ему и в безгласности. Она сделала, правда, попытку развлечь своего соседа, что-то сказала ему сперва о дне Благодарения, потом, к случаю, о Цицероне и еще слова два о погоде. Но, поняв с прозорливостью женской души причину печали Колберна, она и сама погрузилась в сочувственное молчание. Ее мать, добрейшей души женщина и изумительная — при ее хронически слабом здоровье — хозяйка, вообще никогда не открывала рта, а только внимала гостям. Таким образом, ораторами за столом были отец и дочь Равенелы, профессор Уайтвуд и подполковник.

Колберн пытался укрыть свое огорчение за притворной улыбкой, относящейся якобы к общей застольной беседе. Потом устыдился, прогнал прочь улыбку и сидел после этого с видом задумчивым и отвечающим его настроению, но к данному случаю не вполне подходящим. Перед ним стоял графин хереса. В этом доме не было заведено пить вино, и хозяйка с великим сомнением извлекла графин с хересом из семейной аптечки в угоду предполагаемым вкусам военного джентльмена и приезжего гостя с Юга. Колберн замыслил было подбодриться стаканом вина, но, будучи записным членом общества трезвости, одумался и воздержался. Ценой еще одного усилия он завязал беседу с юным Уайтвудом. Поскольку эта беседа совсем ни к чему в нашей повести, опустим ее и вернемся немного назад, чтобы точнее узнать — что же так огорчило Колберна.

— Счастлив свидеться с луизианцами, мисс Равенел, — сказал подполковник, когда хозяин покончил с застольной молитвой.

— Как? Вы тоже луизианец? — воскликнула юная леди, очаровательно зарумянившись, что сразу встревожило Колберна.

— Не вполне. Хотя и желал бы им быть. Мне понравилось в Луизиане. Мы стояли там несколько лет.

— В Новом Орлеане? У нас!

— Увы, — улыбнувшись, сказал подполковник и слегка склонил голову, что означало, что, если бы это было действительно так, быть может, ему привалило бы счастье много раньше увидеться с мисс Равенел. — В Батон-Руже, где арсенал.

— Не была в Батон-Руже, вернее сказать, не сходила на берег, но не раз его видела, направляясь вверх по реке. Там ведь пристань, вы знаете. Чудесное место. Не сам городок, конечно, а природа, утесы!

— Согласен. Холмики в Батон-Руже — великое утешение после ваших низин.

— О, не троньте мои низины! — взмолилась мисс Равенел.

— Не трону, клянусь, — обещал подполковник. — Даже в вашем отсутствии.

В тоне и всей повадке этого господина был некий аристократический шик. Он не считал себя в чем-либо хуже своих собеседников и был по-своему прав; в той мере, во всяком случае, в какой это касалось его родовитости и положения в обществе. Во-первых, вирджинские Картеры были из самых лучших колониальных семейств; во-вторых, он окончил Вест-Пойнтскую академию и был выпущен офицером еще в те времена, когда армию не набирали из волонтеров, не давали военных чинов штатским людям и кадровые армейские офицеры составляли подобие замкнутой касты, вроде индийских браминов. Впрочем, он дослужился тогда всего лишь до лейтенанта, и его имя исчезло из воинских списков еще за несколько лет до начала этих событий. А в подполковники Картер вышел совсем недавно, на основании губернаторского приказа, вступив волонтером в армию. Он служил в сформированном тому лишь три месяца Втором Баратарийском волонтерском полку, который, впрочем, вскоре себя показал при отходе из Булл-Рана. Картер недавно расшиб лодыжку при падении с коня и получил трехнедельный отпуск для излечения; однако не лег в вашингтонский госпиталь и не поехал развлечься, как это бывало, в Нью-Йорк, а занялся неотложнейшим делом, к сути которого мы еще подойдем. Отпуск его уже истекал, но он отправил письмо в военное министерство, прося еще десять дней, и ждал, ничуть не волнуясь, ответа из этого адского логова. Если даже получится так, что он самовольно просрочит свой отпуск, уж он найдет что сказать армейским начальничкам или на следствии.

Подполковнику решительно нравилась молодая особа, которой он был представлен. Прежде всего он не мог не признать, что в ней изумительно сочеталась юная свежесть с безукоризненно светской манерой, без которой Картер не мыслил себе настоящую леди. Потом, она была сходна в чем-то с его покойной женой; и хотя Картер был неверным и беспечным супругом, он хранил в своем сердце некоторую нежность к покойнице, что, впрочем, не так уж редко встречается у вдовцов. Увидев, как хочется мисс Равенел поболтать о Луизиане, он решил, что сумеет занять ее, не напрягаясь излишне и не опасаясь соперничества. И они погрузились в беседу о родном штате мисс Равенел.

— Приходилось ли вам встречаться с Мак-Аллистерами? — спросил подполковник. — Боюсь, что вы не встречались. Они жили вверх по реке и редко ездили в город. А какая была плантация! Старое южное гостеприимство в наилучшем луизианском стиле. Кто умел действительно жить — это плантаторы. Не будь я солдатом, точнее, если бы я мог поступать как мне заблагорассудится, — непременно завел бы плантацию сахарного тростника. Я разорился бы, ясное дело; здесь надобно кучу денег и вдобавок талант коммерсанта. Или, во всяком случае, чтобы вам безумно везло. Кстати, если война продлится пять-шесть годков, эти господа пойдут по миру.

— Пять-шесть годков! — воскликнул профессор Уайтвуд изумленно, но без укора — настолько абсурдным он полагал это мнение. — Вы думаете, полковник, что мятежники столько продержатся?

— Отчего же. Десять — двенадцать миллионов на собственной территории — кстати, очень тяжелой для наступающих войск — могут дать сильный отпор. Подготовлены эти южане не хуже нас, а быть может, и лучше. Фридриха Прусского не одолели за целых семь лет.[21] Пять-шесть лет на южан — это умеренный срок. Конечно, — он рассмеялся, — я говорю это как специалист и совершенно секретно. В публичной речи на митинге, как патриот (тут он опять рассмеялся), я дам трехмесячный срок. Три месяца, и мы победим, господа! — вскричал он, откинув голову и выпятив грудь в подражание оратору.

Мисс Равенел от души веселилась, глядя, как Картер насмешничает над врагами ее штата.

— Но разве им выдержать гонку с нами, если война так затянется? — задал вопрос профессор.

— Не выдержат — проиграют войну, при условии, конечно, что мы не дадим им спуску. Мы богаче и, значит, побьем их. В конечном счете дело решают цифры. Да, мисс Равенел, еще позабыл вас спросить, а Слиделлов вы знавали?

— Почти не встречались.

— Почему же? Они вам не нравились? Приятные люди. Правда, чуточку парвеню.

— Нет, Слиделлы — ультра; а папа совсем других взглядов.

— Совсем других взглядов! — откликнулся Картер, повернувшись и глядя на доктора с большим любопытством, не потому что тот оказался противником мятежа, а потому что он приходился отцом его собеседнице. — От души сожалею, что не сумел познакомиться с вашим отцом ранее. Поверьте, не столь уж я глуп, чтобы предпочесть Батон-Руж Новому Орлеану. Я просился туда, добивался, но военное министерство упрямо. Впрочем, — сказал подполковник со своей полупочтительной, полунасмешливой дерзкой улыбкой, — если бы там, в Вашингтоне, знали, что я теряю из-за их несговорчивости, то, наверно, сдались бы.

Этот лестный намек слишком явно касался мисс Равенел. Она рассудила, однако, что ходила еще в коротеньких платьях, когда доблестный подполковник, лишенный возможности любоваться ее красотой, служил в Батон-Руже. Но она умолчала об этом, только вспыхнула и сказала:

— Да, Новый Орлеан изумительный город! И намного лучше Нью-Йорка.

— А скажите, верно, что у него скандальная слава? — вопросил вдруг хозяин самым серьезным тоном.

— И это вы говорите мне, коренной новоорлеанке! — рассмеялась Лили в ответ.

— Но вам должно быть известно, — возразил ей профессор, выбираясь из ямы с тяжеловесным изяществом слона на шатком помосте и с поспешностью Ноя, сто двадцать лет строившего ковчег, — что древний Иерусалим изобличил себя в тот момент, когда выгнал пророков. Разве ваше присутствие здесь, у нас, не изобличает грехов Нового Орлеана?

— Клянусь честью, профессор, — вскричал подполковник, — такого мастера на комплименты я еще не встречал!

Теперь разлился румянец по бледным морщинистым щекам профессора Уайтвуда; он был отчасти польщен оборотом дела, отчасти сконфужен. Жена поглядела на него с изумлением, испугавшись, не хватил ли он лишнего.

Подполковник тем временем пил стакан за стаканом, не оставляя сомнений, что знает в хересе толк и ничуть не страшится алкогольных паров. Разговорчивость его все росла, бас гремел, устрашая хозяйку, карие глаза заблестели, на лбу проступила испарина. Наивно, конечно, считать, зная Картера, что причиной тому был один лишь профессорский херес. Еще днем у себя в отеле, зевая от скуки в газетном зале и с тоской вспоминая о приглашении Уайтвудов, Картер решил ни за что не ходить, хоть ответил с утра согласием. Будучи, как уже сказано, в кисленьком настроении, он выпил стаканчик зля, сопроводил его пуншем из виски, потом закурил сигару и, ощутив неприятную сухость во рту, заказал еще один пунш. Эта двадцатипятицентовая (по тогдашним ценам) доза спиртного подкрепила его и вдохнула в него решимость. «Черт возьми тебя, Картер, сказал он себе, — ты пойдешь на этот обед. Благочестивый чурбан Уайтвуд еще пригодится тебе, когда ты отправишься на прием к губернатору. Зятянись-ка в мундир, Картер, поклонись низко дядечке, скажи ему «здрасьте»!»

Так что выпитый им за обедом профессорский херес оказался в хорошей компании с виски и элем, и именно эта троица произвела в совокупности упомянутый результат. Колберн, хоть это ему и не делает чести, не без торжества наблюдал возрастающую веселость соперника, в надежде, что мисс Равенел ее не одобрит. Увы, в новоорлеанских гостиных никто не бывал удивлен или шокирован, когда видел джентльмена в таком состоянии. Она продолжала болтать с подполковником о Луизиане, ничуть не смущаясь присутствием Колберна и лишь иногда с беспокойством поглядывая на отца. При всей своей светскости, доктор не одобрял новоорлеанские нравы, ибо отлично знал, сколько вреда причиняют разгульные джентльмены и себе, и своим несчастным семействам.

Обед продолжался уже полтора часа, и на улице стало смеркаться. У Уайтвудов, как и в других почтенных новобостонских домах, обедали в два пополудни, но сегодня начали в пять из уважения к приезжим с далекого Юга. Поднявшись из-за стола, все перешли в гостиную, где был сервирован кофе. Тут мисс Равенел, повинуясь встревоженному взгляду отца, прервала затянувшийся разговор с подполковником и, лишив тем себя обаятельного и мужественного собеседника, отправилась с сыном профессора, сельдереем в образе человеческом, осматривать зимний сад. Картер, по собственной воле решившись на пытку, завел разговор с мисс Уайтвуд, но не выдержал и распрощался. Вскоре ушел и Колберн, вопрошая всевышнего, зачем он создал подполковников.

ГЛАВА III

Мистер Колберн выкуривает дружескую сигару с подполковником Картером

Уже приближаясь к дому, Колберн увидел Картера; тот стоял под уличным фонарем, уставившись на язычок пламени. С беспощадностью всякого трезвенника, когда дело касается пьяниц, штатский подумал, что военный допился до чертиков, и вместо того чтобы протянуть руку помощи и доставить его домой, решил незаметно смыться, перейдя на другую сторону улицы. Но тот обернулся в эту минуту и узнал молодого застольца. Вероятно, будучи трезвым, подполковник и бровью бы не повел — мало ли с кем знакомят его на обедах! Но сейчас, исполненный братской любви к человечеству, порожденной в данном случае алкоголем, он решил быть учтивым.

— Это вы! Рад вас видеть.

Колберн кивнул, задержался и спросил усмехаясь:

— Не могу ли быть вам полезен?

— Закурим! — Подполковник вынул сигару. — Но где взять огня, вот вопрос. Сломал последнюю спичку. Думал было зажечь о проклятый фонарь — а он сырой от росы. Не залезть ли наверх, глядишь, прикурю там от пламени?

— А зачем? У меня есть спички, — сказал ему Колберн. Они закурили и двинулись вниз по улице.

Я лично большой любитель хороших сигар, а также прогулок в лунную ночь под новобостонскими вязами и очень охотно сейчас описал бы, как благоухание от двух превосходных гаван воспаряет в недвижном росистом воздухе прямо к ветвям природного свода, сплетающегося над головой. И думаю, что доставил бы радость не только собратьям курильщикам, но и тем из моих читательниц, кто возлюбил аромат сигары, сперва возлюбив курильщика. Быть может, позднее, когда главное будет рассказано, я найду время и место для этой приятной темы.

— Пошли ко мне в номер, — сказал военный, взявши штатского под руку. — Если, конечно, вы не спешите. Выпьем по кружке эля.

Колберн готов был уже ответить отказом. Он был от природы застенчив и чуждался светской компании; а сейчас его грызла ревность и ему совсем не хотелось брататься с Картером; кроме того, думал он, этому типу, конечно, плевать, что станут о нем говорить в Новом Бостоне; напьется у всех на виду и затеет публичный скандал. Но Колберн молчал. Еще совсем молодой и застенчивый, добряк по природе, он не владел тем умением тактично ответить «нет» и настоять на своем, какое дается годами светского опыта. Подполковник шел между тем чуть нетвердой стопой, покачиваясь и опираясь на Колберна, и тот вдруг почувствовал богатырскую силу державшей его руки. Любивши и сам щегольнуть своими бицепсами гребца, Колберн не мог не признать превосходства узловатых, подобно стволу старой яблони, мышц офицера.

— Упражняете руки, а, подполковник? — спросил он. Похоже на то.

— Рубка саблей, — ответил Картер, — превосходная штука после плотной еды. Ну а вы что, гребете? Это еще полезней.

— Зато рубка саблей полезна для вашей профессии.

— Простите меня, ерунда! Времена рубки саблей прошли. Порох покончил с этим.

— Быть может, вообще роль рукопашного боя излишне преувеличена, — сказал ему Колберн. — Возьмите Фарсальскую битву.[22] Сражаются две римских армии, лучшие армии древности; потери побежденных — пятнадцать тысяч, а победитель теряет всего двести бойцов. Что же это за битва? Значит, солдаты Помпея бежали, не дойдя и десяти футов до армии Цезаря.

— Клянусь, что вы правы. Да вы молодец! Из вас выйдет отличный вояка. А если б у Цезаря были винтовки, солдаты Помпея бежали бы, не дойдя и ста ярдов. Судьбу боя решает моральный фактор — солдата пугает не смерть, а угроза смерти.

— Выходит, что численность вообще не имеет значения, — заметил Колберн. — Достаточно выдержки — и слабые победят.

— Да нет у них этой выдержки, вот ведь в чем штука. Как почувствуют силу противника — сразу бегут. Главный принцип современной войны гласит, что двое сильней одного. Но при этом надо учитывать, обстоятельства, силу позиции, дисциплину, искусство ведения атаки. Численное превосходство тоже можно нейтрализовать. Я вижу, сударь, что это вас занимает? Чего же вы тогда не идете в солдаты? Какого черта сидите дома, когда вся страна надевает мундир?

— Да, — сказал в замешательстве Колберн, — я и то уж подумывал, не вступить ли мне в интендантство.

— В интендантство? — вскричал подполковник, не скрывая презрения. — Для чего? Укрыться от пули?

— Вовсе нет, — сказал Колберн, нисколько не обижаясь. — В строевой подготовке и в тактике я ничего не смыслю и ротой командовать я не смогу. Для меня это то же, что взяться командовать кораблем. Знаете, кто берет коня не по росту, тот и ездить не сможет и спешиться не сумеет, пока конь не выкинет его вон из седла. Какой из меня офицер!

— Да всему вы научитесь. За месяц научитесь. Вы с университетским дипломом, не так ли? Значит, ровно за месяц вы узнаете больше, чем эти олухи из ополчения узнают за десять лет. Послушайте, у меня в полку и во всех волонтерских полках командуют ротами люди, не годные даже в капралы. Лучшие еле тянут на тройку. Вы — с университетским дипломом. Как только я получаю полк, вы получаете роту. Зайдем, обсудим подробнее.

Картер потребовал в номер коробку сигар и эля и по прошествии часа пришел в откровеннейшее настроение, хоть и не был пока еще пьян в полном смысле этого слова.

— Сейчас объясню вам, зачем здесь торчу, — сказал он. — Моя мать из вашего штата… баратарийского рода… Стендиши — вы, конечно, слыхали… Пуританские предки, первые поселенцы и прочее в том же духе. В каком-то родстве с Уайтвудами. Сам я по рождению вирджинец. Наверное, вы удивляетесь, что я не на их стороне. А может быть, не удивляетесь — ведь вы осуждаете их за мятеж. И я осуждаю тоже. Я — офицер армии США. Я пошел за генералом Скоттом. Верить Скотту — не стыд для вирджинца.[23] Скотт Великий — мы всегда так его называли и клялись его именем. Так вот, бросив штат отца, я явился в штат своей матушки. Поспособствовать его славе. Впереди затяжная война, мы имеем случай прославиться. Баратарии надо себя показать, взять оружие в руки; такой случай войти в историю открывается только раз. Я пошел на прием к губернатору и сказал напрямик: «Я забочусь о вас, губернатор, о Баратарии и о себе. Нам предстоит война. Не рассчитывайте на волонтеров — наберите милицию; обучите всех, кто способен носить оружие, чтобы после бросить их в бой. Превратим Баратарию в новую Пруссию. Дайте мне полномочия, и я представлю вам план, как сделать из вашего штата военное поселение, занять первое место в республике по моральной и по физической выучке. Назначьте меня начальником вашего штаба, и я обещаю, что проведу в жизнь этот план. А потом дайте мне дивизию или хотя бы бригаду, и я покажу вам баратарийцев в бою после военной выучки». И что же, вы полагаете, он мне ответил? Он у вас просто болван.

— Нет, почему! — возразил удивленно Колберн. Баратарийцы почитали своего губернатора.

— Я не хочу сказать, что он глуп от природы, — разъяснил подполковник, — и ничего против него не имею; он — болван в данном случае, не может подняться над глупостью остальных. Он мне говорит; «Ничего не могу поделать!» Согласен — не может, стеснен конституцией. «Они, говорит, провалят меня на будущих выборах». И с этим согласен, не имею что возразить. Губернатор мыслит разумно; но с военной точки зрения он — просто болван. Боюсь, я не очень толково вам объясняю, но общая мысль должна быть вполне понятна. Спорил я с ним, доказывал, а после махнул рукой. Будем и дальше набирать волонтеров и брать в офицеры тупиц из милиции и продувных демагогов, поставляющих нам солдат. Солдаты, как на подбор, отличнейший материал. А офицеры — один хуже другого. Молодых мы еще обучим. А старичье? Дьяконы и лудильщики, портняжки, евреи-разносчики, деревенские политиканы. Самоуверенные невежды, которые лезут в вояки, полузнайки, которые могут все погубить. Вот я, джентльмен из Вирджинии с дипломом Вест-Пойнта, а кто надо мной полковник? Старый пузырь-политикан! Столько же понимает в военном деле, сколько я в морской навигации. Например, батальон на марше в составе дивизии он разбивает повзводно. Не знаю, как вам объяснить… В общем, это — абсурд. И этот чертов пузырь хочет быть генералом! Да он не только не генерал, он не полковник и не майор. В капралы и то не годится. А что, если вашему штату прикажут набрать экипаж корабля? Выходит, что капитаном там будет подобный тип. Для торжества демократии! И губернатор подпишет приказ — против собственной воли и все для того, чтобы его не прокатили на выборах. Ну, хватит об этом, — сказал подполковник. — Вернемся к делу. Будут другие полки, один обещают мне, и я возьму в офицеры только лишь джентльменов. Я сам джентльмен, и я из Вест-Поинта. Обойдусь без лудильщиков, без разносчиков и без дьяконов. Вы с университетским дипломом, и преотлично. Мне нужны такие, как вы. Получаете у меня роту и приводите в полк своих университетских друзей. Учтите, я не шучу, не веду огонь холостыми. Язык у меня заплетается, но сам я как стеклышко. Пойдете ко мне в полк?

— Пойду, — отвечал ему Колберн, чуточку поразмыслив.

А раздумывал он о том, не натворит ли этот поклонник Бахуса со всем своим острым умом и профессиональным умением еще пущих бед на поле сражения, чем необстрелянный новичок. Быстро решить эту проблему он не сумел и ответил согласием. Подполковник сердечно поблагодарил его, а потом рассмеялся, догадавшись, о чем размышлял его собеседник.

— Не сочтите меня за пьяницу, — сказал он. — На службе не пью — сохрани меня бог! — ни единой капельки. Да и сейчас я еще — ничего. Могу логически рассуждать не хуже нашего друга Уайтвуда. Хотите, докажу любую теорему Эвклида. Лопну, но докажу. Если, конечно, вы будете очень настаивать. Странная это штука, — продолжал он задумчиво, — как человек может одним лишь усилием воли превозмочь опьянение и даже болезнь. Представьте, что вы подошли к пороховому погребу, кидаете прямо вниз горящую головню, а он напрягает волю и не взрывается. Один только раз я как-то напился до чертиков, напился нарочно. Дело было в Кейро, наш поезд сошел с рельс, предстояло ждать до утра. Бывали в Кейро? Пренесноснейшая дыра! Если есть место на свете, где нужно напиться, то это, конечно, Кейро, штат Иллинойс. Последнее, что я запомнил в тот вечер, как я сижу, в баре, ногами уперся в колонну и решаю вопрос: что делать — взять себя в руки или напиться до чертиков? Принимаю решение: поскольку я в Кейро — напьюсь до чертиков. Что было дальше, не помню, просыпаюсь я в спальном вагоне. Раз или два приходил в себя и до этого, но снова впадал в забытье. А тут я очнулся совсем, озираюсь вокруг. Вижу мешок в ногах, шинель аккуратно висит на вешалке. Смотрю на часы, два часа пополудни. Спрашиваю соседа: «Куда идет поезд?» Глядит на меня в изумлении, говорит: «В Цинциннати». — «Здравствуйте, — думаю я, — а мне в Сент-Луис!»

Позже я повстречал одного, кто видел, как я вышел из бара. Что ж, говорит, преспокойно вышел с мешком и с шинелью, заплатил сколько надо по счету и сел в омнибус — к поезду. И сейчас я отлично знаю, стоит мне захотеть, и я выбью весь хмель из башки. И выбью, увидите!

Он осушил стакан, затянулся огромной сигарой, от которой другой опьянел бы и без алкоголя, и заходил крупными шагами из угла в угол комнаты.

— Сидите, — сказал он. — И не хотите, не слушайте. Возьмите сигару и выпейте эля. Нет? Вы — чудище трезвости!

— Так уж мы здесь приучены в Новом Бостоне. Мы такие борцы с алкоголем, что готовы не сеять хлеб, лишь бы не гнать вина.

— Это — в вашем кругу. Ручаюсь, и здесь найдутся гуляки. Они есть повсюду, поверьте мне. А в армии — все такие, как я, хотите найду и похуже. Причина одна — дурные условия жизни. Не всем удается пристроиться. Не так много у нас арсеналов и теплых местечек, как Ньюпорт или Говернор-Айленд. До того как попасть в Батон-Руж, я пять лет протрубил на границе и в Калифорнии; Батон-Руж тоже не рай, когда вспыхивает желтая лихорадка. А представьте, что вы в гарнизоне, командиром роты где-нибудь в Валла-Валла (это форт в верховьях Миссури); в семистах милях от оперы, от библиотеки, от дам, от ватрушки с изюмом, от всего, что зовется цивилизацией. Капитана нет, он в служебных разъездах. Вы — старший лейтенант, и вам не с кем перемолвиться словом; единственный ваш собеседник это младший лейтенант Браун. Водиться с людьми своей роты вам не положено; вы — офицер и вы — джентльмен. Две-три книжки, что были у вас, вы выучили давно наизусть и с Брауном тоже давно уже все обсудили. На пять миль в округе охоты нет; а поедете дальше, индейцы сдерут с вас скальп. Чтобы не пустить пулю в лоб, беретесь за виски. Понемногу становитесь пьяницей. Хорошо вам здесь в тихом маленьком городке, среди пуритан. Никаких соблазнов.

— И у нас не без злачных мест, и не все у нас праведники. Впрочем, нечем хвалиться.

— Не без злачных мест, — рассмеялся Картер. — Рад услышать об этом. Когда мой отец был студентом у вас, никаких пороков здесь не было, не считая, конечно, ханжества. А этого, по его рассказам, хватало. Так, значит, не все таковы, как наш старина Уайтвуд?

— Даже те, что читают в университете. Вы знаете, прежних профессоров, когда кто-нибудь их встречал на прогулке на кладбище, случалось путали с надгробными памятниками; так они были напыщенны. Но старая гвардия сходит со сцены; на смену пришли другие — молодые, приятные люди. Они учились в Европе, живали в Париже, в Вене (а у нас ведь Париж и Вену считают греховной клоакой), читали новейших немецких теологов, знакомы с естествознанием, спорят о Дарвине.

— Ну-ну, без учености! Что за Дарвин такой? А впрочем, неважно, давайте о Дарвине. Так что же о новых профессорах?

— Только то, что они приятные люди. И светские, я бы сказал, хотя и должен признаться, что в светскости я не судья. Я вроде той мыши, которая, увидев впервые собаку, приняла ее за слона.

Подполковник остановился и уставился на собеседника. Засунув руки в карманы, он ухмылялся и еле сдерживал хохот.

— Так, значит, светские люди! Отлично! Надо будет на них поглядеть. А за образчиком светскости и ходить не далеко. Наш друг Равенел так и пышет луизианской любезностью. За обедом сегодня никто не сумел бы точно сказать, кто ему больше нравится — Уайтвуд или же я, а ведь мы с Уайтвудом мало похожи. Когда он глядел на профессора, вы читали в его глазах: «Вот идеал человечества!» Когда он глядел на меня, то сиял от блаженства и будто шептал: «О, милый мой Картер!» Вот кто дипломат! Я просто в восторге! Ну и дочка мила. Не скажу, что красавица, но очень мила.

Колберну не захотелось обсуждать эту тему с Картером. Но он при том не почувствовал ни малейшей досады и только был удивлен и, пожалуй, отчасти доволен, что Картер с небрежностью отозвался о девушке. Эта мысль отвлекла его, и он с минуту не слышал слов собеседника. Потом внезапно увидел, что Картер совсем протрезвел.

— Знаете что, подполковник, — сказал он, — приглашаю вас на пикник.

— Пикник? Политический митинг? Пожалуй! Он мне может оказаться полезным в этом деле с полком.

— Нет, нет, никакой политики. Не питайте напрасных надежд. Просто девушки, кавалеры, корзинки и свертки с провизией, сухарики, сандвичи, телячьи языки, лимонад.

— Лимонад! — Подполковник скорчил гримасу. — А курить мне позволят?

— Я курю.

— А мисс Равенел поедет?

— Думаю, да.

— Согласен. А как мы туда доберемся?

— Будет омнибус. Значит, условились, завтра утром в девять часов.

ГЛАВА IV

Действующие лица отправляются на пикник и знакомятся с новобостонскими нравами

Наутро, когда подполковник проснулся, у него не было ни малейшей охоты куда-либо ехать. Голова болела до самой макушки, в горле першило, язык был во рту как не свой, и все тело ломило, словно каждая мышца и каждая связка в его организме подавала отдельно свои голос. Он вдруг вспомнил, как старый пропойца с багровым носом, встреченный им однажды в трактире, долго силился взять дрожащими пальцами сдачу со стойки, а потом, отчаявшись, крикнул: «Да будь она проклята, эта сдача!» — и удалился прочь.

«Ох, Картер, допьешься и ты до беды, — пригрозил себе подполковник. — Впрочем, я так себя чувствую потому, что вчера протрезвел раньше времени. Чрезмерная встряска для организма, перенапряжение воли. Но ведь надо позавтракать, и еще проклятый пикник, — подумал он дальше. Я знаю, Картер, ты трезвенник, но если сию же минуту ты не выпьешь коктейля, тебе и кусок не полезет в горло».

Он позвонил, велел принести спиртного, выпил и поглядел на часы. Восемь часов; он успеет помыться, побриться и еще раз подумать насчет пикника. Туалет офицера стремителен: без четверти девять Картер сидел в ресторане. У него было время позавтракать, но, с отвращением взглянув на котлетку, он ограничился чашкой кофе и булочкой. Потом направился в холл покурить; сигара горчила; он кинул ее в пепельницу. Экое мерзкое утро, решил он и вышел в холл.

— Где провизия? — спросил он посыльного.

— Что прикажете, сэр?

— Провизия, черт подери! — вспылил подполковник, который сегодня был раздражительным. — Корзинка, заказанная вчера вечером. Спроси у портье.

— Все в порядке, сэр, — доложил, вернувшись, посыльный. — Как было приказано. Корзинка за дверью.

Омнибус, чуть запоздав, как обычно бывает, подкатил в четверть десятого. Там сидели Колберн, три дамы (двум из них было по двадцать пять лет, а третьей тридцать пять, и никак не менее) и трое юнцов, худых, безбородых, нарядно одетых (младшие братья трех дам — решил подполковник, полагая, что на пикники в Новом Бостоне ездят целым семейством). Презрительно оглядев молодых джентльменов, он уже вознамерился было сказать Колберну: «Сожалею, дружище, нездоров, не поеду», — когда взгляд его вдруг упал на мисс Равенел.

— Вы с нами? — спросила она и зарделась с таким лестным смущением во взоре, что он ответил: «Конечно!» Рядом с мисс Равенел стоял доктор; он спросил участливо Картера, как тот с утра себя чувствует, но едва подполковник успел отвернуться, взгляд доктора выразил неодобрение. Боясь, что отец велит ей остаться, Лили поспешно забралась в экипаж. Ей вчера стоило очень больших трудов добыть у отца разрешение на эту поездку; откуда же было доктору знать, что вчерашний поклонник хереса тоже поедет с ними?

— А где ваши почтенные дамы? — спросил доктор у Колберна. — За этими юными девушками нужен присмотр.

Тридцатипятилетняя дева, плененная такой лестью, благосклонно взглянула на доктора.

— Миссис Уайтвуд прибудет в своей коляске, — ответил Колберн.

Доктор простился, сделав вид, что очень доволен, пожелал всем приятной поездки и ушел, весь сияя, но, поднявшись к себе наверх, перестал улыбаться. В Новом Орлеане никто не пустил бы дочь на такую прогулку. Девушек воспитывали там на строгий французский манер. Матушка Лили никогда бы так не попалась, раздумывал доктор, и беспокойство, досада терзали его до самого вечера.

В омнибусе Колберн всех быстро перезнакомил. Картер, узнав, что трое юнцов не братья едущих дам, но, скорее всего, сопровождающие их кавалеры, вынужден был заключить, что природа одарила мужчин в Новом Бостоне невянущей юностью, чтобы не сказать вечным детством. Поняв, что попался и едет на детский пикник, он едва теперь сдерживал смех. Он оглядывал этих цыплят холодным насмешливым взором, внятным лишь мисс Равенел, тоже совсем непривычной к кавалерам столь юного возраста. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, она приступила к беседе.

— Я так мечтаю увидеть Орлиный Залет, — обратилась она к одному из студентов.

— Как, вы его не видели?!

Ответ вдвойне поразил мисс Равенел. Во-первых, студент покраснел от смущения, когда она обратилась к нему. Во-вторых, он дал сильнейшего петуха: голосок у него еще только ломался. Не чувствуя себя в силах продолжить беседу, он бросился за спасением к тридцатипятилетней деве, с которой, как выяснилось позднее, у него был нежнейший флирт, и та вернула ему присутствие духа, переведя разговор на Деревянные Ложки.

— А что это за Деревянные Ложки? — спросила Лили.

— Университетский приз, придуманный на смех, — ответил юнец. — Раньше его давали самому глупому выпускнику, а теперь душе общества, самому бойкому, но не блещущему при этом ученостью.

— А вы, позвольте узнать, имеете виды на приз? — спросил у юнца подполковник.

Мисс Равенел поежилась от этой не делавшей Картеру чести нежданной жестокости. Ответив, что не имеет видов на приз, студент покраснел до ушей. Подполковник глядел непроницаемым взором, и тот не понял сперва злой издевки. Но, продумав об этом до вечера, он уже не сомкнул всю ночь глаз от мучительных переживаний. Стыдиться следовало не только Картеру, но и тридцатипятилетней деве; оба они сыграли в тот день на простоте беззащитного мальчика; извинением ей было то, что она вдохновлялась любовью, в то время как Картер лишь злобствовал и насмехался. Увидев, что ее кавалера обидели, она увлекла его в глубь экипажа для любовной беседы. Разговор двух влюбленных бывает неинтересен и часто смешон для посторонних ушей. Подчас он настолько бессодержателен, что диву даешься, как может рождать его сильное чувство. Вот вам образчик, типичный, во всяком случае, для Нового Бостона:

Дама (с улыбкой). Значит, ходили вчера?

Он (с улыбкой). Ходил.

Дама. И далеко вы ходили?

Он. До самой почты.

Дама. И было людно?

Он. Не очень.

Суть заключается в том, что собеседникам в данном случае нет ни малейшего дела ни до почты, ни до прогулки, ни до того, было ли людно на улице. Думают они друг о друге, говорят что попало и так полны своих мыслей, что не могут толково их выразить; но их лепет при этом полон глубокого тайного смысла, которого не понять непосвященному.

Омнибус еще покружил по городу, набирая новых участников этой поездки; потом показался второй омнибус и две-три семейные коляски. Флотилия выплыла за городскую черту и по прошествии часа стала на якорь в тихой гавани у поросшего лесом утеса, называемого Орлиным Залетом. Вверх по пологому склону юные кавалеры повлекли бутыли и свертки со снедью, причем с радостью и веселием, вовсе не свойственными кавалерам более почтенного возраста. А два молодых джентльмена, схвативших корзинку Картера, были вне себя от восторга, узнав, что она принадлежит офицеру действительной службы. Они не дали ему даже пальцем коснуться их ноши, хоть он и не раз предлагал свою помощь. В этой косвенной форме они проявляли свой патриотический пыл, а вместе с тем и восторг юнцов перед старшим, бывалым товарищем. И добродетель их была вознаграждена, — еще как! — когда корзинку Картера распаковали. Там не было, правда, цыплят (юнцы не тужили об этом; жареной и пареной снеди хватало в других корзинках), зато их восхищенным взорам предстала полдюжина бутылок шампанского. Священный ужас изобразился на лицах почтенных дам и, пожалуй что, половины более юных участников. Никому, кроме Картера, и в голову не пришло везти на пикник спиртное. А когда подполковник достал из карманов две пачки сигар и стал угощать всех желающих, моральный протест достиг своего апогея. Образовались две фракции: одни хвалились, что выкурят по сигаре и выпьют бокал хотя бы затем, чтобы нарушить строгие правила; другие же отвергали алкоголь и табак и грозились в ответ навязать остальным свою волю. Как поступить в этом случае, было не очень ясно; сбившись в кучки, моралисты обсуждали трудное положение. Такого афронта еще никогда не случалось. Ни одна из дам не могла даже припомнить, чтобы аристократический пикник в Новом Бостоне был осквернен столь кощунственно. Я говорю «ни одна из дам» совершенно сознательно, ибо возраст участниц этого пикника в среднем на пять лет превосходил возраст участников.

— Остановите их, миссис Уайтвуд! — с юным пылом вскричала тридцатипятилетняя дева. — В нашей компании вы самая старшая (миссис Уайтвуд поморщилась при этих словах) и вправе приказывать всем остальным. (Миссис Уайтвуд охотно для первого случая применила бы это право, чтобы избавиться от собеседницы.) На вашем месте я сказала бы твердо: «Господа, призываю к порядку!»

Миссис Уайтвуд могла бы резонно ответить: «Вы тоже не девочка. Призовите их сами к порядку». Но эта простая душа была не способна к сарказму. А что до приказов, то, робкая по характеру, она вообще не умела их отдавать. И уговорить ее выступить против смутьянов и рыцарей винной бутылки было труднейшей задачей. Она все еще про себя решала вопрос, не потолковать ли ей с подполковником совершенно приватно, и обдумывала, что ему скажет, когда хлопнула последняя пробка и в беседе не стало нужды. В отчаянии, порицая себя за слабость, она озирала картину вакхического (как ей представлялось) разгула. Юнцы шумели и хохотали. Шесть бутылок шампанского — изрядная доза для десятка мальчишек и трех-четырех барышень, совсем непривычных к спиртному. К удивлению и даже к досаде трезвенников, сам Картер не пил почти ничего; он был и так утомлен вчерашними подвигами. Зато он навязчиво всех угощал, включая и Уайтвудов, и тридцатипятилетнюю деву. Она с добродетельным негодованием отвергла протянутый ей бокал. Лимонадная партия торжествовала, подполковник же счел это дерзостью. Тотчас решив отомстить, он с неизвинительной грубостью протянул бокал кавалеру, державшему даму под руку, и молвил: «Сударыня, тогда разрешите выпить вашему сыну?»

Несчастная чета отступила, лишившись на время речи. Уже упомянутые два юнца залились истерическим хохотом и объяснили потом, что их одолел приступ кашля. К дерзкому офицеру больше никто не смел подступиться; и ему предоставили полную свободу действий, как в посудной лавке слону. Он сам был чуть-чуть смущен успехом своей атаки.

— Боже мой, что за компания! — сказал он на ухо Колберну. — Детский сад в состоянии гражданской воины. Вы звали меня на пикник, но ведь это воскресная школа! Да еще в будний день! Так вот каковы ваши новобостонские нравы. Впрочем, и вы небезгрешны. Я кое-что тут приметил, что вовсе не принято в наших местах. Поглядите на эти парочки, уходящие в лес. Они пропадают по полчаса, и никто за ними не смотрит. Я жду, чтобы кто-нибудь принял срочные меры. Где же миссис Уайтвуд, ваша главная надзирательница? Ничего похожего я не встречал ни в Нью-Йорке, ни в Филадельфии — разве только в простонародье. Но зато поручусь, вам не сделать дриады из нашей луизианочки. Здесь один уже предлагал ей пройтись с ним в лесок на вершине утеса; поглядели бы вы, как она отшила его; изумилась, вспыхнула, вознегодовала. Почему эти ваши старухи, которым пора бы уже понимать, что к чему, так дьявольски непоследовательны? Окрысились на меня, когда я предложил им бокал шампанского, а ведут себя так, точно выпили целую бочку. А вот я, например, веду себя очень солидно, не пытаюсь сманить в лесок ваших барышень. Возьмите сигару, Колберн. Мисс Равенел не боится сигар. В Луизиане все курят, и пьют, и жуют табак. Преотчаянные ребята. Впрочем, надеюсь, она не пойдет за луизианца; мне она решительно нравится. Слушайте, Колберн, давайте двинем в поход, отвоюем ее наследство, возвратим его ей и спросим тогда — кто из нас ей нравится больше?

Колберн провел в этот день много времени с Лили. Она не поощряла ухаживаний студентов, Картер был увлечен своей авантюрой с шампанским, и молодой юрист оказался единственным ее кавалером. С местными дамами Лили так и не смогла подружиться. Все северяне были в патриотическом раже, в особенности те, кто оставался в тылу, и напрямик рубили южанам свое мнение о них, что те, в свою очередь, не могли не почесть грубостью. Если мужчины еще церемонились с мисс Равенел, то дамы с ней не миндальничали. Спасаясь от них, она уже бросилась было к юным студентам, и тут ее спас Колберн. Невзирая на эту заслугу, он все же подвергся ее нападкам по поводу новобостонских обычаев. Мишенью ее эпиграмм на сей раз стали юнцы кавалеры.

— Кроме вас, в Новом Бостоне я не вижу взрослых мужчин, сказала она. — Быть может, им всем отсекают головы в день, когда им исполняется двадцать один год. Как это вы спаслись, просто не знаю? Наверно, вы служите городским палачом. Почему вы тогда не отрубите голову подполковнику?

— Готов хоть сию минуту, — ответил Колберн.

Мисс Равенел вспыхнула, но ничем более не показала, что намек ей понятен.

— А кому, скажите на милость, нужны престарелые кавалеры? — продолжал свое Колберн.

— Как кому? Мне нужны! Я оставила в Новом Орлеане сорокалетнего кавалера.

— Сорокалетнего? Как вы решились расстаться с ним?

— Я уехала вся в слезах.

— Ах, вот почему вы не хотели уехать на Север! И ему было сорок?

— Сорок, что ж тут особенного. Разве сорокалетний поклонник не может быть обаятельным? Ведь вы поклоняетесь в Новом Бостоне сорокалетним дамам. Более того, у меня есть еще поклонник, изо всех самый любимый, и ему уже за пятьдесят.

— Ваш отец?

— Вы сегодня догадливы. А раз так, объясните мне тайну. Почему ваши зрелые дамы в таком восторге от этих младенцев? Им не нравится подполковник. Они не ищут вашей компании. У них одно на уме — как позабавить студентов.

— Так уж у нас повелось в университетских городках в Новой Англии. Я вам сейчас объясню. Когда девочке минет пятнадцать лет, она начинает мечтать о студентах; это все же не подмастерье и не мальчишка от мясника. Студент для нее — идеал. Бог создал мир для того, чтобы были студенты. А самое лучшее, если студент — ваш земляк. Надо ли говорить, как галантны южане.

— О да, мне это известно.

— Пятнадцатилетняя девочка влюблена в первокурсника. Он переходит с курса на курс, флирт идет своим чередом. Студент получает диплом, уезжает, обещает вернуться, забывает свое обещание. А она остается влюбленной в него на всю жизнь или внушает себе эту мысль, лелеет мечту, утешает себя ложью. С этих пор она уже ни на кого не глядит; не знающий латыни и греческого для нее не мужчина. Предпочитает она теперь старшекурсников. Когда ей исполнится тридцать, не брезгует богословами. Но кто бы он ни был, прежде всего Он — студент. Говорят, если акула попробует раз человечины, ее не приманишь больше ничем.

— Не будьте жестоки!

— И таков этот странный недуг, — продолжал свои рассказ Колберн, — что город наш переполнен старыми девами. Говорят, что студент как-то бросил камнем в собаку и подшиб сразу семь старых дев. Но нет худа без добра. Все эти старые девушки воспитаны и образованны, и студентам небесполезно их общество. Они принесли себя в жертву — женщинам это вообще свойственно — на благо своим ближним.

— Что ж, если будете в наших краях, я вас представлю тридцатилетней даме из Нового Орлеана. Она мне приходится тетушкой или кузиной, точно не знаю, и зовут ее миссис Ларю… Брюнетка с прелестными карими глазками. Настоящая луизианка!

— Вот как! А кто же позволил вам быть блондинкой?

— Я — в папу. У него голубые глаза. Его родина — Южная Каролина. Там живет белокурый народ.

Читатель уже заметил, я полагаю, что и эта беседа не поражает своей глубиной. Если первое место по вялости занимает беседа влюбленных, то вторым идет рядовой разговор двух юных существ мужского и женского пола. Оба молоды, мало что знают в жизни, у них еще нет глубоко продуманных мыслей. Вдобавок оба робеют, скрывают тягу друг к другу, взволнованы близостью, быть может, мечтают о браке. Некоторые утверждают, и возможно, что это правда, будто в смешанном обществе дам и мужчин подлинно красноречивы лишь те, кто состоит в супружестве или предан пороку. А потому льщу себя надеждой, что не отступил далеко от истины, когда записал этот мало чем примечательный разговор двух чистых душой молодых людей. К тому же пора нам кончать с пикником. Цыплята все съедены, сандвичи — тоже, шампанское выпито, сигар не осталось, компания села в коляски и омнибусы. И вот наш экипаж со всеми героями стоит у подъезда Новобостонской гостиницы. Подполковник выходит, с ним мисс Равенел; портье вручает ему телеграмму.

— Прошу прощения, — говорит он и читает депешу, поднимаясь по лестнице. А в гостиной он останавливается, берет ее за руку и впервые обращается к ней без всякой шутливости:

— Мисс Равенел, я вынужден с вами проститься. Мне отказали в дальнейшем отпуске, и я выезжаю немедленно в Вашингтон. Поверьте, мне очень жаль. Надеюсь, что мы еще встретимся.

— Прощайте, — отвечает она.

Он сжимает ей руку, и она не может или не хочет более добавить ни слова.

Он покидает ее, спешит к себе в номер, укладывает чемодан и через двадцать минут отбывает; когда надо проявить оперативность, подполковник не знает равных себе по энергии.

Мисс Равенел в глубокой задумчивости идет к своему отцу. Она испытывала удовольствие в обществе этого светского, немолодого, бравого офицера, и ей грустно с ним расставаться.

Что он гуляка и пьяница, а к тому же опасный мужчина, — учтем это тоже, — она ничего не знает. Аромат вина и сигар, исходящий от подполковника, напоминает ей родную Луизиану. Она с детства вдыхала его, даже в избранном обществе друзей своего отца, и сейчас, на чужбине, он ласкает ей обоняние.

Последние час или два доктор, не останавливаясь, прошагал по своему кабинету. Знаменитый своим трудолюбием, он с утра посвятил этот день минералогии Арканзаса, но не смог ни сесть за статью, ни уйти с головой в любимую область науки из-за грызшей его тревоги (по справедливости эту тревогу надо назвать материнской). «Зачем я ее отпустил на этот дурацкий пикник? — повторял он снова и снова. — Когда же я поумнею?»

Она вбежала стремглав и обняла его крепче обычного, чтобы избежать упрека за опоздание. К тому же она грустила после прощания с Картером, и ей хотелось излить на кого-нибудь свои нежные чувства.

— Так поздно, моя дорогая! — вскричал суровый отец. — Ты изумляешь меня! Разве можно гулять дотемна? Уже спускаются сумерки. Я и не знал, что ты так неразумна. Юных девушек подстерегают опасности. Ты просто гусенок, пустившийся странствовать под колесами экипажей и под копытами лошадей.

Не хочу утверждать, что мисс Равенел внимала укорам отца, как ангелок с полотна Фра Анджелико, с такой же ясной улыбкой и — в нимбе дочерней любви. Она была сильно огорчена, пристыжена и сердита. Отцовский укор всегда причинял ей большое страдание. Она вспыхнула до корней волос, из глаз покатились слезы, ее охватил такой внутренний трепет, словно по жилам ее побежала ртуть вместо крови.

— Почему ты говоришь «дотемна»? — Она подбежала к окну, чтобы указать отцу на багрово-закатное небо. — Погляди, прошу тебя, папа! Солнце только что опустилось.

— Это я и имел в виду. Выпадает роса, ты могла простудиться. Лили, я недоволен тобой, повторяю, я недоволен.

— Папа, но ты не прав! Ты судишь несправедливо. Что же мне было делать? Не могла же я ехать одна. Не могла всех погнать с пикника потому, что мне надо домой. Посуди и подумай сам.

Доктор шагал по комнате, заложив руки за спину и не глядя по сторонам. Когда он бранил свою дочь, то всегда опасался смотреть ей в глаза. Сейчас, бросив быстрый взгляд в ее сторону и увидев ее в слезах, он совсем замолчал. Он очень любил свою дочь и смертельно, боялся причинить ей страдание. А Лили не отрывала глаз от него, и каждая черточка в ее лице молила отца о прощении. Доктор молчал по-прежнему, но дочь уже поняла, что гнев миновал. Она знала, вернее, догадывалась, чем рассердила отца, и решила его утешить.

— Папа, мне кажется, на фронте не очень спокойно. Подполковник Картер получил телеграмму и выезжает ближайшим поездом.

Доктор остановил свой бег и улыбнулся:

— Вот как! — сказал он радостно, словно услышав бог весть какую веселую новость. А потом, посерьезнев, добавил: — И самое время, я думаю! Какой офицер захочет торчать в Баратарий, когда на вирджинских полях льется кровь.

Мисс Равенел хотела было напомнить отцу, что Картер лечился после ранения, но решила, что защищать подполковника будет сейчас не время.

— Пожалуй, Лили, — объявил в заключение доктор, сделав еще два-три тура по комнате, — пожалуй, я был неправ, что так разбранил тебя. Действительно, что ты могла с ними поделать? Вся поездка была дурацкой. С пикниками то худо, что здравый смысл исключен из числа приглашенных, а если случайно его приглашают, то он всегда либо занят, либо остался дома. Кто меня удивляет — это миссис Уайтвуд. О чем она думала, хотел бы я знать!

Трактуя любой предмет, восхваляя кого-либо или браня, доктор склонен был к крайностям.

— И если еще поразмыслить, во всем виноват я, — продолжал он. — Надеюсь — в последний раз! Переоденься, моя дорогая. Пора идти к чаю.

Пока Лили совершала свой туалет, доктор снова обдумал проблему Картера и решил, что надо его развенчать, но только потоньше, намеком. Потому, когда он и Лили спускались по лестнице, доктор завел как бы случаем разговор о луизианских нравах.

— Сегодня в «Герольде» пресмешная статья, — сказал Равенел. — Пишут о сборище наших плантаторов в Сент-Доменике. Они там поносят свободу. Порицают девятнадцатый век. Собираются разогнать Соединенные Штаты. Клянутся отдать ради этого и жизнь и имущество, даже свою честь. Чем не шутка в духе Джо Миллера?[24] Опившиеся головорезы, убийцы, мучители негров; плетка в одной руке, бутылка рома — в другой; пистолет в правом кармане и охотничий нож — в левом; алкоголики, шулера, изуверы и сквернословы с наложницами-негритянками и целым выводком незаконных детей. И чем же клянутся они? Своей честью, изволите видеть! Уверен, они не ведают, что это слово значит. Услышали как-то, что честные люди клянутся честью, и вздумали подражать. Скоро пираты с острова Пиноса[25] будут клясться своим милосердием. Честью клянутся, скажите пожалуйста, готовы отдать свою жизнь и имущество! Их жизнь не стоит той пули, которая им предназначена, а имущество через год или два будет стоить еще дешевле. А честь у них существует только как плод их пьяной фантазии. Спросим себя теперь, чем губительно пьянство? Когда джентльмен в гостях выпивает хозяйский херес, а до того успел нахлебаться виски в каком-то трактире, я так и вижу, как черт стоит за его креслом и ставит клеймо на спину его сюртука. Знаменитейший луизианский порок! Каждый мальчишка пьет! Когда молодой человек приезжает свататься, родители невесты не спросят: «А не пьяница ли жених?» Будьте спокойны, он пьяница, и только одно они могут узнать, зол он, когда напьется, или добреет. Зол — придется подумать, а добреет — играйте свадьбу.

Мисс Равенел, разумеется, видела, в кого метит ее отец, критикуя пьянчуг далекой Луизианы. Но она полагала, что он пристрастен сейчас как к своим землякам, так и к Картеру, и не вступала с ним в спор; ее грусть еще не утихла, и она опасалась выдать себя.

— Пусть идут к предначертанной гибели, — заключил свою речь доктор, возвращаясь к плантаторам, потому ли, что начал с них, или, может, решив, что с подполковником все покончено. — Они не погибли от пьянства, так пусть же их сокрушит лавина войны, политический горный обвал. Ничто не спасет теперь этот рабовладельческий Содом; им не сыскать пяти праведников, им не сыскать ни одной справедливой идеи. Их сотрут в порошок, как и всякого, кто осмелится стать на пути прогресса. А взамен их придут другие, кто окажется более к месту в век печатных машин, железных дорог, телеграфа, индуктивной логики и практического христианства!

ГЛАВА V

Действующие лица получают новости из Булл-Рана

— Что же, папа, мы останемся в Новом Бостоне навсегда? — спросила мисс Равенел.

— Увы, мы смертны с тобой, дорогая, и потому не останемся здесь навсегда, хотя город довольно приличный, — ответил ей доктор.

— Перестань, прошу тебя, папа. Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Будем ли мы здесь жить постоянно?

— Что сказать тебе, дорогая? В Новый Орлеан мы сейчас вернуться не можем. И куда мы поедем вообще? А если поедем, на что будем жить? Банковский счет мой довольно скромен, а вся наша собственность — в Луизиане. Здесь, я сказал бы, два преимущества: во-первых, у меня есть кое-какой заработок, во-вторых, жизнь дешева. Милейшие профессора дают мне работу; платят не бог знает как, но все же довольно прилично. Я пользуюсь книгами из университетской библиотеки, что тоже великое дело. И где мы еще найдем такой славный и тихий город?

— Папа, они зануды.

— Сердечно прошу тебя, дорогая, говори со мной по-английски. Я слаб в папуасском и совсем не владею зулусским.

— Но, папа, это совсем не зулусский. Всякий знает, что такое зануда. И не знать этого — тоже занудство. Ты не согласен, папа? Потом, они все так отчаянно патриотичны; молвишь слово в защиту южан, и все дамы как засверкают глазами, вот-вот вздернут на дикую яблоню,[26] словно я Джефферсон Дэвис.

— А представь этих дам на улице Нового Орлеана. И пусть они молвят одно лишь словечко в защиту своего законно избранного правительства. Что станется с ними, скажи? Счастлив будет их бог, если твои свирепые земляки ограничатся тем, что повесят их. Здесь вокруг нас культурные люди, и радуйся, если они лишь сверкают глазами, а не суют тебе нож под ребро в качестве аргумента.

— Папа, я вижу, ты ненавидишь южан! А ведь ты родился на южно-каролинской земле и прожил двадцать пять лет в Луизиане. Разве можно про это забыть?

— Что же, прикажешь мне восхвалять варваров? А если бы я родился на острове Пиносе, значит, я должен хвалить пиратов? Я еще, слава богу, не путаю мораль с географией. Телом я оставался на Юге, но дух мой бежал в свободные штаты. Я не хвастаю, дорогая. Я не владел по праву наследства ни людьми, ни плантацией и не признавал божественности подобных владений. И трижды благодарен господу богу: во-первых, за то, что никогда не имел раба, потом, за то, что учился в северных штатах, и, наконец, за то, что увидел в Европе, как живут свободные люди.

— Но если Луизиана такой Содом, зачем было жить там, папа?

— На этот вопрос ответить труднее. Скорее всего, потому, что у меня модница дочь и те несколько тысяч долларов, которые нам нужны, мне там заработать легче. Но за потворство греху я был сурово наказан. Как в древности Лот, я бежал вместе с тобой из греховного города. Но почему ты не стала при том соляным столпом, Лили,[27] это меня удивляет. Наверно, лишь потому, что век чудес миновал.

— Когда я сделаюсь старой, как ты, папа, а ты молодым, как я, я тебе отомщу за насмешки. Ну хорошо, если мы останемся здесь, почему нам не снять домик?

— Дом на двоих, Лили, — огромный расход по сравнению с гостиницей. В цивилизованных странах квартировать задаром нельзя. Плата домовладельцу, мебель, кухня и топливо, слуги, свет. А здесь, уступив гостиную, мы платим в неделю за все восемнадцать долларов.

— Но прилично ли проживать постоянно в гостинице? Английские путешественники смеются над тем, что американцы обитают в отелях.

— Знаю. И — справедливо. Но это печальная необходимость. У нас ведь в Америке нет хорошей прислуги: дикие негры — на Юге, строптивые иностранцы — на Севере. Потому домохозяйки швыряют ключи и ищут спасения в гостинице. А в демократиях, ты знаешь, что делают все, то и правильно.

— Значит, с мечтой о собственном домике надо проститься?

— Увы! Пока я не найду алмазную россыпь в базальтах на Орлином Залете.

Доктор склоняется над рукописью, Лили над рукоделием. Разговор как будто исчерпан, но мисс Равенел не любит долго молчать, и, не утруждая себя излишним раздумьем, она затевает новый:

— Ты утром спускался в гостиную, папа?

— Да, дорогая, — отвечает отец, скрипя старомодным гусиным пером.

— Кого ты там видел?

— Кого я там видел? Действительно. Ах да, мистера Смита, — отвечает отец и смотрит на дочь рассеянно, но не без лукавства.

— И что он сказал?

— Сказал что-то шепотом, я не расслышал.

— Сказал что-то шепотом? — Дочь загорается любопытством. — И ты не расслышал? И не спросил еще раз?

— Неловко, моя дорогая. Ведь он говорил не со мной, а со своей супругой.

Лили видит, что снова попалась, что доктор опять пошутил над ее любопытством, она укоряет его:

— Папа, тебе не стыдно?

— Либо ты дашь мне работать, Лили, либо я тебя выгоню, — резюмирует доктор. — Я очень люблю, когда ты сидишь в моей комнате, но надо и меня пожалеть.

Такие беседы доктор и Лили вели постоянно. Шутливые препирательства шли без конца, пока, охраняя себя и свою работу, он не выбрасывал флаг мятежа и не предъявлял ультиматум. С самого раннего детства Лили они были друзьями, почти что товарищами. Это отчасти зависело от характера доктора, который был чужд всякой важности, очень любил детей и вообще молодежь; кроме того, рано лишившись жены, он привык отдавать свою нежность единственной дочери.

Но два или три раза каждое утро доктор просил свою дочь помолчать; так старая кошка дает своему котенку посидеть у себя на спине и трепать себя за уши. Но терпение ее истощается; два-три шлепка бархатной лапкой — и наступает покой. А бывало и так, что он мстил своей дочери за помехи в работе, читая ей вслух наиученейшие пассажи из сочиняемой им статьи. Намерения мстить он при этом не имел, напротив, ему хотелось доставить ей удовольствие. Общительный, добросердечный по характеру, доктор считал от души, что его интересы разделяются решительно всеми, кого он любил, даже теми, с кем просто встречался. Когда дочь предлагала ему стилистические поправки, а это случалось нередко, он с готовностью их принимал. Он не был тщеславен, а если и был, то только по двум пунктам: был горд своей дочерью и своей славой в ученом мире. Что до славы, то он наслаждался своей перепиской с европейскими мужами науки и всегда давал Лили читать эти необычные по формату письма на полупрозрачной бумаге, с незнакомыми марками и иностранными штемпелями, пересекшие, прежде чем попасть к нему, всю Атлантику. Хотя основной специальностью Равенела, как и главным источником заработка, была медицина, он увлекся за последние годы минералогией. Обследуя в каникулярное время годный пояс, который тянется из Каролины в Арканзас и Миссури, доктор сделал немало находок, привлекших внимание крупнейших музеев в Европе. Сейчас он был счастлив, получив из Нового Орлеана отправленный багажом сундук с коллекцией горных пород, который целых два месяца оплакивал как пропавший. Словно он получил богатое наследство! Уже неделю стол в его комнате, диван, кровать, умывальник, все стулья и даже проходы были завалены сплошь камнями, рудой и кристаллами и усеяны клочьями ваты, бумаги и испанского мха, служившими им оберткой. Посреди Этого хаоса, сморщив лоб, восседал озабоченный радостный доктор; он брал один небывалой окраски камень, возвращал на место другой, объявлял тот «смититом», а этот «браунитом», жег их паяльной лампой и колотил молотком, покрывая всю мебель, во славу науки, толстым слоем пыли и грязи.

— Папа, ну зачем ты так морщишь лоб? Лицо прямо как печеное яблоко, — заявляет протест Лили. — Сейчас тебе можно дать пять тысяч лет. Ты похож на прадедушку египетских мумий. Брось ты своих смититов, хивитов, амалекитов и пойдем погуляем.

— Дорогая, в науке принято заканчивать дело как можно скорее, — возражает ей доктор, глядя на камень сквозь лупу. — Ученый мир не захочет ждать, пока я вернусь с прогулки. Стоит мне сбиться с темпа, и кто-то займет мое место. Им дела нет, что в Луизиане больше ценят досуг, чем работу. — Прервав свои поучения, доктор внезапно кричит: — Погляди-ка, дорогая. Это вовсе не браунит! Великолепный робинзонит, никакого сомнения!

— Как жаль, папа, что я не великолепный робинзонит, — отвечает мисс Лили, — наверно, тогда ты уделял бы мне больше внимания.

Но доктор захвачен только что обретенным открытием, и с четверть часа он не произносит ни слова, оставаясь глухим ко всему, что ему говорит дочь.

Ежедневно во второй половине дня Равенелы идут на двухчасовую прогулку; заходят с визитами, совершают покупки, но чаще всего устремляются за город; в те времена даже из центра Нового Бостона было нетрудно попасть прямо на лоно природы. Доктор знает ботанику со студенческих лет и старается передать свои познания в растениях дочери. Но мисс Равенел безнадежна. Ее интересуют одни только люди, а из книг лишь те, где говорится о людях: исторические и биографические сочинения, романы, стихи. Естественные науки ее не волнуют.

— С тем же успехом ты могла бы родиться тысячу лет назад, — горестно восклицает отец, лишний раз убеждаясь в нежелании своей ученицы идти по его пути. — Для тебя нет ни Гумбольдта, ни Линнея, ни Фарадея, ни Лайелла, ни Агассиза, ни Дэйна.[28] Боюсь, проживешь ты всю жизнь и не научишься отличать булыжник от папоротника.

— Мечтаю прожить ее именно так, папа, — упрямо отвечает очаровательная невежда.

Если, гуляя, Равенелы повстречают знакомых, тем не удастся отделаться скромным кивком и улыбкой, как это заведено в Новом Бостоне. Доктор остановит бостонца, сердечно пожмет ему руку, спросит о его здоровье и здоровье домашних и на прощанье добавит какую-нибудь учтивость. Новобостонец польщен, но вместе с тем озадачен и уходит домой, ломая голову над непривычными тонкостями.

— Ты просто терзаешь их, папа, — говорит Лили отцу. — Они не знают, что делать с твоими любезностями. Им некуда их девать.

— Элементарная вежливость, дорогая моя, — отвечает отец.

— Элементарное в Луизиане здесь выглядит фантастичным. Кстати, я сейчас поняла, почему все так вежливы в Луизиане. Невежливые — в могиле, их пристреливают на месте.

— Ты отчасти права, — соглашается доктор, — бретерство поддерживает показную любезность. Но давай-ка подумаем, что такое дуэль? Отправить другого пинком на тот свет, разве это не апофеоз нелюбезности. Кому это может понравиться? Не берусь одобрять буяна, отправляющего меня к праотцам.

— Зато новобостонцы — зануды. Без малейшего чувства юмора.

— Гонители шуток имеют свои резоны. Они сами бывают смешны, но в целом — полезны для общества. В каждой стране какую-то часть населения надо лишать чувства юмора. Если все станут смешливыми, человечество будет в опасности; мир лопнет от смеха.

Нередко, выйдя из дому, они вдруг натыкались на Колберна и продолжали прогулку втроем. Ясный взгляд карих глаз Колберна и его добродушный смех изобличали в нем сразу прямую натуру, и хитрость, с которой молодой человек подстраивал эти «случайные встречи», выглядела весьма неуклюжей. Смешно было думать, что мисс Равенел не разгадает его уловок. Она не настолько была им увлечена, чтобы потерять проницательность, и отлично видела преднамеренность всех его действий. Что касается доктора, то он об этом не думал и ни разум, ни сердце ему ничего не подсказывали. Но Колберн, как на смех, боялся именно доктора, этого повидавшего свет ученого человека, и ни минуты не думал, что Лили проникнет в тайну его интриганства. Меня бесит порой эта явная глупость непрекрасного пола при столкновении мужчины с простейшей светской проблемой. Приведу вам пример. Колберн не танцевал, и однажды в гостях, когда он беседовал с Лили, кто-то другой пригласил ее на кадриль. Она приняла приглашение, но поручила ему подержать свой веер. Не было дамы в зале, которая не поняла бы, что, оставив Колберну веер, Лили просила его, (а точнее, велела) дожидаться ее после танца и тем самым признала, что предпочитает его своему кавалеру в кадрили. Но этот болван так ничего и не понял, надулся, решил, что отставлен, что веер поручен ему только в насмешку, и исчез на добрые полчаса с веером Лили в кармане. Не удивительно, что после того она долгое время не оставляла на его попечение свои безделушки.

Случай, правда, был исключительный, и причиной ему — ревность. Колберн был воспитанный молодой человек, умный и образованный. Беседы его с Равенелами были всегда содержательны, и говорили все трое, конечно, о мятеже. Каждого американца мучила эта тема; ночью терзала, как сонный кошмар, а днем — как горячечный бред. Никто не смел позабыть об этом хотя бы на час. Двадцать миллионов Северных патриотов содрогались от ярости, вспоминая о заговорщиках, которые злобно и нагло, во имя сохранения рабства и захвата политической власти решились разрушить великий чертог свободы, прибежище угнетенных, надежду всего человечества. Этих злодеев с горящими факелами, вопящих: «Власть или смерть!» — и готовых поджечь национальный храм, северяне ненавидели так, как редко кого ненавидели люди за всю мировую историю. Возмущение было всеобщим, и плыло оно по стране с той быстротой и энергией, какую дает современная техника и современная грамотность. Телеграф приносил новости, печатный станок их печатал, и каждая весть о новой измене южан и об ответном ударе разносилась в тот же день по стране. Разве только младенцы в своих колыбелях да безумцы в желтых домах не знали, что происходит. Возбуждение умов в Германии перед Тридцатилетней войной или в Англии перед Кромвелем я назвал бы локальным и вялым по сравнению с этим духовным взрывом в привычном к газете и к информации современном демократическом обществе. Кровь еще не лилась потоком; уважение к закону и вера в силу разумных решений не могут исчезнуть вмиг; и антагонисты, приставив друг другу к виску револьвер, пытались еще дискутировать; но уже от залива Сент-Лоренс и до Мексиканского все готовились к кровопролитию, к такому смертоубийству, на которое даже с незапамятных лет обагренная кровью Европа воззрилась бы, приподнявшись со старых полей сражения, немая от ужаса.

Женщины и дети не уступали мужчинам в патриотических чувствах. Очаровательнейшие новобостонки из лучших семейств города толклись ночами на городском вокзале, встречая военные эшелоны, идущие на Вашингтон, и забрасывали изумленных деревенских парней платочками, кольцами и побрякушками, чтобы тем показать защитникам родины свою любовь и сочувствие. Куда бы вы ни пришли, вы могли быть уверены, что в первые же десять минут услышите эти три слова: «война», «мятеж» и «измена». А раз таково было общее положение вещей, то Равенелы и Колберн толковали о том же. Оба джентльмена немало скорбели, что их дама была мятежницей. Гордый своим превосходством, своим правом повелевать, каждый мужчина бывает обижен, когда женщина пренебрегает его аргументами. Тем более он страдает, если строптивица — его дочь или жена, сестра, дама сердца. И мисс Лили, упорствуя в приверженности к мятежу, тоже заставляла страдать своего отца Равенела и влюбленного в нее Колберна. К тому же она ежедневно твердила им, что она — патриотка и что верность родной Луизиане и есть ее истинный долг.

Заметим попутно, что чем человек моложе, тем крепче он привержен идеям, в которых воспитан. Республиканцами в Англии бывают лишь пожилые люди; юные — все монархисты. Так и у нас: среди взрослых еще можно найти монархиста; но в школе и в детском саду — все за республику. Я знал пятидесятилетнего американца, ревнителя европейских вкусов и нравов, но дети его, все пятеро, были отборными янки. И наша юная восемнадцатилетняя леди, вскормленная луизианской землей, тоже держалась своих луизианских взглядов наперекор своему обожаемому отцу и поклоннику, тоже довольно милому человеку.

Доктор относился к Колберну дружески и с уважением. Он охотно вел с ним любую беседу, о войне же они могли говорить часами. Согласные между собой по всем основным вопросам, они спорили только о том, сколько продлится война. Южанин прикидывал, что для разгрома мятежников потребуется пять или шесть лет; северянин считал, что довольно будет пяти-шести месяцев. Мисс Равенел иногда утверждала, что Север капитулирует через год, а иногда угрожала сорокалетней войной (и ту и другую версию она привезла с собой из Нового Орлеана). И превозносила при том природную доблесть и воинское искусство своих земляков.

— Мисс Равенел, — сказал ей однажды Колберн, — вас послушать — южане такие гиганты, что могут увидеть беднягу янки только с лупой в руке, и такие заядлые драчуны, что молятся в церкви по воскресеньям, чтобы бог послал им противника.

Она осадила его, заметив:

— Если я так считаю, невежливо спорить со мной.

Боюсь, что пылкая, неколебимая страсть Колберна к звезднополосному знамени весьма усложняла его задачу снискать благосклонность Лили («снискать благосклонность» — затрепанная, однако почтенная формула). Каждодневно вступая в конфликт по столь волновавшему их обоих вопросу, они не могли не ссориться. А собственно, если подумать, для чего было Колберну искать благосклонности Лили? Разве мог он позволить себе жениться? Он был небогат, а Лили была просто нищей.

Разговоры шли своим чередом, война же своим. Как-то раз, погожим летним деньком, наш дискуссионный клуб из троих расположился на гостиничном, с железной решеткой, балкончике, обсуждая сражение на Манассасских высотах,[29] которое, как говорили, было выиграно северянами. Уже неделю весь город, ликуя, кричал: «Скорее вперед, на Ричмонд!»[30] — и сегодня все в нетерпении ждали правительственного сообщения, флагов, перезвона колоколов и пушечного салюта. Правда, была одна небольшая странность: за последние сутки из Вашингтона совсем не поступало вестей об исходе боя; но если исключить записных пессимистов и нескольких тайных приверженцев Юга (которых тут же, конечно, заставили смолкнуть), — никто не придавал этому особенного значения. По вернейшим слухам, полученным еще до того, «Великая армия Потомака»[31] гнала противника к Югу; Макдауэл одержал решительную победу, мятежу наступал конец.

— Никогда не поверю, никогда не поверю! — восклицала патетически Лили, и доктор был вынужден сделать ей выговор за нелепое отрицание фактов.

— Говорят, телеграф починили, — вмешался Колберн. — Надо поймать кого-нибудь из знакомых. Уайтвуд! Эй, Уайтвуд! Что нового в бюллетене?

Юный студент поднял к ним бледное, расстроенное лицо, на глазах его были слепы.

— Все кончено, Колберн, — сказал он. — Наши бегут, бросая оружие. — Голос его дрожал; он с трудом произнес эти несколько страшных слов. Мятежница мисс Равенел вскочила с восторженным воплем, но под укоряющим взглядом отца тут же умчалась наверх исполнить победный танец.

— Да не может того быть, — крикнул Колберн, хрипя от волнения, — ведь последние сведения…

— Да что там последние сведения?! — ответил Уайтвуд, едва шевеля языком, так был он убит горем. — Есть новые сведения об окончании битвы. Джонстон ударил по правому флангу, и наши бежали.

— Джонстон по правому флангу? Но там же стоял Паттерсон!

— Старый изменник, вот кто такой Паттерсон! — крикнул в ответ Уайтвуд и побежал прочь, как видно, не в силах длить эту беседу.

— Грустные новости, — молвил доктор. На миг он подумал, что, пожалуй, разумнее было ему никуда не ехать, сидеть у себя в Новом Орлеане, но потом он всецело отдался размышлениям о несчастье, постигшем страну, и о грозной опасности, нависшей отныне над делом свободы и над всем человечеством.

— Это просто ужасно, ужасно и непостижимо. — Я не в силах поверить, — повторял Колберн. — Невероятно. Не могу собрать мысли. Я ухожу.

ГЛАВА VI

Колберну ясно, что нужно идти на войну

В Новый Бостон начало прибывать разбитое войско; сперва шли вразброд, поодиночке и кучками, потом — батальонами и полками. Новобостонцы не бранили отступавших солдат, а только жалели их; подкармливали бутербродами, негодовали, глядя на рвань, в какую те были одеты. Маленький штат, сперва обомлевший от ужаса, сейчас приходил в себя; а узнав, что Борегар не сумел завладеть Вашингтоном, стал отважно готовиться к новым сражениям, еще более страшным, чем бой при Булл-Ране.

Подполковник Картер не вернулся вместе с полком, и Колберн, раздираемый разноречивыми чувствами, прочитал вскоре в газете, что Картер был ранен в бою и захвачен южанами в плен. Подчеркнув это место в газете, он оставил ее Равенелам вместе с личным своим поклоном у гостиничного портье; после спора с самим собой он решил, что к ним не зайдет. Колберн не мог тогда знать, что разгром при Булл-Ране был в конечном счете полезным для Севера. Он изнемогал от стыда и горя; почти с ужасом вспоминал он победный клич, с которым мисс Лили встретила горькую весть. Он был очень сердит на нее или, по крайней мере, старался сердиться. Вооружившись патриотизмом, самым могучим из «измов», которые исповедовала Новая Англия, он решил, что никогда не полюбит мятежницу, желающую зла своей родине, и что лучше ему от нее держаться подальше. В то же время он знал, что какая-то доля любви или опасной влюбленности уже поселилась в его душе; и, к стыду своему, чувствовал, что не хотел бы с нею расстаться. Смущенный тревожным положением в стране да и в собственном сердце, Колберн три или даже четыре дня избегал Равенелов. Потом он подумал, что у него нет никакой причины не встречаться с доктором; напротив, будет постыдной небрежностью избегать человека, обрекшего себя на изгнание во имя любви к республике.

Надеюсь, что логика юных и пылких сердец не столь незнакома моим читателям, чтобы они не додумались сами, чем кончились эти борения Колберна. После двух или трех бесед с доктором при кратких случайных встречах он внезапно пришел к выводу (к которому втайне и раньше стремился душой), что будет нелепо и недостойно мужчины видеться с отцом и бойкотировать дочь. Ссориться с женщиной — нерыцарственно и глупо! Он покраснел до ушей при одной мысли о том, что о нем думает Лили. И поспешил нанести ей визит, пока перерыв в их знакомстве не стал роковым. Хотя наложенный им на себя запрет длился всего неделю, ему показалось, что протекло много месяцев. Не удивительно, ведь за эту неделю он много перестрадал и как влюбленный и как патриот. Теперь прежняя дружба возобновилась, и не проходило двух дней, чтобы они не встречались. Но они вовсе не спорили о мятеже и совсем не касались Булл-Рана. Для Колберна это были столь важные темы, что он мог обсуждать их только с единомышленником, а Лили молчала, жалея его, хотя он и был для нее аболиционистом и янки. И когда доктор, не ведавший, что творится в их юных сердцах, начинал говорить о войне, Лили не откликалась, а Колберн, ценивший ее деликатность, ответствовал кратко и холодно. Так, без объяснения и сговора, они решили, что будут друг к другу терпимыми, а это могло означать, что в дальнейшем один из них примет точку зрения другого.

Колберн считал к тому же, что раз он сам не воюет, то лучше ему помолчать. На радостный вопль этой девушки при вести об их разгроме нельзя достойно ответить, сидя в гостиной; ответить ей нужно на поле сражения. Отчего же ему не действовать в согласии со своим убеждением? Почему не вступить в один из полков, формируемых его маленьким штатом для продолжения борьбы? Отчего не двинуться вслед за душой Джона Брауна,[32] распевая вместе с другими этот странный, но доблестный гимн: «Мы выступаем, отец Авраам, триста тысяч бойцов…»?![33]

Колберн со всей серьезностью совещался по этому поводу с друзьями и с доктором Равенелом. Доктор сразу, от всей души одобрил воинственность своего молодого друга.

— Столь благородная цель, быть может, не встретится больше вам за всю вашу жизнь, — так сказал доктор. — Подумайте, лично участвовать в спасении республики, в уничтожении рабства! Высочайшая честь, какой не знали ни греки, ни римляне. Как это горько, что я не молод, не воин в душе и не могу быть полезен своими знаниями. Согласен в землю хоть завтра, если на моей надгробной плите будет начертано: «Он умер, освобождая рабов».

— Прошу тебя, перестань, — взмолилась вошедшая Лили, услышав последнюю фразу доктора. — При чем тут надгробные плиты? Вы еще все хлебнете горя с этим аболиционизмом. И будь ты логичнее, папа, ты не был бы столь заклятым противником рабства. Ты стал им за эти пять лет.

— Все так, — сказал доктор, — но это не значит, что я не прав. Действительно, пять лет назад я был не таким. Но человечество шествует, моя дорогая, от варварства к цивилизации, и притом неустанно меняется. А что полезно роду людскому, полезно и индивидууму. Я ненавижу последовательность ради последовательности. Держаться прежнего мнения лишь потому, что когда-то считал его верным, — попросту глупо, все равно как подросшему крабу втискиваться в старую раковину, вместо того чтобы искать себе новую, по своему росту. А что, если змеи откажутся менять прошлогоднюю кожу? По счастью, в животном мире таких дураков нет. Наша глупость чисто людская.

— Да, мир меняется, — согласился с ним Колберн. — Мы, например, в Новом Бостоне считаемся консерваторами. Но наши новобостонские пуританские предки присудили бы нас к бичеванию как нарушителей дня субботнего и вольнодумцев. Боюсь, что и мы сурово осудим наших праправнуков, если до них доберемся.

— Слабые души боятся больших перемен, их пугает прогресс, — сказал доктор. — Вот вам забавный случай. Три года тому назад я проезжал по Джорджии. Передо мной на скамье сидел «белый бедняк». Он ехал в поезде, видимо, первый раз в жизни и вообще только еще приучался ходить на задних ногах. Поезд подъехал к мосту через реку. Мост очень узкий, без боковых оград и покрытия, так что нужно сидеть у окна, чтобы его разглядеть. А сосед мой сидел у прохода, далеко от окна. Я видел, как он воззрился на реку, потом отвернулся, заерзал на месте и вдруг повалился без чувств. Мы все к нему кинулись, дали выпить спиртного (виски у всех там с собой), привели постепенно в чувство. И первый вопрос его был: «Ну как, мы на той стороне?» Ему попритчилось, видите ли, что машинист берет реку с разбега. Не таковы ли невежды и робкие души сейчас, когда речь идет об историческом ходе нашей страны, всего человечества. Они не видят моста, боятся лететь по воздуху, от ужаса падают в обморок.

Колберн захохотал от души, как уже хохотали многие над этой старой-престарой историей.

— Скажу еще от себя, — заявил он, — что на поезде нашей истории мы не просто пассажиры, нет, мы части локомотива. Я, например, должен действовать, быть рычагом или поршнем. Просто жажду активного действия, сгораю от нетерпения. И не знаю, что предпринять. И уверен, что сам я тому виной, а не обстоятельства. Я как тот господин, который все время старался подпрыгнуть повыше, но так и не смог ничего увидеть, потому что глаза ему заслонял его слишком высокий воротничок.

— Отлично вас понимаю. Знакомая ситуация. Не раз, а особенно в юности, мне ужасно хотелось стать сочинителем, хотя я не знал решительно о чем написать. Душа у меня пылала; я брал бумагу, перо, чернила; я жаждал начать, приступить к сочинению, но что сочинить — не знал. Посидев, пораздумав, я поднимался со стула. С чем был, с тем и вставал. Это вроде зарницы. Вспышки, сияние в небе, но ни дождя, ни грома; никаких откровений свыше. Впрочем, ваши стремления реальны и, конечно, осуществятся. В этой войне хватит дела для всех.

— Не знаю, — сказал Колберн. — Шестой и седьмой полки уже полностью укомплектованы. Говорят, не осталось даже лейтенантских вакансий.

— А если набрать отдельную роту?

— Но куда, в какой полк? И будет ли время набрать эту роту? По правде сказать, я боюсь, что через полгода война уже кончится.

Лили метнула на Колберна быстрый взгляд, словно хотела сказать; ((Война продлится еще сорок лет! Вот увидите». Но, как видно, сочла это невеликодушным и усилием воли сдержалась.

— Странный вы патриот, — рассмеялся доктор. — Но позвольте заверить вас, мистер Колберн, ваши страхи напрасны. Еще надобны будут полки и полки.

Лили кивнула отцу, выражая свое согласие, но опять промолчала; она еще помнила о Булл-Ране и о своем бестактном воинственном кличе.

— Южная олигархия, — продолжал свою мысль доктор. — Это крепкий орешек. С тираническими режимами не так-то легко совладать.

— Хотел бы я знать, где сейчас подполковник Картер? — подумал вслух Колберн. — Шесть недель назад его взяли в плен. Словно шесть лет прошло.

Вскинув голову с видимым интересом, мисс Равенел бросила взгляд на отца и вернулась к своему рукоделию. Доктор поморщился, давая понять, что он невысокого мнения о подполковнике Картере.

— Доблестный офицер, — сказал Колберн. — Командование высоко оценило его действия при Булл-Ране.

— Уверен, что вы воевали бы не хуже его.

Колберн только лишь рассмеялся при этом предположении.

— Да, как и всякий другой разумный, порядочный человек, — настаивал Равенел. — О Картере я могу рассказать вам решительно все, как если бы знал его близко двадцать пять лет. Не забывайте, что я изучил эту породу. Картер из тех, кого мы, южане, обуянные варварской гордостью, зовем джентльменами южной школы. Типичный плантатор из Сент-Доменика. И нуждается, как и они, в постоянном присмотре. Расскажу вам одну историю. Однажды в Северной Каролине, в геологической экспедиции, я поздно ночью искал ночлега. У придорожного кабака (они называют их там тавернами) я повстречал очень странную пару. Человека и гуся. Человек был вдребезги пьян, но гусь был вполне трезвым. Человек шатался, гусь шел твердой походкой. Время от времени он останавливался, поворачивал голову и кричал: «Га-га-га», словно подбадривая своего компаньона. Светила луна, и их было отлично видно. Я ночевал в таверне, там мне все разъяснили. Гусь был ручной и души не чаял в своем вечно пьяном хозяине. Тот каждый вечер, напившись без меры, засыпал на лавке в таверне. В полночь являлся гусь и кричал: «Га-га-га!» Кабатчик расталкивал пьяницу: «Гусь пришел за тобой». Тот поднимался и шел домой под опекой своего разумного друга. Если он по пути падал и не в силах был встать, гусь гоготал отчаянно, призывая на помощь. Так вот я хочу вам сказать, что во всем Сент-Доменике не найдется плантатора, который не нуждался бы в подобной опеке. Сколько раз за столом, глядя, как гость осушает стакан за стаканом, я от души жалел, что не могу подойти к нему и сказать: «Сударь, за вами явился ваш гусь».

— Ну, подполковника мы в таком состоянии не видели, — сказал Колберн, немного подумав.

— Верно, не видели, — согласился с ним доктор. — Но я ведь отлично знаю эту породу.

Тут Лили решила, что доктор явно пристрастен, и нанесла ему коварный удар с фланга.

— Папа, — заметила она, — это очень провинциально — рассказывать анекдоты.

— Не критикуй меня, дорогая, — откликнулся папа. — Я джентльмен южной школы, убиваю оппонента на месте.

Мы не выяснили, однако, почему мистер Колберн медлил и не вступал в армию. Дело все в том, — хоть это для нашей повести и не так уж важно, — что он был единственным сыном в семье, опорой и утешением своей овдовевшей матери. Когда доктор Колберн скончался, он оставил семье двадцать пять тысяч долларов — по тогдашнему времени довольно солидное состояние. Однако приток калифорнийского золота и последовавшая дороговизна подорвали семейный бюджет Колбернов, а поступление Эдварда в колледж потребовало новых расходов. Тогда миссис Колберн решила поместить половину своего состояния в акции новомодных промышленных предприятий, предлагавших желающим двадцать пять процентов дохода вместо обычных шести. Трудно ее осуждать за легкомыслие, — пример и совет ей подали некоторые из проницательнейших новобостонских капиталистов, тоже на том обжегшиеся, и притом в немалом числе.

— Как я понимаю, миссис Колберн, — сказал ей директор компании, — вы хотите так поместить капитал, чтобы вложение было и верным и прибыльным. Предприятия вернее нашего вы не найдете!

Верным-то оно было, но вовсе не прибыльным. В первый год компания выплатила обещанные проценты, и вдова могла бы еще продать свои акции с барышом. Потом демократическая партия ввела фритредерские тарифы, прибыль промышленников упала, и за брегвильские акции стали давать девяносто процентов первоначальной цены. Тогда еще можно было расстаться с этими акциями без особых убытков, если считать дивиденды за первый год. Но вдова не имела опыта, не знала, как правильно поступить, и крепко держалась за акции. А когда начались военные действия, акции Колбернов превратились в пустую бумагу, и доход от них сразу упал до восьмисот долларов в год. Добавим, что год или два мать и сын уже тратили свой основной капитал.

Эдвард знал, что близится крах, и, будучи потомственным янки, предпринял, конечно, все, чтобы его отвратить. Не упуская возможностей, он ловил любой заработок и умудрился прожить этот год без материнской помощи, правда, стесняя себя в необходимом. Уже многие знали молодого юриста, хотя он ни разу еще не выступал в суде. Годик-два юридической практики, и он мог надеяться, что станет покрепче на ноги, предотвратит крах родного дома и восстановит благосостояние семьи.

Но не это было главной причиной, мешавшей ему пойти на войну. Душа его матери кровоточила: «Я не в силах, мой сын, тебя отпустить!» Она была убежденной аболиционисткой, как большинство людей ее круга в Новом Бостоне, она была патриоткой, как почти все на Севере в это бурное жаркое лето; но война, эта страшная беспощадная бойня, пугала ее. Чувствительное от природы, привычное к миру и спокойствию нежное женское сердце не принимало жестокой необходимости боя. Сколь ни близки были ей патриотические и гуманные цели конфликта, она не решалась сделать моральный и логический вывод и одобрить кровавую схватку. Да и как ей было вступить из сладостного мира покоя в мир ярости и смертоубийства? Ведь жизнь ее шла к закату; немилосердный недуг точил ее силы; она уже не надеялась встретить будущий год. И если ее прощальные дни должны быть омрачены ненавистным кровопролитием, так пусть хоть сын ее будет при ней. Если и в самом деле нет никакого спасения, пусть тогда пламя и дым поглотят облеченных в доспехи чужих сыновей; пусть устремляется им вослед тоскующий взор матери. Но ее собственный сын пусть будет при ней! Напрасно Эдвард читал ей ежедневно военные сводки, сообщал о тягостях, которые взвалила себе на плечи страна, знакомил с грандиозными планами, направленными против южан. Она слушала неохотно, не скрывая своей печали. Он читал ей «Атаку шестисот»[34] Теннисона, и стихи в его исполнении звучали как военный оркестр. Но, прислушиваясь к воинственным ритмам, она лишь трепетала от ужаса и отвращения.

Так миновало лето, лето начальных стычек и сумрачных приготовлений, нестройной ружейной пальбы и редких пушечных залпов, предвещавших, пока лишь смутно, грядущие громы Геттисберга и Уайлдернеса.[35] А немноголюдные передовые отряды, те, что первыми пали в бою, предшествовали будущим мощным колоннам, которым уже суждено было — год за годом — спускаться в долину теней. Мрачный отсвет войны леденил души даже у тех, что жили в домах, далеко отстоящих от поля сражений; хворые и старые быстрее сходили в могилу, истощенные страхом и горькими мыслями. И среди этих несчастных, которых никто не засчитывал в качестве жертв войны, была и матушка Колберна.

Однажды вечером, в сентябре, она послала за Эдвардом. Доктор уже ушел, бессильный что-либо сделать. Ушел и священник; она больше в нем не нуждалась. В комнате было трое — сиделка, больная женщина и ее единственный сын, Эдвард знал, что мать умирает, и заранее готовился к этому, Он был удивлен твердостью своего духа и даже напуган; в нем не было горя и робости, которых он ожидал. Он, как говорят в этих случаях, внутренне оцепенел и потому не испытывал боли. Но сейчас, нагнувшись над спинкой кровати, впившись взглядом в лицо матери, он понял, что близок последний час, и весь задрожал от тоски, словно ждал, что должно разорваться и его сердце. Глаза у сына и матери были сухими. Пуритане не часто льют слезы; они обычно владеют своими чувствами. Сиделка увидела лишь, что молодой цветущий мужчина вдруг побелел словно мел и что для него то был час жесточайшего горя, а для умирающей женщины час блаженства. Мать знала Эдварда достаточно, чтобы даже гаснущим взглядом постигнуть его печаль.

— Не горюй обо мне, — обратилась она к нему. — Я верю в грядущую жизнь. Я возвращаюсь туда, откуда явилась. В мире и радости я приобщаюсь к покою.

Он подошел к ней ближе, присел на кровать и молча взял ее за руку.

— Настанет однажды и твой черед, — продолжала она, — и ты увидишь меня там, одесную от господа. Я всегда просила его об этом. Сейчас я молилась опять, и молитва моя услышана. Я была за тебя в страхе, но теперь не страшусь.

Он ничего не ответил, только сжал ее руку крепче; она с трудом переводила дыхание.

— Теперь я могу расстаться с тобой, — продолжала она. — У меня не хватало для этого сил, но теперь господь обещал мне нашу грядущую встречу. Оставляю тебя в руке божьей. Ни о чем его не прошу и на него уповаю. Ибо он любит тебя любовью, которая сильнее материнской любви. Быть может, я была эгоисткой, Эдвард, что так за тебя держалась. Ты считал, что твой долг быть солдатом, а я мешала тебе. Теперь ты свободен решать; завтра меня не будет. Если по-прежнему хочешь исполнить свой долг, исполняй. Господь тебя не оставит, сын мой, он даст тебе смелость и силу. Не прошу его больше хранить тебе жизнь; об одном лишь прошу, не оставить тебя и дать нам встретиться в царствии божьем… Это обещано мне и исполнится; я верю в грядущую жизнь, мы встретимся там, я радуюсь и ликую.

Говоря все это, точнее, шепча, она обняла его. Роняя слезу за слезой, он коснулся губами исхудалого лица матери, и она, проведя рукой по его щеке, улыбнулась, откинулась на подушки и тихо смежила глаза, будто заснула. Два-три последних, неразборчиво сказанных слова, невыразимо блаженный шепот был словно беседой души ее с ангелами, словно уже не от мира сего. Сын держал ее за руку и касался губами ее лица, и ему показалось, что мать отошла ко сну. Но дыхание больной становилось все тише, пока не затихло совсем. Сиделка подошла к изголовью, нагнулась, взглянула, прислушалась и сказала: «Она скончалась!»

Он свободен. У него нет больше матери.

Он ушел к себе в комнату, с ужасом чувствуя, что отныне мир для него лишился любви; лишился надежды и цели; что его ждет пустота. Казалось, исчезло прошлое и не было будущего; он не мог сосредоточиться мыслью даже на страшном горе, постигшем его. Он взял Библию, материнский подарок, и прочитал страницу, но ничего в ней не понял, не запомнил даже строки из прочитанного. Охваченный немотой чувств, этим почти что безумием, постигающим пораженную душу, он не в силах был вспомнить своего расставания с матерью, не мог повторить ее слов, исполненных радостной веры в их грядущую встречу. Словно назло ему, наперекор, в ушах его снова и снова звучали строки несчастного Эдгара По:

О, счастье! Не мучусь

Я больше, томясь,[36]

Упорной болезнью,

И порвана связь

С горячкой, что жизнью

Недавно звалась.[37]

В печальных строках звучала горькая правда. Ему теперь тоже казалось, что жизнь это не больше чем тяжкий недуг и только могила дает исцеление. Измученный долгой бессонницей, не оставлявшей его тревогой, отчаявшись справиться с горем, Колберн на самом деле страдал от томления души. Считая, что в жизни ему теперь ничего не осталось, он избрал себе смерть, но честную, с пользой для общества, чтобы не посрамить ни себя, ни свое поколение. Да, он умрет, но умрет, защищая родину! Это торжественное решение было решением человека жизнелюбивого и даже веселого по природе, но не ушедшего полностью от влияния «предков, фанатических пуритан. Он ярко представил себе, что значит смерть, и выбрал себе эту долю во имя правого дела. Не забудем и то, что он ужасно устал и душу его лихорадило.

ГЛАВА VII

Капитан Колберн набирает роту, полковник Картер — полк

Вплоть до самого октября Колберн возился с наследством матери и приводил в порядок собственные дела. После чего, распорядившись имуществом и сдав внаем родительское гнездо, он перебрался в номер Новобостонской гостиницы, готовый в любую минуту проститься с родимым краем, а если придется — и с жизнью. Соседство мисс Равенел (хоть он с ней в ту пору не виделся) могло бы, конечно, сбить Колберна с избранного пути, но он очень мужественно противостоял этой мятежнице, как в дальнейшем и всем ее мятежным собратьям.

Однажды утром, покидая гостиницу чуть позднее обычного и направляясь в свою контору, он увидел знакомую румяную физиономию и непомерной длины каштановые усы. Не узнать их владельца было никак невозможно; то был раненный под Булл-Раном и попавший в плен подполковник; такой же могучий, с тем же великолепнейшим цветом лица и дерзким презрительным взором, словно все названные испытания постигли совсем не его, а кого-то другого. Холодно глянув на Колберна, он направился дальше. Но не успел молодой человек покраснеть и взяться за ручку двери, как знакомый ему баритон загремел вслед: «Погодите!»

— Извините меня, — обратился к нему подполковник, подходя торопливым шагом. — Совсем не узнал вас. Со времени нашего пикника утекло немало воды.

Он расплылся в улыбке и так весело захохотал, точно за это время не было никакого Булл-Рана.

— Ну и ну! — продолжал он. — Я сто раз хохотал, вспоминая, как пичкал вином и сигарами толпу старых дев. Все равно что вломиться с бутылкой в беньяновский Храм Красоты[38] из «Пути паломника» и предложить всем девицам «по маленькой»…

Новый взрыв хохота; дерзкие темные глаза подполковника искрились от веселости. Колберн глядел на него и слушал в большом изумлении. Вот перед ним человек, переживший недавно ужас и таинство боя; он был ранен, захвачен в плен, героически бился, проливал свою кровь во имя высоких целей; он был свидетелем неудач и позора, постигших армию. И ни слова об этом всем, даже думать не думает; только хохочет да вспоминает пикник. Что это значит — равнодушие на грани измены? Ветреность или — кто его знает — настоящая скромность? Если бы он, Колберн, сражался при Булл-Ране, то, наверно, и слова не мог бы сказать ни о чем другом.

— Как ваши дела? — спросил его Картер. — Вы похудели и что-то бледны.

— Да нет, я в порядке, — возразил ему Колберн, обходя свои личные обстоятельства, как малосущественные. — Скажите лучше, как вы? Как ваше ранение?

— Ранение? Ах, эта царапина! Давно зажила. Меня оглушило, когда я упал с коня. Иначе им бы не взять меня в плен. А рана не в счет.

— Но вы настрадались у них? — сказал Колберн, полные сочувствия.

— Настрадался! Мои дорогой, если я от чего настрадался в плену, так от выпивок и пирушек. Давно уже так не гулял, как на этот раз в Ричмонде. Встретил там уйму старинных друзей, и они меня развлекали. Сейчас они по другую сторону баррикад, но как были лихие ребята, так и остались. Разве могут они обидеть меня, товарища по Вест-Пойнту?

При одном лишь подобном нелепом предположении Картер весело захохотал.

— Признаться, совсем не подумал, — сказал сконфуженный Колберн. — Я рисовал себе это иначе. Деревенский баран больше знает о нравах лесных рысей, чем я о военных людях.

— Да что говорить! Когда я уезжал, они устроили пир в мою честь; напоили меня, назюзюкались сами. Скинулись между собой и дали мне на дорогу денег; просто силой заставили взять.

Заметим, что случай с Картером произошел еще в самом начале войны, задолго до той поры, когда Либби-Призон и Андерсонвилл[39] были преступно превращены в лагеря голодовок и смерти.

— Они хотели, должно быть, склонить вас на свою сторону, — заметил Колберн.

Лицо его выражало в этот момент подозрение и даже тревогу; патриоту в те дни было свойственно сомневаться в своих согражданах.

— Вполне вероятно, — отозвался Картер с полным спокойствием, словно в такой возможности не было ничего исключительного. — А почему бы и нет? Они нуждаются в людях. Военный министр в Ричмонде, не скрою от вас, предложил мне немедленно полк и обещал быстро продвинуть по службе. Сделал это, конечно, намеком, любезно и тонко, чтобы не задеть мою честь. Для меня в этом не было, впрочем, большой неожиданности, и он, верно, счел, что только дурак откажется. Ведь я по рождению вирджинец, вы знаете, и я принимал кое-какое участие в их южных интригах; это было давно, разумеется, и никакой решительно связи с мятежом не имело. В общем, я отклонил его предложение. Признайте, что я недурной патриот!

— Примите мое признание, сэр! — с жаром ответил Колберн, и Картер в ответ усмехнулся. — Вы достойны награды.

— Что верно, то верно, — откликнулся Картер своим беззаботно-шутливым тоном. — И я уже награжден. Вчера вечером получил письмо от вашего губернатора: предлагает мне полк. Я как раз пообедал с друзьями и думал еще поразвлечься. Но дело сперва, потеха — потом. Полез под холодный душ, потом — на вокзал и в полночь был в Новом Бостоне. К десяти часам иду на прием к губернатору.

— От души поздравляю! — опять восхитился Колберн. — Я рад, что наш губернатор вас оценил. — Потом, немного помявшись, добавил: — А вы не забыли, что звали меня к себе в полк?

— Помню, конечно. Так что же? Готовы идти?

— Готов, — пылко ответил Колберн. — К вашим услугам. Только боюсь, не наберу себе роту. И сумею ли я ею командовать.

— Сумеете, — заявил Картер, отметая любые сомнения. — Я вам ручаюсь. Пока что пойдемте и выпьем за наш полк. Впрочем, совсем позабыл: вы не пьете. Тогда покурим и потолкуем. Ручаюсь, все будет отлично. Вы джентльмен, а джентльмену ничего не стоит за три месяца прекрасно научиться командовать ротой. А что до того, как набрать эту роту, полагайтесь во всем на меня. Если не будет комплекта, подкинем других людей. Когда офицеры отсеиваются, все равно их солдат разбирают по ротам.

— Я не хотел бы пользоваться плодами чужих трудов, — сказал щепетильный Колберн.

— А, ерунда! Для пользы службы, на благо родине! Если кабатчик, какой-то мужлан, приводит шесть или восемь десятков парней, которых сам же споил и завербовал к себе в роту, мы должны, изволите видеть, признать его джентльменом. А я не согласен. И в полк я его не пущу. Не беспокойтесь и предоставьте все мне. Пишите сразу начальству, выправляйте свидетельство, открывайте вербовочный пункт и начинайте действовать. Вакансия в Десятом Баратарийском — за вами.

— Кто у вас еще офицеры в полку? — осведомился Колберн.

— Пока назначений нет. Полк — это я, и все почести следуют мне. Но подполковника и майора я подыщу себе сам, из настоящих боевых офицеров. У нас будет самый лихой полк изо всех, каких видела Новая Англия.

— Сделаю все, что смогу. Но только боюсь, что наберу себе роту не раньше чем к новой войне.

— На этот счет не волнуйтесь, — захохотал в ответ Картер, словно речь шла о чем-то весьма смешном. — Нашей войны еще хватит на добрых четыре года.

— Да быть того не может, — сказал изумленный Колберн. — Мы, штатские люди, считаем, что победа близка. Все говорят, что Мак-Клеллан[40] создал первоклассную армию. Или вы после Булл-Рана пришли к заключению, что южане дерутся лучше?

— Ничуть не бывало. Обе стороны худо дрались. Чего же и ждать от необстрелянных рекрутов? Об этом отлично сказал в двух словах мой старый ротный Ламар (сейчас он полковником у южан): «У наших дрожали поджилки, но не сильней, чем у ваших». Мы их с утра потеснили и, конечно, погнали бы, но Джонстон ударил нас вдруг по правому флангу. Пришлось отступить. Это как дважды два. Если вас обошли с фланга, вы отступаете!

— Какое там отступление! — простонал Колберн, вспоминая в отчаянии тот мучительный день. — Вы ведь не знаете, что там было. Они позорно бежали, не останавливаясь, до самого Вашингтона. Один солдат добежал за сутки до Нового Бостона. Такого разгрома и паники не знала история.

— Вздор! Простите меня, конечно! Про Аустерлиц вы, наверно, читали? А как насчет Иены и Ватерлоо?[41] Для ополченческого формирования наши люди дрались недурно. И паники я не видел. Правда, меня захватили в плен еще до исхода боя. Но я толковал с офицерами, бывшими при отступлении, и они говорят, что газеты раздули все это глупейшим образом. Журналистов вообще не надо пускать на фронт; они все всегда раздувают. Если бы мы одержали верх, они объявили бы битву вторым Ватерлоо для южан. Неискушенные люди легко ошибаются. Вот вам пример с дилижансом, который поломался в дороге. Поговорите об этом с возницей, а потом расспросите какую-нибудь пассажирку. Первый скажет — пустячный случай, а она вам распишет трагедию. Так вот, четыре бабуси из членов конгресса и четыре кисейных барышни из вашингтонской газеты, в жизни не видевшие ни победы, ни поражения, очутились среди отступающих войск и тотчас решили, что в истории такого не было. А я вам скажу, что такое не раз бывало, и еще вам скажу, что это вполне объяснимо. Необстрелянная армия при сильном ударе непременно должна откатиться. К тому же удар, нанесенный Джонстоном по нашему правому флангу, был образцово выполнен. Я бы судил Паттерсона за глупость.

— За глупость? Да он изменник, — вскричал Колберн.

— Это вы уж слишком, — сказал подполковник. — Если судить дураков за измену, не хватит судов. Все равно как тащить всех старух на костер за колдовство. Кстати, как поживают Олстоны? Или нет… Равенелы? Живы-здоровы? Барышня все цветет и заливается краской? Что ж, очень рад за них. К сожалению, нет времени повидаться. Поезд уходит через десять минут. Счастлив, что будем служить с вами вместе. Будьте здоровы!

Подполковник исчез, предоставив Колберну размышлять о контрастах его натуры. Воспитанность Картера вперемешку с вульгарностью, дерзостью и легкомыслием, как и другие его нравственные плюсы и минусы, составляли причудливый моральный пейзаж, противостоящий разительно строгой унылости Нового Бостона. Бесспорно, Колберн бы предпочел, чтобы его будущий командир не был пьяницей и сквернословом; но при этом он не мог утверждать, по пуританским шаблонам, что пьяница и сквернослов — непременно дурной офицер. Он не знал военных людей, как же мог он судить их? Разве вправе он предъявлять к офицеру те же требования, что к штатскому? Картер был профессиональным военным, он пролил свою кровь за республику; и этого было довольно для Колберна, чтобы отнестись снисходительно ко всем его недостаткам.

Пусть не считает читатель, что я представляю Картера как типическую фигуру всего офицерского корпуса. В армии были, конечно, и офицеры, не бравшие в рот спиртного, воздержаннее на язык и не пустившие свое родовое состояние на ветер, — образчики джентльмена и христианина, которых нам с вами решительно не за что было бы упрекнуть. В нашей армии, как и в английской, были свои Ньюкомы, Гэвелоки[42] и Хэдли Викары. Однако, позволю себе заметить, хватало там и таких, как наш подполковник Картер, — богохульствовавших, как англичане во Фландрии, пивших, как Дугалд Далгетти,[43] и имевших еще иные пороки, о которых я умолчу.

Не прошло и недели после приведенного разговора, и Колберн открыл свое вербовочное бюро под названием «Путнэмские волонтеры» и украсил дверь транспарантом, на котором старина Путнэм[44] в новом мундире, со шпагой стремительно мчался верхом по каменистому склону Хорснека. Пребывавшая пока еще в самом зародыше рота Колберна вошла тем не менее в десяток уже утвержденных (из девятнадцати ранее заявленных) рот картеровского полка. Считалось, что слава Картера как кадрового офицера будет много способствовать притоку людей, и вербовщики рекрутов по всей Баратарии старались использовать этот шанс. Очень скоро, однако, Колберн почувствовал, что вербовка унылое дело, по сравнению с которым даже практика начинающего адвоката имеет свои радости. Миновали денечки, когда роту набирали за день, когда забракованные за малый рост добровольцы исходили в горе слезами, а состоятельные молодые люди выкладывали сотню долларов за право получить пулю в лоб. Булл-Ран охладил романтиков, мечтавших о поле сражения, а форсированный летний набор истощил приток волонтеров. Вдобавок Колберну пришлось встретиться с трудностями, которых по большей части не знали его соперники. Интеллектуал по профессии, связанный с узким и замкнутым кругом, — не бизнесмен, не рабочий, не полисмен, не пожарник, не содержатель бильярдной или хотя бы распивочной, — он не имел на кого опереться; не имел за спиной ни дружков, ни товарищей по совместной работе, ни даже тех пьяных подонков, которых приводят на вербовочный пункт, предварительно накачав алкоголем. Он не имел связей с теми слоями общества, которые поставляют солдат — основу основ всякой армии. Первые дни он проводил на своем вербовочном пункте почти в одиночестве, подобно славному Путнэму, скакавшему очертя голову на вывешенном им транспаранте. В общем, набрать роту даже с поддержкой полковника было делом совсем не легким, сопряженным и с расходами и с неприятностями.

Мисс Равенел втайне весьма досадовала, узнав, чем занят теперь мистер Колберн, но была слишком гордой, чтобы высказать вслух свое недовольство. Да и к чему было ей удерживать Колберна или беречь его? Как большинство южанок, она не страшилась войны, и мужчина, поднявший оружие, что бы он там ни отстаивал, мог рассчитывать на ее одобрение. И как только к Колберну вернулась его жизнерадостность, Лили втянула его в их обычные полушутливые разговоры, предрекая ему поражения вроде Булл-Рана и рисуя блистательные ретирады, которые он совершит во главе своей роты, прежде чем попадется в плен к ее землякам.

— Когда вы будете пленником в Ричмонде, — говорила она, — я напишу своим друзьям луизианцам в южную армию и поведаю им, какой вы отчаянный аболиционист. И они посадят к вам в камеру — для компании — одного из ваших чернокожих друзей. Как вы будете недовольны! И как быстро подпишете обязательство вернуться домой и заняться юридической практикой, лишь бы вашего черного друга отослали назад на плантацию.

Доктор со своей стороны был полон симпатии к Колберну и предсказывал своему юному другу скорый успех. Он мерил баратарийцев луизианской меркой; в Луизиане не было бы сомнений, что офицером должен и может быть только лишь джентльмен. При всей своей ненависти к рабовладению, доктор хранил еще некоторые из аристократических предрассудков. Он не понял еще до конца, что война ведется народом против поднявшей мятеж олигархии и что в народе зреет решимость не только драться в этой войне, но и отдавать команды. И ему не верилось, что рабочему-северянину под силу одержать верх над джентльменом-южанином, не заручившись советом людей с университетским дипломом.

— Не падайте духом, — так говорил он Колберну, — все образуется. Как только они узнают, кто вы такой и какая у вас репутация, от рекрутов не будет отбоя. Не верю, что к этим кабатчикам и жестянщикам люди пойдут скорее, чем к вам, джентльмену с университетским дипломом. Возможно, конечно, что к ним потянется шушера, но только первое время. Заявляю вам твердо, что вы скомплектуете роту первым в полку и что она будет лучшей по людскому составу. Предпочесть вам жестянщика было бы верхом нелепости, все равно что отдать метеорит за пять фунтов старых гвоздей.

Доктор изобретал оригинальные, но не очень практичные способы, как ускорить набор волонтеров для Колберна. Например, он советовал Колберну разослать циркулярные письма священникам и во все воскресные школы в округе, чтобы каждый церковный приход делегировал в роту по одному волонтеру.

— Если они вас послушают, — аргументировал он свой совет, — а почему бы им не послушать, раз письмо покажется им убедительным, рота у вас готова.

Он посоветовал также Колберну совершить поездку по окрестный селениям и выступить там с патриотической речью на митингах, вербуя при том солдат. Еще он советовал Колберну воззвать к собратьям юристам как в Новом Бостоне, так и в других городах, чтобы они поспособствовали, каждый чем мог, подъему народного духа. Доктор и сам написал две-три похвальных статьи, посвященных Колберну и его будущей роте, и поместил их в местных газетах. Однажды, вернувшись домой в большой спешке, он с ликующим видом извлек из кармана вечерний выпуск «Новобостонского патриота».

— Какой молодец наш друг, — сказал Равенел дочери. — Он обратился за помощью к музам. В сегодняшней газете напечатан прекрасный патриотический гимн его сочинения. Лучших стихов никто не писал за все время войны. (В похвалах друзьям доктор бывал неумерен.) Они, без сомнения, будут замечены и вызовут шум. Ручаюсь, что эти стихи дадут ему еще пятьдесят волонтеров.

— Позволь мне прочесть, — попросила Лили, пытаясь забрать газету. Но доктор хотел насладиться триумфом Колберна и прочитать стихи дочери вслух. Прочесть что-нибудь вслух окружающим, так же как, скажем, размешать кочергой жар в камине, всегда радость — простейшая, но и бесспорнейшая —, которой никто и ни с кем не любит делиться и которая, я полагаю, принадлежит по праву главе семьи. Доктор устроился поудобнее в кресле, поправил воротничок, потом вставил монокль, уронил его, вытащил из кармана очки и под громкий протест Лили прочитал нижеследующее:

Национальный гимн (исполняется на мотив «Америки»)

В годину этих тяжких бед

Да воссияет нам твой свет,

Всесильный бог.

Стране свой грозный лик яви,

Змею-измену раздави,

Сынов заблудших призови

В урочный срок.

И звездный флаг родной страны

Возьми средь ужасов войны

В свою ты длань.

Бог воинств, нас веди вперед

Там, где врагов разит наш флот,

Где с наших армий смерть берет

Свирепо дань.

Пусть будет гнет цепей разбит

И справедливость пусть царит

Меж двух морей.

И пусть в твоих святых глазах

Закон наш каждый будет прав.

Веди, господь, наш твердый шаг

Стезей твоей.

Благослови родной наш край

И все невзгоды силу дай

Нам побороть.

И миром озарен твоим,

Пусть будет он повсюду чтим.

Ты свой покров святой над ним

Простри, господь![45]

— Позволь мне самой прочитать, — снова сказала Лили и на этот раз завладела газетой. Она прочитала стихи про себя, порозовев от волнения, и тихо сказала отцу, что они ей понравились. Скорее всего, она спрятала эти стихи на память; потому что когда наутро Равенел стал искать газету, чтобы вырезать гимн и наклеить его в альбом, то найти ее не сумел; Лили, хоть и сделала вид, будто помогает отцу в его поисках, на прямой вопрос — куда подевалась газета — отвечала весьма уклончиво. Те, кто лучше меня знают обычаи юных девиц, утверждают, что, спрятав на память такой пустячок, они потом почему-то бывают сконфужены и несогласны признаться в своем поступке даже родному отцу. Из этого, впрочем, никак не следует, что мисс Равенел утратила интерес к другому, более яркому представителю мужской половины людского рода — полковнику Картеру. Он так во всем походил на луизианских плантаторов, что не мог не понравиться Лили, истосковавшейся по родине на новоанглийской чужбине. Когда Картер бывал у них, что случалось не часто, она встречала его с неизменной, однако же лестной вспышкой румянца и тотчас же оживленно вступала в беседу, причиняя тем Колберну немало душевных страданий. Признаваясь себе, что он непритворно страдает, Колберн притом опасался вникать в свои чувства; он сумел внушить себе мысль, что вполне бескорыстно печется о будущем Лили и тревожится лишь потому, что этот полковник Картер, как бы ни был хорош он как боевой офицер и бывалый в свете мужчина, может вдруг оказаться неподходящим супругом для мисс Равенел.

Невзирая на эти подспудные противоречия, которые могли бы в иной обстановке стать причиной раздора, дружба полковника и капитана с каждым днем крепла. Картеру и в голову не приходили ревнивые мысли, — он ценил в капитане Колберне единственного во всем полку офицера, который пришелся ему по вкусу. Его замысел подобрать офицерский состав из сыновей новобостонских священников и профессоров потерпел неудачу: во-первых, их было очень немного, во-вторых, они вовсе не рвались на войну. Аристократически замкнутые в пределах своего круга, они не состояли в милиции или в пожарных командах, не участвовали в местной политической жизни, были чужды всяким общественным начинаниям, не имели связи с рабочими массами. Потребовалось еще два года суровой войны, чтобы раскачать этих отшельников и аскетов и бросить их в гущу боя. Пока же полковник только пофыркивал от отвращения, повествуя о своих жестянщиках и портных, как он окрестил назначенных к нему офицеров, — хотя надо сказать, что они в большинстве были усердными строевиками и старались что было сил постигнуть другие важные стороны своей новой профессии. В регулярней армии, говорил полковник, всех этих типов просто погнали бы в шею. От его нежелания якшаться с простым народом веяло кастовым духом Вест-Пойнта. Лишь после многих сражений, в которых волонтеры показали подлинно воинский пыл, с этими вест-пойнтскими предрассудками в армии было покончено.

Однажды Картер пришел поделиться с доктором последней новостью, крайне его раздосадовавшей. Губернатор позволил ему самому подобрать себе подполковника, и он отыскал офицера, воевавшего третий месяц и уже показавшего свои боевые качества. Майором же, поразмыслив, он решил сделать Колберна. Об этом и был у него разговор с губернатором, разговор весьма неприятный.

— Хочу просить у вас, губернатор, должность майора для моего личного друга, — заявил ему Картер, — он способнейший офицер в полку, лучшего майора мне не найти во всем штате.

Губернатор сидел в своем крохотном кабинетике, откинувшись на высокую спинку кресла и вытянув ноги к камину. Он был высокого роста, костляв и сутул, нетороплив в движениях по причине плохого здоровья обладал приветливой, внушавшей почтение манерой себя вести. У губернатора были голубые глаза и светло-каштановая шевелюра, слегка уже поседевшая (ему было за пятьдесят); лицо его, некогда усеянное веснушками, казалось еще молодым, а на губах то и дело играла конфузливая улыбка. Как и президент Линкольн, он был выходцем из простого народа, которому суждено было победить в этой войне, и, подобно Линкольну, накапливал мудрость и моральную силу по мере того, как события толкали его вперед. Сдержанный, лишенный тщеславия, всегда готовый прийти всем на помощь, патриот до мозга костей, богобоязненный в новоанглийской суровой манере, известный своей неподкупностью, безукоризненный семьянин, он в целом с честью справлялся с обязанностями, возложенными на него его штатом.

Сейчас он привстал с кресла и приветствовал Картера весьма уважительно. Не одобряя замашек полковника в частной жизни, губернатор высоко ценил его как офицера и был рад поручить ему Баратарийскии полк. На тихого губернатора этот воинственный аристократ производил довольно сильное впечатление. У Картера был устрашающий взгляд, заносчивый или насмешливый попеременно; на этот же раз губернатору было особенно неуютно под немигающим и уверенным взором полковника. Почти боязливо он опустился, в кресло, страшась ответить отказом этому вест-пойнтскому офицеру и не видя другого выхода.

— Это — капитан Колберн.

— Колберн? Знаю, — сказал губернатор, — и полностью разделяю вашу оценку. Надеюсь, у нас еще будет случай его продвинуть. Но в данный момент, — он улыбнулся с почти виноватым видом, — нам не удастся назначить его майором. Майорскую должность я обещал капитану Газауэю.

— Газауэю?! — вскричал вне себя полковник. Он яростно выпятил грудь и даже, быть может, покраснел от досады, только едва ли кто мог заметить румянец на его бронзово-красном лице. — Вы хотите назначить майором в мой полк этого вахлака?

— Действительно, он простоват, — кротко откликнулся губернатор, сам начинавший жизнь фабричным рабочим.

— Не простоват! Хамоват! Угощает, подносит шкалики, панибратствует черт знает с кем!

Губернатор был озабочен ходом беседы, но, не имея личных претензий к Картеру, лишь нервно посмеивался.

— Готов согласиться с вами, — сказал он, — и мне он не очень нравится. Что до меня, я предпочел бы назначить Колберна. Но все дело в том, что у Газауэя много заступников. — Он помолчал, беспокойно потер руки, улыбнулся еще раз своей кроткой улыбкой и продолжал: — Хочу посвятить вас, полковник, в одну небольшую тайну. Нравится мне это, нет ли, но я принужден участвовать в некоторых политических сделках. Газауэй — из округа, где мы не очень сильны. Он контролирует там голоса, у него там свои люди; вы видели сами, с какой быстротой он набрал себе роту. Он требует от меня чин майора, и за него просят его друзья. Представьте, что мы ему отказали — мы терпим фиаско на выборах, теряем место в конгрессе. Сейчас не время для риска; если у правительства не будет прочной поддержки в конгрессе, страна может погибнуть. И все же, будь на то моя воля, я назначал бы в наши полки офицеров, исходя из их личных качеств. Потому что военный успех будет лучшей поддержкой правительству, лучшим путем увлечь за собой массы. Но пока что Барли, наш кандидат в этом округе, на грани провала. Барли и Газауэй — друзья. Газауэй говорит: дайте мне чин майора, и я обеспечу победу Барли на выборах. Теперь поймите мое положение. Нет такого туза в республиканской партии, который не просил бы меня за Газауэя. Поверьте, мне горько, что я не могу назначить майором вашего друга, которого тоже очень ценю. Быть может, удастся что-нибудь сделать позднее.

— Когда выборы не будут так поджимать, — подсказал Картер.

— Вот именно, — подтвердил губернатор, не замечая иронии. — Теперь я сказал вам решительно все, как есть, и прошу вас — в обмен — проявить немного терпения.

— Поверьте, вас лично я ни в чем не виню, губернатор, — сказал полковник, — и ясно вижу подоплеку этого дела. Машина вертится, и выхода у вас нет. Но черт побери, сэр! Не лучше ли было бы, чтобы офицеров назначал военный министр?

— Быть может, и лучше, — вздохнул губернатор все так же беззлобно и, как видно, ничуть не обидясь.

И вот как-то раз, когда Равенел в беседе сказал полковнику, что было бы хорошо исхлопотать для Колберна чин майора, тот передал ему слово в слово весь разговор с губернатором.

— Расскажите все это нашему юному другу, сказал в сердцах доктор. — Пусть он хотя бы узнает о ваших стараниях. Это его утешит.

— И не подумаю, — ответил полковник. — И вас попрошу молчать. Неразумно и не в традициях армии рассказывать что-либо, что может ослабить воинский пыл солдата.

ГЛАВА VIII

Храбрецы прощаются с милыми дамами

Еще одна новость взбесила полковника Картера посильнее, чем спор с губернатором, кому быть в полку майором. Военное министерство известило его приказом, что Десятый Баратарийский полк входит в состав Новоанглийской дивизии, и посему полковнику Картеру надлежало явиться за дальнейшими указаниями к генерал-майору Бенджамину Ф. Батлеру. Прочитав приказ до конца, Картер разразился проклятиями такой продолжительности, как если бы фландрская армия, о которой мы знаем со слов дяди Тоби,[46] принялась бы браниться побатальонно, по очереди.

— Крючкотвор! Интриган! Шпак! Ополченец несчастный! — завопил вне себя этот высокородный южный аристократ, выпускник Вест-Пойнта, в прошлом кадровый офицер. — Что он смыслит в военном деле, как и кем он может командовать! Да ему не управиться с ротой, а в бою и со взводом. И я должен явиться к нему, а не он ко мне!

Если представить, что некий могучий волшебник превратил бы вдруг полковника Картера в главу юридической фирмы и определил бы младшим партнером к нему этого прославленного массачусетского адвоката, именно так завопил бы, наверное, Батлер, получив подобный приказ.

«Буду официально просить о переводе в другую дивизию, — размышлял сам с собой полковник. — Не поможет, пойду на прием в министерство; пусть меня осуждают за подрыв дисциплины. А не поможет, я так затяну с боевой подготовкой, что генерал-крючкотвор поедет на фронт без меня».

Если бы Картер попытался реализовать любой из названных планов, то без труда убедился бы, что в Вашингтоне генерал из штафирок имеет куда больше веса, чем любой вест-пойнтский полковник. Но, видимо, в силу вкоренившейся накрепко в нем дисциплины Картер вообще не оказал никакого сопротивления приказу военного министерства и воздержался от критики его при подчиненных ему офицерах. Верно, что Десятый Баратарийский полк бесконечно тянул со своей боевой подготовкой, но виной тому был лишь недобор волонтеров, и Картер досадовал на это не меньше других. И даже Колберн, с кем он был всего откровеннее, не услыхал от полковника за все это время ни единого слова в поношение дивизионного генерала Бенджамина Ф. Батлера.

Пока тянулась возня с формированием и полк проходил строевую муштру, полковник частенько сиживал у Равенелов и имел, таким образом, совершенно достаточно времени, чтобы влюбиться по уши в Лили, когда бы имел к тому склонность. Но склонности он не имел. Он охотно беседовал с милыми девушками, дразнил их, чуть флиртовал, но не давал себе воли, не увлекался серьезно. Самомнение и, я бы сказал, нечувствительность к переживаниям других вместе с юмористическим складом ума сделали Картера профессиональным насмешником. Он признавал прелесть Лили, очарование ее внешности и манер, но обращался с ней как с ребенком, попеременно то балуя ее, то добродушно поддразнивая. Она же боялись его и потому не могла платить той же монетой; капризно-кокетливая манера, в которой она любила беседовать с Колберном, не удавалась ей в разговорах с этим не столь молодым, повидавшим жизнь человеком.

— Принимаю получения в Новый Орлеан, — однажды сказал ей полковник. — Я думаю, мисс Равенел, что мы едем как раз туда. Генерала Батлера ждет там большая добыча.

В гостиных полковник Картер разрешал себе больше свободы в оценке своих начальников, чем при подчиненных ему офицерах.

— Двенадцать миллионов золотом в банке, — перечислял он, еще хлопок и сахар. Вдобавок мы украдем ваших негров, чтобы тем освятить свои прочие подвиги. Страшно подумать, как мои люди будут свирепствовать! Мы перебьем там всех ваших поклонников.

— Оставьте хоть одного.

— Одного мы, конечно, оставим. Я еще не намерен кончать с собой, — заявил полковник с дерзкой галантностью, и девушка вспыхнула, смутно почувствовав, что ее собеседник недостаточно с ней учтив.

— Вы в самом деле пойдете к Новому Орлеану? — спросила она немного спустя.

— Не задавайте таких вопросов. Я — к вашим услугам, но, ради бога, не заставляйте меня выдавать военную тайну.

— Вы начали сами, — возразила она, раздосадованная не столько ответом полковника, сколько его тоном.

— Я не мог отказать себе в этом. Речь идет ведь о вашем прошлом, а быть может, и будущем.

Будь полковник серьезен в эту минуту, я думаю, что мисс Лили было бы лестно и даже очень приятно услышать его слова. Но он все шутил, улыбался предерзко и обращался по-прежнему с ней как с маленькой девочкой. А ей было восемнадцать лет, ее задевала его фамильярность, и она в простоте души проявила на сей раз свое недовольство, быть может, несколько резче, чем принято в свете. Тогда, уставившись на нее немигающим взором, он вдруг изменил свой тон, стал учтив и корректен. Хоть он и любил поддразнить свою собеседницу, он был неглупый, воспитанный человек и не переходил рамки дозволенного.

— Я буду счастлив, — сказал он, — если мне выпадет честь помочь вам вернуться домой.

— Вот было бы славно! — вскричала радостно девушка. — Вернуться в Луизиану! Но не ценой поражения южан. Я мечтаю о мире.

— А мне он совсем ни к чему, — отозвался полковник с характерной для него откровенностью и подумал, что без ежемесячного полковничьего оклада ему будет просто не на что жить. Что до старого долга в несколько тысяч долларов — портному, сапожнику, ресторатору и виноторговцу, — то Картер даже не вспомнил о нем; он не привык затруднять себя пустяками.

По странной особенности, свойственной некоторым женским натурам, полковник нравился Лили (или мог бы понравиться ей) именно теми чертами характера, которые больше всего ее в нем страшили. А известно, что тот, кто способен внушать подобные страхи, может внушить и любовь. И эта застенчивая, чистая в своих помыслах восемнадцатилетняя девушка могла бы, увы, влюбиться без памяти в деспота и прожигателя жизни, стоило только ему того пожелать. В ее оправдание скажем, что она, конечно, мало что ведала о его непохвальных обычаях. В ее присутствии он не промолвил ни единого грубого слова, не напился ни разу, не рассказывал о своих кутежах. В церкви молитвенно наклонял голову и не поднимал ее вновь, не просчитав про себя предварительно до двадцати, а на приветствия отвечал сдержанно и любезно. Выпады доктора Равенела Лили считала несправедливыми, полагая, что от офицера нельзя требовать добродетели штатских людей. Девушке и не снилось, конечно, что даже при самых умеренных требованиях из Картера все равно не получилось бы праведника; да что там, даже обыкновенного приличного человека. Лили казалось, что она достаточно строго судит полковника, когда говорит, что Картер «гуляка», но при этом она не вполне представляла себе то значение, какое придается этому слову в мужской компании. Она называла его гулякой потому, что своим неколебимым апломбом, дерзким изяществом, непринужденностью речи, всей манерой себя вести он походил на тех джентльменов, которых так называли в новоорлеанских гостиных и о которых судачили шепотом старые дамы. Что еще она знала о них? Только то, что это были безукоризненно светские люди, пользующиеся большим успехом у дам. И Лили казалось, что слыть гулякой не так уже худо, хоть она и не знала, что при этом имелось в виду. Она не могла ни понять, ни представить себе, что полковник Картер успел приобщиться ко всем видам порока да и сейчас при малейшем соблазне готов был вступить на ту же тропу. Бальзак говорит, что порочные люди часто бывают приятными; этот видимый парадокс имеет, по-моему, простейшее объяснение. Порочные люди бесчувственны и ничего не принимают всерьез. Они не станут ссориться с вами из-за ваших правил и убеждений, потому что сами вообще таковых не имеют. Они ничего не отстаивают, ничего не оспаривают и легко подойдут вам по мерке, как разношенные башмаки. А моралист, человек строгих верований — это сапог, только что от сапожника, жесткий и неуступчивый. Попробуйте разойтись с ним в размере, и он набьет вам мозоль. А если он вздумает вам уступить, так у него отскочит подметка. И все же скажу, сколь ни мил ваш порочный приятель, не спешите доверить ему ваши чувства и ваши надежды; не мечите бисера перед свиньями.

Рассуждения эти не слишком, конечно, новы, но остаются и по сей день справедливыми.

Мысль о том, что Лили может увлечься полковником Картером, крайне тревожила Равенела. Если Картер бывал у Лили в его отсутствие, доктор впадал в меланхолию и долго потом ворчал, не объясняя причины. Не называя полковника и никак на него не ссылаясь, он принимался критиковать людей сходного с ним образца, и Картер заочно вдруг получал словесную взбучку через посредство какого-нибудь новоорлеанского джентльмена, в прошлом знакомого Лили или известного ей хотя бы по имени.

— Просто понять не могу, как это я мог жить среди таких негодяев, — заявлял в этих случаях доктор. — Мне кажется иногда, что я прожил двадцать пять лет среди отставных пиратов на острове Пиносе. Я удивлен, что кто-то меня почитает еще за приличного человека, что мне разрешают вращаться в порядочном обществе. Если новобостонец не захочет пожать мне руки потому, что я столько времени якшался с мерзавцами, мне придется признать, что он прав. Пока я там жил, я только и делал, что изумлялся долготерпению всевышнего. Поистине милость его там более наглядна, чем в среде людей добродетельных. Пожалуйста, вспомни, Лили, полковника Мак-Аллистера. Он слыл украшением новоорлеанского общества. Сказать о таком — «падаль», это значит просто смолчать. Зловоние неслось от него до самых небес. Представляю себе серафимов и ангелов, сморщившихся от омерзения, зажимающих нос, как этот король на картине Орканьи,[47] стоящий над трупом. Клянусь, что даже в анатомичке не было трупа, столь гнусно смердящего, как смердел Этот Мак-Аллистер в нравственном отношении.

— Папа, довольно, — взмолилась мисс Лили. — Когда ты увлекаешься, то говоришь ужасные вещи.

— Нет, он смердел страшнее, чем я описываю, — настаивал доктор. — Когда приходится говорить о таком вот Мак-Аллистере и других подобных ему, а их наблюдаешь повсюду, нет и не может быть достаточно крепких слов. Тут нужно трубить в трубу, как при втором пришествии.

— Но ведь сейчас полковник Мак-Аллистер пожилой, почтенный плантатор, — сказала Лили.

— Почтенный! Ты шутишь, Лили! Да самого Вилберфорса[48] и Блэза Паскаля,[49] даже апостола Павла я не сочту почтенными, если они будут владеть рабами!

Впрочем, при встречах с Картером доктор бывал неизменно учтив, как он оставался учтивым со всеми, включая обруганного Мак-Аллистера и других подобных ему. Но если бы даже доктор был много сварливее и резче настроен против полковника Картера, он все равно не позволил бы себе в эти дни, при своих патриотических взглядах, проявить нелюбезность к офицеру Соединенных Штатов, пролившему свою кровь в сражении против мятежников. Добавим еще, что он был признателен разгульному воину за то, что тот покровительствовал юному Колберну. А Колберна доктор любил почти как родного сына, не задумываясь почему-то о том, что молодой человек может претендовать и на роль его зятя. Должен, впрочем, оказать, что ни разу не видел в реальной жизни и не встречал даже в фантастичнейшем из романов американца-отца, который был бы искусным сватом для своей родной дочери.

Прошла осень, за ней половина зимы, и никто из наших героев за этот срок не влюбился, разве лишь Колберн. Правда, он сделал что мог, стремясь избежать «тяготения» к Лили, как он сам называл свое чувство (это ведь я утверждаю, что Колберн влюбился, сам он этого не признавал). Если прибегнуть к словам, ныне не модным, по все еще изумляющим своей силой и прямотой, надо будет сказать, что Колберн готов был отдать ей свою любовь, если бы Лили было угодно принять ее. Но в отношении Лили к нему было нечто совсем иное. То была неподдельная дружба без оттенка любви (так бывают прелестнейшие цветы без всякого аромата). Девушка будто говорила ему очень мило, но твердо: не торопитесь, сударь, с любовным признанием.

Иногда его просто обуревало желание с ней объясниться. Благоволивший к Колберну доктор несколько раз поручал ему сопровождать Лили в концерт или на лекцию; это было уступкой доктора простоте и добродетельным нравам Нового Бостона, где юным девушкам предоставлялась свобода, доступная в более крупных и более испорченных городах лишь почтенным матронам. Когда они шли в концерт или возвращались домой, когда он чувствовал на своей руке легкую ручку Лили и мог быть к тому же твердо уверен, что уличный сумрак укроет ее укоризненный взгляд, смелость вскипала в сердце у Колберна и страх становился меньше.

— Если о чем я и грущу, уходя на войну, — сказал он однажды, — то только о том, что надолго расстанусь с вами — быть может, навеки.

В его дрогнувшем голосе была некая сила, проникшая в душу девушки, и несколько мгновений оба молчали: он был не в силах продолжать свою речь, девушка старалась пересилить волнение. Лили чувствовала себя как во сне, на краю бездны, когда не знаешь, что будет — устоишь на ногах или ринешься вниз, в неведомое. Это была, без сомнения, одна из решающих минут в ее жизни, но она взяла себя в руки прежде, чем Колберну удалось развить свой успех. Лишних десять секунд молчания, и дело могло завершиться помолвкой.

— Да у вас просто нет сердца! — рассмеялась она. — Грустите только об этом! А растоптанные поля моей родины? А наш дом, который, наверное, вы сожжете? Нет, аболиционисты ужасны!

С грустью он понял, что Лили не велит ему говорить о любви, и подчинился приказу.

— Я превращу Луизиану в пустыню, — подхватил он, принужденно смеясь, — мы засеем ваши плантации солью.

И до самых дверей гостиницы они продолжали шутить, хотя им и не было весело.

Близился день отплытия полка, и Колберн со страхом, но также и с нетерпением ждал прощания с Лили. Порой он мечтал и надеялся, что в этот последний момент сумеет как-то пленить ее капризное сердце. Потом он впадал в рассудительность и тогда понимал, сколь опрометчиво и жестоко искать ответного чувства у девушки лишь для того, чтобы тут же ее покинуть на долгие месяцы, годы, быть может, навеки. А вдруг он в первой же битве лишится ноги или носа, что тогда ему делать: вести ее к алтарю или вернуть ей свободу? Прощальные встречи редко бывают удачными; весьма неудачной была и эта. Они встретились в общей гостиной отеля, в присутствии доктора и нескольких проживавших в гостинице незнакомых почтенных дам. Солдаты Колберна уже промаршировали по новобостонским улицам, сопровождаемые восторженными криками толпы, и погрузились на пароход каботажного плавания, который должен был доставить их к океанскому транспорту в нью-йоркском порту. Сам Колберн получил разрешение задержаться до вечера и приехать в Нью-Йорк скорым поездом.

— Сегодня великий день в вашей жизни, — сказал растроганный доктор, — а для меня очень грустный день. Горько думать, что мы так долго вас не увидим.

— А я надеюсь, мы скоро с вами увидимся, — отвечал ему Колберн, хотя печальный тон его голоса плохо согласовался с его словами. Он был бледен, глаза его лихорадочно блестели после бессонной ночи. — Уверен, что скоро увидимся, — повторил он еще раз.

Единственным его шансом вернуться к мисс Равенел был скорый конец войны; он жаждал его и свою надежду, как свойственно то совсем молодым людям, поддерживал верой. Правда, тогда почти все северяне были уверены, что дольше года война не продлится; что великая армия, формируемая на берегах Потомака, будет непобедимой в бою; что Мак-Клеллан без всяких хлопот подавит мятежников. Должно быть, во всей Баратарии только полковник Картер, да еще Равенел, да немногие закоснелые сторонники демократической партии держались иного взгляда.

— Куда направляют вас, мистер Колберн? — спросила Лили с живым интересом.

— Сказать по правде, не знаю. Приказ в закрытом конверте. Полковнику велено вскрыть конверт через сутки после того, как мы выйдем в море.

— Безобразие! Кто это выдумал! — возмутилась молодая особа. Она была любопытна, и ей не терпелось узнать, поедут ли северяне в ее родной город.

— Вернее всего, мы едем в Вирджинию, — предположил Колберн. — Очень надеюсь на это. Там будет решающий бой, и я хочу в нем участвовать.

Бедный Колберн! Он словно признался, что хочет пасть мертвым в великом сражении. И как ошибался он, думая, что в этой войне будет только один решающий бой.

— Куда бы вас ни послали, — вмешался доктор, — везде вы будете к месту, как друг человечества и патриот. Верю, вас ждут победы. Уверен также и в вашем личном успехе. Полковника Картера, конечно, произведут в генералы, и вы займете тогда его нынешний пост. Но если даже вы ничуть не продвинетесь в чине и вам не дано будет отличиться на поле сражения, все равно вы участвуете в замечательном деле и можете рассчитывать на благодарность потомков. Я завидую вам от души, завидую тому гордому чувству, с которым вы пройдете по жизни.

— Спасибо вам, сударь, — откликнулся Колберн, не найдя что ответить еще в такую минуту.

— И если представится случай отправить письмо, не забывайте о нас, — вставила Лили, не очень раздумывая, что говорит, после чего, спохватившись, залилась ярким румянцем. В своем нетерпении поскорее узнать, когда вторгнется Картер в Луизиану, она сказала нечаянно лишнее.

Узнав, что он может послать ей письмо, Колберн расцвел в благодарной улыбке.

— Разумеется, — разъяснил доктор, — не забудьте мне написать, как только прибудете к пункту своего назначения.

Колберн ответил, что так и сделает, но с меньшим восторгом, чем минуту назад. Было ясно, что ни при каких обстоятельствах он не смеет адресовать свои письма мисс Лили.

— Теперь я должен проститься с вами, и да хранит вас господь, — сказал он со вздохом, протянув девушке руку и при этом побледнел (так утверждали, во всяком случае, присутствовавшие в гостиной почтенные дамы).

Мисс Равенел подала ему руку и тоже переменилась в лице, но не побелела, как он, а вспыхнула ярким румянцем.

— Возвращайтесь живым и здоровым, — тихо сказала она.

Она была исполнена столь откровенно дружеских чувств, что не заметила даже, какую силу любви, какую горечь отчаяния вложил он в свое, всего только две-три секунды длившееся рукопожатие. Она осознала это попозже, по прошествии часа, поняла, заливаясь румянцем, что это значило, но опять не почувствовала ни любви, ни досады.

— Храни вас господь! Храни вас господь! — повторял растроганный доктор. — Не забывайте, пишите почаще. Всего вам хорошего.

Прощание оказалось мучительным и совсем непохожим на то, о каком он мечтал, и Колберн, сказав в извинение, что ему еще нужно проститься с друзьями, откланялся за полчаса до отправления поезда. В дверях он столкнулся с входившим в отель полковником.

— Последнее «до свидания», не так ли? — осведомился Картер в своей обычной грубовато-беспечной манере. — Тоже хочу попрощаться с этим милым семейством. Увидимся в поезде.

— Слушаю, сэр, — кратко ответил Колберн. На душе у него было сумрачно, как в февральскую вьюгу, и он зашагал вниз по улице на вокзал, не для того чтобы увидеться там с какими-либо друзьями, а просто желая выкурить наедине сам с собою сигару, не принесшую, впрочем, ему утешения.

— Счастлив, что вас застал, — воскликнул полковник, уловив Равенелов в момент, когда они уже покидали гостиную. — Мисс Равенел, я примчался, рискуя нарушить свой воинский долг, чтобы иметь удовольствие или, вернее сказать, несчастье проститься с вами.

Доктор поежился, слушая эти речи, но тут же заверил полковника, что рад его видеть. Алея, как пышный розан, Лили вернулась в гостиную, хоть доктор и сделал попытку остаться в холле, чтобы тем сократить свидание. Столкнувшись с неповиновением дочери, он решительно перехватил инициативу в беседе и добрые десять минут разглагольствовал о блестящих проводах Десятого Баратарийского, о том, как долго еще продлится война, и о различиях в характере северян и южан. Все это время Лили сидела недвижно, на манер молодых француженок, не произносила ни слова, но таила, быть может, тем временем очень опасные мысли. Под конец полковник решительно вырвался из объятий отца и обратился к дочери:

— У вас нет для меня, мисс Равенел, даже дружеских слов на прощание?

— Чего вы хотите, — возразила она, — когда вы идете войной на мою родину? Но я не желаю вам худа.

— Благодарю и за это, — сказал он серьезнее, чем у него было в обычае. — Я предпочел бы, конечно, чтобы вы пожелали мне скорой победы, как если бы я воевал и за вас. Но, может быть, так оно именно и обернется. Если замыслен захват Нового Орлеана, а это не исключается, то, возможно, вы скоро вернетесь домой.

— О, я была бы тогда почти счастлива. И почти согласилась бы с тем, что цель может иной раз оправдывать средства.

— Так позвольте надеяться, что мы с вами скоро увидимся, там или еще где-нибудь, — сказал, вставая, полковник.

Он говорил с ней сегодня и серьезнее и внимательнее, чем за все предыдущее время, ее рука дрогнула в его сильной мужской руке, и она опустила глаза под его настойчивым взглядом, в котором впервые, как ей показалось, прочитала нечто особое, обращенное лично к ней.

«Если дела у них снова пойдут на лад, — размышлял про себя полковник, спускаясь по лестнице. — Если они получат назад свою собственность…»

Не дописав эту фразу в тайной книге своей души, полковник вынул сигару. Однажды решив что-нибудь, он действовал быстро, с напором и страстью; но пока до решений было еще далеко.

ГЛАВА IX

Из Нового Бостона в Новый Орлеан (с заездом в форт Джексон)

— Ах, так его перетак! — разразился полковник Картер, когда через двадцать четыре часа после отплытия из Сэнди-Хука в уединении своей командирской каюты вскрыл заветный приказ. — Этот Батлер[50] не хочет даже понюхать пороху. Шлет нас в паломничество… В святые места… Так его перетак!

Спешу заверить читателя, что я не согласен с подобной критикой в адрес прославленного проконсула Луизианы. Но поскольку задача моя писать не о Батлере, а о полковнике Картере, то я не стремлюсь к беспристрастному описанию событий, а только лишь излагаю мнение полковника.

Распахнув дверь каюты, Картер выглянул в коридор. Там стоял необыкновенно исправный солдат Десятого Баратарийского. Мундир у солдата был новый с иголочки, ботинки, ремень, патронташ и подсумок до блеска начищены, каждая медная пуговица сияла как солнце; он был в нитяных белых перчатках, без ружья, при штыке в ножнах. Самый исправный и ладный из всех назначенных в утренний караул, он попал на глаза адъютанту и сразу стал ординарцем командира полка. Ставши по стойке «смирно» и сведя каблуки, он отдал полковнику честь: поднес ладонь к козырьку, ловко отвел направо и опустил руку так, что мизинец пришелся как раз к боковому шву на его штанах. Полковник оглядел его с видимым одобрением.

— Молодец, ординарец! — сказал он. — Есть на что поглядеть. Наверно, служил в старой армии.

Он оглядел еще раз с головы до пят этот шедевр аккуратности и безгласного долга.

— Пойдите к капитану нашего парохода, — сказал он, передайте, что полковник желает ему доброго утра и просит пожаловать.

Ординарец отсалютовал еще раз, повернулся, как на шарнирах, и отправился выполнять поручение.

— Эй, вернитесь, — окликнул его полковник, — повторите приказ.

— Приказано, сэр, пожелать капитану доброго утра и пригласить его к вам в каюту.

— Черт побери! — восхитился полковник. — Запомнил приказ с первого раза! Ясное дело, служил в старой армии. Молодец! Выполняйте.

Через несколько минут морской начальник прибыл на совет к сухопутному.

— Прошу, капитан, проходите, — сказал полковник. — Не угодно ли стаканчик винца?

— Премного благодарен, полковник, — отвечал ему капитан, спокойный, загорелый, немногословный приземистый человечек лет сорока пяти. Седеющая его шевелюра была напомажена и причесана, темно-синий костюм сидел щегольски. — В море пью только портер, раз в день, за обедом.

— Ну и отлично, не будете пьяным при исполнении служебных обязанностей, — засмеялся полковник. — Вот наш приказ. Ознакомьтесь с ним, капитан.

Капитан прочитал приказ, слегка приподнял брови в знак того, что усвоил его содержание, сунул бумагу в конверт и, вернув полковнику, молвил: «Значит — Шип-Айленд!»

— О месте назначения пока помолчим, — ответил полковник. — Вдруг что-нибудь приключится, мы возвратимся в Нью-Йорк, и тогда эта тайна откроется раньше, чем желает военный министр.

— Что ж, возьмем заданный курс без комментариев.

Еще несколько фраз о поддержании порядка в кубрике, о рационе полка, и совещание закрылось. И Десятый Баратарийский узнал о назначении не ранее того часа, когда под боком у транспорта показался Шип-Айленд. А тем временем, пользуясь тихой погодой, Картер жучил своих новобранцев и учил дисциплине, чистоте и порядку, пока не добился желаемого. Дважды в день он инспектировал полк, обходил роту за ротой, хвалил исправных солдат, распекал нерадивых.

— Перед кем это вы взялись щеголять здесь кудрями, сэр? — говорил он, цепляя эфесом сабли пышную шевелюру солдата. — Чтобы к вечеру этого не было, сэр. Завтра утром покажетесь мне постриженным по-армейски.

Ну, а тех солдат, которые в ответ на приказ лейтенанта отвечали: «Не учите меня, что мне делать», — и вдобавок по праву вольнолюбивых американцев считали это забавной шуткой или даже похвальным поступком, — тех подвешивали к рее, да так, чтобы ноги болтались над палубой. Солдат учили беспрекословно повиноваться приказу, отдавать честь офицерам, уважать часового, стоящего на посту, не появляться без разрешения на шканцах, не совать носа в каюты.

— Я их, так-перетак, научу быть солдатами, — бранился полковник. — Повеселились дома, и хватит. Теперь начинается служба.

Сперва люди роптали. Свободнорожденные американцы склонны сопротивляться гнету, даже самому благотворному. Но у них хватило ума понять, что в основе всех этих требований лежала жестокая необходимость, и они, боясь своего полковника, вместе с тем почитали его. Каждый истинный американец привык уважать человека, знающего толк в своем деле. И как только полковник появлялся на верхней палубе или спускался в трюм, где размещались солдаты, все враз замолкали, вставали, уступали дорогу, козыряли ему. С офицерами Картер был официален и холоден, хотя неизменно корректен: «Лейтенант, — обращался он к офицеру, — соберите людей на палубе и спустите их в трюм». И когда дежурный докладывал о выполнении приказа, он отвечал: «Хорошо, лейтенант, благодарю вас». И даже когда распекал какого-нибудь солдата, неукоснительно именовал его «сэр».

— Черт их всех побери! Да я не обязан вообще толковать с солдатами, — пояснял он свои хлопоты капитану транспорта. — У нас в старой армии полковник был божеством, далай-ламой; если и открывал когда рот, то лишь по великим праздникам. Вся беда в том, что мои офицеры не знают службы. Представьте, что вам набрали команду из фермеров. Хочешь не хочешь, я должен следить за всем.

— Капитан Колберн, — спросил он однажды, — как у вас с материальной отчетностью? Покажите мне ротную ведомость.

Колберн принес две папки с бумагами, аккуратно обвязанные красной тесьмой. На одной папке значилось: «Отчетность по оружейной части 1 роты Десятого Стрелкового Баратарийского полка за квартал, истекающий 31 декабря 1861 года». На второй: «Отчетность по обмундированию и довольствию 1 роты Десятого Стрелкового Баратарийского полка за квартал, истекающий 31 декабря 1861 года». Проверив подсчеты, Картер быстрым опытным взглядом проглядел все квитанции и накладные.

— Отчетность в порядке, — сказал он. — И делает вам честь, капитан. Ординарец, обойдите всех командиров рог; передайте, что я их приветствую и велю явиться ко мне.

Командиры явились один за другим, откозыряли полковнику и, по его знаку, сели.

— Те из вас, джентльмены, — начал полковник, — кто уже составил ротные ведомости за последний квартал, должен сдать их сегодня же для проверки моему адъютанту. Тем, кто еще не готов, приказываю закончить немедленно. В случае затруднений обращайтесь к капитану Колберну; его отчетность в полном порядке. Джентльмены, устав материального снабжения армии не менее важен для вас, чем стрелковый устав. В том и другом деле промашка вам с рук не сойдет. Устав предусматривает, что все недостачи восполняются вами лично. Не представите вовремя ведомость, не получите жалованья, Меня это вообще не касается. Каждый из вас направляет отчет прямо в военное министерство. Я, со своей стороны, хочу преподать вам полезный совет. Честь от вас требует, джентльмены, чтобы вы полностью и в совершенстве овладели своей новой профессией; пусть даже эта война окончится через три месяца. Если уж начал чему учиться, учись усердно, учись на совесть. Долг выполняй до конца. Ни один уважающий себя офицер не станет брать офицерского жалованья, не исполнив своих обязанностей. Добавлю еще, что воинская отчетность — весьма любопытная штука. Армейская бухгалтерия совершеннейшая из всех существовавших на свете. Ее усовершенствовал сам Кэлхун,[51] когда еще был военным министром, в расцвете своих умственных сил. Ручаюсь, что каждый из вас, кто сумеет по этой системе исправно и без убытка свести баланс своей роты, легко овладеет и отчетностью в банке или в торговой компании. Система продумана до мельчайших деталей. Когда-то, еще юнцом, окончив Вест-Пойнт, я командовал ротой на индейской границе и участвовал в стычке с индейцами-поуни. Я гордился этим первым своим в жизни сражением, как котенок впервые пойманной мышью. Я считал, что доблесть моя ошеломит Вашингтон и ослепит всю канцелярию военного министерства. Потому, отмечая в квартальном отчете пропажу трех шомполов, я просто сообщил, что они пропали в сражении при Траппер-Влаффе. Я полагал, что армейская бухгалтерия должна спасовать перед младшим лейтенантом, побывавшим под пулями. Надежда моя оказалась тщетной. Я получил из Интендантского управления строгий приказ объяснить доказательно, на чистоту, при каких обстоятельствах пропали три шомпола. Я не сумел этого сделать и потому оплатил убытки. У меня, героя кровавой схватки, застрелившего лично индейца-поуни, вычли из жалованья тридцать девять центов в уплату за три шомпола.

Ободренные мрачноватой усмешкой полковника, слушатели дружно захохотали.

— А вот еще один случай, — сказал он. — В Пьюджет-Саунд назначен молодой интендант. Он отсылает свой первый отчет и через год получает письмо из Интендантского управления, где ему предлагается дополнительно отчитаться в недостаче пяти центов. Вознегодовав на эти, как ему показалось, поиски блох, он перевел в Вашингтон ровно пять центов и специальным письмом известил их, что погашает задолженность. Проходит еще полгода, и он получает обратно свои пять центов вместе со строгим письмом за подписью главного интенданта, в котором указывается, что, во-первых, Интендантское управление не потерпит подобных расчетов наличными и, во-вторых, что от него ожидают присылки формального объяснения о судьбе утраченной им государственной собственности — под страхом сурового дисциплинарного наказания. И вот по сей день он ведет переписку и живет только слабой надеждой, что мятежники, может статься, войдут в Вашингтон и сожгут дотла Интендантское управление. И прошу, джентльмены, не считать это абсурдом; напротив, это разумнейший из возможных подходов к делу; спросите, если хотите, любого кассира в банке. То, что покажется вам сейчас пустой канцелярской рутиной, на самом деле — точность, порядок, неподкупность, платежеспособность. Тот, кто растратил пять центов, способен — в теории, по крайней мере, — растратить миллион. Я вам сообщаю все это, чтобы вам стало ясно, что может с вами случиться и чего от вас могут потребовать. А сейчас попрошу без отлагательства закончить и сдать отчетность. Сроки давно миновали. Не задерживаю вас, джентльмены.

— Решил припугнуть их малость, — поделился он с капитаном транспорта, рассказан об этой беседе. — Фактически в старой армии мы поручали всю писанину старшим сержантам. Когда я командовал ротой, то платил десять долларов в месяц сержанту из собственного кармана специально за счетоводство, получал от него готовую ведомость и ставил подпись, не глядя. Но наши сержанты никуда не годятся! Еще хуже своих офицеров! Так пусть поработают офицеры. А я покажу им пример.

Так действовал Картер на посту командира полка, составленного из новобранцев: он намеревался сделать из них настоящих вояк — для него это был вопрос чести. Каков бы там ни был Картер как человек, как воинский командир он был щепетилен и требователен; а его аристократические замашки и отсутствие сантиментов помогали ему внедрять дисциплину властно и твердой рукой. Сейчас, пока транспорт в это зимнее время плывет по теплым морям в направлении на юг, вернемся немного к истории Картера, посмотрим, чем он еще был увлечен в своей жизни, помимо армейских обязанностей.

— Подумать только, как время бежит, — сказал он однажды Колберну, разоткровенничавшись более обычного. — Всего три года назад я чуть было не переплыл этот самый Мексиканский залив, тоже с воинской частью и с совершенно иными целями. Я (так-перетак) был в те времена флибустьером[52] и поборником рабовладения и действовал соответственно. Связался с Ламарами и Суле,[53] с губернаторами Каролины, Миссисипи, Луизианы; со всеми, кто собирался тогда распространять рабство негров в Юкатане, на Кубе, у черта в ступе и на луне. Готовился во вторые Кортесы.[54] Не скажу, чтобы был захвачен их планами; просто искал приключений и выгодной службы, денег, путей к дальнейшей карьере. Если бы все пошло гладко, как мы задумали, я был бы сейчас, наверно, царьком где-нибудь на захваченных территориях. Но тут запахло войной, и все наши планы рухнули. В предвидении тяжких военных расходов они решили не тратиться. Пришлось и мне пораздумать, с кем быть в этой войне. Они все пошли в одну сторону, я — в другую.

Рассказ был отрывочным, Картер не все договаривал, и Колберну многое оставалось неясным; в дальнейшем, уже на Юге, он узнал кое-какие подробности, существенно дополнявшие то, что сказал Картер. Их стоит здесь вспомнить, поскольку они характеризуют полковника. Сразу становится ясно, что он не являлся Барром в подготовляемом заговоре, а всего лишь Уокером;[55] это можно было сказать и заранее; интеллект полковника был не такого калибра, чтобы он мог возглавить интригу, в которой играли видную роль хитроумнейшие (я не сказал бы — мудрейшие) политиканы тогдашнего Юга. Не надо долго раздумывать, чтобы понять, что Суле и Джефферсон Дэвис были много умнее полковника. Можно добавить еще, что профессиональный солдат редко бывает удачливым политическим интриганом, поскольку его образ действий требует простоты; он не привык подольщаться, хитрить, уговаривать; он отдает команду «вперед» — и люди идут вперед. Картер должен был стать во главе полка, бригады, быть может, даже дивизии, преданной заговорщикам. Они считали его своим человеком. Он был коренным вирджинцем и вел свой род от людей, принадлежавших к олигархии Юга. К тому же с приданым жены-луизианки он получил в собственность черных рабов. И хотя он успел уже схоронить жену, а чаша с вином поглотила черных невольников (еще до него Клеопатра растворяла в вине жемчужины!), было естественно предположить, что он в достаточной мере проникся рабовладельческим духом, ибо где вы встречали такого янки, который остался бы противником рабства, раз вкусив сладость плантаторства? Добавим еще, что Картер был связан с торговой фирмой, выпускавшей винтовки новейшей системы; было оговорено, что оружие для его экспедиционного корпуса будет закуплено именно у этой пенсильванской торговой фирмы. Скажем еще напоследок, что Картер к тому времени промотал в кутежах все свое состояние и состояние жены, подал в отставку из армии, чтобы найти что-нибудь поприбыльнее, просчитался и в этом, крепко засел на мели и сильно нуждался в наличных.

Трудно представить сейчас во всех деталях картину этого тайного заговора. Колберн выяснил с некоторой степенью достоверности, что три или четыре тысячи волонтеров присягнули на верность руководителям авантюры и что губернаторы нескольких южных штатов договорились поддержать заговорщиков, даже рискуя вступить в открытый конфликт с достопочтенной персоной, обитавшей тогда в Белом доме. Установлено также, что в чарлстонском «Миллс Хаузе» и в новоорлеанском «Сент Чарлз отеле» состоялись в ту пору военные совещания. Видный южный церковник тоже, как утверждают, присутствовал там и благословил экспедицию, возведя ее в ранг великого миссионерского подвига. Это может, конечно, вызвать смех у читателя-северянина, показаться ему совершенно неправдоподобным, но мы можем напомнить, что священники южных штатов не раз благословляли торговлю рабами как способ распространения христианской веры среди осчастливленных обитателей Африки. Откуда должна была отправиться экспедиция и каков был конечный пункт ее назначения, остается неясным. Картер молчит об этом, а быть может, вообще не знал. Все, что ему предлагалось, — это созвать своих старых друзей по оружию, сформировать волонтеров в роты, а после того — в полки; стать во главе экспедиционного корпуса и командовать высадкой. Почему экспедиция не состоялась, нам ничего не известно, кроме того, что сказал сам Картер в приведенной беседе с Колберном. Вернее всего, что, страшась успеха Линкольна на выборах, [56] вдохновители заговора предпочли приберечь боевой дух и богатства Юга для грядущей гражданской войны. Надо думать, что, зная Картера как отважного офицера и нуждаясь в таких людях для мятежа, они постарались привлечь его на свою сторону; и следует лишь удивляться, что этот отчаянный искатель фортуны, типичный Дугалд Далгетти, не поддался на их хитрые доводы и посулы и не нарушил присяги. Возможно, что он отклонил их авансы, понимая, что Север и богаче и сильнее, чем Юг. Но если не быть чрезмерно жестоким к Картеру, допустима и другая догадка — быть может, он действовал все же как патриот, памятуя о воинской чести, где-то жившей в его душе. Как бы там ни решать, Картер был сейчас здесь, веселый, усердный, уверенный в своих силах, готовый сражаться за единство страны и за старое знамя. И всей этой сомнительной и туманной истории с неудавшимся заговором, быть может, не стоило бы касаться совсем, если бы она не бросала некоторый дополнительный отсвет и на биографию полковника, и на его странный характер.

Нетрудно, я думаю, догадаться, что немало часов за эту морскую поездку капитан Колберн посвятил размышлениям о мисс Равенел. Но поскольку мечтания влюбленных сейчас не модное чтение, я их опущу, хотя и полон симпатии и дружеских чувств к моему молодому герою.

В один из по-летнему жарких мартовских дней транспортный пароход, весь черный от выстроенных на палубе войск, бросил якорь у белых как снег причалов Шип-Айленда;[57] солнце не успело еще закатиться, как высадка кончилась. Были разбиты биваки, задымились походные кухни, полк приготовился к смотру. Генерал Фелпс[58] и генерал Батлер отметили четкость и быстроту операции.

Всем хорошо известно, как из Шип-Айленда сделали базу для похода в Луизиану. Мне не с руки рассказывать здесь ни о предыстории этой кампании, ни о ходе учений на ослепительно-белых, до боли в глазах, прибрежных песках, ни о трепке, которую задала патрулировавшая у самого острова канонерка сунувшим нос из Мобила крейсерам южных мятежников, ни о приходе кораблей Фаррагута[59] и плавучих бомбометателей Портера, ни о великом общем параде экспедиционных сил. Запасшись подшивкой тогдашних газет и тремя-четырьмя предлинными пылкими письмами, которые Колберн послал Равенелам, я мог бы, конечно, легко составить из этого материала еще один лишний том, но у моей повести совершенно иная задача, и тема ее не история нашей страны, а судьбы отдельных людей. Тут же отмечу, что за истекшее время ни Картер, ни Колберн в своих кратких беседах не коснулись и словом мисс Равенел. У Колберна не возникало желания говорить о Лили с полковником, а тот был вообще слишком занят делами, чтобы раздумывать о Дульцинее, которой нет под рукой. Полковник вышел уже из того нежного возраста, когда разлука подстегивает любовь. Чтобы женщина вызывала у него страсть, она должна была быть тут же, поблизости.

Прошли месяц-два на белых песках Шип-Айленда, и вот наш Десятый Баратарийский грузится снова на транспорт, чтобы следовать к Новому Орлеану, с заездом в форт Джексон.

«Пейзаж в этой части Луизианы примерно таков, каким, вероятно, был, когда нашу планету еще населяли сумчатые, — писал Колберн доктору Равенелу из Хэд-оф-ди-Пассес. — Перед глазами — две узкие полоски земли, которым не видно конца, между ними река, где-то вовне — океан; суши вокруг не видно совсем, так разлилась Миссисипи; кустарники и — до половины — стволы деревьев закрыты водой. Непонятно, как это случилось, что ихтиозавры вымерли в Луизиане. Для человека, во всяком случае, страна еще не созрела. А быть может, это тот хаос (вспомним поэму Мильтона),[60] где обитал Сатана? Надеюсь, что мисс Равенел простит мне эту гипотезу; ведь я исхожу здесь из вашей теории, что Люцифер был, есть и будет привержен к здешним местам».

Дальше Колберн подробно рассказывает о знаменитой бомбардировке фортов, но я изымаю здесь этот рассказ, поскольку он сам не участвовал в операции, а был лишь ее наблюдателем и слушателем канонады. Приведу лишь один пассаж, любопытный разбором чувств человека, присутствующего при бесспорно важнейших, но притом, увы, утомительных своим однообразием событиях:

«И вот мы свидетели самой великой бомбардировки, какая известна в истории морских (или, точнее сказать, земноводных) сражений. Вы, конечно, уверены, что все мы охвачены благородным душевным подъемом; странность, однако, в том, что мы подавлены скукой и самым плачевным бездельем. Мы недостаточно сведущи в великой науке войны, чтобы осмысленно анализировать эту страшную формулу: сила флота равна силе форта. Миновала неделя, и нам наскучили взрывы снарядов. Уже день или два, как мы перестали взбираться на мачты, чтобы взглянуть оттуда на смутный дальний дымок. Нам постыдно осточертели эти грязные воды уныло текущей реки, намытые дамбы, бесконечно бегущие вдоль ее берегов, и словно вздыбившаяся к востоку и к западу зеркально-без-жизненная даль океана. Мы стараемся убить время за картами и за курением, ворчим на треклятую долю, повторяем друг другу давно устаревшие слухи и мечтаем принять хоть какое-нибудь участие в деле. Если кому удастся найти на забитой солдатами палубе десять футов свободного места и чуть-чуть поразмяться, он считает себя счастливцем. Приходилось ли вам когда-нибудь ждать запоздавшего поезда на захолустном разъезде? Так знайте — здесь вдвое скучнее».

Впрочем, на следующей странице того же письма он сообщает о ярких событиях и сильных переживаниях:

«Огонь с кораблей подавил артиллерию противника. Последние сутки мы просто сходим с ума от волнения. Штурм фортов, победа, великий воинский подвиг! Правда, мы в нем не участвуем и даже толком не видим сражения, а только слышим его отдаленный грохот. Ушедший под воду вражеский броненосец, дрейфуя, задел нас, почти потопил, но потом уплыл по течению. Мимо прошли горевшие брандеры и так осветили ночную тьму, что рябь на воде казалась нам пламенем».

Дальше, в том же письме, он сообщает: «Форты сдались, и мы поднимаемся по Миссисипи, следуя за молодцом Фаррагутом. Я озираюсь, стараюсь припомнить все, что когда-либо знал по натуральной истории, и мне чудится, что со вчерашнего дня прошли миллионы лет, всего лишь за сутки мы миновали период сумчатых и вплываем теперь в не столь уже древнюю эру осадочных пород и изобильной растительности. Передайте мисс Равенел, что я шлю ей привет и признаю, что был не вполне справедлив в своей прежней оценке ее родного пейзажа. Поля с обеих сторон — живой изумруд. Усадьбы плантаторов тонут в апельсиновых рощах, в сверкающей массе благоухающей зелени. Из здешних кустов и деревьев, наверно, четвертую часть я вижу впервые в жизни и не устаю изумляться их тропической прелести. Мы здесь нежеланные гости, во всяком случае, для белых; они почти не показываются, не отвечают на наши приветствия, делают вид, что не видят нас. Молча проходят мимо или сумрачно едут верхом, глядя прямо перед собой, словно тем отрицая самое наше присутствие. Негры, однако, считают нас друзьями и избавителями. Их черные лица сияют восторгом. Приветствия и благословения идут от самой души. Они машут нам зелеными ветками, каким-то белым тряпьем, протягивают нам навстречу своих младенцев, валятся на колени; как видно, возносят хвалу всевышнему за дарованную им долгожданную милость. С утра и до самого вечера это зрелище воодушевляет нас, и я тоже благодарю господа, что причастен к святому делу. Я предвкушаю тот близкий и сладостный час, когда наша страна снова станет единой и смоет с себя позор и клеймо рабовладения».

Когда доктор прочел эти слова Колберна, мисс Равенел фыркнула, как сердитый котенок, в своей обычной манере.

«И вот мы достигли Нового Орлеана, — писал дальше Колберн, завершая свое нескончаемое послание. — Наш полк вошел в город первым, и мы увидели опустелые улицы и замерший порт, еще так недавно кипевшие жизнью. Нас встретили хмурые злобные взгляды случайных прохожих. Ваши аристократические друзья, как видно, бежали от варваров-янки; кругом одни негры, полунищие иностранцы и еще босяки, страшнее тех, что обитают в Нью-Йорке, в районе Бауэри. Их яростная, хотя и бессильная ненависть к нам поистине примечательна. Оборванный мальчишка-газетчик ни за что не продаст вам газету; в жалком ресторанчике вас не желают кормить. И каждый встречный бормочет сквозь зубы: «Проклятые янки!», «Чтоб вы подохли» — и прочее в том же роде. Я снова склоняюсь к теории, что именно здесь — обиталище Сатаны. Впрочем, нечистые духи, населяющие этот покинутый город, пока лишь корчат нам рожи и зловеще бурчат, но на большее не решаются. И если мисс Равенел опасается, что они вдруг поднимут восстание и, восставши, сожгут весь город, заверьте ее от меня, что беспокойство ее совершенно беспочвенно».

Это последний отрывок, который я хотел привести из непомерно затянутого послания Колберна; не потому, что там более нет ничего занимательного, а просто из-за отсутствия места. Интересный вопрос — стал бы Колберн марать столько бумаги, если бы не тешил себя в мечтах уютной картиной, как доктор читает его письмо своей дочери?

ГЛАВА X

Равенелы находят напитана Колберна недурно устроенным

Всю весну и все лето 1862 года Десятый Баратарийский провел так приятно и мирно, словно никакой войны не было. Полковник Картер, старый вояка, кадровый офицер, образцовый отец-командир, выпускник Вест-Пойнта, был любимцем главнокомандующего. И Десятый Баратарийский тоже вышел в баловни у начальства, потому что блистал чистотой, Экипирован был с иголочки и помимо того был обучен тем особенным тонкостям и ритуалу гарнизонного быта, которые даже труднее вбить в голову новобранцу, чем строевую муштру, полевые учения и суровую прозу боя. Полковник был вскоре назначен на должность военного мэра Нового Орлеана, что дало ему, видимо, недурную добавку к жалованью, и полк занялся городской полицейской службой, вместо того чтобы гнить в малярийном болоте в Парапет-Кенте или в окопах под Виксбургом. В письмах этой поры Колберн немало хвастает отличным состоянием полка и тем, что Десятый Баратарийский всегда на виду у начальства. Восхищенный посланиями своего молодого друга, доктор неосмотрительно отдал иные из них в печать и тем вызвал полемику и нападки в газетах со стороны новобостонских сограждан, протежировавших другим волонтерским частям. Esprit de corps[61] уже бушевал среди баратарийских полков.

В этой новейшей Капуе, должно быть, единственном теплом местечке за все годы войны, Картер, в котором отвага соединялась причудливым образом со склонностью к сибаритству, совсем позабыл о недавнем своем намерении стать вторым Ганнибалом, как и о том, что не выиграл еще пока сражения при Каннах.[62] Он предался приятному ничегонеделанию и не препятствовал в том своим офицерам, а главнокомандующий, склонный к мрачному юмору, наблюдал, — надо думать, не без удовольствия, — как эти свободнорожденные замарашки нежились во дворцах сбежавших аристократов и опустошали их винные погреба. Правда, если какой-нибудь дерзкий юнец переступал не очень, признаться, отчетливую границу дозволенного, его судили военным судом и выгоняли из армии. Но большинство офицеров исправно несли необременительную гарнизонную службу и вкушали комфорт в покинутых барских гнездышках, не проявляя при этом какой-либо сверхисключительной хищности. Так Десятый Баратарийский прожил до осени, без сражений и маршей, без нужды и забот и даже без всяких болезней, невзирая на местный опаснейший климат. Желтая лихорадка — страшный ангел-хранитель здешнего края — не торопилась, как то обещали местные прорицатели, на выручку луизианцам, дабы истребить чужестранное войско, как истребил в старину господний посланец полчища Сеннахериба. [63]

— Вам не жарковато у нас? — спрашивали новоорлеанские жители у капитана Колберна. — А ведь будет гораздо жарче.

— Ерунда! — ответствовал с вызовом молодой человек. — У нас в Баратарии бывает куда хуже, когда снегу навалит по пояс.

За весенние месяцы Колберн послал Равенелу несколько длинных писем, которые, впрочем, писал не столько для доктора, сколько для мисс Равенел. Это было с его стороны подобием эмоционального косоглазия, которое, как и косоглазие физическое, бывает порой не лишено обаяния, в особенности если отнестись к нему снисходительно. Или то был еще карамболь, в котором пущенный шар хитроумного бильярдиста должен был оттолкнуться от отцовского шара и сыграть шаром дочери. Правда, кий в руках бильярдиста дрожал от волнения, и удар получался нетвердым. Впрочем, сам капитан от души наслаждался, строча свои письма; ему чудилось, верно, что он один на один беседует с девушкой; карие глаза его так и сверкали, на щеках проступал румянец, перо выпадало из рук, и он принимался ерошить кудрявую шевелюру, как бывало в обычае у него, когда он увлекался беседой. Однако, как видно, затем, чтобы не был нарушен моральный баланс вселенной, радости Колберна уравновешивались заботами. После ответных двух писем от Равенелов воцарилось глухое молчание, весьма его озадачившее. Здоровы ли они, живы ли? Быть может, бежали в Канаду или даже в Европу, спасаясь от нетерпимого новоанглийского патриотизма? Или, может, он, Колберн, задел их, бог знает чем, в одном из своих писем? Или, может, мисс Равенел готовится выйти замуж за молодого Уайтвуда или другого какого поклонника из тамошних мест?

Дело же было в том, что военное министерство разрешило отцу и дочери возвратиться домой, о чем Равенел и сообщил своевременно Колберну; а письмо затерялось, что было довольно обычно в те дни при царившем по всей стране беспорядке. И вот в один жаркий июньский день Равенел постучался в дверь славного новоорлеанского кирпичного домика, где проживал капитан. Дверь отворил офицер в форме младшего лейтенанта, весьма примечательной внешности, с мрачноватым смуглым лицом, высоченного роста, богатырского телосложения, с кулаками Хинэна[64] и басом Сюзини.[65] Он сообщил посетителю, что капитана Колберна нет сейчас дома, но энергично и дружественно пригласил Равенела войти. Нарочитая ловкость его манер озадачила доктора; было трудно сразу решить, кто перед ним, первоклассно воспитанный джентльмен или профессиональный картежный игрок.

— Время — к обеду, сэр, — заявил он рокочущим басом, подобным далеким раскатам грома. — И это вполне достаточный повод для капитана, чтобы вернуться домой. Надеюсь, вы обождете его, и мы угостим вас обедом и отличным вином из погребов господина Суле. Присядьте, прошу вас, сэр, на то дубовое кресло и разрешите мне взять вашу шляпу. Позволю себе спросить, как вас зовут? Доктор Равенел? Черт возьми! У капитана хранится для вас письмо. Я сам его видел.

Он принялся неистово шарить среди бумаг на столе у Колберна, и доктор решил, что его собеседник с утра уже успел приложиться к хересу из погребов господина Суле.

— Нашел, — возгласил он, сияя улыбкой, торжествующей и вместе с тем дружеской. — Берите, пока оно тут. Если вы адвокат, сэр, то, конечно, отлично знаете, что фактическое владение вещью составляет девять десятых формального права на вещь. Впрочем, прошу извинить меня, вы, конечно, не адвокат. Я имею честь разговаривать с доктором канонического и гражданского права.

— Увы, всего-навсего с доктором медицины, — возразил Равенел, принимая письмо.

— Великолепнейшая специальность! — возгласил лейтенант. — Древнейшая и достойнейшая! Профессия Эскулапа и Гиппократа. Врачи появились на свет раньше юристов и принесли много больше добра человечеству.

Равенел бросил взгляд да врученный ему конверт — на нем не было ни печати, ни почтового штемпеля. Вскрыв конверт, он увидел, что это письмо от Колберна, адресованное ему и, как видно, лежавшее в ожидании парохода.

— Надеюсь, вам пишут, что все у вас дома в порядке, — продолжал лейтенант в высшей степени дружественно.

Доктор ответил кивком и улыбкой, полагая едва ли разумным объяснять все подробности человеку, в такой степени увлеченному винами господина Суле. Пока собеседник продолжал развлекать его светской беседой, Равенел огляделся кругом и восхитился убранством и мебелью. На стенах висели две превосходные картины и с десяток отличных гравюр. Портьеры из тяжелой узорчатой шелковой ткани были отделаны кружевом; на сиденья дубовых, с искусной резьбой стульев и кресел были надеты чехлы из той же узорчатой ткани. Мраморная полочка над камином и исключительной красоты черепаховый подзеркальник были уставлены безделушками, камеями из Италии, бронзовыми статуэтками из Парижа, богемским стеклом, резным деревом из Швейцарии — словом, всяческими европейскими сувенирами. А в углу у стены стояли четыре огромных альбома с гравюрами и дагерротипами. Равенелу подумалось, что он не встречал в Америке другого такого дома, столь изысканного и богатого. Раньше он здесь не бывал и не знал, чье это владение.

— Недурное гнездышко, сэр, — заявил лейтенант, — бывший хозяин его сейчас капитан у мятежников. Построил и меблировал этот дом для некоей дамы, парижской актрисы, которую вывез из Франции. Жена, говорят, была недовольна; Эти жены адски капризны, не правда ли, сэр? — В карих глазах лейтенанта и под черными усиками зарезвилась усмешка сатира. — А вот и она сама (не жена, конечно, а дама); портреты ее тут повсюду в различных театральных ролях. А здесь она в утреннем дезабилье, так сказать, в основной своей роли.

С той же усмешкой сатира лейтенант указал на дагерротип большого формата, поясной портрет пышной женщины лет двадцати восьми — тридцати, едва ли красивой в собственном смысле слова, но, как видно, неглупой, живой и с большим шармом.

— Старушка что надо, не так ли, сэр, — продолжал чичероне, игнорируя явное неудовольствие своего слушателя, — хотя не вполне в моем вкусе. Мне подавай помоложе и поневиннее, так сказать, в ореоле девственной чистоты. Ваше мнение, сэр?

У доктора не оставалось иного выхода, как согласиться с настойчивым собеседником. Он уже с нетерпением ждал появления Колберна.

— Мы чертовски отлично живем в этом домике, сэр, — возобновил свою беспощадную болтовню лейтенант. — Здешний погреб прикончили с ходу, а потом принялись за старичину Суле. За вчерашний день, например, выпили сорок восемь бутылок шампанского и мадеры. Избранная компания, сэр, полковая семья, Десятый Баратарийский.

— Значит, вы из Десятого Баратарийского? — спросил заинтригованный доктор.

— Разумеется, сэр. И очень этим горжусь. Лучше полка не сыщешь во всей нашей армии да и в мятежной тоже. Я сам не баратариец. Я единственный, кто имел честь вступить в этот полк здесь, на месте. Сперва я служил у мятежников; они потянули меня на убой, как невинного агнца, сэр, и заставили вопреки моей воле защищать их форт Джексон. Это был Страшный суд, сэр. И трубный глас был дьявольски громким. Снаряды Портера так и косили солдат, а заодно хоронили — единым ударом. У меня там глаза просто полезли на лоб и до сих пор еще не вернулись обратно. А когда корабли вплотную приблизились к фортам, я первым сказал «с меня хватит» и ослушался офицера. А потом припустился бежать и бежал вплоть до Нового Орлеана; а там сразу — под старое звезднополосное знамя, прямо в роту капитана Колберна, сэр. Я полюбил его с первого взгляда. Прирожденный джентльмен и ученейший человек. За отличную дисциплину, за примерное поведение и знание военного дела он назначил меня сержантом. А когда младший лейтенант у нас в роте скончался от желтой лихорадки, я занял его вакансию. Полковник у нас предпочитает в полку джентльменов. Я и сам из Никербокеров, сэр, веду свой род от старика Стюйвезанта, как можете видеть и из моей фамилии, сэр. Ван Зандт, Корнелий Ван Зандт к вашим услугам, младший лейтенант первой роты Десятого Баратарийского! Счастлив представиться вам и уповаю, что буду вас часто видеть.

«А я уповаю, что буду вас редко видеть, — с содроганием подумал доктор, но улыбнулся и любезно кивнул; он решил дожидаться Колберна.

— Уповаю, что вы будете здесь частым гостем, — продолжал лейтенант. — И можете твердо рассчитывать каждый раз на бутылку винца. Прикончим Суле, найдутся другие. Кстати, тысяча извинений, я еще не просил вас отведать нашей мадеры. Вы не хотите, сэр? Тогда разрешите мне выпить за ваше здоровье.

И он, к изумлению и ужасу непьющего доктора, осушил серебряный кубок объемом примерно с графин.

— Как я имел уже честь указать, сэр, — продолжал Ван Зандт свою речь, — я потомок почтеннейших Никербокеров. Если у вас возникают какие сомнения, прошу вас, спросите у полковника Картера; он был знаком с моими нью-йоркскими родственниками. Дело в том, что я щепетилен на этот счет. У меня нелады с Вашингтоном Ирвингом — я сказал бы, род кровной мести — из-за «Истории Нью-Йорка»,[66] которую он сочинил. Без малейшего повода он высмеивает почтеннейших моих предков, которыми я так горжусь. Моя матушка, сэр, — да хранит ее бог! — она на порог к себе не пускала этого Ирвинга, сколько ее ни уламывали. Кстати, сэр, я назвал полковника Картера. Вот кто истинно может судить о почтенности рода. Сам из старинного рода, голубая кровь, сэр. Наподобие старого вирджинского виски. Великолепнейший человек, джентльмен от рождения, офицер до мозга костей, лучший полковник в армии и скоро, надеюсь, будет и лучшим из генералов. Как до боя дойдет, всем этим генералам из ополченцев придется занять свое место в задних рядах. Попомните мое слово, сэр, готов хоть сейчас поручиться. Ставлю полсотни долларов, а то и побольше. Не предлагаю, конечно, вам биться со мной об заклад, сэр; это было бы дерзко с моей стороны, если учесть, что вы — священнослужитель; просто я на минуту представил себе, что веду разговор с человеком другого характера. Лучше я вам расскажу, какой замечательный наш капитан Колберн и как я им восхищаюсь. Он сразу приметил, что я джентльмен, человек образованный (совсем упустил вам сообщить, что я выпускник Колумбийского колледжа, сэр). Он сразу увидел, что мне не место среди рядовых солдат, — и занялся вплотную моей карьерой. И я в любую минуту готов умереть за него. Вот человек, которому можно верить! Всегда знаешь, чего он хочет и что имеет в виду. За таким человеком идешь без оглядки.

Эта последняя декларация Ван Зандта понравилась доктору, и он стал прислушиваться к своему собеседнику с видимым интересом.

— И совсем бы пропал он от отчаянной своей трезвенности, если бы только полковник Картер его не спас, — продолжал свою речь Ван Зандт. — Полковник явился, когда он совсем погибал.

— Погибал? — вскричал Равенел. — Вы хотите сказать, что он тяжко болел?

— Вот именно. Тяжко болел. Совсем погибал, сэр. Ползучая желчно-тифозная лихорадка. И представьте, не хочет принять ни полкапли виски. Принципиально не хочет. Тут полковник ему говорит: «Выпить надо, трам-тарарам!! Надо пить и носить шерстяное белье». А капитан отвечает: «Если сам я буду под мухой, что скажу я своим солдатикам, трам-тарарам?» Это, конечно, не точные были слова его, сэр. Грешен, люблю приукрасить. Это вроде как ломтик лимона в пунше. Полагаю, и вы так считаете, сэр. Так на чем же я кончил? «Как мне взыскивать со своих людей, — говорит капитан, — если сам я буду повинен в том же грехе?» — «А это не их ума дело, повинны вы или нет, — отвечает полковник. — Если солдат ваш напьется и нарушит свой воинский долг, вы с него взыщете. А нарушите службу вы, я с вас взыщу. И солдаты тут вообще ни при чем; рассуждаете не по уставу», — вот что сказал капитану полковник Картер. Это вам офицер, джентльмен и философ, и все в одной оболочке. Старый добрый коньяк и шерстяное белье — вот что спасло капитана, шерстяное белье и старый добрый коньяк из погребов Суле. А то ведь совсем умирал от ночной испарины, сэр. Преопаснейший климат в Луизиане. Вы, наверно, об этом наслышаны. Кстати, кажется, речь у нас шла о полковнике Картере. Вот кто, скажу вам, умеет срывать цветы жизни. У полковника лучший и хлебосольнейший дом во всем городе. И прелестнейшая французская маленькая… козетка.

Ван Зандт нацелился было совсем на другое слово, но вовремя спохватился и вставил свою «козетку». По искрам в глазах Ван Зандта было заметно, что он чрезвычайно доволен проявленной им находчивостью. Подумав, он вознамерился развить свой успех.

— Если бы мне сказали: «Ван Зандт, выбирай», — я предпочел бы, скажу вам, козетку полковника, скорей чем его погоны. Французская маленькая козетка — чего еще надо холостяку? Вы человек светский, и меня понимаете, сэр.

Так он болтал и болтал, попивая мадеру. Страсть его к болтовне, как и жажда, были неутолимы; и доктору очень хотелось сказать ему: «Сударь, за вами явился ваш гусь!» Когда пришел Колберн, Ван Зандт попытался представить ему Равенела, хотя было ясно, что хозяин и гость отлично знакомы. Капитан был немного смущен; особняк мог родить у доктора сомнения в его спартанстве; к тому же ему показалось, что Равенел глядит на него испытующим взором. Когда же Колберн перевел глаза на Ван Зандта, во взгляде его, по-прежнему мягком, сверкнула вдруг искра, мгновенно приведшая в чувство кутилу. Вскочив и откозыряв, он тут же покинул комнату, пробормотав, что пора позаботиться об обеде. Доктор не без интереса отметил эту новую для него властность в манере новобостонца.

— А где же мисс Равенел? — таков был, конечно, один из первых вопросов.

— Здесь, со мной, — был ответ.

— Неужели? Возможно ли? — Сердце сильно забилось в груди.

— Ну, конечно. Она ни за что не осталась бы в Новом Бостоне, когда появилась возможность вернуться в Луизиану. Она ведь все та же мятежница.

Капитан засмеялся чуть-чуть принужденно; впрочем, при всем своем патриотизме, он не имел ни малейшей охоты сердиться на мисс Равенел. Бывает такая степень влюбленности, когда всякая странность любимого существа, пусть даже предосудительная, служит только к его украшению. Тот, кто истинно любит кошек, восхищается их коварством. Мать, у которой ребенок — калека, готова помочь всем хромающим детям на свете; она изливает на них любовь к своему дитяти.

— К тому же мне не с кем было оставить ее в Новом Бостоне, — продолжал доктор.

— Разумеется, — подхватил Колберн, явно очень довольный.

— Но я огорчен вашим видом, — сказал ему доктор, — вы похудели и очень бледны. Это действие нашего новоорлеанского климата. Надо соблюдать величайшую осторожность. И в особенности, должен сказать вам, бойтесь ночных миазмов.

Колберн расхохотался, получив подобный рецепт.

— Ценю ваш добрый совет, — возразил он, — но когда я дежурю по городу, то бывает, что обхожу караулы и ночью. Могу рассказать вам по этому поводу, как один наш офицер, воевавший под Виксбургом, получил однажды письмо от своей любящей матушки. Она писала ему о виксбургской сырости и умоляла его, чтобы он подыскал себе спальню никак не ниже третьего этажа. А сын спал на голой земле, не было даже палаток.

— Война ужасна даже в таких мелочах, — резюмировал доктор.

— Скажите, чем я могу вам помочь? — спросил после паузы Колберн.

— По совести, даже не знаю. Пожалуй, что многим. Я хотел бы собрать, хотя бы частично, свое имущество. А для этого надо попасть на прием к военным властям.

— Я полностью к вашим услугам. Полковник Картер, конечно, более влиятелен. Но раньше всего вы должны со мной пообедать.

— Вы очень любезны, но в пять я обедаю у родных.

— Значит, вы пообедаете сегодня два раза. И первый обед — у меня, в память о Новом Бостоне. Очень прошу вас об этом.

— Если вы так хотите, что ж, рад принять приглашение. Но что сделалось с нашим городом! Я должен излить свою душу. Кто и когда мог поверить, что веселый, хвастливый, процветающий Новый Орлеан будет ввергнут в такую пучину несчастья. Сегодня мне весь день чудилось, что я прохожу по улицам Тира, после того как сбылись предсказания пророка.[67] Меня преследует призрак Иезекииля. Где торговля, богатства, где люди, населявшие город? Рука всевышнего покарала и беззаконных властителей, и лживых волхвов. Нужны ли еще доказательства, что мы в руках провидения? Хочу надеяться, что не всем, кто повинен в том же грехе, придется платиться так горько, как Новому Орлеану. В какой-то мере, конечно, все мы повинны. Север хотел богатеть, используя рабство на Юге, и притом оставаться чистым. Хотел таскать руками южан каштаны из адского пламени. Задумал надуть Вельзевула, действуя скрытно, через своего компаньона-плантатора. Но Вельзевул — искушенный делец, его не обманешь. Он потребует платы по векселю либо возьмет фунт мяса. Никому из нас не дозволено будет уйти безнаказанным, и никто не уйдет.

Кто бы мог догадаться, что вся эта проповедь доктора предназначалась для Колберна? И все же дело было именно так. Тир, Вавилон, провидение и даже князь тьмы были призваны доктором только для этой цели. Тех, кого доктор любил, он никогда не корил в лицо, а прибегал к околичностям. Он приближался исподволь, издалека, взывая к событиям и лицам, давно потонувшим в веках. Заметьте, как осторожно, но неукоснительно он будет спускаться сейчас из дали веков в современность и от легендарных и грандиозных событий к тому, что касается Колберна.

— К примеру, возьмем этот город, — продолжал свою речь доктор, — с точки зрения соблазна, который он представляет для армии. Какие возможности здесь открываются для грабежа и разгула! Разве снилось подобное вашим, мало что видевшим в жизни, неискушенным деревенским парням? Возможность обогатиться за счет побежденных — это худшее бедствие для самой лучшей из армий. Кто вам нужен сейчас, Это — новый Иоанн Креститель. Это ведь он заклинал солдат не требовать более, чем свою солдатскую плату. Уверен, что этот призыв Иоанна был заимствован им у мудрых римских правителей. И теперь величайшим благословением для вашей армии был бы новый Иоанн Креститель, заклинающий денно и нощно: «Солдаты, довольствуйтесь вашей солдатской платой!» Я здесь всего двое суток и слышал уже немало рассказов о «сделках», как здесь чересчур деликатно их именуют, о перепродажах хлопка и сахара, хуже того, посуды, картин, мебели, даже чужой одежды. Это позор и предвестие гибели, можете мне поверить. Не подумайте, что я защищаю изменников, бросивших здесь добро, которое вы расхищаете. Нет, я страшусь за армию, которой грозит разложение. Я хочу, чтобы она управлялась по правилам чести и здравого смысла. Я хочу уберечь ее от нее же самой.

Хоть винные погреба и не были названы доктором, все сорок восемь бутылок, выпитых на вчерашнем пиру, выросли разом перед умственным взором Колберна. Пусть даже Иоанн Креститель не упомянул его милого гнездышка, пристыженный легионер оглядел в немалом испуге окружавшую его роскошь. До того ему в голову не приходило, что он повинен в безнравственности. Разве не правильно, если собственность беглых мятежников будет обращена на пользу и для удовольствия патриотических граждан? Но теперь этот бывший недавно столь ясным вопрос вставал в новом, зловещем аспекте, и совестливый Колберн не мог не встревожиться; что касается его личной вины, то он мог бы, конечно, сказать (если хотел бы оправдываться), что выпил всего два стакана и с отвращением бежал с попойки уже в самом ее начале.

— Полностью с вами согласен, — ответил он доктору. — Реквизировать имущество частных лиц вправе лишь государство и лишь в государственных целях. Надо строго держаться Закона. Если, к примеру, мы заняли дом, надо составить немедленно опись имущества и отвечать за его сохранность. Странно, что это правило не соблюдается. Но вы должны проявить в данном случае снисходительность, учесть, что мы все здесь — от солдата и до генерала — еще крайне неопытны в этих тонких вопросах ведения войны, касающихся юридических прав победителя, воинской дисциплины и взаимоотношений с противником. Мы пока вроде квакеров, вышедших на поле сражения.

— Не хочу утверждать, что я во всем прав, — сказал, в свою очередь, доктор. — И не берусь никого поучать. Я только делюсь мыслями.

— Боюсь, что мне следует извиниться за моего лейтенанта, — счел нужным сказать Колберн.

— Любопытная личность. Пожалуй, чуть эксцентричен, — любезно заметил доктор.

— С ним много хлопот, но, поверьте, он неплохой офицер. Когда он напьется, верно, пьянее его не отыщешь, но сейчас он умеренно пьян. Вы, конечно, встречали людей, которых зовут трехбутылочниками. Ван Зандт — тридцатибутылочник. Сегодня, я думаю, он пропустил с утра не более двух кварт хереса. Я ему не мешаю пить херес, а то он начнет пить что-нибудь покрепче и погибнет совсем. При всем том он из лучших служак в полку, строевик — образцовый, отлично муштрует солдат и знаток полкового хозяйства. Я ему сдал почти всю свою писанину. Молодец по части отчетов и прочего, составляет их не задумываясь, словно фокусник, тянущий изо рта серпантин. Он служил клерком в банке, а потом протрубил пять лет в армии. Управляется ловко и с пером и с ружьем. Говорит по-французски и по-испански. Если верить ему — блудный сын из почтенной нью-йоркской семьи.

Эта краткая биография Ван Зандта дала доктору повод прочесть еще одну лекцию, на сей раз об алкоголизме. Он вспомнил два-три интересных примера из жизни своих ново-орлеанских знакомцев и в заключение сказал, что три четверти политических лидеров Юга погибло от пьянства. Приверженность доктора к монологам значительно превышала среднюю норму, положенную для этой формы общения в англосаксонском обществе; перемежая, однако, пафос и юмор, он умудрялся обычно удерживать аудиторию. На сей раз мальчик-мулат прервал его лекцию, доложив, что к столу подано.

Обед был тончайшим по вкусу и весьма изящно сервирован. Луизиана унаследовала от матери-Франции изысканный вкус в пирах, а готовил обед тот повар, который еще столь недавно ублажал в этом самом доме мятежника-капитана и его парижскую даму. Но, к ужасу Колберна, Ван Зандт решил прихвастнуть и сокровищами из погребов «старичины Суле» — эрмитажем, какого в Нью-Йорке не купить за два доллара, и мадерой, которая стоила в три рази больше. К десерту открыли шампанское, а к кофе был подан старый коньяк Отар. Но Ван Зандт выглядел трезвым как стеклышко. Казалось, что всякий раз, как Ван Зандт напивался, на смену ему неким чудом являлся новый Ван Зандт, чтобы начать все с начала. Он, впрочем, взял себя в руки, был сдержан и обходителен. Было видно, что он не только лично привязан к Колберну, но глубоко уважает его как старшего офицера.

После обеда, выпив вина на десять, а может, на все двадцать долларов, но оставаясь по-прежнему на удивление трезвым, Ван Зандт уселся к роялю и не без грации спел громовым басом несколько оперных арий.

— Уже четыре часа, — сказал доктор. — Я должен спешить домой, чтобы составить к обеду компанию моей дочери. Надеюсь, мы скоро увидим вас у себя, капитан.

— Буду счастлив прийти как можно скорее. Назначьте мне час, чтобы я не был вам в тягость.

— Когда вам будет угодно. Сегодня вечером.

Доктор весьма любезно простился с Ван Зандтом, но не позвал его в гости.

Как только за ним затворилась дверь, капитан сказал лейтенанту:

— С этим гостем прошу вас быть особенно обходительным, мистер Ван Зандт, и воздержанным на язык.

— Черт меня побери, — завопил Ван Зандт, — мы чуть не влипли в историю. Я пил за обедом вино, чтобы не упасть в обморок.

— Что такое случилось?

— Да Паркер привел сюда утром свою… кузину. Девчонку, которую он выдает за кузину. Она — в курительной комнате. Я чуть не умер от страха, боялся, что вы поведете туда гостя. Весь обед просидел в холодном поту, через силу держался. Я не мог никак ее выдворить: боковая дверь на замке, а ключа у нас нет.

— Да зачем вы впустили ее, во имя всего святого? — возмущенно спросил Колберн.

— Так ведь Паркер просил… Не хотелось его обижать. Приюти, говорит, ненадолго, пока я сбегаю в штаб. Клялся всеми богами, что придет через час.

— Хорошо, гоните ее. Поглядите сперва, нет ли где лишних глаз, потом выпускайте. Скажите, что я велел. А в дальнейшем, если будут еще проситься офицеры с… кузинами, не пускать на порог.

У Колберна пот проступил на лбу при одной только мысли, что подумал бы доктор, заглянув случайно в курительную. Ван Зандт с весьма озадаченным видом пошел выполнять поручение. Когда он вернулся назад, Колберн вызвал его в гостиную и там произнес речь, достойную древних.

— Мистер Ван Зандт, — приступайте к описи всей обстановки и винных запасов в погребе, чтобы я при отъезде видел, что все осталось в сохранности. Этот дом мы покинем. Я буду просить сегодня же, чтобы всю нашу роту расквартировали в таможне или в палатках на площади.

— Клянусь, капитан, — взмолился Ван Зандт, как видно, донельзя расстроенный, — честью клянусь, что подобное не повторится.

Он окинул горестным взглядом роскошную комнату и простился в душе с винным погребом, как прощаются с раем.

— И я тоже клянусь, что подобное не повторится, — заявил капитан. — Будем считать вчерашний кутеж последним. Подальше уйти от соблазна будет полезно как мне, так и вам. Сибаритская жизнь вредна для солдата. К бою так не готовятся. Половина офицеров в нашем полку квартирует в казармах или в палатках. Почему бы и нам не жить, как они? Подготовьтесь срочно к отъезду и не забудьте про опись; ротный писарь поможет вам.

Бедный Ван Зандт, столь охочий до радостей жизни, грустно взялся за выполнение приказа; он не боялся трудной солдатской доли, но сибаритство было его любимой утехой. Я не хочу здесь, конечно, внушать кому-либо мысль, что офицеры Северной армии предавались в Новом Орлеане попойкам и грабежам. Я только хотел показать, сколь значительны были соблазны и как Колберн пресек их с прямой помощью доктора и косвенной, менее заметной помощью мисс Равенел.

Когда доктор полез в карман за платком, чтобы вытереть лоб, он обнаружил конверт. Это было письмо Колберна, и он дочитал его по дороге домой.

— Поразительно, — сказал доктор. — Ни словечка о том, что был болен. Вот настоящее мужество!

Доктор питал теплое чувство к Колберну и никогда не давал ходу в своей душе мелочным подозрениям.

ГЛАВА XI

Новоорлеанские нравы, новоорлеанские дамы

После нескольких глав, целиком посвященных мужчинам, я охотно вернусь к нашей юной даме, хотя она и мятежница. Не прошло и суток по возвращении домой, как она обнаружила, что очарование родного города сильно поблекло, и вознегодовала на северян, принесших сюда с собой это уныние и мрак. И трудно ее винить. Адам и Ева жили весьма привольно, пока ангел господень не выгнал их прочь из рая. И любой нарушитель законов тоже считает, что жизнь была бы прекрасна, если бы только не злобные происки шерифа и судей. Несколько повстречавшихся мисс Равенел горожан сообщили ей, что Новый Орлеан великолепно держался; но северяне наперекор всем законам блокировали Миссисипи, как форменные пираты, налетели на город, принудили к бегству перепуганных жителей, подорвали торговлю, обрекли всех на нищету. Один пожилой джентльмен даже заверил ее, что Батлер и Фаррагут грубо нарушили конституцию. Как бы там ни было и кто бы ни загубил новоорлеанскую веселую жизнь, Лили была безутешна и очень сердита.

— Это просто ужасно, — вскричала она в слезах, бросаясь в объятия к тетке, миссис Ларю, которая проживала дом в дом с Равенелами и поспешила сейчас навстречу прибывшим изгнанникам.

Лили, вообще говоря, недолюбливала свою тетку и никогда не поверила бы, что будет рыдать у нее на груди; но в этот горестный час все, кого она знала в былые счастливые дни, казались ей близкими и родными.

— C’est effrayant[68], — сказала миссис Ларю. — Но плакать у нас немодно; мы распрощались, ma chère[69], с женскими слабостями. Наши слезы иссякли. Вандализм и варварство янки погрузили нас в горе, которое не оплачешь слезами. Пусть этот зверь Батлер не услышит наших рыданий.

При всей энергичности речи миссис Ларю, она наполовину шутила. На ее алых губах блуждала полуулыбка и в миндалевидных сияющих черных глазах было больше любопытства, чем гнева. Кстати сказать, эта дама чуть сомнительной репутации приходилась Равенелам лишь свойственницей, а точнее, была вдовой брата покойной миссис Равенел. Ей недавно исполнилось тридцать три года, и она сохраняла пока что всю свою женскую прелесть. Смугловатая бледность лица у миссис Ларю оттенялась роскошными вьющимися волосами цвета воронова крыла и такими же черными, ясно очерченными бровями. У нее был приятный овал лица, носик прямой, губы тонкие, но выразительные, подбородок короткий и с ямочкой. Чаще всего она была весела и кокетлива, но со множеством переходов и сменявшихся настроений, включая подчас меланхолию и благочестивую грусть. Небольшого роста, она была хорошо сложена, с высокой грудью, ослепительной белизны руками и изящными щиколотками. Она не сражала с первого взгляда, но зато и не разочаровывала при более трезвой оценке ее красоты. Доктор испытывал к ней инстинктивную неприязнь, сомневался в ее добродетели (хотя и не располагал никакими прямыми уликами) и старался держать свою дочь от нее в стороне. Однако сейчас это было бы затруднительно, поскольку доктор часто бывал вне дома и не мог оставлять Лили совершенно одну.

В своих политических взглядах (не говоря об ином) эта дама была не менее двуликой, чем Янус. С сепаратистами она была ярой южанкой, громила Север и, если к тому была надобность, могла с утра и до вечера изощряться в проклятиях по адресу «гнусного Батлера», «предателя Фаррагута», варваров-янки, негролюбивых лудильщиков, и так далее, и тому подобное. В то же время она не упускала удобного случая зайти, без излишней огласки, к военному мэру города или даже к командующему, чтобы ценою улыбок и льстивых речей исхлопотать себе кое-какие выгоды. Сейчас, понимая отлично, что Равенелов осудят в городе как сторонников Севера, она не звала их пожить в своем поместительном доме. Но она ничего не имела против того, чтобы они жили под боком, на случай, если придется искать какой-нибудь льготы в штабе у северян. Исходя из того, что следует отдавать справедливость и черту, я сказал бы, что позиция миссис Ларю не была характерной для большинства нетерпимых и гордых луизианских аристократов-плантаторов. Не принадлежала она и к тому меньшинству, которое держалось воззрений доктора Равенела. Поскольку миссис Ларю была родом из почтенной французско-креольской семьи и покойный муж ее, видный новоорлеанский юрист, был отчаянным южным ультра, она, в той же мере, что отец и дочь Равенелы, принадлежала к луизианскому патрициату; с той только разницей, что оставалась с Суле, когда Равенел примкнул к партии Баркера.[70] Приход северян не разорил миссис Ларго. Она не владела рабами, плантациями и пароходами, той «особенной» южной собственностью, которая обесценилась с приходом северных войск. Миссис Ларю хранила свой капитал в ценных бумагах, а новоорлеанские банки, хоть и ограниченные в коммерческой инициативе, сохраняли пока что свои позиции на биржевом рынке страны. Миссис Ларю беспокоилась все же, как бы с этой гражданской войной не потерять невзначай своих денег, и потому, проклиная варваров-янки, в то же время очень боялась поссориться с ними.

Беседу племянницы с юной тетушкой прервали своим приходом миссис и мисс Лэнгдон — две бледные худощавые дамы со скорбными лицами, обе в черном, без фижм, крайне аристократичные, источавшие злобу на северян. Они обе вздрогнули, увидев мисс Равенел, но быстро пришли в себя и оглядели ее свысока невидящим взглядом. Внутренне наслаждаясь, миссис Ларю поторопилась представить свою племянницу.

Разумеется! Мисс Равенел! Как же, они знакомы. Просто никак не думали встретиться с ней. Ведь она, если только память им не изменяет, переселилась на Север вместе со своим батюшкой.

Лили краснела и трепетала от гнева и унижения. Она поняла сейчас, что за верность ее отца единству страны она будет подвергнута здесь остракизму. Вот награда за всю любовь ее к Новому Орлеану, за защиту Луизианы от критики янки! Они будут ее третировать, как дочь своего отца, издеваться над ней. Она восстала в душе против этой несправедливости, но не сказала ни слова и ограничилась высокомерным кивком. Нет, она не намерена давать объяснения; во-первых, она не желает осуждать своего отца, во-вторых, она слишком взволнована, чтобы пускаться в споры. Дамы и миссис Ларю между тем завели разговор о политике и вскоре уже приковали словесно к столбу зловредного Батлера и сплясали вкруг столба воинственный танец; затем содрали общими силами с гнусного Батлера скальп, изготовили кубок из черепа и освежились горячей кровью врага. Лили припомнила, как раздражали ее патриотические филиппики новобостонских матрон, но ничего даже чуть похожего она там, конечно, не слыхивала. И потому она отнеслась без особой симпатии к жалобам миссис Лэнгдон на постигшие их несчастья. Разумеется, ее опечалила весть, что Фред Лэнгдон погиб, защищая форт Джексон, но она с отвращением слушала, как его мать призывала к кровавой мести. Только сию минуту они отнеслись к ней так дурно лишь потому, что она дочь своего отца. Она еле сдержала насмешливую улыбку, когда гостьи, наперебой и задыхаясь от ярости, стали рассказывать, как «срезали» утром в омнибусе офицеришку-янки.

— Негодяй поднялся, хотел уступить нам место. Я сделала вид, что не замечаю его. Мы обе сделали вид, что не замечаем его. И я сказала — мы обе сказали: «Ничего не примем от янки!» И я осталась стоять. Мы обе остались стоять.

Сам случай был несущественным, но рассказ был исполнен ненависти. Дамы шипели и злобно ощеривались, точно распускающий иглы рассерженный дикобраз. Мисс Равенел прослушала рассказ без сочувствия и даже решилась чуть уколоть рассказчиц.

— Что ж, — сказала она, — это было, пожалуй, любезно с его стороны — предложить свое место даме. Не ожидала, что они так воспитаны. А я-то решила, что они вас тут угнетают.

Дамы ответили тем, что вскочили и стали прощаться.

— До свидания, мисс Равенел. Встреча с вами была такой неожиданностью!

Они попросили миссис Ларю поскорее их навестить, но при этом не позвали Лили. Мисс Равенел стало ясно, что Нового Орлеана, который она покинула, ей не вернуть. Половины прежних ее друзей уже не было в городе, остальные стали врагами. Теперь каждый будет грубить ей на улице, подпускать шпильки в гостиных, с осуждением коситься на них с отцом в церкви; и ей придется им всем отвечать, воевать за себя и отца. Она взбунтовалась при мысли, что должна страдать незаслуженно, и подумала, что с досады действительно может вдруг стать сторонницей Севера.

Равенел, пришедший от Колберна, столкнулся с дамами в холле и, хотя они еле кивнули ему, с обычной своей учтивостью проводил их до двери. Лили, сидя в гостиной, видела эту сцену и возмутилась не только грубостью дам, но и кротостью доктора.

— Они почти что не поздоровались с тобой, папа, — вскричала она, выбегая ему навстречу. — Значит, нечего их провожать. Почему ты стерпел эту грубость?

— Я стремлюсь, дорогая, поступать по-христиански, — ответил доктор, посмеиваясь, — и пример мне дают те самые янки, которых мы так презираем. Я только, что видел, как здешняя дама, наверно, считавшая себя высокорожденной леди, оскорбила двух офицеров. Оба они промолчали, не укорили ее в ответ даже взглядом.

— Промолчали? — спросила, подумав, Лили и тотчас добавила: — А я не хочу молчать.

— Не забывай и о том, что многие здесь потеряли родных, лишились имущества — пусть даже они и безумцы и заслужили возмездие.

— А мы не лишились имущества? — вопросила молодая особа.

— Ты действительно хочешь об этом знать или спрашиваешь, чтобы спорить со мной?

— Хочу действительно знать, — ответила Лили, неохотно отказываясь от продолжения спора.

— Пока железные дороги в руках у мятежников, — констатировал доктор, — наши железнодорожные акции не стоят ни цента.

— Значит, мы все потеряли?

— Все, кроме дома.

— Но как жить в этом доме без денег?

— Бог поможет. Найдется какой-нибудь заработок. Пока что нашелся друг. Сегодня вечером нас навестит капитан Колберн.

— Капитан Колберн? — воскликнула Лили, розовея от радости.

Как приятно ей будет встретить дружеский взгляд в этом городе, полном недоброжелателей. Хоть Колберн и янки, она никогда не оспаривала, что он джентльмен и воспитанный человек. А если хотите, он даже собой недурен, хотя и не так красив, как полковник Картер. Миссис Ларю тоже явно была довольна, что придет гость-мужчина. Как, наверно, сказал бы о миссис Ларю Сэм Уэллер,[71] будь он лично знаком с этой дамой, мужчины были ее «особым коньком».

Кухня у Равенелов пока что бездействовала, и они остались обедать у миссис Ларю; а пообедав, пошли домой: Лили — похлопотать по хозяйству, а доктор — развеять свои заботы у ящика с минералами.

— Непременно зайдите к нам вечером. Он очень мил, — сказала Лили, прощаясь.

— Тогда, может быть, мы обратим его в нашу южную веру. Пусть он сменит синий мундир на серый, и я его расцелую.

— Он не из тех, кто легко меняет мундир.

Лили, вернувшись домой, все продолжала думать о синем мундире Колберна, а потом ей представился еще один синий мундир, но иного фасона, с двойным рядом пуговиц.

— Так кого же ты видел сегодня, папа? — спросила она.

— Кого видел? Я ведь уже сказал — мистера Колберна.

— А еще кого, папа?

— Больше, кажется, никого, — ответствовал доктор рассеянно, прилаживая под стекло микроскопа образчик руды.

— Папа, не морщи лоб. Так тебя можно принять за одного из спутников Христофора Колумба.

Нежелание признать отца пожилым человеком было у Лили одним из признаков горячей дочерней любви.

— По-моему, за весь день я не встретил никого из прежних знакомых, — сказал доктор, потирая задумчиво лоб. — Удивительно быстро они исчезли из города, эти вожди и начальники, посмевшие бросить отсюда вызов разумному человечеству. Эти варвары не представляли себе, что разумное человечество может их больно ударить. Сейчас, когда все присмирели и до полусмерти напуганы, нельзя вспомнить без смеха о самодовольстве и похвальбе, царивших здесь год назад. Представь, что лягушки расселись по краю лужи и стараются запугать своим кваканьем окружающий мир. Мальчишка швыряет в них камнем. Пятьдесят пар лягушачьих пяток разом сверкают на солнце, гам сменяется тишиной. Та же картина и тут. Соединенные Штаты метнули Батлера и Фаррагута в эту мятежную лужу, и политические лягушки тотчас попрыгали вниз головой. Некоторые, я полагаю, и сейчас еще прячутся, из воды не высовываются. Кстати, я встретил двух своих прежних студентов, Брэдли и Джона Эйкера. Брэдли сказал, что командование мятежников вплоть до конца распространяло по городу ложные слухи, что северяне отбиты, — должно быть, хотели отсрочить общую панику, пока не выедут сами и не вывезут свои сундуки. Брэдли только успел прочитать в бюллетене, что флот северян потоплен, и тут же услышал, как — бах-бах-бабах! — Фаррагут начал обстрел форта Чалмет. А Эйкер, тот сам находился в то время в Чалмете. Рассказывал мне, как «Гартфорд» вошел в бухту, приблизился к форту у всех на глазах, преспокойнейшим образом. Они обстреляли его из фортовой артиллерии. «Гартфорд», не отвечая, стал разворачиваться. Они решили, что враг испугался, бежит, и завопили ура. И тут — бах-бабах! — он дал бортовой залп прямой наводкой по форту. Эйкер сказал, что они все кинулись в лес, не дожидаясь второго залпа, бежали как сумасшедшие. Только пятки сверкали, в точности как у лягушек, о которых я говорил.

— Все-таки, папа, они храбро бились у фортов.

— Дьявол тоже храбро бился против создателя, моя дорогая. Но не будем его хвалить. Он тем лишь доказал свою непроходимую тупость.

— Папа, — сказала Лили, чуточку помолчав, — может быть, ты оторвешься на час от своих камешков, и мы немного пройдемся.

— Сегодня уже не стоит, дитя мое. Солнце идет к закату, и, кроме того, мы ведь ждем мистера Колберна.

Через четверть часа он отложил камни и взялся за шляпу.

— Куда же ты? — живо и даже с досадой вскричала Лили.

Этот дежурный вопрос она задавала ему постоянно и в том же обиженном тоне, как только он собирался уйти без нее. Лили терпеть не могла отпускать его одного. Если он все-таки шел, она спрашивала: «Когда ты теперь вернешься?», а по возвращении встречала его вопросами: «Куда заходил?», «Кого ты там видел?», «Что он тебе сказал?» и другими в подобном же роде. Разве только ручной барашек бывает таким неотвязным, да дурная собой молодая жена так допекает, наверно, красавца супруга, как эта нежная дочь допекала своего милого папу.

— К доктору Эльдеркину, — отвечал Равенел. — Говорят, что он спас и любезно хранит до сих пор мою электрическую машину. Когда я зашел к нему утром, его не было дома. Сказали, вернется к шести. Мне не терпится поглядеть на машину.

— К чему это, папа? Ты только и думаешь что о науке. Машина подождет до утра. Просто как маленький мальчик, который вернулся домой и хватается за игрушки.

— Игрушка не из дешевых. Чтобы купить другую, нужно пятьсот долларов.

— Когда ты вернешься, папа? — спросила Лили.

— В половине восьмого, не позже. Пригласи к нам миссис Ларю, чтобы принять капитана Колберна, и пускай он меня непременно дождется.

Когда доктор вышел, Лили приникла к окну и следила за ним, пока он не скрылся из вида. Она по-детски боялась оставаться одна, и в особенности сейчас, в родном городе, где недавно была так счастлива и стала такой одинокой. Потом она вспомнила о капитане Колберне и о том, что она — молодая хозяйка дома. Она пошла к себе в спальню, засветила газ, повернула оба рожка к трюмо, распустила свои белокурое волнистые волосы, сперва примерила розовую ленту, а потом голубую, удостоверилась, какая ей больше к лицу, потом, взяв ручное туалетное зеркало, оглядела себя внимательно в профиль, прихорашиваясь и оглаживая каждое перышко, что твоя канарейка. Надо сказать, что она почитала своим непременным долгом быть нарядной и нравиться гостю. Она не была ни кокеткой, ни синим чулком, а просто молоденькой девушкой из хорошей семьи (из тех, в которых влюбляются) и понимала, что ее светский успех зависит единственно от ее красоты и умения себя вести. Ко времени, когда Лили закончила свой туалет, появилась и миссис Ларю, тоже, как видно, проведшая некое время у зеркала. Каждая дама отметила мысленно приготовления другой, но не проявила ни удивления, ни любопытства. Готовиться к встрече гостя было вполне естественно; пренебрежение этим было бы в их глазах либо неряшеством, либо невежливостью. Миссис Ларю сдвинула голубую ленточку Лили чуть-чуть повыше, а Лили разгладила еле заметную складочку на ее поясе (не поручусь, что дамы носили в тот год пояса, но готов присягнуть, что Лили разгладила на талии миссис Ларю какую-то складочку).

Было бы очень недурно подраматичнее изобразить встречу Лили и Колберна. Красноречивые взгляды их, пылкие объяснения, из которых стало бы ясно, что они оба чувствуют; да и мне это дало бы достаточный повод малость продвинуть их любовные взаимоотношения. Но оба, увы, повели себя самым примерным образом, и ни он, ни она не вывернули своих чувств наизнанку. Мисс Равенел, разумеется, зарозовела своим обычным румянцем, а капитан Колберн, может быть, стал изъясняться чуть поживее обычного; а в прочем они остались все теми же хорошо воспитанными молодыми людьми, дружески расположенными друг к другу и месяца два не встречавшимися. Ни на подмостках, ни в романтической повести герои и героини, конечно, так не ведут себя. Но зато в действительной жизни, хочешь не хочешь, это бывает нередко. Жизнь не всегда балует нас мелодрамой.

— Вы даже не представляете, как мне приятно встретиться с вами и с вашим отцом, — сказал, поздоровавшись, Колберн. — Будто все мы опять в Новом Бостоне.

Те дни в Новом Бостоне, когда все они были вместе, оставались для Колберна источником сладких воспоминаний.

— Мне тоже приятно, но по другой причине — потому что мы все в Новом Орлеане, — засмеялась в ответ мисс Лили. — Впрочем, наш город почти не узнать, — сказала она. — Здесь кипела веселая жизнь. А вы, патриоты-завоеватели, превратили его в довольно унылое место.

— Лекарство всегда невкусно, — ответствовал Колберн, — но лучше принять лекарство, чем быть больным. Пройдет десять лет, и вы сами увидите, как расцветет и разбогатеет ваш город.

— Боюсь, что это меня уже не порадует. Мы с папой будем здесь совсем одиноки. Наши друзья не вернутся, а тем, кто придет на их место, мы не нужны.

— Все зависит от вас. Если вы согласитесь принять их в свое общество, они будут лишь счастливы. Наполеоновская новая знать искала признания в Сен-Жерменском предместье, у прежних аристократов.[72] То же будет и тут.

Миссис Ларю молчала, разыгрывая милую скромницу. Но, убедившись, что беседа приняла общий характер и ни Лили, ни Колберн не думают объясняться, она дала волю своей разговорчивости.

— Я лично согласна прождать эти десять лет, капитан Колберн, — сказала она, — чтобы Новый Орлеан расцвел заново. Мы потерпели крах. Вы — победители. И я буду рада увидеть плоды вашей победы.

Исполненный патриотических чувств, молодой офицер был в восторге. Он решил, что встретился с дамой из тех пресловутых врагов мятежа в рядах самого Юга, о которых столько трубили оптимисты на Севере и которых, придя сюда, офицеры северных войск денно и нощно разыскивали по всему Новому Орлеану. (На самом же деле этих людей было разве немногим больше, чем вымерших доисторических птиц додо.) Колберн живо пустился в беседу, ероша свою шевелюру, как обычно, когда бывал весел, и хохоча всякий раз, когда к тому представлялся хотя бы малейший случай. (Некоторые из его знакомцев считали, что Колберн смеется в обществе несколько больше, чем полагается светскому человеку.)

— Ваши слова возлагают на меня двойную ответственность, — ответил он миссис Ларю. — И я готов без оттяжек взяться за дело и для начала отстроить для вас кирпичный оштукатуренный губернаторский дом, такой, как у нас в Новом Бостоне. Ведь каждой столице штата полагается губернаторский дом. Но только прошу, не возлагайте на мои труды чрезмерных надежд и не судите меня слишком строго. За десять лет мне придется, я думаю, несколько раз соснуть.

— А также раз или два нанести нам визит, — подхватила миссис Ларю.

— Это уж непременно. И не только по той лишь причине, что я в восторге от ваших патриотических чувств, — заявил в ответ Колберн, пытаясь сделать дуплет и сразить обеих своих собеседниц разом.

Услышав о патриотических чувствах миссис Ларю, Лили едва удержалась от смеха; сама же миссис Ларю скромно склонила головку и улыбнулась самым приветливым образом.

— Должен признаться с грустью, продолжал Колберн, — что новоорлеанские дамы в своем большинстве попросту нас ненавидят. Когда я иду по улице, они так бегут от меня, что, вернувшись домой, я спешу всякий раз к зеркалу и с испугом гляжу, не схватил ли я оспу. Янки действуют им на нервы. Я вспоминаю рассказ об одном господине, очень склонном к простуде: он принимался чихать, едва завидев фургон, в котором развозят лед. Ваши дамы очень нас обижают. Сегодня как раз у меня был весьма неприятный случай с двумя дамами в трауре. Я ехал на конке, когда они поднялись в вагон. Никто из сидевших мужчин не встал, чтобы уступить им место. Тогда я предложил им свое. Они отказались, причем с таким видом, словно я лично оскальпировал всю их семью. Оглядели меня, облили презрением, да так, что мне показалось со страху, будто они великанши и каждой по сто лет. «Никаких одолжений от янки», — прошипели они и остались обе стоять. Я думаю, так прошипеть могла только Рашель,[73] да еще знаменитые гуси, спасшие Рим.[74]

Слушательницы рассмеялись и обменялись многозначительным взглядом.

— Предложите им руку и сердце и проверьте тогда, захотят ли они принять одолжение от янки, — сказала миссис Ларю.

Колберн немного смутился, а мисс Равенел сразу зарделась румянцем. Оба были чувствительны к матримониальной проблеме. Оба были в том возрасте, когда этот вопрос воспринимается как очень живая реальность; независимо от того, суждено ли именно им стать женихом и невестой, суждено ли ему или ей пожениться вообще.

— Наверно, мисс Равенел считает, что я получил по заслугам, — заметил Колберн. — Боюсь, если я предложу ей когда-нибудь место в конке, она меня тоже срежет.

Как видите, он избрал в этом случае своей спутницей в конке не Лэнгдонов и не миссис Ларю, а мисс Равенел.

— Можете не бояться, — сказала в ответ ему Лили, — если это не в бальном зале, я всегда предпочту сидеть.

Тема бала снова смутила Колберна. Не обученный в детстве танцам, он потом, уже выросши, постеснялся наверстывать свои светские недочеты. И он не решился сейчас поддержать шутку девушки, подумав, что Лили, конечно, всегда предпочтет иметь дело с искусным танцором. Как нелепы бывают влюбленные!

Так, чуть касаясь то тех, то других вопросов, они проболтали втроем около часа. Колберн печалился, что не сумел застать Лили одну и излить ей хоть малую долю тех чувств, что скопил в тайниках сердца. Он спешил к Равенелам, задыхаясь от радости; хотел выразить мисс Равенел свою дружбу, а быть может, кто знает, затронуть и более нежные чувства. Но присутствие миссис Ларю оказалось подобным льду в бокале шампанского, который мгновенно лишает жизни искристый напиток. И Колберн не столько участвовал сейчас в общей беседе, сколько думал о том, как коснуться заветной темы. Кстати, позволю себе здесь сказать, я совсем не уверен, что, даже застав Лили одну, он решился бы с ней объясниться. Он побаивался мисс Равенел и непомерно ее над собой возвышал; себя же ценил слишком низко и к тому же был очень застенчив.

Лили уже не раз задавалась вопросом, куда пропал ее папа. Наконец, поглядев на часы, она вскричала в тревоге: «Половина восьмого! Где же он, Викторина?»

— У доктора Эльдеркина, где еще ему быть. Ведь мужчины, когда заведут разговор о политике, меры не знают.

— Нет, тут что-то не так, — возразила ей Лили с тем нежеланием слушать резоны, которое мы проявляем, когда боимся за близких людей. — Он не мог так засидеться. С ним что-то случилось. Он обещал мне вернуться к половине восьмого. Он знал, что придет капитан Колберн. Я страшно волнуюсь. В городе очень тревожно.

— Пойду и все выясню, — сказал Колберн. — Где живет доктор Эльдеркин?

— Нет, дорогой капитан, и не думайте, — возразила миссис Ларю. — Вы северный офицер, на вас здесь могут напасть; в эти глухие места патрули не заглядывают. Берегитесь наших canailles[75]. Не волнуйтесь, кузина Лили. Ваш папа — новоорлеанец. Кто его тронет?

Миссис Ларю и впрямь так считала, но взялась отговаривать Колберна главным образом для того, чтобы чуточку с ним пококетничать. Он улыбнулся, услышав, что на него кто-то может напасть, но не внял уговорам тетки, а ждал приказаний племянницы. Мисс Равенел, со своей стороны, решив, что он испугался, глядела на него с нетерпением, почти что со злостью. Огорченный несправедливым укором, сказав, что все выяснит, Колберн спросил адрес доктора и тут же ушел. Завернув за угол дома, он увидел сидящего на приступках крыльца человека. Тот вытирал лицо носовым платком; в свете газового фонаря Колберну показалось, что на платке пятна крови.

— Как, это вы, доктор? — вскричал он. — Вы ранены? Что с вами случилось?

— Кто-то ударил меня. Какой-то мерзавец. Наверно, кастетом…

Колберн подобрал шляпу доктора, помог обвязать платком рану на лбу и взял его под руку.

— По-моему, рана неглубокая, — сказал Равенел. — Как вы считаете? Шляпа смягчила удар. Но негодяй все-таки сбил меня с ног. Я вам очень обязан, Колберн.

— Кто бы это мог быть?

— Не сумею ответить. Приветствие по-новоорлеански. Получив удар, я сразу почувствовал, что я в родном городе. Рассказывают, что один потерпевший кораблекрушение скиталец подплыл к незнакомому берегу и, как только приметил виселицу, сразу сказал: «Здесь живут христиане».

— Завидую вашему присутствию духа, сэр. Из вас вышел бы превосходный вояка.

— Я гражданин своего города. Удар кастетом из-за угла — наш исконный обычай. Нимало не удивлен. Счастье еще, что на голове у меня это нелепое порождение цивилизации — касторовая шляпа. Отныне я буду носить только такие шляпы. Присягаю им в верности так же, как Бейли Джарви[76] присягал своему сукну. Еще надежнее был бы железный шлем. Надо будет наладить выпуск алюминиевых шляп, специально для Нового Орлеана.

— Боже мой, папа! — крикнула Лили, когда Колберн ввел в комнату доктора. Лицо Равенела под сильно помятой шляпой было белым как мел. На переносице запеклась кровь. Лили тут побледнела еще сильнее, чем папа; казалось, что первую помощь придется оказывать ей. Но миссис Ларю снискала восторг Колберна: с такой быстротой и с таким спокойствием она сделала все, что нужно. Бегом принесла воду, губку и бинт, промыла доктору рану, искусно забинтовала и, под конец, налила ему добрый стакан хересу. Дело в том, что ее покойный супруг не раз прибывал домой в подобном же виде; с той, впрочем, существенной разницей, что хереса он выпивал много больше и не после ранения, а до него.

— На тебя, конечно, напал один из этих гнусных солдат? — воскликнула Лили.

— Нет, Лили, — ответил доктор, — один из моих дорогих земляков. Ты же знаешь их импульсивность. Южное сердце всегда пылает огнем. Я не видел его в лицо, но полагаю, что это кто-то из старых друзей. Ударив меня, он сказал: «Получай по заслугам, шпион!» И добавил один эпитет, не буду его приводить, поскольку считаю, что он ко мне не относится. Наверно, хватил бы меня еще раз, но тут раздались шаги капитана Колберна. Поблагодари его, Лили, ведь только что ты обвинила одного из его солдат.

В порыве раскаяния и благодарности девушка протянула Колберну руку. Искушение было чрезмерным, Колберн склонился, прижал ее руку к губам, и побледневшая мисс Равенел враз залилась пунцовым румянцем. Миссис Ларю, усмехнувшись, сказала:

— Да вы настоящий француз, капитан. Вы рождены для Нового Орлеана.

— Нет, он еще не усвоил всех наших изящных обычаев, — откликнулся доктор, как видно, ничуть не шокированный действиями Колберна. — Не научен сбивать с ног кастетом старых людей, если он разошелся с ними в политических взглядах. Северяне ужасно отстали от нас в светскости, миссис Ларю. Самнер, этот вахлак, не догадался шарахнуть плантатора Брукса палкой по голове. Он тупо стоял на своем, что истина рождается в споре.

— Тебе вредно сейчас разговаривать, папа, — вмешалась Лили, — лучше будет пойти и прилечь.

Колберн откланялся, но, перед тем как уйти, спросил:

— А не опасно ли вам оставаться одним?

Лили подарила его признательным взглядом, словно и в самом деле не отказалась бы от охраны; но доктор сказал, что не видит в том надобности.

— Тот, кто напал на меня, убежал в сильном страхе. Больше он не вернется. Спасибо!

Тем не менее всю эту ночь до рассвета солдаты Десятого Баратарийского охраняли дом Равенелов и прочесывали ближние улицы, задерживая каждого, кто шел с тростью в руке и не мог сообщить о себе удовлетворительных сведений. Кстати замечу, что в этот период в Новом Орлеане было куда безопаснее жить, чем за все долгие годы его предыдущей истории, начиная с момента, когда нынешний город еще был деревушкой. Тут же могу сообщить, что незнакомец, напавший на доктора, так и не был разыскан; доктор отделался, в общем, легко, двухдневной головной болью, а мисс Равенел несколько разочаровалась в сепаратистских теориях, защищающих право каждого штата на полную самостоятельность. Дамы, особенно дамы с чувствительным сердцем, в случае если причинен ущерб тем, кого они любят, могут решиться на самые резкие выводы. Если бы сам мистер Сьюард, государственный секретарь, признанный златоуст и непревзойденный знаток конституции, три недели подряд толковал с мисс Равенел, он ничего не достиг бы; но как только какой-то новоорлеанский подонок напал на ее папу, она сразу почувствовала, что мятеж незаконен и что она — за единство республики.

— Проявление новоорлеанского темперамента, не более того, — так комментировал Равенел эту историю. — Человек не злоумышлял против меня, не готовился загодя, просто не мог упустить удобного случая. В руке у него была палка, а тут голова патриота, — скажите, ну как не ударить? Даже самый утонченный джентльмен в нашем городе не сумел бы сдержаться.

ГЛАВА XII

Полковник Картер берет Равенелов под свое покровительство

Капитан Колберн на время поддался легко объяснимой иллюзии, что поцелуй, запечатленный им на ручке мисс Равенел, несколько сблизит их и придаст более лирический характер их отношениям. Рассчитывал, впрочем, он не на прямой эффект поцелуя. Он был столь уверен в высокой духовности своей дамы, что не допускал даже мысли, что плотское соприкосновение может в какой-либо мере на нее повлиять. Сам он тоже находился во власти возвышенных, почти ангельских чувств и пренебрегал такой малостью, как трепет в крови или жар, пробегающий по позвоночнику. Но он каким-то путем внушил себе мысль и в дальнейшем упрямо, слепо держался ее, что, однажды поцеловав мисс Равенел, он как бы вправе надеяться и на второй поцелуй; что он сможет отныне открыто любить ее, не навлекая за то на себя ее гнева, и даже, быть может, рассчитывать на ответное чувство. Вопреки своему трезво-практическому новоанглийскому воспитанию и весьма характерной для него боязни совершить, даже в мыслях, смешной поступок он стал предаваться мечтаниям, в которых он объяснялся Лили, делился нежными чувствами и мало-помалу шел к счастливой женитьбе. Но в следующий свой визит к Равенелам он снова застал там миссис Ларю и — что было похуже — полковника Картера. Лили, конечно, не позабыла того, что случилось, и вспыхнула, увидев его, но в остальном оставалась такой, как и прежде, нисколько не походила на спящую царевну, расколдованную его поцелуем. Могу заверить читателя, что лобзание Колберна не породило в ее душе никаких особых мечтаний. В ту минуту действительно оно поразило ее и пробудило некий магнетический трепет. Но при этом она рассердилась на Колберна за то, что он посмел смутить ее душу, и в целом дерзкий его поступок не доставил ему никаких преимуществ. Пожалуй, она даже стала с ним чуть холоднее и старалась держать его в почтительном отдалении.

Миссис Ларю, со своей стороны, делала все, что могла, чтобы вознаградить Колберна за холодность Лили, и не потому, что он был так дружествен с ней накануне, а просто по той причине, для нее много более существенной, что он был хорош собой. Колберну, впрочем, это было совсем ни к чему; даже если бы вдовушка предложила ему руку и сердце и свое богатство в придачу, он не знал бы решительно, что ему делать с ее дарами; его просто пугал опасный блеск ее глаз и вольность ее беседы. Надо, впрочем, заметить, что чувства миссис Ларю были не столь уж искренни. Она предпочла бы, конечно, заарканить полковника, но ее авансы, увы, не имели успеха. Опытная кокетка может завлечь мужчину даже в том случае, если он неохотно на это идет; так искусный наездник может пришпорить ленивую лошадь. Но Картер был не из тех; он сам был искусен и опытен в управлении людьми, упрям и эгоистичен до крайности, и оседлать его было дано не всякому. Окажись миссис Ларю наедине с ним и в частом общении, может статься, она и преуспела бы в этом, ибо владела некоторыми тайными методами укрощения мужчин, которые безошибочно действуют на людей типа Картера. Пока же она не имела благоприятных возможностей для испытания своей системы, и ей приходилось мириться с тем, что полковник явно предпочитал общество Лили. По новоорлеанским обычаям, она не могла оставлять их вдвоем и принуждена была — в унизительной роли лакея при разговоре господ — стоять позади и прислушиваться. Потому для нее оказалось большим облегчением, когда появился Колберн и впрягся, хотя без восторга, в ее колесницу.

Пока Лили и Картер вели разговор в гостиной, капитан и миссис Ларю сели поболтать на балконе. Колберн легко уступил ей инициативу в беседе, прежде всего потому, что она сама приняла на себя эту роль и, во-вторых, потому, что он был не настроен болтать, — на положении слушателя он мог чаще бросать взгляды в сторону Лили. Хоть Колберн и был намного моложе Картера и привлекательнее, ему в голову не приходило вступать с ним в соперничество или, как принято в этих случаях выражаться, — подставлять ему ножку. Он почитал полковника, как старшего офицера, а кроме того, отдавал ему должную дань, как юный провинциал — человеку, искушенному в свете. Новичок из провинции поклоняется столичному кавалеру, любуется его блеском и не видит его пороков. В своем неумеренном восхищении полковником и Колберн, и мисс Равенел выступали на равных правах простака и простушки. Отличие было лишь в том, что Колберн не скрывал своего восхищения, а Лили — молодая девица на выданье — таила свое восхищение за милым кокетством.

— И не совестно вам, — говорила она, — что я застаю вас диктатором в моем родном городе?

— Ужасно. Горю от стыда. Согласитесь стать мэром, и я уступлю вам свои полномочия сегодня же.

— Уступите их моему отцу, и тогда я согласна.

Предложение мисс Равенел было более практичным, чем она сама полагала. Командованию очень хотелось бы выдвинуть мэра из среды местных жителей, с тем условием, конечно, чтобы он был прежде всего патриотом и настолько известен в городе, чтобы стать во главе чрезвычайно желательной для северян, но пока что, увы, не родившейся партии противников мятежа.

— Что же, дельное предложение, — отозвался полковник. — Я позволю себе доложить его на благоусмотрение командующего.

Ничего подобного он, разумеется, делать не собирался. Доход от должности мэра был полковнику очень кстати, так как он зажил сейчас на широкую ногу.

— Нет, прошу, ничего не докладывайте, — сказала мисс Равенел.

— Почему же? Раз вам угодно.

— Не пытайтесь склонить меня подкупом на сторону янки.

Эти несколько реплик подали Картеру мысль, что в собственных интересах ему следует подыскать безработному доктору какой-нибудь пост или прибыльное занятие. Говорят, если кто-то задумал украсть ваши персики, надо направить его внимание на соседские яблоки. Вообще же полковник был бы искренне рад помочь Равенелам. Дипломатично побеседовав с доктором, он разузнал, что медицинский колледж закрылся из-за нехватки студентов, а железнодорожные акции не приносят больше дохода и, таким образом, Равенелы лишились всего, кроме дома и тощего счета в банке. Доктор с усмешкой сказал, что полагает это достойным возмездием за то, что долгие годы кормился за счет учреждений, хотя и не более чем географически, но все же связанных с рабством. С обычной своей учтивостью, но в полной растерянности он выслушал предложение полковника заняться спекуляцией сахаром.

— Прошу прощения, не совсем схватил вашу мысль, — сказал Равенел. — Я не очень сведущ в коммерции.

— Простейшее дело, покупаете сахар по шесть центов за фунт — и продаете по двадцать.

— Какая огромная прибыль! Почему же торговцы упускают такую возможность?

— Да потому, что у них ее нет. Никому не позволено покупать сейчас сахар без разрешения властей.

— Ага, конфискованный сахар. Понятно. Но я думал, что сами же власти…

— Вы не вполне разбираетесь в этом вопросе, уважаемый доктор. Речь идет не о конфискованном сахаре, а о сахаре нам не доставшемся, о том, что остался за линией фронта. Противник очень нуждается в соли, хинине, ботинках, золоте и во многих других вещах. А нам нужен хлопок и сахар. Идет меновая торговля, ко взаимному удовольствию. Разумеется, это нелепо и противоречит законам войны, но тем не менее разрешено самым высоким начальством. К тому же безопасно и прибыльно.

— Признаться, я удивлен, — заявил доктор, и взгляд его выразил сильнейшее изумление. — Я бы сказал, что это прямая измена.

— Не стану вам возражать. Но сам отношусь снисходительно, поскольку эта торговля — под покровительством большого начальства. Как я уже говорил, подобные сделки противоречат военным законам; это — помощь врагу. Однако высокие власти, по соображениям мне неизвестным, но с которыми я тем не менее обязан считаться, санкционируют такую торговлю. И я мог бы помочь вам принять в ней участие. Согласны?

— А вы согласились бы?

— Я офицер Соединенных Штатов, — расправляя плечи, ответил полковник. «И вирджинский джентльмен», — хотел он добавить, но почему-то осекся.

Любопытно отметить, как редко он в разговоре упоминал родной штат. Надо думать, его терзали какие-то муки совести, посещали сомнения при мысли, что он, прирожденный вирджинец, поднимает оружие не в защиту своих земляков, а против Старого Юга. Если он и вспоминал Вирджинию, то только в тех случаях, когда радовался, что не воюет на ее территории. За вычетом этого трудно было узнать из его речей, что он по рождению южанин, что его беспокоят в душе какие-то чувства помимо положенных выпускнику Вест-Пойнта и офицеру армии Соединенных Штатов. Но только в политике он перестал быть вирджинцем. В обуревавших его страстях, в тяге к семейной жизни, в совестливости в чем-то одном и бессовестности в другом, в мотовстве, в пьянстве и брани — иными словами, в сочетании цивилизованности и ярого варварства — он был и остался истинным сыном своего класса и своего штата. Он оставался вирджинцем и в тех колебаниях, которые испытывал, принимая решения, и в твердости, которую проявлял, однажды что-то решив. Почему-то принято думать, что прирожденный вирджинец — барин и сибарит. Это ошибка. Во многих других странах его, безусловно, сочли бы чудом энергии, и, как убедились все в этой войне, вирджинец может быть бесконечно активным, смелым и стойким. Изо всех наших штатов, принявших участие в мятеже, Вирджиния показала наибольшую доблесть.

— А я гражданин Соединенных Штатов, — заявил Равенел столь же решительно, что и полковник, но не расправляя плечей и вообще воздерживаясь от каких-либо высокоторжественных жестов.

— Что же, раз вы так считаете… Полагаю, вы правы. Торговля эта сомнительна. Но поскольку она дозволена и я не знал ваших взглядов, то счел все-таки нужным рассказать вам о ней. Это вроде пиратства. Мой знакомый схватил за один присест сорок тысяч долларов чистоганом, замечу — после уплаты всех взяток.

— Чудовищно, — сказал доктор. — Но я вам, конечно, признателен. Крайне любезно, что вы обо мне подумали. Только я не возьмусь за подобное дело. Есть люди такой добродетельности, что ничего не боятся; а я слаб душой, нерешителен.

— Надеюсь, что не обидел вас своим предложением? — сказал полковник после некоторой паузы. Он чуть не признался доктору, что мог бы отдать ему место мэра, но, подумав, решил промолчать.

— Нет, разумеется, нет. Прошу вас мне верить. Но как же подобные сделки не пресекаются? — вскричал все еще не пришедший в себя от изумления доктор. — Нужно срочно подать докладную записку министру.

— А кто ее станет писать? Те, кто сами торгуют, или те, кто им в этом содействуют? Они — деловые люди и себе не враги. Или вы полагаете, что это мой личный долг? Но я ведь солдат и подчиняюсь начальству. Представьте, я подал доклад, а где доказательства? Меня тут же прогонят со службы.

Доктор покачал головой, как видно, в большом унынии, еще раз уверясь, что мир прескверно устроен.

— Вы можете положиться на мою скромность, полковник, — сказал он задумчиво.

— Конечно, я знаю. Помалкивать, собственно, нужно лишь о потворстве начальников. А что до самой торговли — иди она к черту.

Будь Картер знаток поэзии, он, возможно, твердил бы, возвращаясь домой: «Да! Честный человек — венец творения».[77] Но, не будучи столь начитан в стихах, он повторял другое: «Надо найти доктору — трам-тарарам! — какой-нибудь заработок!»

Дней через десять он пришел к Равенелам с другим предложением, изумившим доктора не менее, чем предыдущее.

— Мисс Равенел, — сказал он, — вы дама с большим влиянием. Так считают все, кто вас знает. Например, капитан Колберн. Да и я с ним согласен.

Лили вспыхнула ярким румянцем и не нашлась что ответить полковнику. Его насмешливая улыбка, уверенный тон и смелые комплименты порой обижали девушку, и ей хотелось тогда его «срезать».

— Я хочу вас просить, — продолжал Картер, — повлиять на доктора Равенела, чтобы он принял звание полковника.

— Принял звание полковника?! — вскричали в один голос доктор и Лили.

— И он будет полковником с большим правом, я полагаю, чем многие, кто состоит на действительной службе.

— Полковником — но на чьей стороне? — спросила коварно Лили, решив наконец отомстить.

— Боже мой, вы решили, что я вербую его для мятежников?

— Не знаю наверное, может быть, вы поддались уговорам миссис Ларю.

Полковник захохотал, как видно, ничуть не обидясь.

— Нет, это полк патриотов, можете быть уверены. Генерал Батлер решил набрать полк из местных свободных негров.

— Полк из негров! Экий позор! — воскликнула Лили.

Доктор ничего не сказал и с очевидным вниманием слушал полковника.

— Это не тайна, — стал пояснять Картер. — Решение принято и будет предано гласности. И все же дело нелегкое. Поднимется страшный шум, я уверен, и здесь, и по всей стране. Оккупационным властям нет резона сразу брать на себя ответственность; новому делу надо сперва обеспечить успех. И поэтому негров пока будут брать в милицию; их призовет штат. То же самое, кстати, мисс Равенел, уже сделал мятежник Ловелл.[78] Так вот, чтобы придать этим полкам подчеркнуто местный характер, признается желательным, чтобы один из них был возглавлен полковником-новоорлеанцем, с положением, конечно, и с именем. Я подсказал эту мысль генералу, и он одобрил ее. Дальше встает вопрос, кто принесет себя в жертву для блага отечества? Кто освятит своим именем черный полк? Соглашаетесь, доктор?

— Папа, даже не думай, — возмутилась мисс Равенел. — Ах! — вскричала она с глубоким упреком. — Полковник Картер!

Полковник посмеивался, не теряя присутствия духа и, как видно, любуясь негодованием Лили.

— Не волнуйся, дитя мое, — сказал доктор с большой серьезностью. — То, что вы рассказали, полковник, отличная новость, превосходный проект. Его автору обеспечена благодарность потомства.

— Почему же? — вскричала Лили. Она несколько отошла от идей мятежа, но аболиционисткой пока что не стала.

— Счастлив узнать, что генерал Батлер решился на это, — продолжал свою речь доктор. Новоорлеанские свободные негры — весьма почтенная часть населения нашего города. Среди них немало образованных и богатых людей. Я думаю, лучшего места для первого опыта генералу Батлеру не отыскать на всем Юге.

— Рад, что вы так считаете, — ответил полковник без особого, впрочем, восторга. В качестве вирджинского джентльмена и к тому же вест-пойнтского офицера он не мог не испытывать скептицизма при мысли о черных полках.

— Что же касается моей личной кандидатуры в полковники, — сказал Равенел, — полагаю, что вы пошутили.

— Нет, я говорил совершенно серьезно.

— С тем же успехом вы могли предложить мне прочесть курс санскритского языка или китайской литературы.

— Да нет же, это — другое. Вы просто не в курсе дела.

Равенел рассмеялся и стал ждать разъяснений.

— Подполковник да и майор в вашем полку будут оба офицеры действительной службы, из волонтеров, конечно, но все же строевики, — сообщил ему Картер. — Ну а вы, вы — для местного колорита, чтобы полк мог считаться законным детищем Нового Орлеана.

Он залился громким хохотом при одной только мысли, что луизианцам будет приписана честь создания полка из негров для подавления мятежа и искоренения рабства.

— Вам совсем не придется заниматься этим полком, — продолжал он, — как только полк сформируют, вас оставят в покое. Вас попросят подумать о просвещении негров, приискании работы для них или о чем-нибудь в этом роде. У вас будет звание полковника и офицерский оклад; а занятие будет сугубо гражданским и направленным к пользе негров.

— Ах, вот оно что, — сказал Равенел, и в глазах у него блеснул интерес к предложению Картера. — И вы полагаете, что офицеров отпустят из армии для подобных занятий? Это в порядке вещей?

— Безусловно. Нормальная армейская практика. Мы всегда можем откомандировать офицера на полицейскую должность, на пост губернатора, мэра.

— Звучит соблазнительно. И я очень польщен, весьма благодарен. Но я должен подумать, серьезно подумать.

Исполненный филантропических мыслей, Равенел зашагал по комнате. Открытые окна их дома выходили на улицу; оттуда доносился легкий шум, и мисс Равенел и полковнику Картеру было легко обменяться двумя-тремя фразами так, чтобы доктор не слышал.

Надо сказать, что мисс Равенел еще никогда не была так рассержена на полковника, как в эту минуту. Будь на месте полковника Колберн, он спасовал бы, но Картер, закаленный вдовец, встретил гнев милой девушки самой любезной улыбкой. Увидев, что враг окопался, она отменила атаку и попыталась обойти его с фланга.

— А что скажут в армии, когда там узнают, что вы набираете негров?

— Полагаю, особых восторгов не будет.

— Зачем же вы втягиваете моего отца в это дело? — резко спросила девушка, и губы ее задрожали, отчасти от гнева, отчасти от ужаса перед собственной дерзостью.

Поскольку Картер не мог объяснить ей, что отец ее беден, а с бедностью — шутки плохи, то он промолчал и прошелся по комнате, засунув большие пальцы в карманы жилета. И Лили тоже умолкла и больше не укоряла его, оробев перед этим решительным человеком, который всегда говорил, что хотел, и молчал, когда не хотел отвечать.

— Должен сказать откровенно, — прервал их молчание доктор, — что я высоко ценю сделанное мне предложение. Более того, я льщу себя мыслью, что смог бы принести реальную пользу этим бедным илотам,[79] обездоленным, диким, невежественным. Если бы мне удалось хоть частично добиться того, чтобы негры свободно трудились, чтобы и сами они, и хозяева были друг другом довольны, я гордился бы этим больше, чем если бы стал президентом нашей страны. И если бы мне удалось просветить их, дать им какие-то знания, приобщить к христианской цивилизации, я не завидовал бы даже апостолу Павлу и самому Аполлону. Что меня останавливает — это полковничья должность. Я попадаю в какое-то ложное положение, на грани смешного. Я не хочу, конечно, сказать, что смешно быть полковником, — добавил он, улыбаясь. — Но получать оклад и носить погоны полковника, не будучи таковым, — вот это смешно! Нельзя ли сделать иначе? Чтобы я мог заняться трудоустройством негров, не надевая мундира? Мне он совсем ни к чему. Я согласен на меньшее жалованье, но только в штатском костюме. Мне совестно вас затруднять, — я и так вам обязан, — но хочу попросить вас выяснить, нельзя ли создать эту должность в системе гражданской власти?

— Конечно, я могу выяснить. Но заранее предвижу трудности. Если ваша должность будет считаться гражданской, ее придется оплачивать из муниципальных доходов. Полагаю, что наш генерал не имеет на это права, это вне его юрисдикции. Откомандировать своего офицера для какой-либо надобности — это дело простое, армейское. Но учредить гражданскую должность можно лишь с разрешения правительства штата или, больше того, Вашингтона. К тому же трудоустройство негров — вообще щекотливое дело, и генерал пожелает держать его под контролем, а значит — в системе армии. Но я постараюсь все выяснить, доктор. Если должность будет гражданской, вы согласны ее принять. Так я вас понял?

— Согласен. И благодарен. Почту за честь.

— Ну, а если должность будет все же полковничьей?

— Тогда, сколь это ни грустно, я откажусь. Я действительно не хочу попасть в ложное положение. Но как бы там ни было, я вам крайне обязан, полковник.

— Экое донкихотство, — бормотал про себя по дороге домой Картер, закуривая сигару. — Благороден, порядочен, черт подери, но ведь это ему не по средствам. Возможно, конечно, его наградят на том свете, но пока что ему надо кушать на этой грешной земле.

Еще немного подумав, он охладил свой восторг житейскими соображениями.

«Мало горя в жизни хлебнул, не образумился, — размышлял он о докторе, продолжая свой путь, — вот когда дойдет до последнего доллара, а долги вырастут до тысячи или до двух, он не будет таким разборчивым».

Полковник склонялся к мысли, что штатскому человеку вообще не пристало быть столь чувствительным в этих вопросах. Он предпочел бы, чтобы доктор оказался сговорчивее. Презренный металл — вот что нужно сейчас Лили, чтобы стать завидной невестой. Назавтра он спозаранку отправился в штаб и внес предложение: объявить новую должность гражданской, с тем чтобы она оплачивалась из муниципальных доходов либо из денег, которые можно будет отчислить из заработков трудоустроенных негров. Проконсул, однако, не захотел взять на себя риск такого решения; не одобрил он также и доктора Равенела, не пожелавшего влезть в военный мундир. Тогда полковник пошел к Равенелу, чтобы вновь попытаться его урезонить. «Учтите, ведь это две тысячи шестьсот долларов в год», — повторял он снова и снова, словно желая сказать: «Вы не в таком положении, сэр, чтобы швыряться деньгами». Доктор, как видно, чувствовал это и сам, но все с той же учтивой улыбкой отклонил предложение. Полагаю, что он проявил тут излишнюю щепетильность и что полковник имел основание втайне его поругивать. Картеру было плевать на трудоустройство негров, но ему очень хотелось открыть Равенелам путь к обеспеченной жизни (он предвидел заранее, что предлагаемая доктору должность — это богатый источник нелегальных доходов). Даже мисс Лили была самую чуточку разочарована, узнав, что проект провалился. Давать неграм оружие, командовать черным полком, Это — аболиционизм, а значит, дело дурное; но заставить недавних рабов снова пойти на плантации было бы помощью Югу, плантаторам, сахарным королям; и она полагала, что, преуспев в этой деятельности, возвратив тысячи беглых невольников их прежним законным владельцам, ее отец вернет себе доброе имя у своих земляков. Не будем судить слишком строго за неприкрытое варварство эту, считавшую себя просвещенной, молодую особу. Наше над ней преимущество — главным образом географическое: выросши на демократическом Севере, мы обучены уважать свободу людей, не касаясь цвета их кожи. Также добавлю, что в силу причин, которых мы не будем сейчас обсуждать, все женщины склонны к аристократическим системам правления.

Обстоятельства Равенелов между тем ухудшались; и доктор, теряя надежду найти для себя занятие и заработок в полупустом городе, уже начал серьезно задумываться об отъезде назад, в Новый Бостон, когда вдруг ему предложили место начальника местного госпиталя с жалованьем в полторы тысячи долларов в год.

— Вот это другое дело, — радостно заявил Равенел, знакомя с бумагой полковника Картера и не догадываясь, что и эта бумага — тоже следствие его усердных хлопот. — Я медик-профессионал, и тут мне не придется выступать самозванцем. На должности, которую вы так любезно мне предлагали, я, конечно, участвовал бы в более серьезных государственных мероприятиях; зато здесь я могу быть спокоен, что работа — по мне.

— Конечно, и с капитанским жалованьем вместо полковничьего, — ухмыльнулся полковник. — Не знаю, кто еще согласился бы сделать подобный выбор, кроме вас да юного Колберна, который недавно сказал мне, что сомневается, вправе ли он считать себя боевым офицером. Надеюсь, в дальнейшем командование найдет для вас лучшую должность. Когда мы захватим Западную железнодорожную линию, — мне кажется, вы там имеете некую собственность, — то, конечно, поставим своего управляющего; а это верные три-четыре тысячи в год.

— Ну какой из меня управляющий железной дорогой?! — вскричал Равенел.

Полковник вместо ответа снова захохотал.

Равенел был вполне счастлив своими полутора тысячами, хотя то была лишь четвертая часть ежегодных шести тысяч, которые он привык получать у себя в колледже (считая побочные заработки). Но пока он мог заработать на жизнь, не унижаясь для этого, он оставался благодарным судьбе. Как ему представлялось, дело сейчас понемногу пошло на лад: мятеж неминуемо будет раздавлен, рабство погибнет, воссияют справедливость и истина. Эти великие цели заняли в его душе место былого стремления к личным успехам и, хотя оставались невидимой и неосязаемой ценностью, тем не менее заменяли ему, как истому патриоту, любое богатство.

Когда в городе стало известно, что Равенел принял казенную должность из рук военных властей, его отвергли последние из его почитателей. Трещина, отделившая Лили от ее старых знакомых, превратилась в широкую пропасть, через которую трудно было теперь даже окликнуть друг друга. И если что с той стороны и доходило до Лили, то лишь порицание, которое огорчало ее и рождало ответный гнев. Характер ее был таков, что гнев брал верх над печалью, и день ото дня она становилась все меньше мятежницей и все более патриоткой. Отец добродушно посмеивался, когда Лили сердилась на злобные выпады бывших знакомых.

— Кто же сердится на свинью за то, что она свинья? — говорил он. — Разумные люди просто должны понимать, что свинья не болонка, что свиней не пускают в гостиную. Этих несчастных учили с самого детства, что их долг ненавидеть каждого, кто расходится с ними во мнении, и, по возможности, отравлять ему жизнь. Уверен, если бы к нам явился апостол Павел и побратался с Онисимом,[80] они трахнули бы его по башке.

— А я, например, не желаю ждать, — заявила запальчиво Лили, — пока они трахнут меня и тебя по башке. И вообще не желаю терпеть людей с такими намерениями. Пусть мне только дадут здесь верховную власть на денек-другой.

— Немалый прогресс, — констатировал доктор. — Моя дочь хотела бы стать генералом Батлером.

— Вот уж нисколечко, — с сердцем ответила Лили. Нервы у нее были напряжены до предела из-за всех происшествий последнего времени и тревожащих ее мыслей. — Я хотела бы стать императором. И увидишь, все эти нахалы запоют у меня по-иному.

— Не думаю, Лили, чтобы это доставило тебе много радости. Однажды я тоже решил, что недурно было бы стать абсолютным монархом, заставить всех думать по-моему, а несогласных отдать под суд. Я регулировал бы тогда воспитание своих ближних, политику, деловые занятия, религию, даже их совесть, и все на свой образец. Но, подумав, я все же решил отказаться от этой затеи. Канитель и потеря времени.

Лили, сидевшая за рукоделием, ничего не ответила и, кажется, даже не оценила шутки отца. А потом, настроившись снова на обычный свой лад, задала ему сотню вопросов: не видел ли он сегодня кого из знакомых, что они рассказали ему, что доктор ответил и прочее в том же роде.

Из сказанного в этой главе читателю ясно, что Картер завоевал себе право посещать Равенелов. Доктор не мог беспричинно порвать с человеком, который так искренне пекся о нем; хотя мнение его о полковнике мало переменилось и он, как и прежде, старался не оставлять его наедине с дочерью. Бывало, что он вспоминал с содроганием рассказы Ван Зандта о французской «козетке», но старался не придавать им слишком большого значения, учитывая, что рассказчик был явно навеселе. К тому же, по размышлении, он сделал вывод, что «козетки» не столь уж большая редкость в этом дурно устроенном мире и что тех, кто почитает их, все равно не удастся изгнать с позором из общества. Таким образом, Равенел был любезен с полковником и даже старался бороться со своим инстинктивным к нему недовернем. Что касается Лили, то Картер нравился ей по-прежнему и из тех немногих мужчин, кто еще посещал их дом, оставался по-прежнему самым блистательным кавалером. Капитан Колберн тоже был очень внимателен, остроумен и мил, но ему, как бы это сказать, не хватало магнетической силы.

ГЛАВА XIII

Истинная любовь и подводные рифы

В одной из сказок «Тысячи и одной ночи» говорится о зачарованном корабле с путешественниками, который по воле морского течения несется стремглав к неизвестному острову. Глядя на остров, злосчастные путешественники видят на берегу прекраснейших женщин, готовых принять их в объятия. На самом же деле то были прегнусные обезьяны, питавшиеся человечиной и ждавшие мореходов, чтобы тотчас убить и пожрать их.

Течение несло мисс Равенел все ближе к полковнику Картеру, и она видела в нем благородную чистую личность, в то время как он был человеком испорченным, погрязшим в довольно банальных пороках, опасным для окружающих. Что до миссис. Ларю, то эта особа как раз хорошо понимала полковника Картера, и он нравился ей вместе со всеми своими пороками. Я полагаю, что, если бы миссис Ларю жила на заре творения, еще до потопа, ей не столь бы уж льстила возможность общения с ангелами, которые в те времена спускались на землю вкушать радость любви с дочерьми человеческими, — разве она прихвастнула бы перед подружкой, что познакомилась с ангелом. Отлично видя, что полковник не серафим, а существо много более низкого ранга, грубый и плотоядный в своих проявлениях, она тем не менее рада была бы ему как поклоннику, а возможно, что и пошла бы за Картера замуж. Не исключаю, конечно, что и она поддалась обаянию полковника, который совсем вскружил голову ее юной кузине. Притом миссис Ларю отдавала себе отчет, что если полковник Картер и сделает предложение, то никак не ей, а мисс Лили. Как же было ей поступить в создавшихся обстоятельствах? Тщеславие миссис Ларю, без сомнения, страдало, но это не оказало почти никакого действия на обычное ее, чисто внешнее, добродушие и тем более на холодный, проникнутый эгоизмом, расчет. Тут полностью проявились и житейская мудрость, и бессердечие миссис Ларю. Она поощряла ухаживания полковника за юной кузиной, с одной стороны, потому что, как всякая женщина, была в душе свахой; но, с другой стороны, — по мотивам почти государственным. Если бы, скажем, полковник женился на Лили, миссис Ларю получила бы влиятельных друзей «при дворе»; отец и дочь Равенелы все равно уже были ославлены как сторонники Севера и терять им тут было нечего. Зато выгода могла быть немалая. Очень быстро она убедилась, что ей нет нужды расписывать перед Лили полковника Картера; что девушка полностью очарована им и готова принять его как жениха. Хуже дела обстояли с доктором Равенелом, который не жаловал Картера и легко мог разрушить весь план. Значит, старого дурня, решила миссис Ларю, надлежит подвести к пониманию его собственных интересов. Какой ярой досадой, каким явным презрением к доктору воспылала бы миссис Ларю, знай она, что Равенел отказался от прибыльной сделки с сахаром на сорок, а то и на все пятьдесят тысяч долларов, только по той причине, что южные конфедераты могли при том получить соль и хинин. Не подозревая об этом столь явном безумии доктора, она подступила к нему с вопросом о браке дочери, исполненная надежд.

Какой изумительной партией был бы полковник Картер для любой новоорлеанской девицы.

Равенел улыбнулся и молча кивнул; так он отвечал обычно на речи, которые почитал неуместными или пустыми. Тот факт, что, прожив в этом городе двадцать пять лет и решительно расходясь с новоорлеанцами по самым щекотливым вопросам, доктор не стал еще жертвой местных бретеров, неопровержимо свидетельствовал о его неизменной учтивости.

— Хочу познакомить его с дочерьми Лэнгдонов или Дюмас; погляжу, что из этого выйдет, — продолжала миссис Ларю.

Равенел молчаливо выразил свое восхищение, хоть и был целиком захвачен в этот момент многообещающим минералогическим замыслом и отнюдь не взволнован проблемой, поднятой миссис Ларю. Вознегодовав на его равнодушие к предмету беседы, она продолжала свое с чисто индейским упорством испытанной светской дамы.

— Он из прекрасной семьи, одной из старейших в Вирджинии. Завидная партия для любой из наших девиц. Перед ним, конечно, открыта карьера. Чуть не единственный кадровый офицер во всем здешнем корпусе. И первый кандидат на генеральскую должность. Не удивлюсь, если Пятицентовый Батлер останется позади. Прошу извинить, конечно, генерал-майор Батлер! Все вокруг называют его Пятицентовым, вот и я повторяю, словно его так крестили. Прошу вас запомнить мое предсказание. Через год наш полковник Картер обгонит его.

— Что же, может, оно и к лучшему, — ответствовал Равенел со спокойствием проконсула Галлиона.

— У него отличный оклад, — продолжала миссис Ларю. — В должности мэра он получает три тысячи, да еще полковничье жалованье — две тысячи шестьсот. Пять тысяч шестьсот долларов — да ведь это богатство по нашему времени!

— Без сомнения, — признал Равенел и подумал, что при своих полутора тысячах непременно увязнет в долгах.

Миссис Ларю помолчала, не зная, идти ли в атаку. Уже два или три раза она подступала вплотную к теме и притом не сумела толком узнать, что же думает доктор. Она походила сейчас на того мальчугана, который прилежно шагает две мили до речки, надевает коньки, потом видит, что лед еще тонок, раздумчиво чешет затылок, снимает коньки и идет восвояси. Нет, сегодня она решительно вступит на лед, даже с риском попасть в полынью.

— А не кажется вам, что Картер хорошая партия для нашей малютки?

Тут доктор оставил все мысли о робинзонитах и полностью переключился на предмет разговора; подавшись вперед, он пристально глядел сквозь очки на миссис Ларю.

— Я охотнее похоронил бы ее, — заявил он в сердцах.

— Вы меня изумляете. Согласна, есть разница в возрасте, но совсем ведь ничтожная. Мужчина в его летах считается молодым. И к тому же в наше ужасное время так трудно устроиться. Назовите хоть одного жениха во всем городе.

— А ей вовсе не к чему выходить замуж, — возразил запальчиво доктор. — Она может по-прежнему оставаться со мной.

— Вы шутите, доктор.

— Ни капельки не шучу. Прошу извинить, если я не согласен с вами, но уж позвольте считать, что в этом вопросе я прав.

— Вы не даете возможности с вами спорить. Себялюбиво отбрасываете все разумные доводы. Я тоже прошу извинить меня, но вы — эгоист. Помешать замужеству дочери — это фактически то же, что разбить сыну карьеру, помешать ему в выборе дела или специальности. Любить — священное право женщины.

— Пусть она любит меня, — заявил в ответ доктор. Он понимал, что речи его нелепы, но смысл их сводился к тому, что он отвергает кандидатуру полковника Картера.

— Я вижу, что вам приспичило сделать из Лили унылую старую деву, — теряя терпение, сказала миссис Ларю, — и остаться без внуков.

Равенел поднялся с кресла, как видно, очень встревоженный, прошелся по комнате. Потом внимательно и пытливо поглядел на миссис Ларю.

— Надеюсь, вы не приметили в Лили какой-либо склонности к этой… идее?

— Ни малейшей, — солгала миссис Ларю легко, без запинки.

— И не вели с ней таких… разговоров?

— Разумеется, нет, — солгала эта милая дама вторично.

— Очень надеюсь, что вы и в дальнейшем не станете этого делать. Дайте мне слово, прошу вас.

— Раз вы желаете, — вздохнула миссис Ларю, — хорошо, я даю вам слово.

— Чрезвычайно обязан, — сказал Равенел.

— Меня тоже, признаться, смущала сперва разница в возрасте, — начала было снова миссис Ларю, пытаясь создать впечатление, что это и есть основное препятствие к браку; но тут ее шурин энергично потряс головой, давая понять, что разница в возрасте сущий пустяк по сравнению с другими причинами; после чего, оглядев собеседника проницательным взором, миссис Ларю решила прервать разговор.

— Хотел бы еще попросить вас, — сказал в заключение доктор, — чтобы в дальнейшем, если я буду в отсутствии, вы разрешили Лили принимать визитеров у вас. У нас ей, одной, неудобно принимать визитеров-мужчин.

Миссис Ларю согласилась, тем более что от нее лишь зависело, быть ей придирчивой или беспечной дуэньей.

«Почему же он так настроен против этого брака?» — удивлялась она. Миссис Ларю считала в порядке вещей, что закоренелый в пороке мужчина берет себе в жены невинную юную девушку, и, привыкши смотреть на щепетильного доктора как на человека с причудами, она не могла себе даже представить, с каким отвращением подобный отец относится к мысли отдать свою дочь за прожигателя жизни.

«Aurait-il decouvert, — размышляла она, — la petite liaison de monsieur le colonel? Il est vraiment curieux, mon beaufrère; c’est plutot une vierge qu’un homme».[81]

Пусть читатель не думает, что эта хитроумная дама собиралась всерьез выполнять обещание, данное доктору. С ним действительно она больше не говорила о задуманной ею женитьбе; но только имея в виду усыпить его подозрения, предотвратить вмешательство доктора в естественный ход событий, который — она полагала — понемногу сам приведет к намеченной цели. Но она продолжала по-прежнему нашептывать девушке похвалы полковнику Картеру и старалась почаще оставлять их вдвоем на десять, пятнадцать, а то и на двадцать минут, от чего бедная Лили приходила в смущение и либо впадала в чрезмерную нервную говорливость, либо, напротив, замыкалась в молчании. Надо заметить, что Картер не проявлял к миссис Ларю никакой благодарности. Он не считал, что в любовных делах нуждается в чьей-либо помощи, и не брал на себя никаких обязательств перед непрошеными помощниками. А кроме того, веря в свою многоопытность, он был уверен, что видит насквозь миссис Ларю, и не намерен был становиться игрушкой в руках интриганки, пусть даже и самой искусной. Действительно, он разгадал порочность ее натуры; и хоть подобные свойства характера ничуть не пугали его, в супруги миссис Ларю он бы себе не взял. Беседуя с Колберном, полковник любил называть ее, похохатывая, «эта Ларю». Капитан, со своей стороны, отзывался о миссис Ларю с неизменной почтительностью: она состояла в родстве с Равенелами, и это накладывало на него определенные обязательства.

Но как бы там ни был уверен Картер, что видит насквозь «эту Ларю», он продолжал шагать по проложенной ею тропинке. С каждой неделей встречи с мисс Равенел становились ему все милее. Эти свидания наедине, приносившие Лили столько тревоги, он теперь предвкушал с затаенной в душе радостью. Картеру следовало бы по опыту прошлых лет хорошо знать, — и ему ничего не стоило вспомнить об этом, поглядев лишний раз на отраженного в зеркале бравого господина с замечательным цветом лица, — что поддаваться в подобной степени действию женских чар для него слишком опасно. Обычно владевший собой и, как большинство прожигателей жизни, сравнительно равнодушный под внешним покровом страстей, он таил тем не менее в глубине своей властной натуры вулканический темперамент. Как говорится о старых винах, в нем был огонь. На сей раз он твердо решил не влюбляться. Он помнил свои былые влюбленности и страшился возврата порабощающей страсти. Он сам признавал, что, влюбившись, «становится совершенным ослом».

При всем том Картер знал, что уже начинает испытывать не то чтобы ревность, — в чувстве ревности он бы себе ни за что не признался, — но желание «монополизировать» мисс Равенел. Когда он приходил к ней в одно время с Колберном, то вдруг начинал говорить по-французски, заставляя бедного капитана конфузиться и страдать; Колберн не был обучен французскому и только чуть-чуть разбирался в печатном тексте, возводя слова к их латинским корням. Лили, однако, не желая быть нелюбезной хозяйкой или же не желая, чтобы Колберн подумал, будто ей с Картером надо о чем-то секретничать, после нескольких беглых французских фраз переходила опять на английский. Однажды, когда она сделала это очень подчеркнуто, Картеру пришлось извиниться.

— Простите меня, капитан, — сказал он и тут же добавил не слишком искренне: — Почему-то считал, что вы тоже болтаете по-французски.

Нет, Колберн, увы, не болтал по-французски, да и вообще не знал ни одного иностранного языка. Добавлю, что он не рисовал и не пел, не играл ни на одном инструменте — словом, как истый американец был лишен всякого светского лоска. После этих слов Картера он покраснел, задетый еще сильнее, чем разговором полковника с Лили на непонятном ему языке. Сейчас он охотно сменял бы свои познания в древнегреческих авторах на умение болтать по-французски. На следующее же утро он нанял себе учителя.

Другим источником треволнений для Колберна была миссис Ларю. Будучи молод и не искушен в любовных делах, он с большим беспокойством открыл, что стал вдруг объектом ее притязаний, не питая со своей стороны никакого ответного чувства. Я не хочу, конечно, сказать, что мадам влюбилась в него. Она вообще никогда ни в кого не была влюблена и, разумеется, не собиралась влюбляться в тридцать три года. Чего ей хотелось, это чуточку пофлиртовать с молодым человеком, держа его в то же время подальше от Лили, чтобы он не мешал Картеру. Но надо заметить, что флирт, в понимании миссис Ларю, имел совершенно особые признаки, которые, может быть, стоят того, чтобы их обсудить, не спеша, в будуаре, но покажутся, я опасаюсь, очень рискованными, если вынести их сейчас на страницы книги. Пока что ни Картер, ни Колберн не могли разобраться толком в тактике миссис Ларю, хотя первый из них и твердил довольно уверенно, что «видит ее насквозь».

«Черт побери! — говорил себе Картер. — Она с ним слаще, чем патока. А тактикой напоминает удава. Облизывает, чтобы легче потом проглотить. С другой стороны, — продолжал развивать свою мысль полковник, чуть что не подмигивая себе самому, так он восторгался своей проницательностью, — если такая змея и проглотит, это не так уж худо. Совсем недурная змея. Но я бы на ней ни за что не женился». Полковник походил в этих своих рассуждениях на «дьявольски хитрого Джоя Бэгстока».[82]

Неискушенный же Колберн открыто себе признавался, что не понимает ни миссис Ларю, ни ее намерении. В какой-то момент он даже склонялся к мысли, что эта дама решила женить его на себе, но был остановлен ее скептическими замечаниями о замужестве.

— Не берусь вам хвалить ни одиночество, ни семейную жизнь, — как-то сказала она. — Я испытала и то и другое, и я не в восторге. Это выбор из двух зол, и никто вам на свете не скажет, что хуже.

Вдова, которая ищет второго мужа, не станет так рассуждать, и Колберн решил, что она не потащит его к алтарю. Однако миссис Ларю не оставляла его в покое. По некоторым взглядам ее, словечкам, кокетливым жестам Колберн вынужден был с беспокойством признать, что она на него имеет какие-то виды и вовсе не собирается выпускать из своих коготков. Вскоре, как и можно было предвидеть, произошло объяснение, которое Колберну пришлось совсем не по вкусу. Свидание с миссис Ларю в малой гостиной, от которого Колберну не удалось уклониться, продолжалось почти полчаса, и Колберн потом никому не обмолвился даже словечком об этой беседе, хотя любопытный полковник его и расспрашивал.

«Черт побери, он ее, кажется, просто отшил, — рассуждал сам с собою полковник, наблюдая явный разлад у Колберна с миссис Ларю после их тайной беседы. Странное дело! Не хочешь жениться, не надо, но почему не развлечься? Тебе удовольствие, вдовушки — не убудет. Чудак!»

В следующий раз, когда Колберн пришел к Равенелам, «эта Ларю» решила ему отомстить за свое поражение, о котором мы так-таки ничего и не знаем. Чтобы оценить ее месть по достоинству, надо быть в курсе некоторых малоизвестных сторон новоорлеанского быта. Среди путешественников ходит легенда о том, что где-то в глубинах Африки, у подножия Лунных гор, живут высокоцивилизованные белые негры. Вы убедитесь в правдоподобии этой легенды, когда в самом городе Полумесяца[83] и в некоторых богатейших районах Луизианы увидите негров, ничуть не похожих на негров. В жилах у них течет лишь ничтожная часть негритянской крови; они весьма почтенные и часто очень богатые люди, многие из них прекрасно воспитаны и образованны. Эти креолы, как они сами себя называют, издавна были свободными и до появления американских законов пользовались одинаковыми правами со всеми белыми гражданами. Они ревностные католики и ранее часто роднились с белыми людьми своей веры; их сыновья получают образование в Париже на тех же правах, что и молодые французы; их дочери воспитываются под строгим домашним надзором, как это принято почти во всех южных странах. На улице вы не отличите их от чистокровных потомков старых французских плантаторов. Но притом их окружает социальный кордон, не менее строгий, чем санитарный кордон, ограждающий какую-нибудь пораженную эпидемией зону. Англосаксы, заносчивейшая раса нашего времени, не пожелали родниться с ними да и знаться вообще, а за последнее время в этот бойкот, порождаемый расовыми предрассудками, оказались насильственно втянуты и потомки белых французов. Новоорлеанские старожилы, ранее свободно общавшиеся с белыми неграми, рискуют теперь сами подвергнуться оскорблениям или, хуже того, стать жертвой прямой расправы со стороны новоорлеанцев позднейшего происхождения, явившихся с Севера.

Так вот, эти белые негры с Лунных гор оказались единственным, подлинно преданным делу республики классом местного населения, который Батлеру удалось обнаружить в Луизиане. Только они, со своими кузенами черного цвета (одна шестнадцатая часть крови которых текла и в их жилах), вышли на улицу, чтобы приветствовать вступавшую в город под бой барабанов дивизию северян. И когда главнокомандующий стал набирать полки из свободных негров на защиту звезднополосного знамени, он нашел у этих людей патриотический отклик, не меньший, чем где-нибудь в Массачусетсе или Коннектикуте. Первыми среди этих энтузиастов были двое братьев Мюрисов, без счета дававшие деньги на все непредвиденные расходы, которые возникают при наборе волонтерских полков и которые наша казна никогда не желает оплачивать. Мюрисы устраивали торжественные обеды и подносили полкам знамена; заказывали мундиры и покупали пистолеты и сабли для офицеров; пеклись о семьях солдат. Младший Мюрис стал майором в одном из этих полков (а значит, майором армии Соединенных Штатов), что само по себе уже приближается к чуду. Приемы у братьев Мюрисов сделались так знамениты, что даже офицеры белых полков стремились на них присутствовать. Стол у них просто ломился от яств и был вместе с тем так изыскан, что даже Брилла-Саварену[84] не удалось бы, наверно, найти в их меню недостаточно тонкого блюда или слишком молодого вина. Кругом звучала чисто парижская речь, и за этим столом Колберн встретил не только своих земляков из Новой Англии и из Нью-Йорка, но также гостей из Кентукки и Мэриленда. Именно здесь он (дурно отесанный баратариец!) впервые в жизни узнал, что такое la tasse de café noir и le petit verre de cognac,[85] завершающие обычно обед у французов. Здесь он также впервые вкусил необычайных достоинств сигару и узнал, что такое кубинский табак. И сейчас за все эти радости жизни его ожидала горькая плата — из арийских ручек миссис Ларю.

— Боюсь, что мы вас теряем, капитан Колберн, — сказала она с опасной усмешкой, далеко выходившей за пределы дружеского поддразнивания. — Если верить слухам, у вас появились интереснейшие знакомства. Я не имела чести бывать у Мюрисов. Прелестные люди, не так ли?

Колберн дрогнул, услышав эти слова, не потому, разумеется, что считал себя в чем-то виновным, а разгадав коварство атаки; по натуре мягкие люди особенно сильно страдают, став объектом чьей-нибудь злобы.

— Да, они славные и весьма просвещенные люди, — сказал он отважно.

— О ком идет речь? — с улыбкой спросила мисс Равенел, Заключив по игривой манере тетушки, что Колберн увлекся какой-то прекрасной дамой.

— Ce sont de mètis, ma chère, — рассмеялась миссис Ларю. — Il y a dînè plusieurs fois. Ces abolitionistes on leur goûts a eux.[86]

Лили вспыхнула до ушей от удивления, негодования, ужаса. Для этой новоорлеанки англосаксонских кровей, привыкшей гордиться своей родословной и впитавшей все рабовладельческие предрассудки, было форменным оскорблением, что человек ее круга ходит в гости к метисам, признает этот факт и к тому же не чувствует себя виноватым. Она глядела на Колберна и ждала, что же он скажет в свое оправдание? Может статься, конечно, что он посетил полукровок, выполняя какое-то малоприятное служебное поручение, — просто как офицер федеральной армии. Ей хотелось надеяться, что это именно так; было бы жаль осудить такого милого человека.

— Славные? Не сомневаюсь, — согласилась миссис Ларю, — иначе вы не ходили бы к ним на обеды пять или шесть раз.

— Чтобы быть точным, миссис Ларю, я обедал у них ровно три раза, — возразил Колберн. Он уже укрепил свою оборону и мог теперь разрешить себе вылазку против врага. Но его оппонентка училась военной тактике у южных стратегов. Не упуская инициативы, она перешла в атаку стремглав, хотя — поставим ей это в заслугу — без излишнего ожесточения.

— Так кто же из новоорлеанцев вам больше по вкусу? — спросила она. — Белые или коричневые?

Колберну очень хотелось сказать, что он не находит между ними существенной разницы, но он воздержался — из-за мисс Равенел. Оставив полемику, он принял серьезный тон и стал защищать не столько себя, сколько людей смешанной крови, о которых шла речь. Он стал разъяснять, какие воспитанные, образованные, разумные и достойные уважения люди эти Мюрисы; упомянул и о том, что они остались убежденными патриотами, живя в самом гнезде мятежа.

— Вы, миссис Ларю, считаете, что светская жизнь может служить показателем уровня цивилизации в целом. Так вот я могу вам сказать, что обед у этих людей был приготовлен изысканнее и сервирован изящнее, чем где-либо в Новом Бостоне; добавлю, что наши новобостонцы ничуть не белее Мюрисов и к тому же не знают французского. У Мюрисов я познакомился с новым типом гостеприимства, широкого без дурнотонности и сердечного без навязчивости. Я, не колеблясь, скажу, что это славные люди. О том, что в их жилах течет африканская кровь (если это может вообще явиться предметом упрека), догадаться никак невозможно. И я не поверил бы этому, если бы сами хозяева мне не сказали. У них за столом была девочка, кузина хозяина дома, с голубыми глазами и льняными кудряшками. Если на то пошло, я скажу вам, что эта малютка была явно белее меня. (А надо заметить в скобках, что каждый, кто был белее Колберна, был тем самым вдвое белее миссис Ларю.) Старший Мюрис, — продолжал Колберн, — при первом знакомстве показался мне выходцем из Германии. Младший — майор — походит лицом на Наполеона и, безусловно, из первых красавцев во всем вашем городе. Это тонко воспитанный человек, с детских лет живший в Париже. (Добавлю, что миссис Ларю за всю свою жизнь ни разу не выезжала из Луизианы.) С началом войны он возвратился из Франции, чтобы сражаться за счастье своих собратьев по крови и за спасение своей — и моей — отчизны. Мы оба с ним служим сейчас в одной армии, и он — офицер, старший по званию, чем я.

— Стыд и позор, — заявила Лили.

— Замечу, что он назначен нашим командованием, — ответил Колберн, — на верность которому я присягал.

— Джентльмен-южанин ушел бы в отставку, — заявила миссис Ларю.

— Джентльмен-северянин верен присяге и знамени, — резко сказал Колберн.

Миссис Ларю была несколько смущена обострением спора и про себя подвела итоги сражения. Битву она выиграла, Колберну отомстила и к тому же настроила Лили против него. Можно играть отбой.

— Я прошу вас простить меня, — сказала она, глядя Колберну прямо в глаза с виноватым и кротким видом. — Не сердитесь, если я вас задела. Я ведь думала сослужить вам добрую службу, предупредить вас, что эти люди у нас не приняты в обществе. Вы новичок здесь и незнакомы с нашими предрассудками. Еще раз простите меня за мою нетактичность.

И хотя Колберн был твердо уверен в своей правоте и отлично знал, что не он затевал этот спор, он почувствовал себя пристыженным и виноватым.

— Покорно прошу извинить меня, миссис Ларю. Сожалею, что был так не сдержан.

Миссис Ларю любезно простила его и подарила вдобавок прелестной улыбкой. Она походила сейчас на веселую, милую кошечку. Терзая несчастную мышь, она была так грациозна, так уютно мурлыкала, поигрывая бархатной лапочкой что бедная мышь согласилась считать все это забавной потехой и даже стыдила себя, что затрудняет мучительницу. Может статься и так, что, будучи крайне бесчувственной, эта дама действительно не поняла, какую острую боль причинила она Колберну. Прожигатели жизни, в поединке со своими невинными жертвами, имеют всегда преимущество. Они давно изучили искусство боя и не боятся ответных ударов. Говорят, Глухой Борк был так закален от бессчетных заушин, что разрешал всем желающим за шиллинг дать ему в морду.

Лили за всю беседу не сказала почти ни слова; она была сражена изумлением и досадой на Колберна за его ужасный поступок и за фанатическое упорство, с которым он защищался. Когда проштрафившийся молодой человек уходил, она не простилась с ним за руку в дружеской южной манере, как это стало у них за последнее время в обычае. Оскорбленная гордость и расовые предрассудки, привитые ей с детства, возбраняли теперь ей, пока не утихнет гнев, проявить доброту к человеку, который позволил себе, бывая в ее доме, в то же время дружить с окторунами. Приравнять ее, мисс Равенел, к окторунке Мюрис!

— Ох уж эти мне аболиционисты, обожатели негров! — засмеялась миссис Ларю, едва лишь нарушитель социальных приличий скрылся за дверью. — Их новоанглийские выдумки просто ужасны. В следующий раз мы услышим, что его повели на таинства вуду. Поздравляю тебя с соперницей, моя дорогая. Не шути, у этой Мюрис серьезные шансы. Ты хуже ее уже тем, что слишком бела. Et puis tu n’es pa descendue d’une race bâtarde. Quel malheur! Je ne dirais rien s’il entretenait son octaronne à lui. Voilà qui est permis, bien que ce n’est pas joli.[87]

— Прошу вас, миссис Ларю, не говорить со мной на подобные темы. Я не желаю слышать об этом, — в гневе сказала Лили.

— Mais c’est mieux au moins que de les épouser, les octaronnes,[88] — настаивала миссис Ларю.

Лили встала и удалилась к себе, ничего не ответив. Еще ни разу с тех пор, как им пришлось спасаться бегством из Нового Орлеана из-за того, что ее отец принял сторону Севера, она не была так расстроена, как сегодня поступком их друга Колберна.

Хотя Лили и не была влюблена в капитана Колберна, он ей нравился все же больше других знакомых мужчин — не считая, конечно, отца и полковника Картера. Она также считала, что Колберн настолько ей верен, что никогда не позволит себе ничего, что может ее огорчить; и сейчас ее женская гордость страдала при мысли, что он так легко принес в жертву их добрые отношения, единственно для того, чтобы общаться с отверженной кастой. Нет сомнения, что шансы Колберна покорить сердце девушки сильно понизились. Он раздумывал сам об этом, и удар оказался куда тяжелее, чем он мог себе даже представить. Но, будучи честен с собой, он не мог изменить своим взглядам и убеждениям даже ради одной-единственной женщины в мире, которую он полюбил. Надо заметить, что Колберн был так щепетилен в своем понимании чести, что, даже обороняясь от миссис Ларю, отказал себе в праве сообщить (а это было святой правдой), что на одном из обедов, данных Мюрисами, он сидел за столом рядом с полковником Картером.

Упомянем здесь и о том, что Колберн как раз в это время совершил большую ошибку, отказавшись принять полк, который взялся набрать для него старший Мюрис, — при условии, что он официально подаст на должность полковника, Правда, он так поступил не из боязни разгневать миссис Ларю или даже мисс Равенел. К предложению Мюриса он отнесся с полной серьезностью и обсудил его с Картером, который и дал ему совет отказаться. Негритянские части в северной армии были пока что в новинку, авторитетное мнение на этот счет не сложилось, и вест-пойнтского брамина одолевали сомнения.

— Возможно, что я ошибаюсь, — ответил он Колберну, сопровождая свое заявление изрядным залпом проклятий, — а если война затянется, я тем более буду неправ. Три-четыре года таких потерь, как сейчас, и мы все равно призовем в армию негров; не мы, так — южане. Но пока что я этого переварить не могу. Не терплю черных бестий, да еще одетых в мундиры. А кроме того, не надейтесь, что им позволят сражаться. С вашим черным полком вы угодите в Форт-Пейк или в другую дыру с москитами и малярией, куда белых жаль посылать. Или вас погонят строить дороги, закапывать трупы, охранять военные склады, в общем, обслуживать белых солдат. Вам никогда не придется возглавить атаку, отбить нападение противника — словом, как-нибудь отличиться. И потом, приглядитесь: каково официальное положение этих луизианских черных полков? Правительство их пока не признало, и в кадры они не войдут. Это просто милиция, набранная Батлером по своему усмотрению. А если военный министр не даст своего утверждения, — что вы будете делать тогда? Реальная капитанская должность лучше неверной полковничьей. Раз-два-три — и вы вообще ни при чем, хоть и в новом мундире. Оставайтесь лучше в полку. Вот начнутся бои, и вы (так-перетак) пойдете на повышение.

И действительно, привязанность к полковым сослуживцам вернее всего удержала Колберна в Десятом Баратарийском полку. Как и всякому волонтеру, офицеру из штатских, не-привычному к армии, ему хотелось сражаться под флагом родного штата и во главе людей, лично набранных им и обученных.

Примерно в это же время полковник Картер покончил с сомнительными особенностями своего домашнего быта, которые лейтенант Ван Зандт юмористически окрестил «французской козеткой». Было ли сделано это по совету миссис Ларю или полковник сам рассудил, что отныне должен готовить себя для более достойных радостей, трудно решить. Достоверно только одно: с того самого дня — и это легко объяснить — его увлечение мисс Равенел превратилось в пылкую страсть.

ГЛАВА XIV

Лили делает выбор

Как-то под самый конец этого богатого событиями лета 1862 года, столь ужасного на кровавых полях Вирджинии или Кентукки и относительно мирного в малярийной и жаркой Луизиане, командир Десятого Баратарийского вел сам с собой разговор, сопровождая его отборнейшей бранью. Как правило, когда Картер бранился, то адресовал свою брань либо тому, кого в этот момент распекал, либо сочувственной аудитории. Сейчас он бранился в тиши своего кабинета и лишь для себя одного (если не предположить, разумеется, что у него был свой ангел-хранитель, вынужденный по обстоятельствам службы находиться при нем даже и в эти минуты). Кажется, я допустил непростительный промах, не познакомив сразу читателя с виртуозным талантом полковника Картера по части божбы и разного рода проклятий. Но, с другой стороны, попробуйте это сделать без двух-трех страниц специальных примеров, которых не стерпит, конечно, ни один печатный станок, разве только вам разрешат поставить его в преисподней. Если воспользоваться здесь выражением лейтенанта Ван Зандта, который, кстати сказать, от души восторгался этим талантом полковника (наряду с другими его талантами), Картер был «преотменный старый ругатель».

Полковник жил в огромном кирпичном особняке, принадлежавшем ранее очень богатому, а теперь, разумеется, нищему и пребывавшему в изгнании мятежнику. В распоряжении полковника был кабинет, столовая, две гостиные, бильярдная и пять спален на втором этаже, не считая добавочных помещений в подвале. Он жил с размахом, подобавшим владельцу такого дома: задавал обеды, угощал гостей отборным вином и дорогими сигарами. Сейчас наступал вечер, служебные часы у полковника кончились, и он возлежал в кресле в своей гостиной с сигарой в одной руке, и с письмом в другой, положив для удобства ноги на стол. Только такие красноречивые люди, как сам полковник или же лейтенант Ван Зандт, могли бы отдать должное по справедливости стоявшей в тот день новоорлеанской жаре. Хотя на полковнике не было ничего, кроме брюк и нижней рубашки, щеки его раскраснелись и на лбу выступил пот. Луизианские злые москиты — многочисленная и беспощадная тварь — жужжали у самого уха полковника, искусали ему лицо и жалили сквозь рубашку. Но не москиты исторгли у Картера поток кощунственной брани; причиной было письмо. Когда первый гнев миновал, он решил затянуться сигарой, но сигара потухла. Он раскурил ее снова, — курильщик в расцвете сил и с очень длительным стажем, полковник предпочитал едкую горечь бычка благоуханию свежей сигары. Пока он вторично читает свое письмо, полюбопытствуем тоже, что в нем написано.

«Дорогой мой полковник, — так начиналось письмо. — Боюсь, что мне нечем пока Вас порадовать. И я и Уолдо сражались, как греки под Троей, но без результатов. Пересы-лаю Вам копию прошения министру о производстве Вас в новый чин. Мы заручились поддержкой целой толпы сенаторов и депутатов. Министра мы убедили, он ценит Ваши заслуги. Но нас обскакала банда фанатиков во главе с Самнером и Уилсоном.[89] Они засели сейчас во всех ведомствах, военных и штатских. Мы не смогли даже выбить из них приказа о назначении; не говорю уже об утверждении в сенате. Эти болваны требуют чистки армии. Поражение Мак-Клеллана объясняют исключительно тем, что он примиренчески относится к рабству, а поражение Попа,[90] в свою очередь, тем, что он подчинен Мак-Клеллану. Они хотят разогнать всех умеренных и поставить всюду своих. Требуют, например, чтобы Бриксу отдали командование потомакской армией вместо Мак-Клеллана, только что спасшего Вашингтон да и всю страну. История не помнит такого разгула фанатиков, наверно, с той самой поры, как шотландские пасторы в Дэнбаре пытались проклясть Оливера Кромвеля[91] и его солдат. Решительно все у них на дурном счету, и вы тоже, конечно. Они разнюхали что-то о Ваших связях в минувшие флибустьерские дни и сейчас стараются это раздуть, утверждая, что Вам опасно доверить бригаду в нашем «господнем воинстве». Говорят, что Вы не из тех, кто идет за душой Джона Брауна и кто достоин повесить на дикой яблоне Джеффа Дэвиса. В общем, Вам надо бы что-нибудь предпринять, чтобы вконец развеять воспоминания о прошлом.

И еще Вам совет: эти люди могут затюкать любого способного офицера, но успехи на поле сражения заставят и их замолчать.

Во-первых, все они трусы и воинский труд — вне их жалких возможностей, и, во-вторых, избиратели любят героев, а они в подчинении у своих избирателей. Подайте в отставку с должности мэра и примите участие в осенней кампании. Пусть ваше имя хотя бы мелькнет в первой победной реляции, и мы тут же поднимем шум и добьемся для Вас назначения. Разумеется, лично Вас я ни в чем не виню. В Луизиане, тем более в летнее время, много не навоюешь. Но дуракам ведь этого не объяснишь, а в политике только и дела, что толковать с дураками. Знаете сами, кто у нас высший суд? Двадцать миллионов голосующих остолопов. А посему опять же советую Вам угодить этим неучам и принять участие в осенней кампании.

Остаюсь с совершенным почтением и прочее».

— Будь они прокляты, — буркнул сквозь зубы полковник, проглядев вторично письмо. — Разумеется, я готов воевать. Уйду с должности мэра, испрошу фронтовую бригаду. И еще придется, наверно, писать объяснение по поводу флибустьерства. Нет, не стану писать. Чем меньше давать им пищи, тем лучше. Буду все отрицать. Поглядите на этого Вейтцеля. Он (так его, перетак!) уже получил звезду, а мне ее не дают. Моложе меня по возрасту (так-перетак), на шесть лет моложе по службе. И, разумеется, именно он (так-перетак) получит сейчас бригаду. Конечно, попросит ее (так-перетак), а Батлер (так-перетак) тут же ему ее даст.

Полковник долго еще сидел, томимый досадой, отгоняя москитов и приканчивая бычка, который горчил все более. Наконец, решив ничего не писать и отчаявшись победить москитную армию, он выпил стакан коньяка с водой, прикрутил газовый свет, направился в спальню, стянул с себя брюки (давно уже расстегнутые на животе), задернул москитную сетку и тотчас заснул сном младенца. Солдатская жизнь приучила его крепко спать при любых обстоятельствах.

В сентябре была создана так называемая бригада Резерва, более известная в широких кругах как бригада Вейтцеля. В нее вошли пять пехотных полков, четыре конных эскадрона и две батареи. Она была сформирована для боевых действий, а резервной именовалась только для камуфляжа. Для прохождения боевой подготовки ее разместили в низине под Карролтоном, небольшим городком в пяти милях от Нового Орлеана. Картер сделал попытку добиться командования бригадой, но получил отказ. Вейтцель[92] не только был выше его по рангу, но считался любимцем Батлера и наиболее доверенным из его военных советников. Тогда Картер подал в отставку с должности мэра и вернулся к командованию полком, хоть ему и было противно служить под началом у офицера моложе его и уступающего ему в воинском опыте. Единственным утешением была для него мысль, что это не самое худшее: ведь и Вейтцель и он, оба равно вынуждены служить под началом у адвоката.

И Картер решительно приступил к боевой подготовке: гонял, муштровал и жучил своих людей. Его воскресные смотры были сущим мучением для всех и продолжались с утра до полудня. Если полковник бывал недоволен хотя бы тремя-четырьмя солдатами в роте, то вызывал к себе капитана и читал ему целую лекцию, после которой тот начинал серьезно подумывать об отставке с поста командира роты. Каждый солдат, если не был занят шагистикой или не нес караульную службу, должен был денно и нощно чистить свою амуницию, ваксить ботинки, ремни и прочее, драить пряжки и пуговицы, стирать рубахи, носки, подштанники и даже тесьму от фляжки. Батальонные учения в Десятом полку требовали от участников почти акробатической ловкости и проходили в стремительном темпе. Часовой стоял на посту по всей форме устава, или его снимали с поста и отправляли на гауптвахту. Оплошавший капрал лишался своих нашивок, Рядовой солдат, не отдавший честь офицеру или сделавший это небрежно, шел в карцер на хлеб и на воду. Бачки в ротных кухнях блестели, как серебро, и вся территория лагеря была безукоризненно чистой, насколько может вообще быть чистой земля с вытоптанной до самых корней растительностью. Картер был беспощадным, разумным, толковым тираном, но вместе с тем — благодетелем. И Десятый Баратарийский вскоре стал образцовым полком в бригаде Резерва.

У меня нет сейчас ни места, ни времени, чтобы исследовать разноречивые чувства, какие рождал у свободнорожденных янки этот неистовый деспотизм. Могу лишь сказать, что солдаты терпеть не могли полковника за то, что им приходилось бояться его; что, будучи истыми американцами, они уважали его как мастера своего дела; что они немало гордились строевой подготовкой полка, как и своей аккуратностью, навязанной им против их воли; и что, в общем и целом, они не променяли бы своего командира ни на какого другого в бригаде. Они были твердо уверены, что со своим «стариком Картером» побьют любой полк южан. Находились, конечно, такие буяны, которые не прощали полковнику, что он сажал их в колодки, и втихомолку грозились разделаться с ним на поле сражения.

— Черт меня подери, если я его не прикончу, — ворчал какой-нибудь неукротимый ирландец, — пусть только подставит мне спину, уж я покажу ему, что такое косоприцельный огонь.

Картер только презрительно хохотал, когда ему докладывали о подобных угрозах.

— Ерунда, — отвечал он. — Хотите, я расскажу, что будет делать этот храбрец под огнем противника? Будет стрелять как безумный, не глядя куда, заряжать и снова стрелять, лишь бы убить невидимку, который стреляет в него. В меня он не станет целиться, даже если я попрошу. Вы не видели этих людей под огнем, капитан Колберн. Нельзя без смеха глядеть, как они расторопны. Не успел пальнуть, заряжает опять, да с такой быстротой, что только диву даешься. Зарядил, стреляет опять, и опять в ту же точку, все равно, есть там кто или нет. И так жарит, пока не прикажешь ему перестать. Я говорю, конечно, о необстрелянных рекрутах. Ветеран зря порох не тратит, разве только поддастся панике. Запомните, капитан Колберн, не давайте людям в бою стрелять без разбора, пугать себя треском собственных выстрелов и к тому же считать при этом, что они исполняют свой долг.

За месяц с лишком, что бригада была в Карролтоне, Равенел частенько навещал капитана Колберна, а приехав, наносил визит вежливости и полковнику Картеру. Раза два или три, в торжественных случаях, он брал с собой Лили и миссис Ларю. Они приезжали обычно по железной дороге; карета была им сейчас не по средствам. Когда прибывали дамы, полковнику тотчас об этом докладывалось, и он проявлял чудеса гостеприимства. Он приглашал их в свою двойную палатку, угощал их мадерой из конфискованных погребов, а потом вызывал полковой оркестр и, поручив подполковнику командовать смотром, лично знакомил гостей с полковыми учениями. Ни Колберна, ни остальных командиров рот он и не думал звать на эти приемы. Подполковник, майор, старший хирург и полковой капеллан тоже старались по этим дням держаться подальше от своего грозного командира и его почетных гостей. Из воспитательных соображений Картер вел себя в своем волонтерском полку с преувеличенной важностью. Мисс Равенел смеялась над ним, но втайне ей импонировало, что все в полку так боятся полковника Картера. Подозреваю, что женщины любят мужчин, владеющих даром запугивать окружающих.

— Если вы так же боитесь своего генерала, как подчиненные вам офицеры боятся вас, — спросила однажды она, улыбаясь, — каков же тогда генерал?

— Хотите, я вас познакомлю, — откликнулся Картер, но обещания не выполнил. Шутка мисс Равенел задела его; мы уже знаем, что Вейтцель опередил его и в звании и в должности.

Инспектируя полк вместе с Картером, дамы с восторгом оглядывали двойные ряды раскрытых солдатских ранцев.

— Прямо как у модистки, — шутила Лили. — И как аккуратно все разложено! С безукоризненным вкусом. Смотрите, красное с синим, серое, снова красное, и еще этот черный галстук и белый платочек. Как разноцветные корешки составленных рядом книг.

— Отличные ранцы для инспекторских смотров, — заметил полковник. На самом же деле они тяжелы для солдат. В походе оттянут им плечи. Когда подойдет к делу, я выкину весь этот хлам. Солдату совсем ни к чему эти черные галстуки, старые Библии или альбомы с семейными дагерротипами.

— Вы нестерпимо практичны, — сказала Лили.

— Увы, не во всем, — вздохнув, отвечал полковник. Не сумею сказать почему, но при этих словах девушка вдруг зарделась.

Разумеется, эти поездки в лагерь, жизнь полка и бригады Резерва не раз обсуждались потом у Равенелов. Было ли то работой разведки врага или сболтнул кто-нибудь из штабных, но в городе стало известно, что Вейтцель замыслил выбить Мутона[93] с плацдарма между рекой Миссисипи и Атчафалайской бухтой, откуда тот нависал постоянной угрозой для Нового Орлеана. Все теперь в городе, и сторонники мятежа, и сторонники Севера, горячо обсуждали исход операции. У Мутона было пятнадцать тысяч бойцов; ревнители Юга не сомневались в победе и предлагали пари на любые деньги, что северян через месяц выгонят вон.

На каждом углу и у каждого мало-мальски известного салуна стояли, отставив тяжелые трости, высокие, смуглые, свирепого вида мужчины, с угрозой поглядывали на офицеров северных войск и бормотали что-то им вслед о скорой победе Юга. А матово-бледные черноволосые дамы подбирали брезгливо подолы, чуть завидя мундир северян, и выходили из конок, не доехав до нужного места, только бы не дышать одним воздухом с янки. Эти столь увлеченные политикой дамы не посещали теперь мисс Равенел, даже если и были в довоенные годы близко знакомы, а если вдруг случай сталкивал их на улице, то озирали ее тем же пышущим злобой взглядом, с каким смотрели теперь на флаг своей родины. С миссис Ларю эти дамы дружили по-прежнему, хотя посещали ее несколько реже, чтобы не встретиться у нее с Равенелами. Это как нельзя лучше устраивало миссис Ларю, позволяя ей быть патриоткой дома и мятежницей — в городе.

— Постарайтесь понять меня, милочка, — поясняла она, обращаясь к какой-нибудь даме из семейства Суле или Лэнгдонов, — ведь родным не откажешь от дома; это не принято. Я должна принимать и доктора, и эту несчастную Лили. Понимаю, что вам противно с ними встречаться. И потому говорю вам с болью в душе: если вам трудно, не отвечайте мне на визиты. Лучше, милочка, я забегу лишний раз. И еще хочу вам сказать, — добавляла иной раз миссис Ларю, — не удивляйтесь, если вам скажут вдруг, что мой дом посещают офицеры северной армии. У меня есть своя задача. И я надеюсь еще послужить нашему общему делу.

И действительно, миссис Ларю иногда посылала в некое тайное место листочки с какими-то сведениями, якобы выведанными от офицеров северных войск. Сведения были ничтожными; и не исключено, что она их сама сочиняла; но этим путем она умудрялась набить себе цену в глазах местных сторонников Юга.

На самом же деле ее заботило только одно — спасти свое состояние и вовремя оказаться на стороне победителя. Она хохотала не без удовольствия над крылатыми шутками доктора, которые он направлял против местных политиканов и прогнившей морали южан. Она готова была посочувствовать Лили, всерьез оскорбленной объявленным ей бойкотом. Она подольщалась к Картеру, предвещая ему громкий военный успех. Она смеялась над Колберном за спиной и хвалила его в глаза за античные добродетели. Одна в тысяче лиц, миссис Ларю старалась всем угодить и понравиться.

Тем временем Лили мало-помалу меняла свои взгляды. Она не могла еще называть себя прямо сторонницей Севера или противницей Юга. Но трудно было бы ждать от нее верности прежним воззрениям, когда южане травили ее так нещадно, а отец и двое поклонников убеждали идти за собой. Полковник Картер часто бывал у них в доме, и его влияние на девушку вопреки всем тирадам доктора все возрастало. Для Лили были мучительны ее разногласия с отцом, но в этом вопросе она никак не могла ему подчиниться. Она поражалась, как может ее отец так неверно судить о полковнике Картере, как может он поддаваться пустым подозрениям; и любые резоны, какие отец мог представить, соскальзывали с ее крылышек как с гуся вода. Она ни минуты не верила, что полковник дурной человек, а если бы и поверила, все равно уповала бы на то, что он еще может стать для нее добрым супругом. Не будем особенно изумляться, что этой разумной и чистой душе не удалось избежать подобных иллюзий. Мне приходилось встречаться с еще более странными случаями. Я не раз наблюдал, как блистательные светские барышни из прекрасных семей бросались в объятия тупых грубиянов, не стоивших даже их пальчика. Зов этих могучих таинственных сил, владеющих равно мужчиной и женщиной, не всегда поддается учету рассудка.

И полковник был жертвой тех же таинственных сил, но при этом не терял способности трезво мыслить. Если он не решился в канун отправления в Лафуршский поход предложить мисс Равенел руку и сердце, то тут действовал самоконтроль или, как он считал это более правильным называть, забота о счастье Лили. Он понимал, что его полковничьего жалованья не хватит на то, чтобы обеспечить ей жизнь, к которой она привыкла, и все те удобства, которые он бы желал предоставить своей жене. Отказа он не боялся, ибо в любовных делах был ветераном, привычным к победам над женщинами и самонадеянным по природе. И ни минуты не думал, что недостоин ее. Моральной чуткости он не имел от рождения и был добавочно закален тридцатью пятью годами беспутства. Хоть это покажется странным людям размеренной жизни, полковник сам не считал себя даже кутилой. Он выпивал, это верно, иногда перехватывал лишнего, но в целом держался правила: кварта спиртного в день — законная офицерская норма. По всем армейским понятиям, он выпивал умеренно.

Он любил азартные игры, но кто же, скажите, из светских людей их не любит? А кроме того, последние год или два он почти не играл. У него случались интрижки, но у кого же их нет и кто решится сказать про себя, что совсем неподвластен соблазну; скрывают свои любовные связи только ханжи. Библейский рассказ про Иосифа и жену Потифара[94] казался полковнику не слишком правдоподобным; а если действительно все так и было, как сказано в Библии, значит, тогда этот Иосиф оказался порядочным рохлей. В общем, оглядывая себя беспристрастным холодным взором, Картер считал, что его недостатки служат к его украшению. Разве не для того он завел себе эту француженку, чтобы вернее забыть мисс Равенел и спасти ее и себя от неразумной женитьбы? Так что — со всей прямотой — полковник считал себя, в общем, хорошим малым. Подобного мнения придерживались многие, кто его знал; а те, кто был ближе знаком с его недостатками, находили их маловажными.

Именно в таком состоянии духа и чувств Картер пришел проститься с мисс Равенел. Он думал сперва, что прощание будет на людях, но когда миссис Ларю предложила ему получасовое свидание с Лили, он не нашел в себе сил отказаться. Не надо считать, что Лили участвовала в заговоре. Все было делом рук одной лишь миссис Ларю. Она заранее подстроила так, чтобы доктора не было дома; Колберну, когда тот явился, сказали, что дамы ушли; сама же миссис Ларю, ускользнув из гостиной, отправилась прямиком в дом к Равенелам и вернулась оттуда через тридцать минут, по часам. Эта милая дама не могла не досадовать, что полковник так глупо увлекся ее кузиной; но раз уж это случилось, решила их поженить. Пока она ходит по докторскому кабинету и, думая о своем, расшвыривает маленькой ножкой по ковру его минералы (поглядывая в то же время в окно, как бы доктор вдруг не вернулся), послушаем, что происходит в гостиной между мисс Равенел и еще не открывшимся ей в своих чувствах полковником.

Хотя Картер еще ничего никому не сказал, будучи не из тех, кто выбалтывает военные тайны, Лили было известно, что войска отплывают завтра. Потому, когда Картер явился с вечерним визитом, она была крайне взволнована; все обстоятельства, как ей казалось, могли подвигнуть его сейчас к объяснению. Картер знал, со своей стороны, что у него достаточно времени, чтобы открыться Лили; и как только миссис Ларю оставила их вдвоем, он подпал под власть непреоборимого искушения. Он мгновенно позабыл о том, что он беден; беден и расточителен. И о том, что эта женитьба будет чистейшим безумством, еще большим безумством, чем все, какие он совершал в своей жизни. Это бывало и будет во все времена, и чаще всего с людьми сильных страстей — они становятся вдруг игрушкой удачи и обстоятельств. Картер поднялся с софы, сжимая в руках свое кепи, пересек комнату крупным решительным шагом, словно идущий на приступ боевой полк, и опустился на стул рядом с Лили.

— Мисс Равенел, — вымолвил он и умолк. На лице у него и в душе сейчас было больше волнения, чем он до сих пор обнаружил в продолжение всей нашей повести. Магнетизм и мощь владевшего Картером чувства были столь велики, что девушка затрепетала. — Мисс Равенел, — продолжал он, — я хотел уйти в бой, не сказав вам, что я вас люблю. Но я не могу промолчать… Не могу…

Такие мгновения — важнейшие в жизни женщины. Исполняется сладостная надежда; предъявляется требование, почти что приказ, который касается всей ее будущей жизни; и внезапность случившегося — а это всегда внезапно — поражает ее словно громом. Чистая любящая душа, она слышит признание в любви от того, кому втайне — ему одному изо всех — уже отдала свое сердце, и она расцветает в этот момент всем цветом своей женственности. Каждый крошечный нерв, каждая капелька крови исполнены в ней сейчас неслыханного блаженства. Она как будто не слышит, не видит, не говорит, но чувствует всем существом и слова своего возлюбленного, и то, что она отвечает; сознает эти слова новым волшебным чувством, какое дается нам разве только во сне, когда мы общаемся мыслями, не облекая их в звуки. Это не больше чем трепет чувств, но в то же время — общение; пульсация счастья, настолько пронзительная, что почти причиняет нам боль. Мужчина покажет грубость своей души или будет совсем недостоин своего мужского призвания, если посмеет будить подобные чувства в женщине для одной лишь потехи или же загубить их вскорости изменой и равнодушием. В каком-то смысле полковник Картер стоил своей победы; добродетельным, правда, он не был, но любить умел пламенно. Не будучи робким любовником, он понял, что чувствует девушка, хотя она еще ничего ему не сказала. Именно потому, что она не сказала ни слова, потому, что он видел, что она не в силах ответить, потому, что он знал, что любые слова сейчас будут излишни, он поднес ее руку к губам. Румянец вернулся к Лили, она вся зарделась.

— Вы позволите мне писать вам?

Она поглядела ему в глаза с невыразимой любовью, хотела что-то сказать, но только шепнула:

— Конечно! Я буду счастлива.

— Тогда, дорогая, любимая, помните, отныне я ваш, и постарайтесь привыкнуть к мысли, что вы тоже — моя.

На этом можно закончить описание их разговора.

ГЛАВА XV

Лили провожает поклонника, которого избрала, и другого, который отвергнут

Лили вскоре ушла от миссис Ларю, не сказав ни слова о том, что внес в ее жизнь этот вечер, и удалилась домой, в свою комнатку. Она была в том счастливом взбудораженном состоянии, когда человек враз лишается всех обычных своих помыслов, сосредоточившись лишь на одном. Сидя неподвижно у окна, скрестив руки, она пыталась понять, воссоздать в своей памяти все, что случилось; тот прощальный момент, когда он поднес ее руку к губам, каждый жест его, каждое слово. Так прошли пять минут, а может, и все полчаса, когда зазвенел колокольчик и хлопнула дверь; это вернулся доктор. Страх и чувство ужасной вины вдруг охватили девушку. Ведь с той самой минуты, когда Картер признался ей в любви, и вплоть до этой минуты она думала только о нем. Сейчас она поняла, впервые за весь этот вечер, что избрала себе жениха против воли отца, что доктор не любит полковника Картера, почти ненавидит его. Но ведь Лили любила обоих: и отца, и избранника своего сердца; она не в силах любить одного и ненавидеть другого; это ее убьет. Вся — порыв, вся — волнение, в хаосе мыслей и чувств, Лили сбежала с лестницы, распахнула дверь в кабинет, где доктор стоял посреди своих ящиков, на мгновение застыла от ужаса, кинулась к отцу на грудь и зарыдала.

— Ах, папа, я очень счастлива!.. Я так несчастна!..

Доктор смотрел на нее изумленный, встревоженный. Не-малым усилием он высвободился наконец из объятий дочери и, отступив от нее на шаг, ждал объяснений.

— Нет, обними меня, — молила его Лили, стараясь спрятать лицо на отцовской груди.

Доктора вдруг осенила догадка; он отринул ее с отвращением, как отбрасывают змею. Но все же был сильно взволнован, когда задал вопрос:

— Что случилось, дитя?

— Тебе скажет обо всем мистер Картер, — рыдая, прошептала она. — Полюби его ради меня.

Отец почти грубо усадил ее в кресло и отвернулся со стоном.

— Этот Картер! Нет, ни за что! Я не в силах поверить! — Несколько раз пробежав взад-вперед по комнате, он продолжал: — Я не могу согласиться. И не желаю. Мне не велит мой родительский долг. Боже мой, Лили! Изо всех выбрать его!.. Объявляю, что я не согласен. И прошу ему отказать. Я не верю ему. И не верю, что он даст тебе счастье. Он погубит тебя. Ты потом будешь каяться до последнего дня своей жизни. Лили, дитя мое (умоляющим тоном), послушай меня. Поверь моему опыту. Неужели ты не послушаешься? Не откажешь ему?

Прекратив прогулку по комнате, он глядел на нее, ожидая какого-то знака согласия. Но Лили была невидящая. В тот момент она не могла ему дать никакого решительно знака, — ни вымолвить слова, ни взглянуть на него, ни покачать головой, ни кивнуть. Закрыв руками лицо, она горько рыдала. Тогда доктор, почувствовав вдруг себя всеми покинутым и как бы уже смирясь со своим сиротством, показал это дочери на особый мужской манер: ушел в дальний угол комнаты, сел там на стул и уронил голову на руки, одинокий, несчастный. Лили бросила на него один-единственный взгляд, подбежала к нему, упала к его коленям, прижалась щекой к щеке. Она горевала в эту минуту сильнее его, но ссора с отцом была для нее еще горше ее горя.

— Ах, папа, за что ты так ненавидишь его?

— Да нет же. Я просто его опасаюсь. Я не верю ему. Он не даст тебе счастья, Лили. Он погубит тебя.

— Почему ты так думаешь, папа? Скажи — почему? А быть может, ты ошибаешься? Открой ему все, что у тебя на душе, и он развеет твои подозрения.

Но доктор лишь застонал в ответ и отстранил свою дочь. Оставив ее сидеть на полу, он вновь зашагал по комнате.

Никогда всерьез не считаясь с подобной опасностью и только порой помышляя об этом как о великом несчастье, доктор не был готов к обвинительной речи против полковника Картера. В то же время он точно знал по самым мельчайшим признакам, по случайному жесту, словечку, манере себя вести, что полковник принадлежит к тому типу мужчин, кого именуют обычно кутилами. Доктор терпеть не мог этих людей не только лишь потому, что, будучи нравственным человеком, не выносил их распущенности; он также считал их прямым продуктом системы рабовладения, воплощением ее пороков и подлостей; и еще он рассматривал их как людей, которые дурно кончают сами и повергают в несчастье всех, кто их любит. Доктор отлично их знал, изучил с детских лет, с отвращением запомнил все их повадки, словечки и нравы; он в точности знал, как они начинают, каков их бурный расцвет и каков позорный конец. Он помнил сотни примеров, когда они гибли самым ужаснейшим образом и навлекали несчастье на близких. Молодой Гаммерслей допился до паралича и обгорел у собственного камина. Элликот выбросился с четвертого этажа в приступе белой горячки. Том Экерс был пьяный застрелен негром, которого он истязал. Фред Сандерсон избивал жену, пока она не ушла от него, а потом, промотав состояние за зеленым столом и в барах, поехал на Кубу с Уокером и там нашел свой конец. А десятки других, нашедших конец в пьяных драках и в безрассудных дуэлях! А те, кто тянули до старости, приживали детей от своих рабынь-негритянок и либо цинично их признавали, либо, с еще пущим цинизмом, не желали их признавать и продавали с молотка, как рабов. Пьяницы, игроки, смертоубийцы, развратники. Такими полна преисподняя. И этот полковник Картер, которому Лили, дитя его, отдала свое сердце, был — Равенел это чувствовал — из той же породы мужчин, хотя, может статься, и не столь зараженный пороками, характерными для рабовладельца. Он не может доверить ему свою дочь, он не может признать в нем сына. Но, с другой стороны, у него нет сейчас на руках никаких прямых обвинений против полковника Картера. И потому все его аргументы слабы, неубедительны, отдают воркотней и самодурством. Эта тягостная для обоих беседа продолжалась более часа и закончилась, в общем, тем же, с чего началась.

— Поди ляг в постель, дорогая, — сказал наконец доктор. — И постарайся заснуть. От этих слез недолго и расхвораться.

Ничего не ответив, она обняла его, облила на прощанье еще раз слезами и ушла к себе в спальню, бесконечно усталая, с растерзанным сердцем.

Наверно, еще два часа, а быть может, и дольше доктор шагал взад-вперед по своему кабинету, уныло мерил его — от двери к окну, из угла в угол, иногда останавливаясь, чтобы дать себе передышку, не надеясь заснуть в эту ночь. Он вспоминал свою дочь с самого раннего детства, когда, отослав няньку, он сам качал колыбель, чтобы только подольше глядеть на нее. Он вспоминал, как, потеряв жену, отдал дочери всю свою душу. И как любовь эта крепла, находила отклик у Лили, и как она, повзрослев, привязалась душой к отцу. Весь во власти былого, он в этот момент действительно думал, что еще может заставить ее отказаться от ее несчастной любви. Она ведь так молода, так неопытна; как же ей не прислушаться к советам отца. Охваченный новой надеждой, он решил поглядеть на нее. Да, конечно, надо взглянуть на нее перед сном. Он тихонько пройдет в ее спальню, не потревожив ее. Надев мягкие туфли, доктор поднялся по лестнице и бесшумно отворил дверь в спальню дочери. Свеча догорала, Лили в ночном пеньюаре сидела в постели, и слезы лились по ее щекам.

— Папа! — вскричала она в безумной надежде, трепеща от любви и горя.

— Я думал, что ты заснула, моя дорогая.

— Ты не очень сердит на меня? — спросила она, усадив отца рядом с собой.

— Я совсем не сержусь, но я очень расстроен.

— Значит, он может писать мне?

В лице ее было столько любви, надежды и грусти, что он не смог отказать.

— Да, он может тебе писать.

Она притянула к себе отца еще влажными от слез руками и поцеловала его с благодарным восторгом, который его огорчил.

— Но сама ты не будешь писать, — сказал он, пытаясь быть строгим. — Никаких писем к нему. Ничего, что вас может связать. Я хочу навести все справки. И мне нужно для этого время. Не торопи меня, Лили. И прошу тебя, не считай, что ты помолвлена с ним. Я не даю согласия.

— Конечно, проверь все, что нужно, — с восторгом сказала Лили, уверенная, что никакая проверка на свете не нанесет ущерба репутации Картера.

— Непременно этим займусь. Не торопи меня, Лили. Это слишком важное дело, оно требует времени. Сперва я выясню все и только потом решу. А сейчас нужно спать, дорогая. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — шепнула она, вздохнув, как усталый ребенок. — Не сердись на меня, папа.

Но и доктор и Лили заснули только под утро, и оба вышли к столу бледные и утомленные. У Лили темнели круги под глазами, а голова так болела, что ей трудно было поднять ее; и все же она улыбнулась отцу грустной улыбкой, взывавшей о милости. Всякий раз как доктор начинал говорить или только хотел начать, девушка вдруг приходила в ужас или преисполнялась надеждой. Что он ей скажет? Что передумал и решил дать согласие? Или, напротив, что запрещает ей даже думать о Картере? На самом же деле ни доктор, ни Лили не коснулись ни словом волнующей темы и просидели весь завтрак по большей части в неловком смущенном молчании; они думали оба о том же, а говорить о другом было трудно и тягостно. Через час после завтрака Лили вдруг поднялась и метнулась к себе. Она увидела через окно полковника Картера, который, конечно же, шел к ним с визитом, чтобы формально просить у доктора Равенела руки его дочери; Лили решила, что если услышит их разговор, то умрет от волнения. От одной этой мысли она почувствовала такое стеснение в груди, что подумала горестно, что сражена каким-нибудь злым недугом, предвещающим скорый конец. Усталость, а пуще того тревога превратили ее в ребенка, лишили сил. Прошло полчаса, за гостем хлопнула дверь, и ей мучительно захотелось взглянуть на него хоть краешком глаза. Картер стоял перед домом и дерзко глядел прямо в ее окно. Подчиняясь тревоге, смущению или еще какому-то мимолетному женскому чувству, Лили скрылась за занавеской; через минуту она поглядела вновь и, увидев, что Картер ушел, ужаснулась душой: он, должно быть, обиделся. Чуть погодя отец позвал ее вниз, и она, вся дрожа, спустилась к нему в гостиную.

— Мы виделись с ним, — начал доктор, — и я повторил ему все, что сказал тебе. Сказал, что сейчас не могу дать ответа, что должен повременить. Я также сказал, что пока не считаю вас помолвленными. Но писать к тебе я разрешил. Да простит мне господь, если я поступил неправильно. Смилуйся, боже, над нами.

Лили не стала спрашивать, как прошел разговор. Она знала отлично, что никогда и ни при каких обстоятельствах доктор не будет груб с другим человеком. Она подошла к отцу и нежно его обняла.

— А теперь поскорей одевайся, — добавил доктор. — В двенадцать часов полк будет грузиться в порту, Я обещал полковнику, что мы оба приедем проститься — с ним и с капитаном Колберном.

Лили обычно долго возилась перед уходом из дома, но — не сегодня. Когда они подходили к вокзалу, чтобы сесть в карролтонский поезд, она совсем задыхалась, хотя все время, пока они шли, ей казалось, что доктор невыносимо медлителен. А когда они сели в вагон, то она всю дорогу терзалась, пытаясь, хоть мысленно, подтолкнуть еле тащившийся поезд.

Карролтон — один из пригородов Нового Орлеана; население его не превышает двух тысяч и состоит главным образом из неимущего люда, в большинстве своем немцев. Кругом городка монотонная, густо покрытая зеленью низменность, типичный южнолуизианский ландшафт. Единственная возвышенность — дамба на пристани, единственное украшение ландшафта — река Миссисипи; в остальном — зеленые заросли, кипарисовые лесочки, апельсиновые рощи, поляны, усыпанные цветами, или просто низины. Выйдя из кирпичного оштукатуренного здания вокзала, Лили увидела Десятый Баратарийский и другие полки; расположившись вдоль пристани, солдаты сидели побатальонно, отдельными ротами, запасшись терпением, как это солдату положено. Неширокий прогал между пыльным городом и рекой был заполнен сейчас местными жителями: немцами-лавочниками, серебряных дел мастерами и другими ремесленниками, потерявшими клиентуру, и поденщиками-ирландцами, оставшимися без поденщины. Полунищие женщины, мужья у которых ушли в мятежную армию, продавали солдатам лепешки и пиво — жалкое угощение; белые и чернокожие равно были в лохмотьях, немыты, не заняты делом, исполнены крайней апатии и безнадежности; никто не был явно враждебен, по крайней мере, не выказывал этого, но все растерянны и подавлены, убиты бедой. У причала стояло шесть пароходов, над низким берегом возвышались их трубы и даже верхние палубы. Не те знаменитые пароходы-дворцы, курсировавшие ранее по Миссисипи, которые к этому времени все были угнаны Ловеллом, или сгорели на пристанях, или пошли ко дну, защищая форты, а скромные пароходики, прежде возившие хлопок вниз по Ред-Ривер или лавировавшие среди отмелей между озером Понтчертрен и Мобилом. Уродливые и запущенные, они казались очень непрочными, хуже северных пароходов. Сбитые кое-как дощатые палубные постройки, котлы и механизмы — наружу.

Доктор провел свою дочь через толпу, к штабелю леса, с которого можно было обозреть все вокруг. Едва Лили взобралась на этот скромный наблюдательный пост, как сразу увидела бравого всадника на коне и услыхала раскаты знакомого баса, отдававшего воинскую команду. Что именно Картер кричал, она не расслышала, но, повинуясь команде, солдаты, лежавшие на земле, вскочили и стали строиться; блестевшие на солнце дула винтовок вдруг поднялись над плечами солдат, застыв под одним углом; движение в рядах, поворот — и вот уже вместо лиц она видит только солдатские ранцы.

— Батальон! — прокричал полковник. — На плечо! Кругом!

Он что-то сказал адъютанту, тот передал капитанам и подал тамбурмажору сигнал. Под дробь барабанов и пение флейт весь полк, рота за ротой, начиная с правого фланга, мерным шагом спустился вниз по невысокому склону; и вот первый транспорт уже полон солдатами в синих мундирах, со сверкающими винтовками. Полковник казался Лили великолепным, хотя выражение лица его было сейчас сумрачным, а голос грубым и повелительным. Она восторгалась его загаром, непомерной длиной усов, всей повадкой мужчины в расцвете физических сил. Ей нравилось, что полковнику тридцать пять лет; это лучше, чем двадцать пять. И она наслаждалась тем чувством страха, которое он ей внушал, это много приятнее, полагала она, чем повелевать мужчиной. Но вот личико Лили запылало румянцем; полковник увидел ее и теперь приближался к ним. Мановение руки, повелительный взгляд — и кучка негров, стоявшая возле них, мгновенно растаяла. Беседа была короткой, и случайному слушателю, не знавшему их отношений, могла показаться вовсе непримечательной. В беседе главенствовал доктор, и все, что он говорил, наверно, казалось двум другим собеседникам (если они вообще его слушали) пустым и никчемным. Он выразил надежду, что экспедиция будет успешной, и уверенность в конечной победе во имя правого дела и под конец настолько растрогался, что даже пожелал полковнику благополучно вернуться домой. Но к чему были эти слова, когда решался главный вопрос их жизни: суждено им быть вместе или расстаться навеки?

Тут адъютант, козырнув полковнику, доложил, что поданный под погрузку транспорт мал для полка.

— Пустяки! — возразил полковник. — Значит, плохо рассаживаете людей. Они не хотят потесниться. Думали, верно, что каждый поедет в отдельной каюте. Сейчас я займусь этим сам.

Он повернулся к Равенелам.

— Что же, пора проститься. У меня больше нет времени. Спасибо, что пришли проводить нас. Храни вас господь, храни вас господь!

Когда такой человек, как полковник Картер, произносит всерьез подобное благословение, значит, он сильно взволнован. И Лили почувствовала это. Не то чтобы она причисляла Картера к каким-то особенным грешникам, но просто считала его более прочих подверженным странным причудам мужского характера. И теперь, потрясенная этим столь редкостным для него изъявлением чувств, она у всех на виду чуть не расплакалась. Когда же он ускакал, ей захотелось скорей убежать, чтобы только не быть на людях. Но пришлось взять себя в руки: к ним шел капитан Колберн.

— Полковник приказал мне проводить вас, — сказал он, приблизясь.

«До чего это мило!» — подумалось девушке, но она имела в виду вовсе не Колберна, а полковника Картера.

— Как вы поместитесь все на одном транспорте? — спросила она.

— Сам не знаю, посадка в полном разгаре. Всем хотелось, конечно, устроиться посвободнее, и без полковника дело не шло.

— Да, страшная давка, — сказала она, глядя на пароход и стараясь увидеть там Картера.

Доктор молчал и казался совсем грустным; он думал о том, насколько Колберн милее ему, чем тот, другой, который только что с ними простился. А Колберн, не знавший, конечно, о событиях вчерашнего вечера, был между тем преотлично настроен. Теперь уже очень скоро — так он полагал — он пришлет этой девушке столь блестящий отчет о себе с поля близящегося сражения, что она восхитится им и, быть может, даже отдаст ему сердце. Он был спокоен в душе и приятно взволнован; похвалялся доблестным видом полка, с гордостью показал Равенелам солдат своей роты и уверенно предрекал близкий успех. А потом постарался проститься легко и шутливо, чтобы избавить мисс Равенел от лишних печальных мыслей и тяжких предчувствий.

— Не гарантирую, что меня принесут на щите. Останков не хватит, быть может, даже на чайную ложку.

Впрочем, преподнеся им эту лихую остроту, он почувствовал в сердце укол раскаяния.

Сходни втянули на борт, несколько отставших солдат совершили смелый прыжок с риском упасть в реку; полковой оркестр на верхней палубе заиграл «Звезды и полосы»; негры на берегу в ребячьем восторге пустились с визгом и хохотом в пляс; из машинного отделения понеслись дикие стоны и всхлипы, словно там мучили демона; пароход медленно вышел в фарватер реки и пристроился вслед за другими. Две канонерки и за ними шесть транспортов плыли вверх по желтой реке; черный дым из их труб сперва поднимался к синему небу, а потом начал стлаться над зеленой луизианской долиной.

И вот наступила неделя, полная волнений для Лили и забот для ее отца. Она старалась все время быть возле него, отчасти по старой привычке любящей дочери, отчасти же для того, чтобы он ее утешал. Ей мало было видеться с ним утром и вечером; она приходила к нему на работу в госпиталь, ездила с ним на конке туда и обратно; каждые полчаса ждала от него заверений, что дурных вестей нет, — словно доктор был экстренным выпуском новоорлеанской газеты, — и вдобавок задавала ему вопросы, на которые ни один смертный не смог бы ответить.

— Папа, ты веришь, что у Мутона действительно пятнадцать тысяч солдат? И что сражение будет жестоким? А ты веришь, что наших (теперь это были наши) могут разбить? И что потери у нас будут очень тяжелыми? А сколько убитых бывает в таком сражении? Трудно сказать? Ну, а все-таки? Приблизительно?

Если он раскрывал книгу или брался за ящик с камнями, она говорила: «Умоляю тебя, не читай!» или «Папа, оставь эти камушки. Побеседуем лучше. Как ты считаешь, когда начнется сражение? И как мы узнаем об этом? Когда поступит подробный отчет?»

Она задавала вопрос за вопросом, и другого, наверно, умаяла бы до полусмерти, но этот папа привык сохранять спокойствие. Он был терпеливейшим из людей, даже в семейном кругу что встречается вовсе не часто. Однажды, уже к концу дня, черноглазые малярийно-желтые Гекторы, торчавшие на углах, — по-внешности шулера, а по речи изменники, — вдруг оживленно забегали, чем весьма напугали мисс Равенел. Она поспешила домой, и миссис Ларго подтвердила ее самые худшие страхи, сказав, что бой разыгрался под Тибодо, что Вейтцель разбит и Мутон вступит в город не более чем через сутки. Целый час она провела в несказанном отчаянии, ожидая отца из госпиталя. Когда он пришел, она кинулась сразу к нему, ища утешения.

— Не будь, дорогая, ребенком, — строго сказал доктор. — Если и дальше ты будешь себя так вести, то умрешь от волнения.

— Ах, что с тобой станется, папа! Если Мутон вступит в город, они погубят тебя — и всех, кто верен республике. Умоляю тебя, уйди на военный корабль. Скажи, что уедешь с ними. Я могу остаться одна. Меня никто не обидит.

Равенел рассмеялся:

— Ты и впрямь сущий младенец. Прежде всего я не верю этому слуху. А если наступит опасность, будь спокойна, я позабочусь о нас обоих.

— Нет, папа, пойди, я прошу тебя, узнай, что случилось.

Убедив отца выйти и не желая быть дома одна, Лили тоже надела шляпку и отправилась с ним. Но они ничего не сумели узнать. Новых газет еще не было. Мистер Баркер в Союзном банке вообще ничего не знал. Они грустно прошли мимо здания штаба, но не решились просить аудиенции у генерала Батлера. Когда они возвращались домой, франтоватые Катилины,[95] нагло задравши головы, стояли на каждом углу и мерили ненавидящим взором солдат и офицеров северной армии. Равенел с грустью подумал о том, как походят они по внешности на того джентльмена, — родом, как и они, из отличной семьи, — которому он, к сожалению, должен доверить судьбу своей дочери. Те из них, кто знал лично доктора Равенела, не приветствовали его сейчас ни поклоном, ни словом; только злобно глазели — точь-в-точь как глазел бы индеец-пеони на захваченного в плен и прикованного к столбу бледнолицего. «Да, пожалуй, что так, — подумалось доктору, — если Мутон войдет в город, оставаться здесь будет опасно». Но доктор был по своей природе сангвиником и нелегко впадал в мрачность.

Наутро, когда Равенел оделся, чтобы идти в госпиталь, Лили сказала ему:

— Папа, если услышишь новости, сразу же возвращайся.

Через двадцать минут он вернулся, задыхаясь от быстрой ходьбы и сияя от радости: Вейтцель разбил врага, захватил трофеи и пленных и сейчас — на подходе к оплоту мятежников, к Тибодо.

— О, как я счастлива! — вскричала вчерашняя сторонница Юга. — А список убитых и раненых? Велики ли наши потери? Как ты думаешь, папа? Каковы бывают потери в подобных сражениях? И как странно, что нет еще списка убитых и раненых. Это все, что ты слышал, папа? И ничего больше? Как, ты снова уходишь в госпиталь? Я не могу оставаться одна. Я — с тобой.

И она пошла вместе с доктором. Но через полчаса убежала, чтобы дежурить поближе к доске с новостями. Весь день она покупала газеты, прочитала не менее четырех описаний сражения, правда, мало чем отличавшихся одно от другого (в основе их всех лежала все та же официальная сводка). И они показались ей довольно пустыми, потому что в них не было главного — списка убитых и раненых. Но на почтамте, уже перед самым закрытием, она получила награду за этот ужасный волнительный день. Письмо от Картера было адресовано ей, письмо от Колберна — доктору Равенелу.

«Моя дорогая Лили, — так начиналось письмо полковника. Лили прервала чтение, поцеловала эти слова и вытерла слезы. — Стычка прошла отлично, и мы их побили. Вейтцель вел бой с несомненным искусством; мы захватили орудие и триста пленных; поле битвы с павшими и ранеными тоже осталось за нами. Наши потери ничтожны; все знакомые живы. Поскольку жизнь для меня, а равно руки и ноги стали теперь из-за Вас вдвойне драгоценными, рад доложить, что я даже не ранен. Я устал, у меня уйма дел, потому кончаю письмо. Но прошу Вас поверить (надеюсь, Вы верите мне), что хотел бы сейчас исписать полных двенадцать страниц вместо этих двенадцати строчек. До свидания, моя дорогая.

Всегда и навеки Ваш».

Это было первое любовное письмо в ее жизни, и к тому же от человека, только что спасшегося от пули врага. Изумительное, потрясающее письмо! Нет, она не согласна отдать его в руки отцу, такого пункта не было в их соглашении; не даст ему даже взглянуть. Прочитать ему вслух, пожалуйста; но только она опустит слова любви, — самое важное для нее в этом послании. В обмен он вручил ей письмо от Колберна, тоже короткое:

«Дорогой доктор, я никогда еще не был так счастлив. Я сражался под нашим знаменем, и мы победили. Сейчас нет времени для подробностей, Вы узнаете их из газет. Наш полк дрался мужественно, полковник наш истый герой, а генерал просто гении. Мы разбили свой лагерь прямо на поле сражения; мы замерзли и голодны, но гордимся победой и счастливы. Завтра, возможно, нас ждет второе сражение, и мы снова намерены победить. Вчера еще новички, наши люди теперь ветераны и готовы к любым трудностям. Не согласится ли мисс Равенел переменить свои взгляды ради наших храбрых солдат? Даже эта награда не будет чрезмерной для них.

Искренне Ваш».

— Не ранен ли он? — сказал доктор.

— Разумеется, нет, — ответила Лили, не допуская, чтобы слава ранения в бою досталась кому-либо, кроме ее героя. — Полковник Картер ведь пишет, что никто из наших знакомых не пострадал.

— Вот кто истинно благороден, — возразил доктор, имея в виду, что их молодой друг никогда ничего не сообщает о себе лично. — Вот кто отважен и вместе с тем скромен. Как видно, природные качества.

Лили слегка раздражали эти хвалы Колберну; Картер, конечно, был много лучше, но доктор о нем молчал. Она уже было хотела напомнить отцу, что Колберн сам отозвался о полковнике как о герое, но потом передумала, так как отец мог ответить, что полковник в своем письме ни словом не вспомнил о Колберне. На время, решила она, пока отец не избавится от своих предрассудков, она готова восхищаться своим Ахиллом одна. Хотя ее любящей нежной душе было грустно терпеть разногласия с отцом, день прошел для Лили отлично, в чтении — снова и снова — письма от полковника Картера и в мечтаниях о нем. Отцовский ответ полковнику был тоже прочитан не раз и подвергся таким переделкам в согласии с ее советами, что мог бы по праву считаться ее собственным произведением.

ГЛАВА XVI

Полковник Картер выигрывает бой; мисс Равенел — тоже

После победы при Джорджия-Лэндинг бригада обосновалась на зимних квартирах поблизости от небольшого луизианского городка Тибодо, населенного на добрую половину креолами. У меня нет ни места, ни времени, чтобы сообщать здесь в подробностях, как был разграблен весь этот богатый край, как владельцы плантаций бежали от северных вандалов, обрекая тем самым на разгром свои родовые гнезда, как негры расхитили брошенное имущество, а солдаты потом ограбили негров, и старинная мебель, столовое серебро, библиотеки исчезли как дым. Все это — вопросы общественной, а не частной истории. Если бы я сочинял книгу о временах полковника Картера и капитана Колберна, то, уж наверно, зарисовал бы уныло и обстоятельно, в лучшем стиле новейшей изобразительной прозы, извилистые рукава заболоченной дельты, бесконечные дамбы, бегущие по берегам друг против друга, плодородные пойменные земли в низине, плантации гнущегося на ветру сахарного тростника и охватившие пойму полузатопленные в болотах леса. Но я просто пишу историю жизни мисс Равенел и еще добавляю к тому три-четыре портрета ее родных и знакомых.

Чтобы вознаградить полковника Картера за отвагу в сражении при Джорджия-Лэндинг и как-то его компенсировать за не доставшуюся ему генеральскую звездочку, главнокомандующий экспедиционными силами предложил ему пост военного губернатора Луизианы с резиденцией в Новом Орлеане.

В своем нынешнем настроении (и учитывая свои планы на будущее) полковник принял с восторгом этот доходный пост. Чтобы скопить деньжат для женитьбы и жизни семейным домом, он и так уже делал попытки кое-что сэкономить, но, увы, ежемесячные полковничьи двести двадцать два доллара уходили бесследно. Теперь губернаторский пост сулил ему дополнительно несколько тысяч в год, и он решил их откладывать, чтобы обеспечить своей невесте все удобства и даже роскошь. Все сомнительное, предосудительное он изгнал из своего обихода. Любовь, завладевшая сейчас его сердцем, побеждала нечистых духов. Он объявил войну алкоголю; сперва отменил коктейль перед утренним кофе, потом абсент перед супом, виски в течение дня, вечерний пунш в офицерской компании; словом, остался с одним только грогом на сон грядущий, который обычно приготовлял себе сам.

— Когда женюсь, — твердил он себе, — постараюсь бросить и это.

Каждый свободный час он проводил теперь с Лили и доктором Равенелом. Если судить по счастливому выражению его лица и по всему разговору, это рожденное из любви моральное обновление не тяготило его. Человек светский (по крайней мере, считавший себя таковым) и недавний кутила, он ничуть не стеснялся случившейся с ним перемены и не смеялся сам над собой. Картер был человек прямой и стихийной натуры; страсть, владевшая им сейчас, была для него всепоглощающей страстью и потому очень скоро он стал считать, что никогда и не жил по-другому.

И у доктора тоже слабело его недоверие к полковнику: мало-помалу он стал уважать Картера, а значит, ценить. Вообще говоря, доктор не мог отвергать до конца, безвозвратно ни одного сколько-нибудь приличного человека, если тот нравился Лили. Правда, он был подвержен притом приступам ревности, довольно забавным, если учесть, что предметом ревности была его дочь.

— Тебе не кажется, папа, — сказала однажды Лили, — что, если бы я подружилась каким-то путем со святой Цецилией или святой Урсулой, ты непременно нашел бы у них недостатки? Ты всегда критикуешь моих друзей; я это помню с детства.

Доктор отвечал укоряющим взглядом; он не признавал справедливости этих слов. Кстати сказать, Лили ревновала его не меньше и была беспощадна к женщинам, посмевшим игриво взглянуть на ее отца. От одной только мысли, что доктору может понравиться миссис Ларю, что он может увлечься ею или — страшно подумать! — жениться на ней, Лили тяжко страдала. Если порой ей и думалось, что это было бы лишь воздаянием ей за своевольство, ибо она отдала свое сердце, не спросившись отца, то подобная мысль ничуть не смиряла ее. Не будем скрывать от себя, вдовушка время от времени делала глазки доктору. Верно, он был немолод, однако же интересен, и, кроме того, любое замужество все же лучше вдовства. Картер теперь был потерян, Колберн под Тибодо; новоорлеанских же кавалеров вовсе не стало видно. И потому миндалевидные, влажно-черные полусмеженные очи миссис Ларю все чаще игриво и обещающе косились на Равенела, от чего бедная Лили вся содрогалась в тайном тайных своей дочерней любви. А очи у миссис Ларю были необыкновенные. Только они на ее лице не подчинялись контролю рассудка и были столь выразительны, что скрыть их стремления было вне ее сил. То были два прелестные паучка, ткавшие у всех на виду свою паутину из слепящего шелка и хитроумной чувственности.

— Дьявольски хороша! И опасна, клянусь Юпитером! — говорил полковник в своей откровенной манере, и был недалек от истины. — Несколько лет назад она бы меня прикончила.

Доктор пока был спасен от подобной опасности появлением Колберна, который приехал из армии, чтобы провести с Равенелами десятидневный отпуск. Тотчас же очи мадам Ларю воспылали огнем — два костра, на которых он мог бы, пожелай он того, сжечь свою жизнь до белого пепла. Она не таила зла на него за былую обиду, да и в самом деле давно простила его. Миссис Ларю была незлобивым, бессердечным созданием: добродушная, эгоцентричная, к тому же отлично воспитанная, она никогда и ни с кем надолго не ссорилась, а тем более с мужчинами, проявляя, примерную выдержку и умея скрывать досаду. Колберн был удостоен интимной беседы (хотя не искал ее) и награжден перспективой победы (хотя нисколько к ней не стремился). Его повлекли по извилистым тропам на высокую гору и с нее показали обширные царства, которые станут навеки его, стоит только склонить колена и молвить: «Верую!» Колберн решил, что Мильтон напрасно не вывел своего Сатану в виде дамы французской крови из Нового Орлеана.

— Капитан Колберн, вы совсем не любите женщин, — заявила она однажды.

— Простите, но я отвергаю этот поклеп.

— Согласна, вам может понравиться какая-то женщина. Но женщина, как таковая, — весь женский пол — вас не волнует.

— Миссис Ларю, я впервые слышу подобный упрек. Теперь, когда вы разъяснили мне, в чем мой грех, я, пожалуй, согласен признать себя частично виновным. Вы вменяете мне в вину, что я не согласен увлечься первой попавшейся женщиной лишь потому, что она у меня под рукой.

— Да, хотя формулировка ваша груба.

— И вы утверждаете, что это меня порочит?

— Да, я нахожу, что это не по-мужски; я считала бы более достойным мужчины противоположную крайность.

— Черт возьми!.. — вскричал изумленный Колберн. — Значит, по-вашему… простите меня… Дон Жуан — идеальный мужчина.

— Разумеется, да. Не взыщите за откровенность. Я старше вас, я видела жизнь и имею законное право чуточку пофилософствовать. Ведь неспроста мужчина так тянется к женщине. Выбрав одну, он стремится быть с ней, по, потеряв ее, ищет другую. Вот я и считаю, что именно тот, кто, утратив одну, тотчас бежит за другой, он-то и есть изо всех настоящий мужчина.

Миссис Ларю долго ждала ответа от Колберна, но тот был слишком растерян. И вскоре он дезертировал с поля беседы, сказав:

— Миссис Ларю, ваши идеи слишком новы для меня, и я должен сперва их обдумать.

Ни чуточки не смутившись, она рассмеялась и сменила тему беседы.

Но не только миссис Ларю мешала бедному Колберну блаженствовать у Равенелов. Очень скоро он понял, что между мисс Лили и Картером создалась какая-то новая близость; быть может, это еще не помолвка, но единение чувств, замкнутый круг, связующий их и для него недоступный. Чувства Лили ему было легче читать, чем чувства полковника. Она с таким обожанием влеклась к своему герою, избежавшему только что смертельной опасности и венчанному воинской славой в пламени битвы, что далеко не всегда могла (а иной раз и не старалась) скрыть свой восторг. Она никогда не выказывала своих чувств на словах; это было бы невозможно при ее крайней застенчивости; но порой ее взгляды, шедшие из самых глубин ее нежной души, были как откровение. Когда она попросила Колберна рассказать ей подробно о бое при Джорджия-Лэндинг, он без труда угадал, о чем она хочет услышать. Чтобы ее порадовать, он сделал полковника Картера главным героем сражения, ярко нарисовал ей, каким пылким он был в атаке и каким сдержанным после победы, как уверенно он сидел на коне и как взмахивал саблей, отдавая приказы. Конечно, наш капитан, как всегда прямодушный, был только рад рассказать о своем первом сражении и от души гордился своим командиром. И все же, несмотря на неизменную ласковость доктора и развлекавшие его (а порою смущавшие) беседы с миссис Ларю, Колберну было на этот раз грустно у Равенелов.

Таинственнее облако, внезапно окутавшее мисс Равенел и Картера и отъединившее их обоих от мира, бросало на сердце Колберна угрюмую тень. Прежде всего, разумеется, ему было больно, что он потерял эту девушку; к тому же он жалел ее, потому что не верил, что она будет счастлива с Картером. Картер был бравый вояка, замечательный офицер, человек по натуре не злой и отзывчивый; но в том обществе, где родился и вырос Колберн, люди подобного типа не считались хорошей партией. Ни один человек, как бы ни был он одарен от природы, не мог получить, скажем, кафедру в Уинслоуском университете или занять достаточно прочное положение в новобостонском обществе, если он неохотно ходил в церковь, был привержен к азартным играм, пил как лошадь, грубо бранился — словом, если он походил на полковника Картера. И за все эти дни наш застенчивый Колберн, к тому же еще подавленный воинской субординацией, даже не думал помериться силой с соперником. Опасаюсь, что я изрядно наскучил читателю долгим разбором чувств и сомнений Колберна. Дело все в том, что я на его стороне, считаю его достойнейшим сыном моей родной Новой Англии и предпочел бы, чтобы мисс Равенел выбрала именно Колберна, а не этого приворожившего ее светского льва.

И что же, все эти дни, когда Колберн только и думал о Лили, вспоминалось ли ей о нем? Увы, очень редко: у Лили не было времени, она была занята. Столь занята своими переживаниями, что, пока миссис Ларю, смеясь, не разъяснила ей этого, ей даже в голову не приходило, что Колберн может страдать из-за нее или ее ревновать. А узнав эту новость, она высказала надежду, что он не слишком влюблен. Как это страшно, подумалось ей, любить без ответа! Она припомнила, верно, что в прежние дни и он, случалось, ей нравился; потом решила, что и сейчас сохраняет симпатию к нему, нарочно стирая при этом разницу между прежним и нынешним чувством. И чтобы быть совершенно спокойной, решила вдобавок, что и она ему нравится лишь платонически. Потом она вспомнила, как вырезала из новобостонской газеты его стихи о воине и спрятала их на память, да притом так старательно, что их, наверно, и теперь не найти. И все потому, что их написал именно Колберн. Она покраснела, вспомнив об этой оплошности, и тут же решила, что никогда никому о ней не расскажет. Странно лишь, что она рассердилась на Колберна и даже сочла сгоряча, что этим ее оплошным поступком он уже более чем вознагражден за свою тайную страсть.

— Мой отпуск прошел грустнее, чем я ожидал, — сказал ей однажды Колберн, набравшись отваги.

— Что так? — спросила она рассеянно, размышляя, должно быть, о собственных сердечных делах.

— Мне кажется, я утратил надежду.

Тут он замолчал, не решаясь признаться, сколь многое для него было связано с этой надеждой. Схватив смысл его слов, Лили ярко зарделась, как было ей свойственно в затруднительные минуты; потом огляделась кругом, словно хотела найти хоть какой-нибудь повод переменить разговор.

— Я стал чужим в вашем доме, — добавил Колберн после мучительного молчания.

Она могла бы сказать ему в утешение что-нибудь ласковое, но удержалась, будучи слишком честной для этого, а может, и не нашлась. И пошла чисто женским путем, попытавшись отделаться легкой шуткой.

— Но вы ведь так нравитесь миссис Ларю.

Колберн покраснел в свой черед; он был оскорблен, и к скорби его добавилась капля гнева. Оба вздохнули свободно с приходом доктора, прервавшего эту тягостную беседу. Но почему Равенел не посвятил Колберна в то, что случилось в их доме в его отсутствие? Да просто по той причине, что, продолжая тревожиться о судьбе своей дочери и боясь потерять над ней власть, доктор все еще не считал помолвку свершившимся фактом.

До отъезда Колберна больше не произошло никаких драматических сцен. Ни он сам, ни миссис Ларю не объяснились в любви и не получили отказа. Не дождавшись двух дней до конца своего отпуска, Колберн с грустной решимостью отбыл г. Тибодо. Ничего примечательного за зиму с ним не случилось, не считая того, что вместе с полком он участвовал в наступлении Вейтцеля вверх по реке Тэш, в ходе которого северяне изгнали Мутона[96] из Кэмп-Бисленда и потопили броненосец мятежников «Коттон». В должное время Равенел получил от Колберна дышавшее воинской доблестью описание похода, которое за отсутствием места я здесь не могу привести, но которое, как объявил доктор, по лаконизму, изяществу, точности и другим классическим признакам стиля приближалось к «Запискам о Галльской войне» Юлия Цезаря. Картер заметил по этому поводу на свой практический лад, что операцию можно считать удачной, а письмо капитана Колберна могло бы служить образцом для служебного рапорта, если малость его сократить за счет поэтических вольностей.

Поскольку Колберн исчез, миссис Ларю возобновила обстрел Равенела. Если ирландец, попавший на Донкибрукскую ярмарку,[97] руководится девизом: «Как увидишь голову, бей!» — то девиз миссис Ларю на ярмарке суеты был иной: «Увидишь мужчину, лови!» Не надо думать, что доктору она делала глазки на тот же манер, что и Колберну. Методы миссис Ларю отличались разнообразием, и она очень быстро меняла их в соответствии с обстановкой, как хамелеон меняет свою окраску применительно к цвету дерева, на котором сидит. И действовала она так отнюдь не от слабости, не потому, что легко поддавалась чужому влиянию; напротив, она постоянно стремилась хитрить и господствовать и отлично знала могущество взгляда и тихого слова, когда оно сказано женщиной. До чего же умильной святошей она становилась, когда говорила с духовным лицом. С полковником Картером она была светской львицей; с доктором женщиной серьезных и здравых мыслей и даже, насколько ей удавалось, синим чулком; с Колберном — философом в юбке, ученицей Платона. Мне даже досадно, что я не могу посвятить больше места описанию характера этой столь замечательной женщины. «Если кому и удастся ее одурачить, то только ей же самой», — заметил как-то полковник, который на свой грубоватый манер разобрался в ее характере. В главных чертах разбирались в ней и Равенелы, — трудно укрыться совсем от близких людей, каждодневно тебя наблюдающих. Но ни доктор, ни Лили, увы, не могли угадать, как далеко способна зайти мадам, преследуя свои тайные цели.

Курица в смертной тревоге глядит, как высиженные ею утята бросаются в пруд; так же мучилась Лили, когда наблюдала охоту миссис Ларю на своего отца. Картер смеялся и над уловками вдовушки, и над страхами Лили. Он схватывал ситуацию не хуже, чем Лили, но не усматривал в ней никакой особой опасности. В конце концов, вдовушка не глупа, хороша собой, еще в цветущих летах и с деньгами. Но флирт не принес никаких ощутимых плодов, пока что, во всяком случае. Хотя доктор и был любезнейшим из людей и неизменно галантен с дочерьми Евы, он никогда не слыл дамским угодником. Его целиком поглощали мысли о дочери и наука; и то был надежный щит против стрел Купидона (не говоря уже о железной кольчуге пятидесятилетнего житейского опыта). Миссис Ларю почти что физически ощущала, как доктор, пусть тонко и вежливо, не дает ей к себе приблизиться или, чтобы быть еще более точным, твердо держит ее от себя на расстоянии вытянутой руки.

— Скажите, не удивляет вас, доктор, что я никогда не пыталась у вас лечиться? — спросила она у него однажды, оборачиваясь в тысячный раз из светской львицы в женщину здравых суждений.

— Признаться, не удивляет. Я не лечу своих близких; не хочу покушаться на законные гонорары моих коллег. К тому же вы никогда не хвораете.

— Слава богу, я не хвораю. Но причина не только эта. А все дело в том, — нужно ли объяснять? — что вы не женаты. Чтобы я обратилась к вам как пациентка, в доме должна появиться госпожа Равенел.

— Ага, понимаю. Чтобы мне было кому разболтать профессиональную тайну.

— Вовсе не то. Мы, женщины, не скрываем своих недугов. Вовсе не то. Просто вам нужно жениться.

Загнанный в угол, доктор продолжал улыбаться и ждал, что последует дальше.

— И я вовсе не собираюсь лечиться у вас, — продолжала миссис Ларю. — Я так здорова, что даже самой противно, Дело в том, что мне хочется изучать медицину. Как вы считаете, может женщина стать хорошим врачом?

— Великолепная мысль! — вскричал Равенел, очень довольный переменой сюжета. — Действительно, почему вам не изучить медицину? За два-три года вы освоите нашу науку и при ваших талантах станете отличным врачом. Будете специализироваться по женским болезням.

— Вы, доктор, сильны и в теории и в практике. Не согласитесь ли вы позаняться со мной?

— Эльдеркин будет лучшим учителем. Он ведь как раз по будущей вашей специальности. Для вашей же пользы мне следует отказаться.

— Я предпочла бы вас. Я готова учиться у вас даже минералогии.

Равенел призадумался. Потом рассказал ей такую историю.

— Вспоминаю один разговор, — сказал он, — между разносчиком-янки и забулдыгой фермером. Я подслушал его однажды в трактире, в Джорджии. Фермер пытался продать разносчику лошадь. Янки сказал, что лошадь ему не нужна, но он, так и быть, купит ботинки, если в придачу фермер отдаст и лошадь. Медицина — наука сложная, но минералогия вдвое сложнее.

В общем, доктор дарил не более авансов миссис Ларю, чем холодный пирог куску масла, как говорится в пословице. Он не давал ей растаять у себя на груди. А в данный момент ему вообще было не до любовной игры: он слишком был озабочен будущим Лили. Доктор наводил всевозможные справки о Картере и в то же время, любезно беседуя с ним, неустанно его наблюдал. Он узнал, к своему удивлению, что полковник, по крайней мере в последнее время, жил трезво и респектабельно. Что до его отношения к Лили, то самый суровый отец не мог бы требовать большего. Ежевечерне он являлся с визитом, и каждое утро он присылал цветы. Казалось, он обещал быть любящим и даже заботливым мужем. Постепенно доктор стал избавляться от своих предубеждений и начал свыкаться с мыслью, что Картер может составить счастье его дочери. И когда в конце января, по прошествий четырех месяцев после первой беседы, Картер снова пришел к Равенелу за долгожданным решением, он получил ответ, что доктор согласен считать его и Лили помолвленными.

— Вы знаете, я не могу дать богатства мисс Равенел, — сказал откровенно полковник. — Ей придется жить скромно.

— Не вижу в этом большого несчастья, — ответил доктор. — Я не верю, что тяга к богатству — корень всех зол, но влечение к роскоши не полезно для женщины. Никогда не сочувствовал женщинам, страдающим оттого, что они не могут бросать деньги на ветер. Я ведь тоже не в силах дать Лили никакого приданого.

— Прошу вас, ни слова об этом. Вы ей уже дали приданое. Унаследованные от вас душевные качества, сэр…

Доктор склонил голову поспешно и с искренним чувством, и полковнику не пришлось досказать свою похвалу. Мужчины не очень любят углубляться в такие вопросы, и беседа закончилась через десять минут.

Надеюсь, никто не осудит Лили за то, что она была истинно счастлива, узнав, что ее возлюбленный с честью прошел проверку. Радость ее объяснялась не только тем, что к помолвке и браку не стало больше препятствий. Она была счастлива и потому, что теперь исчезла нависшая было над ней опасность разлада с ее горячо любимым, обожаемым папой. Я оплошал, рисуя характер Лили, если не смог показать, что ее дочерние чувства были великой страстью. С самого раннего детства Лили была известна своим поклонением отцу, достигавшим масштабов религиозного культа. Семилетней девочкой она спросила как-то у матери: «Почему нашего папу не выберут президентом?» — на что эта рано ушедшая из нашего бренного мира мать и жена отвечала: «Папа наш, деточка, не любит политики». Значил ли этот ответ, что госпожа Равенел обожествляла доктора не менее, чем Лили, или она ответила так, щадя иллюзии девочки, — о том не знают, наверное, даже те, кто близко дружил с покойницей.

Теперь наконец Лили могла говорить с отцом о полковнике Картере сколько хотелось, и придется признать, что она говорила немало, в особенности потому, что привыкла во всем спрашивать мнение отца. Не следует думать, конечно, что она толковала с отцом о своей любви к Картеру и воспевала его красоту; ничего подобного не было. Но когда отец возвращался теперь с прогулки, она непременно спрашивала: «А не встретил ли ты по пути мистера Картера? А что он сказал?» Или еще она спрашивала: «Папа, скажи, мистер Картер никогда тебе не рассказывал о своей первой стычке с индейцами?» После чего непременно следовал и самый рассказ, полный потешных подробностей, о юном вестпойнтском кадете и его наивном геройстве. А бывало, она обсуждала с отцом вопрос, почему до сих пор не дают полковнику Картеру генеральской звезды, и ее волновала при том совсем не прибавка к жалованью, а несправедливость начальства к храброму офицеру.

— Папа, это же просто глупо, что правительство не умеет ценить подобных людей! — говорила она. — Миссис Ларю мне сказала, что аболиционисты настроены против мистера Картера, потому что он не придерживается их крайних взглядов. А любому, кто им подпевает, они помогают, даже если он трижды трус и не освободил за всю жизнь ни единого негра. В армии у южан мистер Картер давно бы уже был генералом. Есть от чего стать мятежником.

— Дорогая моя, — возражал наставительно доктор, — лучше служить рядовым солдатом под флагом своей отчизны чем генерал-майором в банде гнусных злодеев, ополчившихся против родной страны, свободы и человечности. Полковник Картер тверд в своих патриотических чувствах, невзирая на несправедливость начальства, и я ценю за это его много более, чем если бы он исполнял свой долг в ожидании высоких чинов.

Лили, конечно, была очень довольна такой высокой оценкой моральных качеств полковника. Поразмыслив немного о разных аспектах его душевной красы, она вернулась к беседе.

— И все же мне кажется, папа, что, когда вашингтонские тяжелодумы узнают о его подвигах под Джорджия-Лэндинг, они присудят ему звезду. Как ты думаешь, папа? Присудят?

— Не могу сказать, моя милая. Что случится вперед, я предсказывать не берусь. Дай бог запомнить хоть то, что уже случилось.

— Тогда не старайся казаться таким стариком, папа. Если ты будешь и дальше морщить свой лоб, словно ты Агасфер, все непременно будут тебя обо всем расспрашивать. Ну, разгладь же морщины, папа. Ты так моложав, а стараешься быть возмутительно старым.

В эти дни наконец с жалостью, если не с грустью в душе, доктор сообщил Колберну, что Лили помолвлена с Картером. Хотя Колберн, должно быть, и ждал чего-то подобного, он был совершенно убит. Никакие предчувствия, никакие доводы разума не примиряют нас с постигающим несчастьем. Даже когда мы заранее видим, как недуг грозит нашим близким или нашим друзьям, все равно их уход из жизни сражает нас словно громом. И Колберн, столь долгое время просидевший с тоской в душе у одра уходящей надежды, теперь, когда она умерла, был еще несчастнее прежнего.

«Кто мог подумать! — твердил он себе. — Выбрать такого мужа, старика, прожигателя жизни. Обереги и спаси ее, господи! Даже любовь его может стать для нее несчастьем. Милость дурных людей оборачивается жестокостью».

Настоящее рисовалось ему теперь мертвой пустыней, без единой живой травинки; а будущее — новой пустыней, без воды, без оазиса, без надежды на счастье. Он забыл о своем недавнем стремлении отличиться в бою, обо всех других своих жизненных планах, и столь неприглядным предстал перед ним окружающий мир, что Колберн, наверно, без чрезмерной печали отнесся бы к вести о том, что ему суждено умереть в предстоящем сражении. Только желание дотянуть до победы и увидеть родную страну под единым знаменем еще как-то связывало Колберна с этой жизнью. Религиозное чувство, внушенное с детства матерью и завладевшее было им в пору ее кончины, снова проснулось в его душе после этой новой потери.

— Да святится воля твоя, — говорил про себя Колберн. И тут же томился сомнением: «А достоин ли я повторять эти слова?»

И он вспоминал вновь и вновь несколько строк из Библии, приносивших ему утешение. «Муж скорбей и познавший горе», — словно шептал ему голос охранявшего его ангела, и эти слова много раз на дню врачевали его истомленную душу, как заупокойный хорал.

ГЛАВА XVII

Картер одерживает победу, еще не начав кампанию

К концу зимы 1862/63 года место Батлера занял Бэнкс;[98] Новоанглийская дивизия была тогда же развернута в Девятнадцатый армейский корпус. Каждый, кто жил в Новом Орлеане в те дни, помнит, с каким изумлением все наблюдали, как транспорт за транспортом поднимался вверх по реке. Экспедиционные силы в городе и в окрестностях Нового Орлеана возросли разом на десять тысяч бойцов (а досужие комментаторы называли цифру в двадцать пять тысяч). Откуда их всех привезли, куда пойдут они дальше и что впереди? С начала войны ни одна операция не планировалась столь таинственно; и многие полагали, что командующий, который так скрытно готовит удар, нанесет его столь же нежданно и сильно. Сторонники мятежа помрачнели, замкнулись, утратив, как видно, надежду спасти Луизиану от власти северных вандалов, а Равенел и другие сторонники Севера ликовали, предвидя скорый и триумфальный конец войны.

— Смотрите, три новых транспорта! — восклицал Равенел, возвращаясь с прогулки по набережной. — Сколь радостно видеть военную мощь республики! Дела, достойные великой военной державы! Как тут не вспомнить о Риме, сражавшемся с Ганнибалом в Италии и снарядившем при том две новые гигантские армии в Африку и в Испанию. Я делаю ставку на анаконду генерала Скотта.[99] Она задушит мятеж, сокрушит ему кости, поглотит его с потрохами. Мы можем порадоваться, не так ли, полковник?

— Лично я не могу, — ответил полковник, мрачновато посмеиваясь.

— Почему? Вы меня удивляете.

— Я теряю свой губернаторский пост.

— Да… Конечно… Но война ведь еще не закончилась. Продлится еще — самое малое — год. И вы за это время успеете…

— Я не о том. Речь идет о смене командования. Тепленькие места достанутся новым людям. Нам придется уйти.

— Но они не посмеют сместить вас! — вскричала Лили и покраснела при мысли, что ее вспышка будет неправильно истолкована.

— Увидим, — задумчиво, даже печально ответил полковник. Он так был влюблен в эту девушку, что мирную жизнь в Капуе предпочел бы сейчас любой победе при Каннах.

— А вот и решение моей судьбы, — сказал он, придя на другой день к Равенелам, и показал два официальных приказа. Одним он освобождался от своего губернаторства, вторым назначался командиром бригады.

— Значит, вам снова в бой, — воскликнула Лили, стараясь хранить спокойствие.

— Да, и я сожалею об этом. Ведь мы расстаемся.

Ее стоицизм и гордость рухнули, и она уткнулась лицом в свое рукоделие. Это сразило Картера, до того обновленного своей нынешней страстной любовью, что он стал ранимым, почти что чувствительным, позабыл свою прежнюю выдержку солдата и бонвивана. Сев рядом с невестой, прижав ладони к ее вискам, он покрывал поцелуями ее пушистые, с янтарным отливом локоны. Он ощущал сотрясавшие Лили рыдания, беззвучные, полуподавленные и постепенно стихавшие, как мерный прибой в камышах. Как он хотел бы утешить ее в своих крепких объятиях! Картер готов был поддаться соблазну, который он лишь нынче утром твердо отверг. Жениться с одним лишь полковничьим жалованьем было безумием. И все же сейчас он готов был на этом настаивать. И Лили дала бы, конечно, согласие на брак; такова уж природа женщины. Да и кто откажет возлюбленному, идущему в смертный бой! Оба были близки к безрассудному шагу, но тут раздался звонок. Лили, вскочив, убежала; она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее в слезах и растрепанной. Появилась миссис Ларю, с обычным своим лукавством поздоровалась с Картером, внимательным взглядом изучила его лицо, проглотила какую-то фразу, как видно, ему предназначенную, извинилась и выскользнула из гостиной.

— Черт бы ее побрал! — буркнул полковник, справедливо считая, что она явилась не вовремя.

А когда бедная Лили, осушив свои слезы, вымыв лицо и посидев перед зеркалом, вернулась в гостиную, миссис Ларю, к добру или к худу, тоже была там. И хотя Картер сидел до позднего вечера, ему уже не представилось новой возможности проститься с невестой наедине.

Назавтра, первым же поездом, он выехал в Тибодо. В качестве командира бригады он проявил все ту же свою энергию, то же, направленное к общему благу, тиранство и практический смысл. Полковым командирам было тотчас приказано проинспектировать каждому свою часть и о всех недостачах в снабжении полков немедля сообщить интенданту бригады. Несколько суток подряд он проверял лично караульную службу бригады, включая все дальние сторожевые посты и выбирая нарочно глухое полночное время или бурю с дождем, чтобы увериться в бдительности пикетов. Как-то раз, когда дождь лил потоками, словно река Миссисипи, вздыбясь, ушла на небо, чтобы затем обрушить свои воды на луизианскую землю, Картер набрел на пикет из пяти человек, который укрылся от непогоды в лежавших без дела пустых сахарных бочках. Солдаты сидели в своем укрытии, оборотясь к дороге, но встречный ветер завывал с такой силой, что никто не услышал в ночи стука подков. Осадив коня, полковник скомандовал:

— Сдавайся! Кто шевельнется, убью на месте!

Ответом было молчание. Картер с зловещей усмешкой недвижно сидел на коне; дождь хлестал его по лицу и стекал с плаща. Повременив с минуту, он крикнул!

— А ну, выходи кто-нибудь. Хочу поглядеть, что за люди.

Капрал вылез из бочки, оставив ружье; он был бледен от страха, но побелел еще пуще, когда увидел перед собой командира бригады.

— Я… я думал, это мятежники, — пробормотал он.

— И потому решил сдаться! — вскричал полковник. — Сперва проворонил врага, потом решил сдаться в плен. Ваше имя, капрал, и ваших солдат!

Через двадцать минут пришла смена, и провинившийся караул был отправлен на гауптвахту. Назавтра двоих, капрала и покинувшего пост караульного, судили военным судом и отправили на Шип-Айленд на каторжные работы с цепью и ядром на ноге.

А следующей ночью Картер поднял боевую тревогу и объехал бригаду, проверяя готовность своих полков.

Его штабной персонал, особенно адъютанты, не знал по коя. Каждую ночь, от полуночи и до рассвета, один из этих юных господ объезжал все посты и тотчас по возвращении должен был доложить полковнику, как прошла караульная служба и каковы недостатки в расстановке пикетов. Когда людей поднимали в три часа пополуночи, чтобы сделать внезапный бросок или занять оборону от условного нападение врага, то они ухмылялись при мысли, что адъютантиков разбудили на полчаса раньше — развезти приказ по полкам, Штабные присутствовали при каждом разводе пикетов, при каждом учении, чтобы потом доложить обо всем командиру бригады. Каждое утро они объезжали биваки и рапортовали о санитарном состоянии полков. Если где-либо слышался шальной винтовочный выстрел, адъютант уже через пять минут был на месте, выясняя все обстоятельства дела; виновный шел под арест, а адъютант отправлялся докладывать о происшествии командиру бригады. Если доклад был недостаточно четким, неминуемо следовал строжайший допрос.

— Все лично проверили, лейтенант? — вопрошал адъютанта полковник.

— Он чистил винтовку, сэр, и признался, что выстрелил, чтобы выгнать засевшую в стволе пулю.

— Кто он такой?

— Рядовой Генри Браун, первая рота, Девятый Баратарийский, сэр.

— Что ж, мистер Брейтон (в регулярных войсках лейтенанты именуются «мистерами»), пожелайте доброго утра командиру Девятого Баратарийского и дежурному по бригаде и скажите обоим, что я приказал им явиться ко мне.

Первым является к Картеру командир полка, где случилось чрезвычайное происшествие.

— Заходите, полковник, — говорит командир бригады. — Присядьте, прошу. В вашем полку был сегодня недозволенный винтовочный выстрел. Я жду объяснений, сэр.

— Нарушение приказа, сэр. Виновный на гауптвахте.

— Но ведь это уже не первое нарушение. Третье или даже четвертое за неделю.

— Вся беда в том, сэр, что у людей нет шомполов. В пикете сыреют винтовки, а потом не выгонишь пулю. Вот и стреляют в нарушение приказа.

— Отучите их раз навсегда от нарушений приказа. Почему у вас нет шомполов? Как это так?

— Я не знал, что их не хватает.

— Не знали, что их не хватает! Черт побери, полковник! Не знать о такой нехватке в своем полку!

— Виноват, сэр, — отвечает злосчастный полковник, гадая, чем все это для него может кончиться; он всего три месяца в армии, но он старательный офицер и сознает свой воинский долг.

— Напишите немедленно требование на шомполы и на все, чего у вас не хватает, — говорит командир бригады. — Я отправлю его в штаб и самолично добьюсь выполнения. Но хотел бы я знать, как этот солдат с винтовкой миновал полковые посты? Здесь что-то неладно. Взыщите с дежурного по полку; внушите ему, что он отвечает за это и будет в другой раз разжалован за халатность. Я кончил, полковник. Не желаете ли коньяку? Можете быть свободны.

Потом, адресуясь уже к старшему адъютанту:

— Капитан, составьте немедля приказ командирам полков — всех часовых обязать при смене постов стрелять по мишеням. О лучших стрелках докладывать мне и освободить их на двадцать четыре часа от всяких нарядов.

Теперь наступает очередь дежурного по бригаде.

— Капитан, заходите. Присядьте. Известно ли вам о сегодняшнем винтовочном выстреле за пределами лагеря? В нарушение данного мной приказа.

— Я… я слышал какой-то выстрел, — заикаясь от страха, говорит капитан, понимая, что он виновен, но не зная еще, в чем именно.

— Известно ли вам, кто стрелял? — вопрошает полковник и темнеет лицом, как грозовая туча.

— Я не знаю. Но тотчас выясню, если вы прикажете, сэр.

— Если я прикажу? Разумеется, я прикажу. Почему вы, черт побери, до сих пор ничего не узнали, сэр? В чем, по вашему, черт побери, заключаются ваши обязанности?

— Я не знал, что это моя обязанность, — бормочет виновный.

— Вам неведомо, сэр, что дежурный по лагерю отвечает за все непорядки в бригаде и во всей охраняемой зоне? Вам неведомо, кто отвечает за этот винтовочный выстрел?

— Я отвечаю, — говорит капитан, еще не поняв всего до конца, но сильно напуганный.

— Вот именно, сэр. При любом происшествии ваше дело немедленно выяснить все обстоятельства, обнаружить виновных, представить их ко взысканию. Когда вы услышали выстрел, надо было схватить виновника, посадить под арест и проследить, чтобы он был наказан. Вы не сделали этого, сэр. Из-за того, что дежурные по бригаде не знают и не выполняют своих обязанностей, я должен гонять день и ночь адъютантов. А вот адъютант, который работал сегодня за вас. Мистер Брейтон, сообщите теперь капитану имя виновного, а также и все остальное. Кстати, скажите мне, капитан, почему нашим людям нельзя стрелять из винтовок, когда им захочется?

— Мы должны экономить боевые припасы, сэр.

— Черт возьми! Мы должны экономить, бесспорно, но не в этом же дело! Главное то, что выстрел — сигнал тревоги, может значить встречу с противником. Если наши солдаты будут стрелять где попало, как мы узнаем о приближении врага? Без приказа командования никто не имеет права стрелять; разве что часовые, если на них нападают, это для нас вопрос жизни и смерти. Никаких исключений тут быть не может. Все, капитан. Можете быть свободны.

Бедняга дежурный, весь в поту, покидает палатку Картера. Небо грозно нависло над ним, как командир бригады; а земля изобилует чрезвычайными происшествиями; и за все он один в ответе.

— Кто стрелял, мистер Брейтон, и что там случилось? — спросил однажды полковник, когда адъютант вернулся в глухую полночь с расследования.

— Часовой в Девятом полку застрелил человека, сэр, ослушавшегося приказа.

— И правильно сделал (так-перетак!)! — восклицает полковник. — Девятый, я вижу, искупает свои грехи. За неделю убили двоих. Учатся (так-перетак!) воинской дисциплине. Как звать часового?

— Рядовой Генри Браун, сэр. Первая рота. Тот самый, которого наказали на прошлой неделе за недозволенный выстрел.

— Клянусь Юпитером, значит, он поумнел с тех пор и кое-чему научился. Знает, как исполнять караульный устав. Мистер Брентон, прямо с утра поезжайте в Девятый. Передайте полковнику, что я приказал представить при первой возможности в капралы этого Брауна. И завтра же объявить ему благодарность, пусть прочтут перед строем. Кто убитый?

— Рядовой Мэрфи того же полка. Ходил в Тибодо по отпускному свидетельству, сэр, и просрочил время. Наверно, был выпивши; у него в кармане нашли фляжку с виски.

— Тоже недурно, значит, умер счастливым, — засмеялся полковник. — Ложитесь спать, мистер Брейтон. Благодарю.

Несколько дней спустя, просматривая протоколы военно-полевого суда, назначенного им накануне, командир бригады разразился проклятиями:

— Идиоты! Тупые болваны! Ординарец, мое почтение майору Джексону, и чтобы он, — голос полковника перешел в рев, — прибыл ко мне немедленно.

В ожидании майора Джексона полковник испещряет пометками весь протокол.

— Черт побери, сэр! — так начался разговор. — Вот как, по-вашему, надо судить в военное время! Как председатель суда вы обесчещены, сэр, и я вместе с вами, потому что доверил вам этот пост. Слушайте, что я скажу. Солдат избил офицера, начальника караула; это тягчайшее преступление, подрывающее основы воинской дисциплины. Каков же ваш приговор? Три месяца гауптвахты с принудительной тяжелой работой по три часа в день. Детский лепет! Здесь пахнет расстрелом! Три года каторги с ядром на ноге — самое малое. Да ясно ли вам, сэр, что значит избить офицера, к тому же при исполнении служебных обязанностей? Полный развал дисциплины! Там, где нет почтения к офицеру, нет и армии! Вместо нее — толпа. Значит, вам непонятно, майор Джексон, что значит быть офицером. Вам чуждо сознание воинского достоинства. Я кончил, сэр. Можете быть свободны.

— Капитан, — говорит полковник старшему адъютанту, — приготовьте приказ, отменяющий приговор. И другой — майора Джексона, пока я в этой бригаде, не назначать впредь в состав суда.

Все в бригаде боялись Картера, от бестолковых дозорных до лейтенанта — начальника караула; от ротного командира до штабных адъютантов — его ближайших помощников и вплоть до начальников, равных ему по званию. Он до тонкостей знал свое дело, подмечал каждый промах, безошибочно разбирался в уставных статьях и приказах, в которых другие отчаянно путались; и столь усердно и яростно внедрял дисциплину, что все кругом трепетали. Если воспользоваться остротой лейтенанта Ван Зандта, он был вест-пойнтским быком в волонтерской посудной лавке. Все боялись его, но при этом глубоко почитали; похвалу от Картера и солдаты и офицеры бригады приравнивали к медали. А что еще удивительнее, погрязнув по уши в этом (на взгляд цивильных читателей) жестоком тиранстве, он умудрялся три раза в неделю писать нежнейшие письма одной прехорошенькой девушке.

Говоря о любви немолодого мужчины к совсем юной девушке, мы часто иронизируем. Считается, что, когда человеку под сорок, отметины прошлых амуров должны выступать у него на лице, как оспины, и он неизбежно будет смешон или даже жалок в своей новой нежной любви. Но натура Картера была столь вулканической, столь склонной к драме страстей, что я не решаюсь посмеиваться над его влюбленностью в Лили, пусть даже то будет не первый его роман, и даже не двадцатый. Если рассматривать страсть как стихийную силу, то ее и оценивать надо не по объекту, на который она направлена, а по интенсивности чувств. В данном же случае и предмет влюбленности Картера был, к его чести, выше всяких похвал. Несмотря на юные годы, мисс Равенел была самой разумной и самой сердечной женщиной из всех, встречавшихся Картеру в жизни, и любил он ее нежнее, чем всех остальных.

Долго оставаться вдали от нее он не мог. И как только он подтянул бригаду до уровня, хоть сколько-нибудь удовлетворявшего его солдатскую совесть, он испросил семидневный отпуск и отправился в город. С этой поездкой связано одно из важнейших событий в моем рассказе. Не одобряя его, я не стану входить в подробности. С первых шагов моего знакомства с мисс Равенел я возымел к ней симпатию и потому не могу согласиться с принятым ею решением выйти замуж за Картера, человека сомнительных качеств, который вполне способен сделать ее несчастной. Вместе с ее отцом я всегда отдавал предпочтение Колберну; вместе с ним я считал, что, хотя молодой человек по врожденной скромности и вследствие пуританского воспитания не проявил еще пока себя в полную силу, задатки у него превосходные. Однако Мисс Равенел, руководимая более чувствами, нежели разумом, отдала себя в руки Картера. Для нее, да, пожалуй что, и для огромного большинства женщин, пылкость мужской натуры, сказывающаяся в могучем сложении, смуглом лице, сверкающих черных глазах, и молодецких усах, исполнена непреодолимой магнетической силы.

Результатом недельного отпуска Картера явилась поспешная свадьба. Полковник был побуждаем тропическим жаром в крови, Лили же поддалась его страсти и настояниям. Сжимая ей руки и вперив в нее пламенный взор, он молил ее о согласии, убеждал, что ему будет горько идти в огонь и сражение, не зная наверное, что Лили навеки его. Что иное могла ответить она, как только склонить головку ему на плечо и в слезах согласиться? Сколько подобных же свадеб было сыграно в годы войны — урожай любви на кровавых полях сражений! Сколько нежных невест отказалось от сладости долгой помолвки, веселых покупок, возни с приданым, неспешной любовной игры ради того, чтобы броситься в объятия своих женихов за день или два до смертного боя! И солдаты-мужья простились с юными женами и не вернулись назад!

Отважные мальчики едут в бой;

Как же нам быть,

Ведь нам не забыть,

Что они не вернутся домой!

И Лили вместе со всеми твердила этот грустный припев популярной песни, твердила, роняя слезы и забывая при том, что ее «отважному мальчику» было уже под сорок.

Доктор немало страдал, согласившись на свадьбу, но тоже поддался господствующему настроению. Для свадебных приготовлений, как и для свадебных путешествий не было времени. Их повенчал полковой священник за два дня до отъезда полковника, в присутствии доктора Равенела, миссис Ларю и десятка зевак, оказавшихся в церкви. Ни в тот год, ни позднее Лили, как ни старалась, не могла ясно припомнить свое венчание; оглушенная переизбытком чувств, она весь этот день говорила и действовала как в лунатическом сне. Те, кто видел ее в церкви, не приметили в ней никакого волнения, разве что лицо ее было словно застывшим и белым как мел. Казалось, невеста спокойна, отлично владеет собой. Но, отвечая громко и отчетливо на вопросы священника, она втайне тревожилась, уж не сошла ли она с ума. Она словно застыла: огонь ее чувств был в ледяной оболочке, вулкан на Северном полюсе.

Когда, выйдя из церкви, она оказалась в наемной карете, наедине с человеком, который отныне был ее мужем и повелителем, душа ее чуть оттаяла, и она тихонько поплакала у него на груди. Она не была несчастной, разумеется нет, но и радости не испытывала. Если то было счастьем, значит, блаженство бывает неотделимо от боли. Она не страдала от недобрых предчувствий вроде тех, какие еще и сейчас мучили Равенела, заставляя его часами шагать взад-вперед по своему кабинету. Нет, думала Лили, этот сидящий рядом с ней человек, ее любящий муж, будет ей в жизни надежной опорой, обеспечит ей счастье. В его доброту она веровала больше, чем в собственную; он был для нее божеством. Он не разлюбит ее никогда, она тоже будет любить его вечно. Чего же еще желать? Весь тот день она словно страшилась остаться с ним наедине, но при том не могла оторваться от него ни на мгновение. Его слово было законом; его взгляд, прикосновение, голос подавляли ее настолько, что почти повергали в отчаяние. И, однако, его господство было таким желанным, что она не хотела свободы; напротив, всем существом жаждала этого рабства. Я не сообщаю здесь, что она говорила. Слов было совсем мало. Словоохотливая, почти что болтушка, она стала безгласной. Взгляд Картера, самая мысль о нем лишали ее дара речи, как если бы он в самом деле вселился в нее и поглотил ее личность. Слова, что она шептала ему, — тайна любящей женщины, и я не могу разглашать их. А те, что она говорила при посторонних, не имели значения, и о них можно забыть.

Через два дня наступила минута прощанья, кто знает, горестно думала Лили, быть может, последнего.

— О, как я тебя отпущу? — шептала она. — Я не в силах. Я просто не в силах. Скажи, ты вернешься ко мне? Вернешься ко мне хоть когда-нибудь? Ты будешь беречься? Тебя не убьют? Обещай мне.

Она была слабой женщиной, совсем не похожей на тех амазонок, которыми так гордился мятежный Юг. Наверно, она еще горше пережила бы разлуку, будь она замужем не сорок восемь часов, а несколько месяцев или же несколько лет. Близость с мужем еще не вошла глубоко в ее жизнь; клятва в верности оставалась пока для нее основным содержанием брака; венчальный обряд и кольцо на пальце обещали ей счастье. Не ведая, чем может стать в ее жизни страсть, она тем спаслась от излишних страданий.

Лили сидела, раздумывая об уехавшем муже, когда миссис Ларю в первый раз назвала ее миссис Картер. Погруженная в свои мысли, Лили никак не могла догадаться, о ком идет речь, пока миссис Ларю не сказала со смехом:

— Лили, я обращаюсь к вам!

Покраснев до корней волос, она вздрогнула так, точно Картер был рядом и коснулся ее плеча.

По прошествии нескольких дней Лили снова потребовала от доктора, чтобы он ее утешал, и, завидев его, каждый раз задавала вопросы, на которые в наш прозаический век — за неимением пророков — едва ли кто смог бы ответить.

— Как ты думаешь, папа, будут бои этим летом?

Или еще:

— Как ты думаешь, папа, оставят бригаду мистера Картера под Тибодо?

Она называла его мистер Картер. Имя Джон ей не нравилось, казалось чрезмерно простым для такой замечательной личности, а полковником она его называть не хотела; это было бы слишком сухо, недостойно ее пылкой любви. Мистер Картер — звучало отлично в ее устах; в этом было почтение к супругу и повелителю, к человеку значительно старше ее и — как думалось ей — совершеннее.

Бывало, что доктор из отцовской любви и жалости отвечал ей именно так, как она хотела; говорил, что летом, конечно, боев не будет, а бригаду Картера, безусловно, оставят под Тибодо. Но Лили пугалась тогда еще пуще и начинала допытываться, почему ее папа считает именно так. И под градом ее новых расспросов доктору приходилось отрекаться от своих непродуманных утешений. Потому в порядке разумной самозащиты он принял за правило внушать своей дочери не очень приятную, но зато полезную истину, что ей надо лучше владеть собой и учиться терпению.

— Дорогая моя, — говорил он, — в поисках счастья мы непременно ставим себя под удар. Замужество не менее рискованно, чем, скажем, торговая сделка. Впереди либо барыш, либо банкротство, и не считаться с этим нельзя. Потому, принимая радость, принимай и печаль. Если ты можешь сказать сегодня: «Я счастливее, чем вчера», — то старайся быть этим довольна. Пожалей ты себя, перестань ты всего бояться. Нам еще надо дожить до конца войны. Ни один человек на свете, а тем более слабая женщина не вынесет вечной тревоги. Перестань быть дитятей, ты взрослая.

Лили старалась жить по советам отца, только ей не всегда это удавалось.

Глава XVIII

Доктор Равенел приступает к трудоустройству негров

Уже много лет доктор вынашивал тайные замыслы, как помочь человечеству. Он был из числа тех филантропических заговорщиков, благодетельных Каталин, которых у нас зовут аболиционистами и вот уже тридцать лет забрасывают тухлыми яйцами на Севере, вываливают в дегте и перьях и избивают до смерти на Юге. Свои взгляды доктор держал при себе и потому был до сих пор жив. Если бы даже сама стоглавая гидра взялась агитировать против рабства в Луизиане, не дожидаясь вступления войск Батлера и Фаррагута, можете быть совершенно уверены, что за двадцать четыре часа эта гидра лишилась бы всех своих ста голов. Избежать подобной судьбы в Луизиане мог разве только тот удивительный по живучести господин, упомянутый у Ариосто, который, когда его разрубили на части, собрал себя снова и встал как ни в чем не бывало.

Сейчас Равенел занимался проблемой, как бы лучше наладить труд спасенных от рабства негров. Он обсуждал этот вопрос в разных инстанциях и наконец добился приема у главнокомандующего.

— Вы совершенно правы, — сказал Равенелу принявший его представитель центральной власти. — Вопрос весьма важный и в наших военных условиях легко может стать вопросом жизни и смерти. Если французы, допустим, выступят против нас[100] (я не пророчу, что так непременно случится), мы будем отрезаны от всех продовольственных баз, и Луизиане придется обходиться своими ресурсами. Неграм пора приступать к работе, и без проволочек. Через шесть недель нужно начать обрабатывать землю; иначе нам грозит голод. Вот что я думаю, доктор. Я прикажу военной полиции ловить праздных негров и предлагать им работу; где кто желает работать, пусть выбирают сами. Будем платить им за труд — одеждой и пищей. Отыщите себе плантацию, уважаемый сэр, я за вами ее закреплю. Рабочих пришлем по вашей заявке. Адресовать ее следует главному администратору по трудоустройству негров.

Доктор был очень доволен. Он столь изысканно выразил представителю власти свое восхищение его умом и административным талантом, что тот, при всей своей важности, был польщен. Надо сказать, что любой собеседник, поговорив десять минут с Равенелом, начинал себя уважать куда больше, чем прежде. Если этот ученый и тонко воспитанный джентльмен так со мной обходителен, наверно, во мне что-то есть, думалось каждому. В данном случае, впрочем, похвала Равенела командующему не была только светскостью или данью ему как представителю власти. Равенел был так счастлив, что кто-то в конце концов поддержал его планы, что сразу готов был признать генерала за великого мудреца.

— Теперь я могу надеяться, — сказал Равенел дочери, когда возвратился домой, — что с несчастными неграми поступят по справедливости.

— А как генерал? Симпатичный? — спросила Лили с обычной своей нелогичностью. Ей больше хотелось узнать, как вел себя генерал и каков он на вид, чем познакомиться с его взглядами на негритянский вопрос.

— Генерал не обязан быть симпатичным, тем более на войне, — с досадой сказал Равенел, не склонный сейчас отвлекаться от волнующих его мыслей. — Считай, что он симпатичный, может быть, чуточку важный. Этим напоминает мне, кстати, один эпизод, приключившийся как-то со мной в Джорджии. Однажды я стал на ночлег в нищей бревенчатой хижине, где с правого бока спали хозяин с хозяйкой, а с левого — вся детвора вперемежку с собаками и при желании можно следить за движением планет через щели над головой. Оказалось, что эта семья враждовала с соседями, хотя до стрельбы и увечий пока еще не дошло. И вот старшая дочь, девушка лет семнадцати, в драном платьишке, поведала мне о словесной дуэли ее собственной матушки с предводительницей враждебного клана. «Миссис Джонс, — сказала она, — хотела поважничать перед мамашей. Да не на таковских напала! По части важности наша мамаша хоть кому нос утрет!..» Так вот и наш генерал тоже чуточку важный. Но у него разумный подход к трудоустройству бывших невольников, и я им очень доволен. Он обещал мне помочь, и я теперь думаю, что здешние негры сумеют сделать первый начальный шаг на пути к цивилизованной жизни. Начнут получать хоть какую-то компенсацию. Не за века угнетения и рабства, конечно, но хоть за сегодняшний труд.

— Я не уверена, папа, что им здесь жилось много хуже, чем где-нибудь в Африке, — сказала Лили. Перестав быть мятежницей, она еще была далека от аболиционистских идей.

— Возможно и так, дорогая, возможно и так. Под властью своих африканских варваров, возможно, им, бедным, было бы столь же худо, как в христианской Америке. И чего им действительно было ждать от христианской цивилизации, сделавшей алтарем бочку сахара, политого потом рабов? Негры, я думаю, сразу увидели, что от этих моральных чудовищ спасения не жди. И потому возложили надежду на их противников, сперва на Фремонта, а теперь на Линкольна.[101] Сейчас они верят, что пришло наконец избавление — «день веселия», как они здесь поют в своих песнях, и это отчасти так. Еще до конца года бедняги получат то, чего ждали всю свою жизнь — вознаграждение за труд. Впервые они узнают вкус справедливости. Справедливость, честь, милосердие и прочие добродетели были пока что для них пустыми словами, не имели никакого значения в их повседневной жизни да и знакомы им были вообще лишь потому, что встречаются в Библии. Что они в них понимали, в этих словах? И как могли верить в то, чего никогда не видели? И потому они стали лжецами, ворами и лицемерами. Общество лгало им, когда называло людьми, а обращалось с ними как со скотиной. Общество лицемерило с ними, проповедуя им христианство и живя вопреки заветам Христа. Общество обворовывало их, отнимая плоды их труда и оставляя им жалкие крохи, чтобы они не подохли с голоду и продолжали работать. И совесть у нас не будет спокойна, если мы ограничимся тем, что освободим их от рабства. Мы должны просветить их, привить им христианские идеалы. И прежде всего должны научить их великому долгу людей на этой земле — работе, труду ради насущного хлеба. Я так поглощен сейчас этой проблемой, что хочу посвятить себя ей целиком.

— Целиком? Значит, бросить госпиталь?

— Да, дорогая. Я уже бросил госпиталь. И за мной закрепили плантацию.

— Плантацию, папа! Но где?

Лили, конечно, боялась уехать куда-нибудь в глушь, далеко от супруга. Доктор понял тревогу дочери и постарался утешить ее:

— Под Тэйлорсвиллом, моя дорогая. Это — округ полковника Картера. В Тэйлорсвиллском форте солдаты его бригады. Значит, он сможет бывать у нас, объезжая свои войска.

Лили зарделась и некоторое время молчала. Она еще не привыкла к замужней жизни, и мысль о том, что Картер сможет у них бывать, поразила ее и поглотила все прочие мысли.

— Папа, — спросила она погодя, — а твой заработок? Он не будет меньше, чем в госпитале?

— Трудно пока сказать. Это ведь первый опыт. Быть может, нас ожидает удача, быть может — банкротство. До урожая придется жить экономно. Но я все равно решился, пусть даже я разорюсь и барышом мне останется одна только чистая совесть. Я хочу попытаться на основе справедливости и добра внушить этим бедным созданиям любовь к труду. Находясь веками под властью злодеев и воров, они не имеют пока что о ней никакого понятия.

Лили опять потерялась в мечтах, но мечты ее были не о моральном прогрессе негров, а о близкой встрече с полковником Картером в Тэйлорсвилле. Она была любящей женщиной, целиком поглощенной своей первой любовью, и не променяла бы близкую встречу с любимым на моральный прогресс даже миллиона негров.

Тэйлорсвилл, процветавший перед войной маленький городок, расположен на Миссисипи, там, где берет начало Байу-Руж, один из десятка заболоченных рукавов, образующих дельту реки при ее впадении в Мексиканский залив. Городок разбросан на западном берегу Миссисипи и частично на южном берегу рукава и защищен от воды системой прибрежных дамб, которая хранит южную Луизиану от паводков. В данный момент городок состоял главным образом из обгорелых развалин. Тэйлорсвиллцы, по собственной дурости, постреливали по северным кораблям, и Фаррагут попросту смел их железным веником. На восточном же берегу Миссисипи и на северном берегу рукава, там, где они образуют угол, высится форт Уинтроп, небольшая звездообразная крепость, выложенная с лицевой стороны кирпичом и окруженная рвом, но не имевшая ни убежищ от бомб, ни казематов. Вейтцель возвел этот форт по приказу Батлера вскоре после победы при Джорджия-Лэндинг. Имея в виду близость этого форта на случай набега мятежников, доктор и выбрал плантацию в окрестностях Тэйлорсвилла.

С филантропическим начинанием следовало поторопиться: посевной сезон шел к концу. Не прошло и недели после венчания Лили, как Равенел закупил семена и сельскохозяйственный инвентарь, погрузился на транспорт вместе с толпой оборванцев, которых прислал управляющий трудоустройством бывших невольников, и вскоре прибыл на место задуманного эксперимента по коренной перестройке экономики старого Юга.

Деревянный помещичий дом, просторный и незатейливый, весьма походил на загородные дома в Новой Англии, выстроенные в начале столетия; не считая, конечно, огромной, необходимой по здешнему климату двухэтажной веранды, шедшей вдоль по всему фронтону и подпираемой четырехугольными, деревянными же колоннами. В одноэтажной крыле позади была кухня и комнаты для прислуги. А в дальнем конце обширного замусоренного двора, где свиньи в былые дни разгуливали в свое полное удовольствие, стояли грубо сколоченные, небрежно побеленные дощатые хижины для плантационных невольников. Помещичий дом, как и хижины, был выстроен без фундамента и держался на стойках из кирпича, оставлявших под домом свободный проход для собак, свиней и детей. Обрабатываемая земля простиралась вправо и влево от дома, по течению заболоченного рукава, а сзади, в трехстах — четырехстах ярдах за домом, подходила к лесной опушке. В какой-нибудь четверти мили, невдалеке от дороги, кружившей вслед за изгибами дамбы, стояла под черной крышей кирпичная сахароварня с гигантской трубой — наиболее ценная принадлежность плантации, Дым больше не шел из трубы, и паровая машина давно замолчала; деревянные чаны рассохлись или были порублены на дрова солдатами-фуражирами и местными неграми.

Ни в помещичьем доме, ни во дворе не было ни души. Плантаторы Робертсоны, примкнувшие к мятежу, бежали от армии Вейтцеля дальше, в Лафурш; пятидесятилетний глава семьи, командовавший ополченским отрядом, был убит под Джорджия-Лэндинг. После чего невольники, скрывавшиеся в непроходимых болотах, чтобы их не угнали в Техас, набросились, как саранча, на покинутый дом. Взломав двери и ставни, они разграбили все, что могли, распили отборные старые вина хозяина и принялись развлекаться на свой манер, как-то: вспороли диваны, разломали стулья и кресла и выкололи глаза на фамильных портретах. То ли симпатия бывших невольников к юной хозяйке дома, то ли врожденная страсть негра к музыке или еще какой-либо сентиментальный порыв спасли от разрушения пианино, и оно стояло посреди всеобщего хаоса, в недавно еще столь изящной гостиной. Единственным живым существом в этом доме был отощавший от голода старый кот; он мяукал прежалобно, был сильно запуган, и даже Лили, очень любившая кошек, не могла его подманить. Если отвлечься от политического смысла событий, то было прискорбно взирать на то, что осталось от кипевшей недавно здесь щедрой, обильной жизни.

— Какое грустное зрелище, — вздыхала Лили, расхаживая по запустелому дому.

— Не грустнее, я полагаю, чем развалины Вавилона, — ответствовал доктор, — или другого города, осужденного господом богом и разрушенного за грехи. Эльдеркин, мой старый приятель (до того, как он сам увяз в сепаратистских теориях), всегда говорил, что его изумляет, как это бог еще терпит луизианских плантаторов. Вот бог и поразил их безумием, и в этом безумии они рвутся под пулю. И самое время! Мир далеко обогнал их в своем развитии. Они стали преградой на пути человечества. Им хотелось остаться по-прежнему в средних веках — и это в наш век пароходов, железных дорог, телеграфа и паровых жаток, под самым носом у Гумбольдта, Леверрье, Агассиза и Лайелла. Конечно, они — в тупике, у стенки. И пригвождены к ней навечно, как пугала, как дохлые ястребы или вороны на птичьем дворе. И судьи грядущих веков подтвердят приговор: «Осуждены по заслугам!» Притом мы, конечно, испытываем сожаление или, точнее будет сказать, легкую грусть, когда видим эти останки недавней жизни.

Лили, впрочем, уже перестала жалеть Робертсонов и больше теперь размышляла о том, как привести дом в порядок к приезду полковника Картера.

— Нам предстоит много дела, папа, — сказала она. — Девятнадцатый век изгнал Робертсонов и поселил нас с тобой. Это верно, но он почему-то оставил нам страшную грязь и к тому же сломал всю мебель.

Она сняла шляпку, подобрала свое длинное платье и, засучив рукава, принялась с завидной энергией таскать на чердак безногие стулья; а потом, взяв метлу, взметнула такое облако пыли, что доктор в отчаянии выбежал прочь. Для тяжелой работы она позвала себе в помощь полдюжины негров — мужчин и женщин. Лили была теперь в полном восторге, шумела и хохотала и работала за троих. Да внешней ее шумливостью таилось сладкое чувство, что она так работает, чтобы достойно встретить супруга, не щадит своих сил ради него. Часа через два она выдохлась и прилегла на тахту на веранде, предоставив неграм закончить уборку самим. Насколько я знаю, все женщины склонны работать рывками, за короткое время делают очень много (или считают, что сделали много), а потом остаются без сил и лечатся от мигрени.

— Папа, у нас набралось пять отличных стульев, — сказала она. — Один для тебя, один для меня и три для мистера Картера. Почему ты не хочешь помочь нам? Смотри, я совсем без сил, а ты только ходишь и думу думаешь. Берись за работу.

— Дом забит неграми, моя дорогая, и я не могу среди них протолкнуться.

— Тогда подойди побеседуй немножко со мной, — велела ему Лили, которой, признаться, этого лишь и хотелось. — Ни смитсонитов, ни браунитов ты здесь все равно не найдешь. Во всей Луизиане нет ни единого камня, не считая, конечно, битого кирпича. Подойди, поговорим. Я не могу так кричать.

— И хорошо, что не можешь, — усмехнувшись, ответил папа и удалился в сторону сахароварни.

Там, растерев на ладони комочек земли, он заключил, что сперва придется проделать анализы почвы, а потом уж решать, сеять ли здесь пшеницу и даст ли она такой урожай, как в поймах Огайо. А пока что он ограничится кукурузой и сладким картофелем, да еще посадит немного луку и свеклы. И еще разведет здесь кур и свиней, а если достанет хороших телушек, будет держать и трех-четырех коров. Сахар сейчас ни к чему. Хлеб и свинина — вот что им нужно в первую очередь; им самим, и Новому Орлеану, и всем остальным. А тем более если в войну вступят французы. Возможность войны с французами широко дискутировалась в эти летние месяцы в Луизиане, и даже солдаты строили планы на свой манер, как они дружно ворвутся «во дворцы Монтецумы» и набьют карманы «золотыми иисусиками». Что до сахара, то для тех, кто живет на плантации, хватит пока бочонка. Чтобы пустить заново сахароварню, нужно потратить не менее двадцати тысяч долларов, а у доктора не только такой баснословной суммы, но и вообще денег не было. При всем том он был истинно счастлив, шагая сейчас по невозделанным голым полям и размышляя, как он соберет урожай и на полях, и в человеческих душах. Он собирался взрастить здесь не только пшеницу, но также разумных и трудолюбивых работников. Он вознамерился вникнуть, во всеоружии научного знания, не только в состав местной почвы, но и в психику негра. Замечу здесь, кстати, что Равенел не считался владельцем плантации: он получил ее в аренду от государства и должен был ежегодно вносить определенную плату за землю; чтобы облегчить первый опыт хозяйствования с освобожденными неграми, арендная плата за этот начальный год не взималась.

Когда доктор вернулся часа через два с прогулки, дочь встретила его с притворно обиженным видом. Почему он бросает ее совершенно одну, так что ей не с кем даже перемолвиться словом? Если он порешил обречь ее здесь на такую жизнь, уж лучше было тогда оставаться в городе, где он пропадал в госпитале с утра и до вечера. Ее вконец извели бестолковые негры, им надо все объяснять; они даже не знают, как ставить стол или стулья — вверх ножками или вниз.

— Не будем бранить их за то, что они бестолковы, — отвечал Равенел. — Целых сто лет наше общество, и на Севере и на Юге, билось за то, чтобы сделать их бестолковыми, и достигло своей демонической цели. Кому же теперь предъявлять претензии? Добились, чего хотели, и радуйтесь. Сейчас, дорогая, твой долг, как и мой, прилежно и терпеливо воспитывать этих негров, чтобы избавить их от последствий нашего эгоизма. Ты должна обучать их грамоте — так я считаю.

— Я должна обучать их грамоте? Открыть школу для черномазых?

— Да, молодая дикарка и дочь дикаря, потому что и я был точно таким же, как ты. Прежде всего научи их (и запомни сама), что они не «черномазые» больше, а негры. Перестань обижать их этой презрительной кличкой, к которой они, к сожалению, и сами привыкли. Помоги им стать просвещенными, обрести людское достоинство.

— Это кошмарный труд. Я охотнее буду сама убирать этот дом.

— Не такой уж кошмарный труд, не такой уж кошмарный, — настаивал доктор. — Негритянских детей не труднее учить, чем белых, если им не внушать, конечно, что они и глупее и хуже белых. Мы не будем им это внушать, ни разу не скажем ребенку, что он хуже, чем мы с тобой. И тогда, я уверен, он проявит свои способности. Ты сама до семи лет не умела читать.

— Потому что меня не учили. Как только мне показали буквы, я стала читать.

— О чем же и речь! Значит, и нашим неграм не поздно начать учиться. Взрослые учатся грамоте еще быстрее детей.

— Но закон запрещает учить грамоте негров.

Доктор весело захохотал.

— Дикарский закон рухнул, — сказал он. — Не будь ископаемой древностью, Лили. Ты похожа на бедного Эльдеркина. Он недавно опять заявил мне, что вторжение северных войск нарушает закон и права нашего штата.

К этому времени дюжина негров навела в разгромленном доме кое-какой порядок. Две-три комнаты даже обставили тем, что осталось от прежней роскошной мебели; у Лили была своя спальня, у доктора — тоже. В столовой был наскоро сымпровизирован завтрак: жареная свинина, ямс и кукурузный пирог.

— Не пригласить ли нам к завтраку наших черных друзей? — лукаво спросила Лили.

— По-моему, нет. Не вижу необходимости. Друзей выбирают по личному вкусу. Впрочем, бывало не раз, что мне доводилось сидеть за столом в аристократическом доме в гораздо худшей и менее приятной компании. И знаешь что, Лили, оставь свои колкости и положи мне сахару в чай.

— Господи, сахар забыли подать. Ну что за создания! Ты видишь теперь, папа, почему я от них не в восторге?

— Бесплатно, Лили, идеальных слуг не бывает; за десять долларов в месяц их тоже не сыщешь. Не пригласить ли нам в горничные командующего войсками? Боюсь, что откажется; сошлется, наверно, на занятость. А что, если вежливо намекнуть этой девушке, что я пью чай с сахаром!

— Джулия! — крикнула Лили восемнадцатилетней мулатке, мелькнувшей в дверях, — ты не поставила сахарницу. Нельзя быть такой дурой!

— Вот этого и не надо! — возразил тут же доктор. — Когда прислугу ругают, она становится только хуже. Просто скажи этой девушке, нам нужно то-то и то-то. От того, что ты назовешь ее дурой, она не станет ни умней, ни добрей; сколько ее ни брани, проку не будет. С любым человеческим существом надо быть обходительным. Каждый из нас сотворен по образу и подобию создателя. И вежливость часть нашей веры в бога.

Очередной вопрос, обращенный Лили к отцу, касался приезда мистера Картера. Папа не мог ей точно ответить, когда это будет, но полагал, что довольно скоро. Лили тотчас спросила, почему он так полагает? Не имея специальной причины так полагать, доктор был вынужден в этом сознаться, после чего ему был учинен особый допрос, почему же он отрекается от своих предсказаний, и доктор был вынужден взять свое отречение обратно. Возник ряд новых проблем: «Куда могут направить бригаду Картера из Тибодо?» И еще: «Если Бэнкс предпримет атаку на Порт-Гудзон, то не лучше ли будет оставить полковника Картера для защиты Лафурша?» И последний вопрос: «Если бригаду все же пошлют в наступление, разве не будет разумнее оставить ее в резерве, как лучшую в армии, а не бросать сразу в бой?»

— Насколько счастливее были те древние греки, — вздохнул замученный доктор, — которые родились от бессмертных богов. Когда у них возникали сомнения или вопросы, их папы всегда могли дать им надежный ответ.

— Но я так ужасно волнуюсь, — возразила бедная Лили, вытирая слезы салфеткой.

— Милая дочка, прошу тебя, будь храбрее, — увещевал ее любящий папа. Но дочка рыдала еще сильнее (таково действие жалости). — С ним пока ничего не случилось, и мы будем молиться, чтобы он был жив и здоров.

— Все на свете может случиться, — был упрямый ответ.

После ужина она удалилась к себе, заперлась, преклонила колени на коврике возле постели, уткнулась лицом в подушку и долго, рыдая, молила, чтобы господь охранил от опасности ее дорогого мужа. Она уже не просила о том, чтобы свидеться с ним; только о том, чтобы его миновала пуля; трепеща за него, она и не смела просить о большем. После чего она снова вернулась к отцу, утомленная, бледная, но подкрепленная верой; так резкие краски заката смягчает порой неведомый луч из горнего царства. Сев на скамеечку возле отца и положив ему на колени головку, она завела с ним сперва беседу о Картере, потом об их общем будущем здесь на плантации и снова о Картере, но в гораздо более светлых тонах.

— Я согласна учить негров грамоте, — сказала она. — Я хочу поступать разумно и делать добро.

Делать добро, разумеется, чтобы верней угодить небесам и быть тем полезной супругу. Она согласна учить этих негров грамоте ради полковника Картера (если не ради Христа). Лили была христианкой, обучалась закону божьему, как и все ее сверстники, и, конечно, слыхала о том, что церковь дарует спасение не за дела, а за веру. Но она не видела в жизни настоящего горя, еще не знала, по счастью, что значит бессильно страдать за близкого человека, и все ее верования имели довольно наивный характер.

Когда в девять часов вечера Равенел созвал своих негров и прочитал им главу из Библии и молитву, Лили смиренно молилась вместе со всеми. А уйдя к себе в спальню, снова молилась за Картера — и за себя вместе с ним. А потом мгновенно заснула, потому что была молода и сильно устала. Старики, которым, увы, известно по горькому опыту, что значит, считая часы, проворочаться длинную ночь до рассвета, должны испытывать зависть к таким вот младенцам, двухлетним или двадцатилетним (это совсем не важно), которые могут мгновенно и крепко уснуть даже с печалью в душе.

ГЛАВА XIX

Переустройство трудовых отношений на Юге идет полным ходом

В шесть часов поутру доктор был уже на ногах и пошел поглядеть на своих подопечных. Еще с вечера он объявил долговязому негру — майору Скотту, выполнявшему у него роль десятника или смотрителя, что все должны встать с рассветом и быстро позавтракать, чтобы пораньше пойти на работу; и вот он весьма удивлен, что добрая половина его подопечных все еще спит, а несколько негров и вовсе исчезли. Сам майор направлялся к нему от стоявшей за домом большой бочки, как видно, едва лишь закончив умывание.

— Скотт, — сказал доктор, — здесь нельзя умываться. Воды в этой бочке еле хватает для нас.

— Слушаю, сэр, — ответил майор, почтительно кланяясь. — Вся беда в том, что наша бочка пуста.

— Но ведь рядом река.

— Слушаю, сэр, верно, — согласился майор, еще раз почтительно кланяясь. — В другой раз я это учту.

— Но что тут у вас происходит? — спросил удивленный доктор. — Мы ведь вчера условились, что вы поднимаетесь рано и все идете работать.

— Я объявил ребятам, — ответил майор тоном глубокой скорби. — Каждому говорил, чтобы встали пораньше и были готовы. Сказал, что сегодня — начало нашей работы и потому особенно важно, чтобы все было в полном порядке. Да, видно, им наплевать, что им говорят.

— А не лучше ли было бы, Скотт, показать им живой пример? Скажи, ты позавтракал?

— Нет, сэр. Старуха еще ничего не варила.

— Видишь ли, Скотт, на них можно воздействовать только личным примером. Не требуй от них того, чего не делаешь сам.

— Правильно, сэр, это единственный путь, — согласился майор без малейшей тени смущения. — Точно так поступали и праотцы наши — Авраам, Исаак и Иаков.

И он возвел очи горе с таким благочестием, какого никто на свете не смог бы достичь без тонзуры, священнического облачения и вскинутых к небу рук. Потом он добавил:

— А ведь праотцы наши были возлюбленные чада господни, святого духа исполненные.

Доктор воззрился на собеседника с тем особенным интересом, который философ всегда испытывает к примечательным моральным явлениям. С горечью он подумал, что подобному благочестию можно выучить и мартышку и попугая.

— Все ли люди на месте? — спросил он, переходя от прогнозов моральной жатвы к более актуальным проблемам подготовки к посеву.

— Боюсь, что не все. Джима и Тома не видно. Том вчера вечером смылся в форт. Он там влюбился в какую-то девушку, сэр. А Джим… Просто не знаю, куда он девался. Совсем никудышный негр.

— Ты так считаешь? — спросил доктор, испытующе глядя на Скотта, словно раздумывая, не зачислить ли и его самого в «совсем никудышные негры». — Я хочу побеседовать с ними. Позови сюда всех — мужчин, женщин, детей.

Майор сразу повеселел, предвкушая что-то занятное — сборище, речи, спектакль. Он с охотой пошел собирать своих подчиненных; тех, что спали, тянул прямо за ноги, а детишек похлопывал по плечу, возглашая при этом звучным глубоким басом: «А ну, собираясь! Выходи побыстрее! Все на собрание! Масса Равенел скажет нам речь!»

За десять минут он выстроил всех в два ряда: в первом ряду стояли мужчины, за ними — женщины. Те, кто повыше ростом, стояли на правом фланге; детишки — на левом.

— Знаю, как надо их строить, — сказал майор Скотт, расплываясь в счастливой улыбке. — Я ведь командовал ротой у генерала Фелпса.[102] Заправлял там всеми цветными. У него и майором стал.

Он пристроился с правого фланга, отдал доктору честь по-военному и зычно скомандовал: «Смирно!»

— Друзья мои, — сказал доктор, — все мы пришли сюда, чтобы своими руками заработать себе на жизнь.

— Верно. Благодарение господу. Настали хорошие времена, — ответила аудитория.

— Не прерывайте меня и послушайте, что я скажу, — продолжал доктор. — Я вижу, вы понимаете, что это большое счастье — работать и быть свободными.

— Так точно, масса, — хрипло ответил майор и тут же, словно винясь в допущенной вольности, еще раз торжественно отдал доктору честь.

— Я хотел бы, чтобы вы поняли, — сказал Равенел, — что свободному человеку нельзя пребывать в праздности. Тот, кто ленится, будет всегда бедняком, а бедняк никогда не станет свободным. Например, он не сможет купить того, что ему захочется: у него будет мало денег. И он не сможет себя уважать: лентяй ведь не вправе рассчитывать даже на собственное уважение. Чтобы что-то скопить для себя, иметь право на это, нужно трудиться. В прежние времена вы работали потому, что страшились надсмотрщика. (Доктор чуть не сказал «бича», но опустил это слово, чтобы не унижать своих слушателей.) А сейчас вы начнете работать не из страха, а ради надежды. Настало счастливое время, и наша страна объявляет вам: «Отныне каждый рабочий будет работать за плату!»

— Святые слова! — возопила фальцетом женушка Скотта. Но супруг укротил ее яростным взглядом. Как смеет она говорить, когда он молчит.

— Теперь все зависит от вас, — продолжал доктор. — Стоит вам захотеть, и вы станете полезными и почтенными гражданами нашей страны. Но для этого нужно быть честными, работящими и неуклонно выполнять взятые на себя обязательства. Надеюсь, это всем попятно. В дальнейшем мы с вами вернемся к этим вопросам. А сейчас я хочу объяснить, чего именно я от вас жду. Все должны ночевать в отведенном для того помещении. Все должны подниматься с рассветом, быстро позавтракать и приготовиться к выходу на работу. В течение дня без моего разрешения никто из вас не имеет права покинуть плантацию. В рабочую пору все вы работаете десять часов в день. Все должны быть честными, аккуратными, соблюдать правила, не нарушать приличий. Я, со своей стороны, даю вам кров и питание, топливо и одежду; я буду лечить вас и обучать ваших детей. Вы получаете ежемесячно заработную плату: рабочие первой категории — восемь долларов, рабочие второй категории — шесть. Кроме того, мы будем учить вас грамоте, всех — и старых и малых.

Негры ответили доктору одобрительным гулом, благословениями и криками благодарности.

— Если кто недоволен, — сказал в заключение доктор, — я постараюсь найти для него другое занятие. Но каждого, кто самовольно уйдет с плантации, полиция вправе арестовать и отправить на фронт. А теперь начинайте завтракать. Майор Скотт, вы доложите мне, когда все будут готовы.

Пока Скотт отдавал честь доктору, негры весело разбежались, что весьма огорчило майора: он полагал, что они будут ждать, пока он скомандует: «Вольно!» Доктор, исполненный веры в своих вассалов (несмотря на пропавшее утро), тоже отправился завтракать. Главное в том, объяснял он за завтраком Лили, чтобы суметь втолковать им как можно разумнее все их обязанности, и — дело пойдет на лад. Негры еще не знают, чего мы от них ждем, и мало об этом думают; но в душе они славные., люди. И если им станут платить за работу, они будут честно трудиться. Комментируя эту мысль Равенела, автор хотел бы добавить, что едва ли в истории всего человечества найдется еще один полудикий народ, который платил бы за помощь такой благодарностью, как американские негры, когда республика сбила с них цепи. И хотя вековое рабство и дикость — неплодородная почва для добродетели, они сохранили в душе чистоту и способность любить и радоваться.

И вот, побуждаемые лишь одной благодарностью, негры доктора Равенела сумели проделать за эти летние месяцы больше полезных дел, чем былая орда робертсоновских негров, подгоняемых управляющими и надсмотрщиками с бичами и палками. Уже на другой день они поднялись ровно в назначенный час и вышли работать все, как один, включая влюбленного Тома и «никудышного негра» Джима. А еще через две недели они нарубили жердей в соседнем лесу, починили разрушенные ограды и распахали запущенные поля. И за все это время не было случая, чтобы кто-нибудь из рабочих стащил курицу или свинью из докторского хозяйства (если можно, конечно, столь торжественно именовать жалкий птичник и стадо доктора). Но, что было еще удивительнее, это жалкое поголовье множилось и росло в почти неестественном темпе. Майор Скотт объяснял прибыток довольно своеобразно. «В ответ на наши молитвы», — так говаривал он. Позже, к вящему своему ужасу, Равенел обнаружил, что в ночные часы его подопечные разбойничали на соседних плантациях, а поев и насытившись, жертвовали в его зоологическую коллекцию отдельные, уцелевшие от их трапезы экземпляры. Равенел тотчас объехал соседей, принес свои извинения, восстановил их потери, после чего, собрав всех рабочих, обратился к ним с речью, разъясняя, что правила честности надо практиковать не только в своей среде, но и вовне. Они его слушали, с трудом подавляя усмешки, сдерживая хихиканье, многозначительно толкая друг друга и всем своим видом показывая, что усматривают в том, что случилось, не только потеху, но и некую высшую справедливость.

— Выходит, масса, что вы не хотите карать египтян,[103] — заявил лоснящийся, вечно смеющийся негр, известный под именем мистера Мо, — а мы так считаем, что вы тоже избраны богом, и вас угнетали почти что как нас, и вы имеете право на всех кур, принадлежащих мятежникам.

— Дорогие друзья, — возразил в ответ доктор, — что до вас, я уверен, что вы имеете право на всех решительно кур, принадлежащих мятежникам. Лично я таких прав не имею. Мой труд мне всегда оплачивался. Однако и вас я прошу — проявите великодушие, избегайте дурных поступков. Ваша задача, первейший ваш долг перед вами самими создать себе репутацию мирных и честных людей. Если вы недостаточно сыты, я постараюсь увеличить ваши пайки.

— Мы достаточно сыты, — загремел майор Скотт, а ну-ка, кто голоден, пусть выйдет вперед.

Никто не вышел вперед, все были сыты и веселы и разошлись, пересмеиваясь между собой. Равенел с удовлетворением отметил, что с этого дня размножение кур и свиней на плантации пошло в естественных нормах.

Ежевечерне в одной из необставленных комнат на втором Этаже Лили обучала грамоте, негров. На уроки ходили все, мужчины и женщины, от стариков — до малых детей. Их успехи в учении сперва изумляли ее, а потом, когда она познакомилась с ними поближе, доставляли ей чистую радость. Прилежание этих невежественных людей, их веселость, усердие, благодарные слезы были поистине трогательны. Обращаясь к своей учительнице, они называли ее «мисс Лили», и в голосе их была неподдельная преданность. А когда в класс, в роли инспектора, захаживал доктор, ученики встречали его столь ослепительными улыбками и таким задушевным сиянием глаз, что он мог сравнить это зрелище разве только с сиянием звездного неба. Если любовь к нам меньшого брата можно почесть за счастье, то мало кто был так счастлив в Эти летние месяцы, как Равенел.

Впрочем, как строгий историк, не могу умолчать и о том, что плод, который доктор растил в своем ветрограде, был не без пятен. Лили не раз огорчалась, а бывало, порой и впадала в отчаяние, разбирая скандалы и свары негров, приходивших искать суда или к ней, или к доктору. И первым вступившим на путь порока был, увы, их лидер и столп добродетели — Скотт. Это было прискорбно, тем более что он не только считался десятником, но и назначил себя самовольно духовным вождем всей негритянской общины. Каждое воскресенье он обращался к ним с проповедью и втайне считал себя более искусным оратором, чем Равенел; ибо доктор, молясь поутру, прибегал все же к помощи Библии или молитвенника, а красноречие майора Скотта и памятливость его на цитаты из Библии не знали границ. Когда майор Скотт молился, голос его гремел так, словно молился не он, а Васанский бык;[104] и если бы райские стены можно было свалить одним только грохотом, как в Иерихоне, то Скотт овладел бы, конечно, раем без посторонней помощи. Будь Скотт белокожим и образованным человеком, он стал бы, наверно, священником или политиком не из последних. У него была здоровенная глотка, природный ораторский дар и богатое воображение. А по искусству душеспасительной речи, подкупающей внешности и геркулесовой силе, музыкальности, бархатистому басу, первоклассным зубам и сверкающим белкам глаз Скотт мог бы сравняться с самим дядей Томом, этим бессмертным созданием госпожи Бичер-Стоу. Но, как и многие белокожие христиане, этот сравнительно добродетельный негр не находил в себе сил, чтобы блюсти разом все десять заповедей. Порой ему очень хотелось соврать, а что до седьмой заповеди, то он нарушал ее чаще царя Давида. Приходилось все время улаживать ссоры, возникавшие из-за нежелания майора уважать святость брака. Доктору даже пришлось повенчать его заново, призвав для того капеллана из форта Уинтропа. Доктор сказал тогда Скотту, что если случится еще хоть один скандал, то майора придется отправить без всякой поблажки прямо к военным властям и сдать в рекруты.

— Грущу о содеянном, масса, — заявил Равенелу опечаленный и испуганный Скотт. — Отныне вступаю на путь добродетели. Теперь я, конечно, повенчан по-настоящему. А раньше было не то. Ведь нас не венчали, как водится у почтенных людей. Был бы я раньше повенчан, как венчаются белые, никогда не попал бы в беду, и не нарушил бы заповеди, и не впал бы в печаль, и не рыдал бы тайком, и не каялся, как каюсь сейчас. И если я, масса, не говорю вам сейчас самую чистую правду, пусть мне вовек не отпустят моих грехов.

Тут обычная величавость майора поблекла (или, быть может, напротив, показала себя во всем блеске): он зарыдал и, кто знает, возможно, что даже раскаялся.

— Я огорчен, конечно, но не так уже удивлен, — сказал, между прочим, доктор, обсуждая с капелланом из форта эту историю. — Я почему-то решил, что нашел дядю Тома, внушил себе мысль, что падение рабства разом облагородит характер негра, наперекор столетиям гнета и дикости. Ждал морального чуда, и совершенно напрасно. Святой Винсент де Поль[105] не может родиться вдруг, на плантации, в обстановке нравственной дикости и разложения. Если трезво судить, наш майор Скотт самую малость поплоше царя Давида. А это совсем недурно для человека, которого тридцать миллионов американских сограждан мучили с самого дня рождения, не давали подняться и только лишь год как отпустили на волю.

— Прошу прощения, — возразил капеллан, — но мне кажется, доктор, вы снижаете роль благодати. Будь ваш Скотт христианином в душе (в чем я сомневаюсь), он так легко не поддался бы искушению.

— Уважаемый сэр, — мягко заметил доктор, — душу нельзя просветить, не просветив сперва разума. Как нам вершить добро, не зная, что есть добро? Человеку читали одну часть Библии и не читали другой. И вот он сбит с толку, а те, кто над ним и командует, подают ему слишком часто самый дурной пример. Поверьте, если учесть обстоятельства, наш майор Скотт — совсем недурной христианин. Я скорблю о его грехах, но осуждаю не столько его, сколько тех, кто вводил и вводит его в заблуждение.

— Вы забыли о дяде Томе, — возразил капеллан, только недавно попавший в южные штаты.

— Уважаемый сэр, дядя Том — плод чистейшей фантазии. Такого негра-раба не было и не будет. Человек не может родиться и вырасти в рабстве и остаться совсем не затронутым зверством, грубостью и унижением неволи. И Онисим,[106] позволю себе заметить, не был образчиком истинного христианина. Но у апостола Павла хватило моральной чуткости направить его к Филемону, как еще не окрепшего члена общины, нуждающегося в помощи и снисхождении.

По традиции, утвердившейся еще при невольничестве, оскорбленные негры-мужья недолго упорствуют в своем праведном гневе; не прошло двух недель, и майор Скотт снова выступил перед своими собратьями, самоуверенный, как всегда, и — с всегдашним успехом.

У Равенелов дела шли недурно. Лили, правда, порой грустила, когда от Картера долго не было писем и еще оттого, что жизнь на плантации казалась ей монотонной. Доктор, целиком поглощенный делами и к тому же свободный от любовных тревог, был счастлив почти как дитя. Уж таков был характер у доктора, что он всегда и везде был доволен. Какое бы место для жительства ни избрала ему судьба, оно казалось ему непременно приятным, а если он после того попадал в лучшее место, то говорил, что ему тут еще приятнее. Если бы только отсидка в тюрьме не считалась таким позором, он нашел бы приятность и там, а выйдя на волю, наверно, воскликнул бы: «Смотрите, а здесь еще лучше!»

Впрочем, я забегаю вперед, не успев рассказать о некоторых важных событиях. Лили сперва получила от мужа письмо с известием, что он вот-вот приедет, а потом, вслед за этим, другое, где Картер писал, что задерживается на несколько дней ввиду неожиданного и неотложного дела. Следующие два письма пришли от него из Брешера — городка, расположенного на Атчафалайа-Ривер, но что там полковник делал, было совсем неясно. Потом писем не было целых три дня. Лили совсем извелась от тревоги и, пытаясь забыться, ушла с головой в хозяйство и другие дела. Все разъяснилось, когда доктор приехал из форта со свежей новоорлеанской газетой, где сообщалось, что Брике успешно форсировал Атчафалайа-Ривер и при Кэмп-Бисленде нанес поражение противнику.

— Все в полном порядке, — сказал Равенел, входя. Он с торжествующим видом размахивал газетным листом и широко улыбался, стараясь сразу развеять сомнения и страхи дочери.

— Что там пишут? — спросила Лили в ужасном волнении, все еще опасаясь недобрых вестей.

— Бэнкс разгромил противника. Огромный успех. О полковнике Картере сказано, что он невредим и отличился в бою.

— Боже мой, папа!

Она побелела при мысли о страшной опасности, которой избежал ее муж, и сразу подумала: какие же новые грозы его поджидают?

— Тебе следует радоваться, моя дорогая.

— Но почему же он ринулся в бой, ничего не сказав? Заставил меня так мучиться! — вскричала Лили без малейших признаков радости.

— Будь справедливой, Лили. Он не хотел понапрасну тебя тревожить, заботился о тебе, и это очень разумно.

Лили схватила газету, убежала к себе в комнату и там много раз подряд перечитала всю сводку, заливая ее слезами и целуя те строки, где говорилось о храбрости Картера и о том, что его представляют к награде. Как благородно он поступил, ее любящий муж, думала Лили, бросился в бой, не сказав ей ни слова, не пытаясь искать у нее утешения, и все для того, чтобы меньше тревожить ее. Величайшие герои древних и новых времен могли лишь мечтать о таком признании своих заслуг у восхищенных потомков, какое нашел этот никому не известный полковник у своей молодой жены. Она была вся в пароксизме любви, почти неземного горя, отчаяния, восхищения и страсти. Нам повезло, что такие порывы случаются с нами не часто; иначе, без сил, изнуренные, мы все умирали бы в двадцать лет; и настал бы конец человечеству.

Назавтра пришли два письма от полковника; одно было написано в самый канун сражения, второе после победы.

В описании боя он был, как всегда, деловит, краток и холоден; немногословно сообщал о победе; в двух строках описал роль и место в бою подчиненной ему бригады и совсем умолчал о себе. Но в другой половине письма он был весьма многословен, и именно эти строки приводили Лили в восторг. «Боюсь, что я сильно наскучил тебе, — писал в заключение полковник, — наверно, тебе надоело снова и снова читать мои заверения в любви».

«Даже не думай, что ты хоть когда-нибудь можешь наскучить мне тем, что любишь меня, — отвечала она. — И не лишай меня ни одного из тех ласковых слов, с которыми хочешь ко мне обратиться; повторяй их в каждом письме. Я читаю их первыми, когда получаю письмо. Я стану несчастной, если не буду уверена, что ты любишь меня, и если ты перестанешь твердить это снова и снова».

К тому времени Лили уже знала на память все письма мужа. Ей довольно было взглянуть на конверт, полученный даже с неделю назад, и она могла повторить все письмо почти до единого слова, и все обращения к ней, разумеется, в первую очередь. С помощью этих столь изумительных писем (а также, добавим, и новоорлеанских газет) она следила за наступлением победоносной северной армии от Франклина на Опелузу и далее — на Александрию. Все, казалось, настраивало на радостный лад, не считая, конечно, того обстоятельства, что ее муж уходил от нее все дальше и дальше. Противник бежал, армия шла вслед за ним, боев больше не было. Летнее наступление вот-вот закончится, думала Лили, Картер получит отпуск, вернется домой и отдохнет, окруженный заботой и лаской.

Из Александрии пришло наконец послание Колберна. Ему, как видим, потребовалось все это немалое время и боевые тревоги, чтобы набраться храбрости и написать письмо Равенелам. После того как Лили вышла за Картера, Колберн порой думал, что больше ему не видать Равенелов, что он не смеет теперь привлекать их внимание к своей жалкой персоне. В письме он поздравил их в самых изысканных выражениях, а далее сообщил кое-что о себе с чуть наигранным юмором. Я приведу из его письма две-три странички, поскольку они имеют кое-какое касательство к социальному эксперименту, проводимому доктором.

«Мне говорили о вашем участии в переустройстве труда бывших невольников на новой основе. Боюсь, что дело у вас не сразу пойдет, во-первых, конечно, из-за плантаторов, а во-вторых, и из-за самих негров. Я остаюсь, разумеется, убежденным врагом плантаторства, но должен признаться, что уже не в таком восторге от бывших невольников. Боюсь, как бы не впасть постепенно в защиту рабства! Знайте, что если со мной такое случится, то только лишь по вине моего вестового Генри. Это — ужасный мальчишка. Ночами он пляшет и режется в карты, а днем отсыпается. Если бы ночь и день тянулись тысячу лет, и тогда, я уверен, он делал бы то же самое. Чтобы я его не будил ото сна, он находит укромные уголки, и отыскать его практически невозможно. Я часами брожу по лагерю с криками! «Генри! Эй, Генри!» А делать ему почти нечего. По утрам он, правда, чистит мне сапоги (когда я встаю, он как раз кончает свое ночное веселье). Но если мне требуется почистить их днем, скажем, для смотра, то Генри найти нельзя. Когда я браню его за безделье, он буйно хохочет (единственное словечко, которым можно охарактеризовать его смех). За эти услуги (а вернее сказать, за то, что я их лишен) я плачу ему десять долларов в месяц, не считая харчей и одежды. Конечно, в новоорлеанском порту он мог бы добыть втрое больше, но он настолько ленив, что предпочитает служить у меня, а проще сказать — бездельничать. Вы спросите, как он ко мне попал? Однажды, когда я был в городе, он вдруг ко мне заявляется (я его знаю давно, он раньше прислуживал одному из моих сержантов).

— Где работаешь, Генри?

— На пристани.

— Хороши ли там заработки?

— А это как наработаешь. С прохладцей — два доллара в день. Покрепче — тоже два доллара, но зато день гуляю.

— И отлично. Все лучше, чем слоняться по лагерю за харчи и одежду, без цента в кармане. Рад за тебя. Будь мужчиной, держись за эту работу. Отложишь чуточку денег, поучишься и будешь не хуже любого белого, Генри.

— Да-а? — спросил он с сомнением в голосе, очевидно, прикидывая, стоит ли стольких усилий подобная цель. И правда, если подумать о белых, с которыми он общается, трудно его винить. — Но за эти два доллара приходится вкалывать, капитан. — Тут он захихикал без всякого повода и с самым нелепым видом. — Возьмите меня вестовым, капитан.

— Даже не думай, — сказал я, — ты отлично устроен, у тебя замечательный заработок. А я тебе буду платить десятку самое большее.

Смущенный моей прижимистостью, он заливается вновь своим буйным смехом.

— Что ж, пусть будет десятка. Чем деньги копить, лучше я погуляю в свое удовольствие.

И вот он гуляет в свое удовольствие и получает десятку совсем ни за что. Теперь, когда вы, доктор, тоже эмансипируете этих юных бездельников, мы можем о них толковать без священного трепета в голосе. Уэндел Филиппс[107] как-то сказал, что у нас теперь только негр может стоять сложа руки и спокойно ждать будущего. Негры именно это и делают, и, откровенно скажу вам, я теряю терпение. Если они не одумаются и не возьмутся за дело, уверяю вас, мы перестанем так нежно любить их, выгоним вон и позовем других, кто не будет стоять сложа руки».

— Ему не хватает терпения, — промолвил доктор, прочитав письмо до конца. — Спешит, как все молодые люди да и многие старики. Бог ждал целых сто лет, пока дал неграм свободу. Так не будем роптать, если богу потребуется еще сотня лет, чтобы их воспитать. Я подробно отвечу Колберну на это письмо. Можно ли ждать от земли, рождавшей одни лишь колючки, чтобы на ней вдруг расцвел розовый куст или даже петрушка выросла. Земля пустует, под паром, — и на этом спасибо.

ГЛАВА XX

Капитан Колберн участвует в наступлении и отважно сражается

Это письмо от Колберна напомнило мне, что настала пора вернуться к нашему юному воину. В самом начале мая 1863 года, как и прежде командуя ротой, в составе того же полка и той же бригады, он стоял со своими людьми на Ред-Ривер, на окраине недавно еще процветавшего городка Александрия. Вот он лежит, укрывшись в дощатой будке высотой в десять футов и шириной — футов в пять, сооруженной для капитана по собственному почину тремя-четырьмя солдатами из его роты, растянувшись, покуривает короткую деревянную трубку и, прямо сказать, блаженствует. С той самой минуты, когда он покинул свою палатку в Брешере (а тому уже четыре недели), он впервые укрыт от дождя (не будем считать сомнительных шалашей, которые раз или два воздвигал для него буйно хохочущий Генри). Нынешний лагерь бригады, выросший за день — словно грибы под дождем, — состоит из легких укрытий самых различных видов и разбросан под сенью буков и ясеней на добрых полмили вверх по течению реки. Сотни солдат плещутся в охряно-красном потоке, ничуть не тревожась, что в чаще на том берегу могут скрываться снайперы.

Колберн уже пообедал полусырой свининой и сухарями, смыл с себя грязь от трехдневного перехода, докурил свою трубку и забылся солдатским сном, безмятежным, как в детстве, но чутким до крайности. Шума он вовсе не слышит, но отдайте команду «в ружье!» — и он вскочит как встрепанный. Поглядеть на него, он отличный образчик бойца, но если художник захотел бы его написать, то, я полагаю, слегка бы его приукрасил. Он бурый от солнца, вконец отощал, оттого что скудно питается (а порой голодает) и еще оттого, что денно и нощно в походе; притом он костлявый и жилистый, закаленный, сильный, как волк. Походный мундир на нем грязен, потому что он спит на голой земле и шагает в облаке пыли. Столько раз уже этот мундир был сначала промочен потом и обильно полит дождем, а после густо присыпан плодородной луизианской землицей, что стал вконец заскорузлым и мог бы, наверно, уже держаться совсем без владельца, стоя сам по себе. Пора бы его постирать, да второго мундира нет, а команду «в ружье!» и «марш!» можно ждать в любую минуту. Но и тело и дух Колберна в преотличнейшем состоянии. Каждодневный труд и лишения (а порой и прямая опасность для жизни) гонят прочь расслабляющую хандру, которой порой подвержены нежные души, попавшие в бурю. Постоянно находясь на свежем воздухе, он позабыл о простудах, и армейский паек не утоляет его аппетита. Форсированные марши по горячему следу за бегущим врагом от Кэмп-Бисленда до Александрии он перенес нисколько не хуже любого фермера или каменщика в своем полку. Ноги болят у него не меньше, чем у других, распухли, в кровавых мозолях, но он ни разу еще не лег у дороги, не попросился на отдых в обозный фургон. В одном письме он сообщает:

«За вчерашние тридцать пять миль я был малость утешен таким разговором:

Ирландец-солдат моей роты, смывая с ноги кровь: «Стойкий парень наш капитан, так перетак!..»

Другой: «Да мало того! Еще ободряет ребят. Все последние десять миль то шутил, то бранился. Нет, этого не уходишь, так его перетак!..»

От Александрии Бэнкс неожиданно сделал бросок к устью Ред-Ривер, погрузился на транспорты и высадился к северу от Порт-Гудзона, отрезав его таким образом от основной территории мятежников. Вейтцель тем временем принял командование бригадой Резерва и прикрывал наступление с тыла. Ночью он делал бросок, а днем, повернувшись лицом к врагу, преграждал ему путь. Кавалерия мятежников, озадаченная, сбитая с толку, плелась по пятам, но атаковать не решалась. А потом наступил незабвенный переезд по реке от Симмспорта до Байу-Сэра, и Колберн целыми днями валялся на палубе, наслаждаясь сознанием, что он уже не на марше; глаза его, и душа, и, казалось, самые мышцы упивались блаженством; его окружали, куда ни глянь, холмы, покрытые зеленью. С детства привыкший к холмам Новой Англии и вконец стосковавшийся за год в луизианских низинах, он не мог оторваться теперь от любезного сердцу пейзажа.

В обжигающую жару, в удушающих тучах пыли бригада взошла на высоты близ Байу-Сэра и продвинулась к плоскогорью, простиравшемуся до самого Порт-Гудзона. Замешанная на поте тончайшая пыль слиплась в грязную корку на рваных мундирах и превратила лица солдат в страшные маски со свисающими, как бахрома, посеревшими волосами, бородами, бровями, ресницами. Порою пыль так сгущалась, что не было видно хвоста ротной колонны. Казалось, солдаты вот-вот спятят от жажды и сведут к тому же с ума офицеров, беспрерывно требуя разрешения выйти из строя напиться (на территории противника это запрещено по уставу). Когда им однажды в пути вместо чернильно-черной или коричнево-рыжей протоки, ползущей среди болот, попался веселый, бегущий по песчаному ложу, глубиной по колено, прозрачный ручей, солдаты все разом залезли в него, как дети, с криком и хохотом. Наконец в густом облаке неоседающей пыли, омрачавшей и затмевавшей даже краски заката, они завершили свой марш и стали на отдых в широкой долине, в двух милях от Порт-Гудзона, отделенные от неприятеля густым лесом из магнолий, буков и дуба.

Еще не пробил тот час, когда всякий сумеет прочесть (или хотя бы узнать по секрету) всю правду о Порт-Гудзоне. Объективный рассказчик со скорбью должен признать, что, быть может, полная истина в этом вопросе никогда не станет известной — ни тем, кто ищет ее для себя, ни тем, кто стремится поведать ее всему свету. Факт остается фактом, это мы одержали победу и что эта победа была важным шагом на пути к окончанию войны. Но какой же ценой мы одержали эту победу, какими путями и чьими заслугами? В целом нужно одобрить идею (чья бы она ни была), что прежде чем запереть в Порт-Гудзоне гарднеровских арканзасцев, алабамцев и миссисипцев, надо было отделаться от тэйлоровских техасцев и луизианцев в долине Тэш. В Айриш-Бенд по чьей-то оплошности замысел был подпорчен, и Тэйлор сумел перестроиться, захватил Брешер-Сити, создал прямую угрозу для Нового Орлеана и чуть не сорвал весь план Бэнкса. Но как бы там ни было, мы приступили к осаде, уверенные в успехе и спокойные за свой тыл. Гарнизон Порт-Гудзона, совсем недавно насчитывавший пятнадцать — двадцать тысяч бойцов, сейчас был всего шеститысячным (всех остальных послали отстаивать Виксбург), и Джо Джонсон[108] успел приказать Гарднеру взорвать укрепления и бросить людей на среднюю Миссисипи, где ожидался решающий бой. Замешкайся Бэнкс в Симмспорте, и было бы поздно. Но теперь он ввязался в сражение, и хотя он понес больше потерь, чем противник, зато загнал Гарднера в форт и заставил принять осаду.

В пять часов поутру 27-го мая Колберн вскочил по сигналу «в ружье!». Начиналось ли наступление или противник предпринял атаку, этого он, конечно, не знал и без лишних вопросов, как фронтовому солдату положено, выстроил роту; после чего погрыз сухарей и поел холодной свинины. Недурно, конечно, было бы выпить горячего кофе, но Генри бесследно исчез, должно быть, где-нибудь дрыхнул. Прошло два часа, солдаты сидели, не выпуская ружей из рук; Колберну было видно, как в четверти мили от них головной отряд поднялся и исчез в лесу. Но вот прискакал адъютант от Вейтцеля к Картеру, и штабные ринулись по полкам. По команде своих капитанов «в ружье!» и «смирно!» солдаты Десятого выстроились по ротам, готовясь к великой и страшной реальности близкого боя. Куда ни взгляни — суровые лица, побронзовевшие от загара (а у иных болезненно-желтые от малярии), сумрачные от волнующих дум, но чуждые страху; взгляды твердые как кремень, безжалостные к врагу. От еще столь недавнего миролюбия новоанглийских рабочих и фермеров ничего не осталось; людей опалила война; они стали драчливы и в чем-то жестоки; форменные бульдоги. Колберн был и доволен и горд результатами своих физиогномических наблюдений. Для солдатской страды его люди были сейчас подготовлены много лучше, чем в день, когда он узнал их впервые. И если хотите знать — лучших солдат свет не видывал!

Наконец подполковник скомандовал: «Батальон, вправо держись!» и «марш!». Сохранять боевые порядки, пробираясь в густом лесу по овражистой местности, — задача нелегкая. Без излишнего шума, лишь под топот своих сапог, солдаты шагали сквозь чашу, перемахивая через сваленные стволы, приминая многолетний ковер палых листьев, шагали под сенью скрывающей небо листвы, дыша гнилостным ароматом сырого леса. Американцы почти всегда атакуют развернутым строем, без барабанов и труб. Сейчас, ожидая врага за каждым бугром, солдаты шли быстрым шагом, посмеиваясь над теми, кто падал или скользил на ходу. Все изрядно устали продираться сквозь чащу и бегом обходить препятствия. Офицеры сквозь зубы честили бойцов, нарушающих строй. Полковник, видя, что полк отстает от соседей, и боясь обнажить свой фланг, объезжал на коне колонну, командуя: «Вправо держись, вправо!» Вдруг, к общему изумлению полк наскочил на своих же, спокойно стоявших лагерем и едва начинавших завтрак. Незнакомый майор спросил Колберна:

— Куда вы идете?

— Наступаем. Разве у вас нет приказа?

— Может, и есть. Пока не объявлен.

Оставив позади эту мирную сцену (результат, надо думать, какой-то дурацкой ошибки, какие бывают и в мирное время, и на войне), дивизия Вейтцеля продвигалась вперед, опасаясь одного: уж не придется ли ей штурмовать Порт-Гудзон в одиночку?[109] Лес между тем становился непроходимым; и, смешав боевые порядки, Десятый выбрался на лесную дорогу. Бой впереди, как видно, уже завязался, хотя Колберн еще не мог ничего рассмотреть и только слышал глухие «бум-бум» полевой артиллерии. Они миновали отрытые наспех и укрепленные сверху сучьями земляные укрытия противника, которые только что были взяты с налета вышедшей ранее бригадой, уже потеснившей врага. Справа, не так далеко, но и не близко, так что ее было трудно расслышать на фоне артиллерийского гула, шла беспорядочная пальба; пехота стреляла и лезла вперед, где могла, вниз по крутым оврагам и вверх по заросшим буграм, тесня отступающих арканзасцев и алабамцев. Казалось, трудно было нарочно придумать подобный лесной лабиринт; никто точно не знал, куда он идет и на кого натолкнется, на своих или на противника; полковые порядки разбились на мелкие группки, и никто никем не командовал, но наступление притом продолжалось.

Продвигаясь, как и прежде, на фланге наступающих войск и не видя за чащей ни солдат, ни укреплений противника, Десятый внезапно попал под огонь артиллерии: тут же ему повстречались первые раненые. С этой минуты и в продолжение двух долгих часов грохот тяжелых пушек, разрывы снарядов, гул от падения деревьев и свист от летящих осколков сливались в один ужасающий и ошеломляющий рев, усугубляемый откликом леса. Под визг рассекающей воздух щепы и под вой картечи буки, дубы, магнолии добрых двух футов в диаметре разлетались буквально на части; с минуту помедлив, величественные кроны валились на землю, причем не как-нибудь боком, а как парашюты, с верхушкой, глядящей вверх, и рушились с содроганием и грохотом, словно они расставались с жизнью, стеная в смертельной животной тоске, как если бы в них обитали демоны.

Эта угроза сразу со всех сторон и этот чудовищный грохот угнетали солдат, хотя они не были новичками в бою. Помрачнев, они озирались, ожидая отовсюду опасности — и справа, и слева, и сверху. То и дело какой-нибудь бледный от страха беглец из головного полка пробегал, направляясь в тыл и хоронясь от огня за стволами, хотя уже всем стало ясно, что деревья в этом лесу не защита, а чистая пагуба. В каждом полку найдутся всегда два-три труса (а иной раз полдюжины), которых никто и ничто не заставит драться. Один такой молодец с капральской нашивкой (которую он лишь позорил) выскочил в страхе, оглядываясь, с трясущейся челюстью и выпученными глазами, белый как мел. Колберн с громким проклятием хватил его саблей плашмя и втащил в свою роту за шиворот. Но несчастный капрал уже не владел собой. Он ничуть не обиделся, и удар не вернул ему мужества. Вытянув шею, он дико воззрился вперед, потом, извернувшись, как вспугнутый зверь, продолжал свое бегство. Чуть дальше шестерка солдат, обнявшись за плечи, без всякого смысла топталась под толстым буком, как вдруг с оглушающим треском, в облаке щепок и пыли верхушка огромного дерева рухнула прямо на них. С мрачным весельем Колберн глядел на их обалделые, пораженные ужасом лица и на то, как они побежали от грозившей им страшной гибели. Честный солдат не терпит труса и шкурника и желает ему скорой смерти, совсем как врагу.

«Скажу вам по правде, — писал капитан в одном из своих писем, — то, что мне пришлось тогда видеть, хоть кому расшатало бы нервы. Никогда еще я не испытывал такого изнеможения сил, как после часа в этом лесном кошмаре. Даже не близость смерти сломила меня; потерь в нашем полку было как раз немного. Но я был под страшным физическим гнетом нестерпимого шума от канонады и падающих деревьев, и это меня подорвало, помешало мне вынести с мужеством то, что я много раз терпел прежде. Когда я тащил своего солдата с размозженной ядром до колена ногой и увидел, как острая кость торчит у него из кровавой раны, мне стало так худо, что я бы, наверно, свалился совсем, но, по счастью, собрат офицер дал мне хлебнуть глоток виски. Впервые за всю войну я прибегнул к этому средству. Едва отдышался, вдруг вижу, как кровь заливает лицо стоящему рядом со мной знаменосцу-сержанту. Я решил, что сержанту конец. Но он спасся чудесным образом. Пуля, представьте, прошла у него под кепи по самому шву околыша, рассадила лоб от виска до виска и ушла, не затронув черепа. Его отправили в тыл совершенно ослепшего и с отчаянной болью, но ранение считается легким. До сих пор не пойму, как мы все там в лесу не пропали, ведь мы были изрядно скучены и обстрел был жестоким. Раз шрапнельный снаряд разорвался прямо над ротой, но ранил лишь одного бойца; ему оторвало пятку. Раненый — образцовый солдат, тихий, застенчивый, как девушка, отдал мне честь, показал свою ногу и попросил разрешения отправиться в тыл. Я, конечно, ответил: «Ступай!» Не успел еще он повернуться, как над нами разорвался второй шрапнельный снаряд, никого в этот раз не задел, только контузил Ван Зандта».

Но вот наконец, продираясь сквозь чащу, показалась артиллерия Бэйнбриджа; орудия подскакивали, наезжая на корни и сучья, но ездовые браво держались в седле, и знаменосец-сержант поднял боевое знамя, словно рыцарь на средневековом турнире. Еще минута — и вот два бронзовых «наполеона»[110] под единодушный радостный крик пехотинцев открыли огонь. К этому времени войска уже выбрались на опушку, и Колберн смог обозреть, расположение противника. Перед ним простиралась равнина, изогнутая по краям, вея изрезанная крутыми оврагами, а местами как бы вздымавшаяся. Были ясно видны завалы из нагроможденных деревьев, стволы и кроны которых, сцепившиеся между собой, могли стать серьезным препятствием для наступающих. А на той стороне долины возвышалась гора с усеченной вершиной, кое-где покрытая лесом, сквозь который виднелись палатки и будки — лагерь южан. По ближнему краю вершины и по изгибам ее шли укрепления противника, казавшиеся отсюда просто желтым обрывом горы, — это и был Порт-Гудзон. Колберн глядел, как бригада Пейна (тоже из их дивизии) спустилась бегом в долину навстречу ядрам и пулям, терпя большие потери, и пошла в наступление. Командиру Десятого было приказано бросить две роты в долину, чтобы очистить путь пушкам Бэйнбриджа, а потом наступать всем полком с правого фланга противника, потеснить и заставить умолкнуть его артиллерию. Рота Колберна была в числе двух, получивших это задание, и он, как старший по званию, принял командование. Только он вывел своих людей, как пронесся слух, что подполковник Десятого то ли убит, то ли опасно ранен. Стали искать майора.

— Клянусь Юпитером, вы его здесь не найдете, — засмеялся Ван Зандт.

— Как не найдем? А куда он девался? — спросил его Колберн.

— Ни здесь не найдете, ни в миле отсюда, ни в двух, клянусь вам Юпитером. Где он, не знаю, но только он non est inventur.[111] С четверть часа назад он проследовал в тыл, как всегда, на предельной скорости. Сейчас, по моим подсчетам, он уже пробежал миль десять и сидит где-нибудь в тишине и уюте, клянусь спасением души.

Старший из капитанов принял командование полком и повел его влево, вдоль фортовых укреплений. А Колберн с восемьюдесятью бойцами спустился в Долину Смерти и там сквозь завалы — где пробираясь поверху, а где подлезая под них — пошел в наступление прямо на изрыгавшие пламя и дым огневые точки врага. Отряд наступал развернувшись — как веер — почти что на четверть мили. Залегая за каждым пеньком, за каждым поваленным деревом, используя для укрытия неровности почвы, бойцы вели не частый, но эффективный огонь по орудийным расчетам противника; защитников форта можно было уже легко различить простым глазом. Командиры бежали вдоль цепи позади своих рот, приказывая продолжать наступление.

— Вперед! Наступай! — кричал Колберн. — Не подставляйся под пулю! Держись за прикрытием! Держись за пеньком! Вперед! Наступай! Не врастайте в землю, ребята! Вперед до самого рва!

Хоть люди старались беречься, жестокий огонь находил себе жертвы. Вот справа в кустарнике Колберн услышал отчаянный крик.

— Кого там? — спросил он.

— Аллена ранило в грудь навылет, — ответил сержант. — Унести его в тыл?

— Нет. Обождем, пока сменят. Уложите его в холодке поудобнее.

Он хорошо знал этот параграф устава: солдатам запрещено покидать боевые порядки. Помощь раненым можно оказывать лишь по прямому приказу, который дается начальником по выполнении задания. Высший закон боя и долг солдата — добиться победы; только тогда помощь раненым будет действительной помощью.

— Дурачина, ложись! Ведь убьют! — крикнул Колберн бойцу, который, встав на бревно во весь свой огромный рост, разглядывал укрепления противника.

— Цель хочу присмотреть, — баззаботно ответил солдат.

— Исполняй приказ! — крикнул Колберн, но было уже поздно. Высоко вскинув руки, боец повалился, хрипя, с простреленной грудью. А рядом коротышка ирландец вдруг разразился отчаянной бранью и, засучив штанину, с изумлением, испугом и злобой уставился на пулевое отверстие в пробитой навылет ноге. И так шло все время: что ни минута, то крики боли и ярости — и одним бойцом меньше. Невзирая на потери, отряд продвигался вперед.

Дурнота, охватившая Колберна под артиллерийским огнем в лесу, давно миновала; им завладела жестокая ярость ближнего боя, когда солдат свирепеет, вплотную увидев лицо врага. Колберн вывел уже из строя два расчета противника и был так уверен в себе и доволен успехом, что готов был один со своими людьми штурмовать Порт-Гудзон, не дожидаясь поддержки. Между тем справа от них шла стрельба и разгоралось сражение. Бригада Пейна и с ней четыре полка резервной бригады, разъединенные рота от роты бесчисленными оврагами, завалами и буграми, пытались сейчас развернуться, чтобы пойти на штурм. Слева Десятый, в составе оставшихся рот, продвигался вперед, обстреливая мятежников. Огонь врага явно слабел; теперь только изредка за крепостными укрытиями мелькали широкополые шляпы, и тут, же над ними, урча и свистя, пролетало ядро. На этом участке противник был малочислен и, как видно, робел. Колберн считал, был даже почти уверен, что в это утро они овладеют крепостью. Однако, сколь ни был он одурманен горячкой боя, он понимал, что будет безумцем, если бросит сейчас свои две роты на штурм; их попросту перебьют или захватят в плен. Он и так потерял полтора-два десятка бойцов; кроме того, уже не хватало патронов.

— Внимание! — скомандовал он. — Прекратить наступление! Беречь патроны! Стрелять из укрытия! И только наверняка!

Приказ пошел от сержантов к бойцам, и вскоре вся цепь залегла; одни укрылись в кустарнике, другие — за сваленными деревьями. Колберн направил — одного за другим — уже трех капралов к командиру полка, рапортовал об успехе и просил подкрепления; но пока ни один из гонцов не вернулся и подкрепления не было.

— Боюсь, что их подстрелили, — сказал он Ван Зандту. — Пойду-ка я сам. Всем оставаться на месте. Беречь патроны.

Взяв с собой одного бойца, он пустился бегом, избирая кратчайший путь в лабиринте завалов и оставаясь глухим к посвисту пуль. Вдруг он застыл, враз потеряв силы, словно парализованный, и почувствовал как бы нервный разряд во всем теле и боль в левой руке. Он поспешил поскорее ощупать руку, чтобы узнать, не задета ли кость. Потом огляделся, надо было найти хоть какое-нибудь укрытие от палящего зноя. На мгновение ему показалось, что он сбоку приметил зеленый куст, но тут же он вновь потерял его, — хотя боль от раны была терпимой, сознание его помутилось.

— Вы ранены, капитан? — спросил боец.

— Отведи меня в тень, — сказал Колберн, указывая на куст. Сейчас он не видел куста, но он помнил, где его видел.

Боец взял Колберна под руку и помог опуститься на Землю.

— Сбегать за нашими, капитан?

— Не надо. Там все на счету. Я ранен легко. Кость не задета. Отдохну — и двинемся дальше.

Боец туго стянул ему руку платком чуть выше кровавой дыры в рукаве и, тоже присев, стал перезаряжать ружье, поглядывая между тем на побледневшего капитана. Через две-три минуты Колберну стало полегче, силы вернулись к нему. Осторожно поднявшись с земли, он отправился дальше, сопровождаемый молчаливым солдатом. Пули свистели по-прежнему, но пролетали мимо. Они шли теперь медленнее, ненадолго остановились, чтобы уложить половчее руку на перевязь, и минут через десять выбрались из оврага всего в нескольких ярдах от Бэйнбриджа. Прямо за батареей сидел на коне полковник и молча следил за боем.

— Что с вами случилось? — спросил полковник.

— Небольшое ранение, — ответил Колберн. — Полковник, есть верный шанс отличиться. Взгляните на те укрепления. Мои люди лежат вплотную у стен, а некоторые во рву. Мы сбили расчеты у пушек и подавили пехоту. Ради господа бога, направьте к нам полк, и мы возьмем укрепления.

— Моя бригада — в бою, — ответил полковник. — Они бьются справа от вас.

— А больше резервов нет? — спросил Колберн и сел прямо на землю: голова у него кружилась.

— Насколько я знаю, нет. Дьявольски пересеченная местность. Нарушена связь, никто не может сказать, что творится с соседом. Отправляйтесь в тыл, капитан. На вас лица нет.

Колберн был так измучен, так ослаб от потери крови, так устал от нестерпимого зноя, от напряжения битвы, что с неохотой подумал о возвращении к своим. Он растянулся под деревом передохнуть минутку и крепко уснул. Сколько он спал, неизвестно, но, очнувшись, не сразу сумел разобраться, что сон и что явь. Поглядев на свою залитую кровью руку на перевязи, он удостоверился, что действительно ранен. Его привел окончательно в чувство отчаянный вопль стоявшего рядом артиллериста:

— Приступ, черт побери! Пехота пошла на приступ!

Колберн вскочил и увидел, что полк поднялся в атаку; издалека до него донесся протяжный крик атакующих.

— Я должен идти к своим, — закричал он, — мы тоже пойдем на приступ!

И, обернувшись к солдату, с которым пришел сюда, он приказал:

— Бегом. Передай Ван Зандту, чтобы поднял людей.

Солдат пустился бегом, Колберн — следом из ним. Он пробежал шагов двадцать, потом повалился ничком и остался лежать недвижимо.

ГЛАВА XXI

Капитану Колберну представляется случай познакомиться с жизнью госпиталя

Когда Колберн пришел в себя, он лежал на земле позади батареи. Рядом, в тени тех же спаленных солнцем кустов, лежали другие раненые: лейтенант-батареец и четыре солдата-артиллериста. В десятке шагов от них, быстро чернея от солнца и знойного воздуха, валялись тела двух мертвых артиллеристов. У одного на лбу сквозь пулевое отверстие выступил мозг и по щеке тянулся засохший темно-бордовый след; у другого форменные голубые штаны стали грязно-красного цвета от крови, натекшей из разорванной пулей артерии. Из раненых ни один не стонал, не взывал о помощи, не шевелился, и только обильный пот, выступавший у них на лице, говорил об их муках. Каждый, когда его ранило, либо ругнулся, либо попросту охнул, огорченно и словно бы с удивлением; кто-то зашелся в крике, пораженный, должно быть, в нервный чувствительный центр; но постепенно все стихли и погрузились в стоическое молчание сраженных солдат, лежащих на поле брани.

По-прежнему звучно бухали «наполеоны», а в отдалении слышался неровный ружейный огонь.

— Ну что, взяли крепость? — спросил Колберн, как только пришел в себя.

— Нет, сэр, атака отбита, — ответил лежавший рядом раненый артиллерист. — Вы потеряли сознание, сэр, и здорово кувырнулись, — добавил он, улыбнувшись. — Наши ребята вас на руках принесли.

— Большое спасибо, — сказал ему Колберн. Рука у него болела, голова просто раскалывалась, все тело горело огнем, и он размечтался вдруг о прохладных ручьях в родной Новой Англии. Через минуту к нему подошел Ван Зандт; смуглое лицо лейтенанта было бледнее обычного, а на правом плече мундир был пробит и запачкан кровью.

— Клянусь Юпитером, капитан, — сказал он, — на сегодня мы свое получили, и невредно бы показаться хирургу. И еще — так-перетак, прошу извинения — мне чертовски хочется выпить. Извините меня, лейтенант, я вижу, вы тоже ранены. Надеюсь, не очень серьезно. Как у вас насчет виски, сэр? На всей батарее ни капли?! Клянусь Юпитером, сэр, вы идете в бой безоружными! Простите, я вас потревожил. Такого сухого боя я не припомню. Уж лучше тогда служить в Мексике и пить там агвардиенте.

Кстати, пусть знает читатель, что, когда я пишу, что Ван Зандт клянется Юпитером, значит, этот прославленный своим красочным языком офицер употребил куда более крепкое выражение.

— Лейтенант, где наши люди? — спросил его Колберн.

— Нас сменили, сэр. Обе роты. Прибыл приказ отойти в полковой тыл. Всего пятнадцать — двадцать минут назад. Я заработал эту дырку в плече, как раз когда выводил их из проклятой ложбины. Нам с вами, по-моему, следует двигаться, сэр. На сегодня наш бой закончен.

— Значит, атака отбита, — резюмировал Колберн, и оба они не спеша зашагали в тыл — искать полевой госпиталь.

— Подавлена, сэр. Отбита ружейным огнем. До укреплений дошли два-три солдата, не более. Едва мы успели подняться, как потеряли замах, знаете, как волна на песчаном пляже. Штурмовать в составе полка уже было нельзя; надо было послать всю бригаду. Был, конечно, момент, когда и полка бы хватило, но мы упустили время. Это когда вы пошли просить подкрепления, сэр. Будь у нас не две роты, а полк, Десятый Баратарийский взял бы крепость один, без подмоги. Только ушли вы, сэр, вдруг мятежники лезут из крепости, справа от нас, с белым флагом, не меньше чем с батальон, и бросают оружие. Наши кричат: «Чего вылезли?» Отвечают: «Сдаемся!» Клянусь Юпитером, сэр. Потом видим, за ними бежит генерал или, может, полковник, забрал и загнал снова в крепость. Штурм запоздал, сэр. Потому они нас и отбили. И Двенадцатому Мэйнскому тоже крепко досталось. Сегодня я истинно понял, клянусь Юпитером, как дорога потерянная минута в бою.

Еще в зоне огня они повстречали хирурга, который устроил перевязочный пункт в укрытой ложбинке. Хирург предложил осмотреть их и дать хлороформа.

— Спасибо, — сказал Колберн, — у вас здесь работы хватает. Мы двинемся дальше.

— А я срочно нуждаюсь в лекарстве, — вмешался Ван Зандт, хватая без спроса фляжку врача и осушая ее одним богатырским глотком. — За ваше здоровье, доктор! С совершенным почтением!

Пройдя еще с четверть мили, они повстречали второго хирурга на полевом перевязочном пункте, и Ван Зандт снова принял свою микстуру и снова с учтивым проклятием отказался от хлороформа. Что до Колберна, он отклонил оба эти лекарства и попросил лишь напиться, но воды нигде не было. Углубившись в лес еще мили на полторы, они наконец отыскали дивизионный госпиталь. Это было огромное скопище раненых на всех степенях изувеченности, изжелта-бледных до ужаса, залитых собственной кровью, лежавших без всяких коек на своих же разостланных одеялах под сенью дубов и буков. В центре стояли столы хирургов; на каждом был распростерт человек; его окружали медики. Под столами виднелись лужи чернеющей крови; тут же валялись ступни, кисти рук, отдельные пальцы, ампутированные полностью руки и ноги; и лица людей, ожидающих операции, были почти того же землистого цвета, что и эти обрубки. У врачей, ни на минуту не оставлявших своей ужасный работы, руки были в крови по локоть, а застоявшийся воздух был словно пропитал запахом крови, перебивавшим даже острую вонь хлороформа. Отовсюду неслись стоны раненых, хотя большинство из тех, кто еще был в сознании, хранили обычную солдатскую выдержку. Какой-то боец, которому отрезали ногу вплоть до бедра, все время выкрикивал что-то неясное и метался на груде корпии, вернее, кидался всем телом с такой ужасающей силой, что два санитара еле его удерживали. Другой, с простреленной грудью, кончался в полном молчании и, как видно, без чувств, но тело его трепетало от макушки до пят. Он сотрясался так не менее получаса, пока, наконец, его не схватила последняя мощная судорога и он не затих навсегда. А какой-то ирландец-артиллерист обнаружил такое присутствие духа, что казалось, он вовсе лишен человеческих слабостей. Ему оторвало ядром правую ногу выше колена, но при том раскаленный металл как бы прижег культю, и он не истек кровью. Сейчас, лежа на левом боку, он старался все время левой рукой залезть к себе в брючный карман. С ужасным трудом и оскалясь от боли, он достал наконец из кармана прокуренную дочерна короткую трубку и пригоршню мелко накрошенного табака. Не спеша он набил свою трубочку, велел служителю-негру принести уголька и с почти что блаженным видом стал тихонько пускать дымок. И все же, скорее всего, ирландец был обречен; в жаркую летнюю пору такие ранения считались смертельными, и мало кто выжил тогда в Порт-Гудзоне из тех, кто лишился ноги. Солдаты из интендантства и музыкантских команд, которым по службе надлежало подбирать убитых и раненых, работали с полной нагрузкой. Едва положив страдальца прямо на землю и подсунув ему под голову его вещевой мешок или скатку, они устремлялись назад за новой ужасной ношей. Как и хирурги, и весь персонал госпиталя, они были вконец измотаны своим печальным трудом.

— А ну, пойдем поглядим, как они их кромсают, — предложил Ван Зандт, у которого были железные нервы; и тут же, переступая через распростертых людей, принялся с интересом глазеть на какую-то операцию: настоящий бульдог у мясного прилавка. Приметив знакомого медика из Десятого Баратарийского, он тут же сумел раздобыть у него спиртного и, чуть угостив Колберна, остальное все выпил сам. Он уже начал хмелеть, хохотал, рассказывал анекдоты и комментировал страшные сцены вокруг в самом юмористическом духе, Отойдя от него, Колберн выбрался вон из главного круга страданий, опустился на землю, прислонился спиной к дереву и, набив свою трубку, решил покурить и немного забыться. Он совсем ослабел от потери крови, от голода, но когда кто-то сунул ему сухарь, он не смог съесть ни крошки. Позже он попытался помочь своему подполковнику, который лежал в агонии с пулевой раной в бедре (врач сказал потихоньку Колберну, что рана смертельна: пуля прошла в живот).

— Все это вздор, — вскричал, превозмогая боль, подполковник. — Глупости, доктор! Вы — плохой специалист. Можете быть спокойны, я не умру. Кто вам поверит, что я, здоровенный, крепкий мужчина, пропаду от маленькой дырки в ноге? И не подумаю!

То ли от боли, то ли от хлороформа, но мысли его вскоре спутались. «Я честно сражался, — говорил теперь раненый, — я не трус, не какой-нибудь Газауэй. Я ничем не запятнан. Весь полк подтвердит, что я дрался как подобает мужчине. Спросите у всех бойцов и офицеров Десятого… Они скажут… каждый из них… о своем подполковнике».

Через час подполковник был мертв, и солнце еще не зашло, как труп его почернел. Таково было страшное действие майской жары в Луизиане.

Посреди этих ужасов пьяный Ван Зандт становился еще пьянее. Он метался взад и вперед в поисках виски, и врачи с трудом задержали его на минуту, чтобы сделать ему перевязку. Он нес околесицу, хохотал и бранился, а время от времени зычно взывал к врачам, требуя виски. Не отставая от полкового хирурга, он хлопал его по спине и кричал:

— Доктор, дайте мне виски. Гарантирую вам повышение в должности. Я так вас повышу, что вы полетите до самого неба. Доктор, черт побери, дайте мне виски!

Зрелище было смешное и в то же время ужасное. Огромный Ван Зандт покачивался, спотыкался на каждом шагу: на смуглом лице его выступили крупные капли пота, губы сложились в бессмысленную ухмылку; глаза страшно выкатились, белки глаз так и сверкали. Он назойливо предлагал свою помощь врачам, истошно вопил, что он выпускник Колумбийского колледжа и изучил медицину лучше всех здешних олухов. Он досаждал бедным раненым, а на майора Луизианского полка, который лежал распростертый с тяжелой контузией, обрушил град попреков.

— Чего ты разлегся? — кричал он. — Тоже ранение! Ребенок и тот не захныкал бы от подобной царапины. Клянусь Юпитером, это просто позор! Вставай, возвращайся в строй.

Майор только посмеивался. Он сам не дурак был выпить и не сердился на пьяных.

— Таковы все майоры на свете, — продолжал свою речь Ван Зандт. — И у нас в полку есть майор. Хуже труса — клянусь вам Юпитером — мир не видывал и не увидит. Где майор Газауэ? — повысил он голос до крика. — Где наш герой из Десятого Баратарийского? Я-то знаю, где он, клянусь вам Юпитером! Назовите мне безопаснейший уголок во всех наших штатах, и там я найду Газауэя, клянусь вам Юпитером!

Колберн дважды уже ускользал от врачей, считая, что все остальные нуждаются в помощи больше, чем он. Когда наконец хирург осмотрел рану, оказалось, что пуля прошла у него между костями предплечья, слегка поцарапав их.

— Руку вам не отнимут, — сказал хирург, — но месяца два вы помучаетесь. Раз я взялся за вас, сделаем перевязку. Вот хлороформ, вдохните-ка: и вам будет легче и мне.

Перевязка окончилась, и Колберн от общего действия виски, усталости и хлороформа мгновенно впал в сон. Когда он очнулся, уже вечерело; в горле было так сухо, что он не мог говорить; к тому же его лихорадило и все тело ломило. Сделав усилие, он встал и, примкнув к легкораненым, прошагал вместе с ними еще одну милю, до главного госпиталя, который был расположен за лесом, в усадьбе местных плантаторов. Владелец плантации вместе с сыном ушли защищать Порт-Гудзон. Но жена и две взрослые дочери оставались в усадьбе. Ожесточенные, злобные, потерявшие всякую женственность, они были настолько чудовищны, что едва ли какой романист смог бы придумать таких, — он мог взять их только из жизни. Казалось, они опьянели от ненависти и потеряли все признаки разумных существ. Глядя на раненых и слыша их стоны, они хохотали. Они насмехались над ними. Экая жалкая мразь эти янки! Никогда этим янки не взять Порт-Гудзона! Вот скоро Джо Джонсон прикончит и всех остальных, а Бэнкса захватит в плен и посадит в железную клетку.

— Скорей подыхайте! — вопила одна из этих гиен в образе женщины. — Я буду плясать на ваших могилах. Из косточек янки мой брат мастерит отличные кольца.

Никто их не трогал, никто не велел им умолкнуть. Когда у них кончились их съестные припасы, они получали, как все, паек на походной кухне; а когда, после взятия форта северяне ушли, они преспокойно остались — как стая шакалов — плясать на могилах янки.

Район Порт-Гудзона очень безлюден, и там решительно негде размещать раненых: к тому же не хватало врачей, подсобного персонала, продовольствия, а главное, не было льда, совершенно необходимого для хирургических госпиталей в этих южных широтах. Раненых с наивозможнейшей спешкой отправляли в Новый Орлеан. Интендантство почти не имело санитарных повозок, и громадная, без рессор, армейская фура, на которой Колберн проделал весь путь в Спрингфилд-Лэндинг, показалась ему форменной камерой пыток. Рука его ниже локтя распухла к тому времени вдвое. Природа стала лечить его своим обычным порядком: путем воспаления и нагноения она изгоняла из раны застрявшие там осколочки кости, которые не сумел отыскать на ощупь армейский хирург. В ночь перед тем, как ехать, ни виски, ни даже опиум не даровали бедному Колберну ни минуты забвения, и он наконец усыпил себя хлороформом. Но, севши в повозку, он полностью позабыл о себе, так нестерпимо и горько было ему глядеть на своих соседей. Страдания этих людей, распростертых в подскакивавшей на неровной дороге повозке, превосходили всякую вообразимую меру, и в лихорадящем мозгу Колберна мелькала порой мысль, что, может быть, он уже на том свете и обречен теперь видеть вечные муки других. Потом на его глазах этот стенающий груз был переправлен с повозок на пароход и разлился там сплошным потоком мучений. Раненые и умирающие заполнили весь пароход: каюты, и коридоры, и даже открытые палубы. Общий приглушенный стон иногда прорезался отчаянным воплем какого-нибудь обезумевшего от боли страдальца, так молния прорезает грозовую темную тучу. Немало их, этих бедняг, скончалось еще в пути, в повозках, и позже, на пароходе, Отстрадались, думалось Колберну, отдали свою жизнь за родину и за свободу. Грустный, измученный, он молил теперь бога помиловать Этих людей, облегчить их мучения в этом мире и в будущем.

То было нелегкое путешествие, от Спрингфилд-Лэндинга до Нового Орлеана. У Колберна не было места, чтобы прилечь, а впрочем, когда бы и было, все равно он не смог бы уснуть. Большую часть времени он просидел, привалившись к какому-то тюку и держа на весу жестяную кружку с просверленной в донышке дыркой, — он поливал холодной водой свою рану.

Когда эти страшные путешественники прибыли в Новоорлеанский порт, город пришел в волнение. Все уже знали об осаде Порт-Гудзона и о том, что штурм северян отбит. Но газеты скрывали подробности, и масштабы потерь оставались неясными. Сейчас же, когда с пароходов снесли на берег сотни и сотни увечных и окровавленных воинов, размер неудачи нельзя было больше скрывать. Ненавистники Севера обоего пола, от стариков и до малых детей, толпились на улицах, проявляя открыто самую бесчеловечную радость. Чудовища в женском обличье хохотали без устали и учили смеяться своих детей, когда из больничных повозок, свершавших снова и снова свой скорбный путь от пристани к госпиталю, показывались иссиня-бледные лица раненых. Солдаты и офицеры расквартированных в городе северных войск были угрюмы, печальны, и взгляды их грозно нахмурены. А те немногие новоорлеанцы, что открыто примкнули к Северу, оробели и тревожно шептались о том, что их ждет в близком будущем.

В госпитале святого Стефана Колберн нашел наконец хоть некоторые из элементарных удобств, в которых насущно нуждается раненый. Врач осмотрел его рану и наложил перевязку; он скинул с себя изодранное обмундирование, пропитанное кровью и грязью; его вымыли теплой водой и — впервые за много месяцев — уложили на чистые простыни. В палате, кроме него, лежали еще три офицера, каждый на собственной койке, голые, под простыней. Майор из Коннектикутского, с грудью, пробитой картечью, лишь улыбнулся, взглянув на повязку Колберна, и прошептал: «Блошиный укус!» Он показал Колберну дыру у себя в груди, из которой, когда меняли повязку, пузырились кровь и выдыхаемый воздух, и еще раз, собравшись с силами, улыбнулся, как бы сказав: «У меня — не блошиный укус!» Всеобщим целительным средством для ран во всем госпитале была ледяная вода, и санитары, идя по палатам, лили этот простейший природный бальзам на повязки раненых. Но в первые дни после битвы, пока местные жители не пришли постепенно к сознанию своего христианского долга и не стали для раненых добрыми самаритянами, санитаров еще не хватало. Счастлив был коннектикутский майор, за которым ходил его личный слуга, или Колберн, который справлялся без чьей-либо помощи. Колберн даже придумал себе «аппарат» для лечения. Он упросил санитара вбить крюк над его койкой и подвесил там кружку со льдом; хватаясь здоровой рукой за конец бечевки, он тянул кружку поближе к себе, так, чтобы она повисала над самой раной, и капли холодной воды несли ему облегчение, лечили его. Весь во власти болезни, он охранял свою кружку с маниакальным упорством, суеверно боясь, что врач, санитар или еще кто-нибудь сорвут ее вовсе или столкнут с установленной им позиции. Рана в руке была для него целой вселенной страдания; она источала боль так же, как солнце — свет.

Впервые в жизни он стал прибегать к спиртному. Если вода со льдом была главным здешним лекарством для наружного пользования, то алкоголь во всех видах был главным внутренним средством. Каждый раз, заходя в их палату, врач посылал санитара за четырьмя стаканами пунша; кто изъявлял желание выпить еще, получал дополнительно вино или портер. Казна не жалела денег на раненых и слала им все, что требовалось; порой они даже роскошествовали. После двух суток в госпитале Колберн поднялся с постели; да и как он мог нежиться, когда рядом лежал пробитый картечью майор. Вскоре он занял место за диетным столом, а потом и за общим. Стиснув в левой руке свою кружку со льдом, он бродил по палатам, старался чем мог подбодрить других раненых и ликовал от души, когда кому-нибудь из его новых знакомцев становилось полегче. Но, в отличие от многих, он не хаживал в операционную поглядеть, как кого-то «кромсают» (если пользоваться словечком Ван Зандта). Этот подлинный рыцарь без страха, который в бою, не дрогнув, глядел в лицо смерти и шагал, если надо, по трупам, в душе был чувствителен словно юная девушка и испытывал дурноту всякий раз, когда видел, как нож хирурга врезается в чью-нибудь плоть.

Часто Колберн сопровождал доктора Джексона, когда тот обходил госпиталь. Главный врач был веселый, неугомонный чудак и феномен человеколюбия. Бодрящий и свежий, как ветер с горных вершин, неутомимый и рьяный, он был для всех раненых форменным даром божьим в чине майора. У доктора Джексона были четыре лекарства, которыми он неизменно пользовал всех, — виски, вода со льдом, кормежка и доброе слово. Мы знаем, что были врачи, которые сами усердно пили казенный коньяк и вино, а недопитым вином угощали друзей. Персики в банках (из тех же казенных фондов) они поливали сгущенным молоком (из того же источника) и поедали их с большим аппетитом. Закусив таким образом, они отправлялись в палаты и глядели с приятной улыбкой на раненых, получавших на завтрак кусок хлеба и кофе без молока. Доктор Джексон был не таков. Он был по своей природе исполнен сочувствия к людям, и прежде всего ко всем, кто страдает. Когда доктор шел по палатам, все взгляды тянулись к нему, как к солнцу, дарящему бодрость и силы. Даже у тех, кому оставалось жить считанные часы, доктор Джексон умел пробудить проблеск надежды.

— Надо их ободрять… Ободрять, — тихо делился он с Колберном. — Бодрость — великий целитель, лучше любых лекарств. Бодрость творит чудеса, да, чудеса.

— Ну, как, старина, сегодня? — весело спрашивал он, стоя у койки солдата с пулей в груди. — Экий ты молодец. Ведь идешь на поправку.

И доктор легонько похлопывает солдатика по плечу, как бы желая сказать, что тут уж им, эскулапам, беспокоиться не о чем. Эти хлопки по плечу он раздавал очень щедро, но так их искусно дозировал, что даже вконец искалеченным не причинял ни малейшей боли. Вот, пощупав пульс у больного и улыбаясь в полнейшем восторге, он говорит:

— Отлично, отлично! Дай бог такой славный пульс любому здоровому! А ну, санитар, принеси-ка стаканчик пунша. В других лекарствах он теперь не нуждается.

А отойдя от койки, доктор, вздохнув, шепчет Колберну:

— Безнадежен. Жизнь еле теплится. Ничего не поделаешь. Завтра, наверно, конец.

Вот они подошли к другому солдату, которому пуля пробила насквозь голову от виска до виска, но притом — редкий случай! — не нарушила жизненных центров. Голова у солдата распухла чудовищно, глаза ярко-красные, воспаленные и словно стремятся выскочить вон из орбит. Он не видит, не слышит, но исправно требует пунша, и душа его крепко держится в бренном теле.

— Хочу его вытянуть, — шепчет доктор Колберну с довольной улыбкой. — Смотрите, какой молодец!

— Что с того. Он будет слепым и слабоумным.

— Слабоумным как раз не будет: мозг в полном порядке. Что касается глаз, тоже трудно пока сказать. Не удивлюсь, если зрение еще вернется. Природа — великий целитель, если ей не мешать. Природа творит чудеса, да-да, чудеса. Помню, на Полуострове я выходил человека,[112] получившего пулю в сердце. Так она там и осталась. Или еще ваш сосед по палате, майор. В груди такая дыра, что влезет трость с набалдашником, но он не умрет. Сто раз уже мог умереть, но раздумал. Могучая хватка. Форменный бультерьер!

— Доктор, а как мой Джерри? Мальчишка-ирландец с пулевым ранением в паху.

— Завтра с койки долой!

— Что? Так плох?

— Да нет же. Встает. Будет ходячим. Да таких, как ваш Джерри, можете не бояться. Жизненных сил у него хватает на шестерых. Из таких чертенят — всегда лихие солдаты. И раны у них заживают. Еще три недели, и может идти красть кур. Даже я со всей медициной не смог его здесь прикончить.

В этом сравнительно мирном убежище, в госпитале святого Стефана, Колберн пробыл шесть недель; не настигни его пуля, он провел бы их вместе с полком в тяжком ратном труде, на позициях под Порт-Гудзоном. Десятый Баратарийский залег в небольшой лощинке, в ста пятидесяти ярдах от крепости; с фронта его защищал от южан высокий бугор; зато левый фланг оставался совсем открытым, и бойцы что ни день платили за это потерями. Баратарийцы повырубили ступени на своей стороне бугра, а на гребне уложили двойной ряд бревен с бойницами, крепкий надежный бруствер. Но с обеих сторон снайперы начинали огонь с рассветом и вели дотемна. Роковое искусство стрелков все возрастало, и случалось, что пуля сражала бойца сквозь бойницу, пока он приискивал цель. Стоило высунуть краешек кепи за бруствер, и меткая пуля пронзала его. Офицер-южанин, стоявший в ту пору на этом участке фронта, рассказывал после, что большинство их потерь было от пули в лоб. Картер, находившийся вместе с полком на позициях, просыпался каждое утро от снайперских выстрелов; пули свистели в ветвях над его головой, а порой посещали и его скромный шалаш. Если слышался яростный вопль или проклятье — значит, пуля нашла жертву. Бойцы уже не сбегались, как прежде, на отчаянный крик, все привыкли к подобным трагедиям; вчетвером уносили сраженного; порой слышался чей-нибудь голос: «Кого это так?» Один поразительный случай Картер, правда, включил в письмо к Лили, хотя, вообще говоря, он был мало чувствителен к деталям войны.

«Как раз я закончил завтрак и лежал на спине, покуривая. Просвистела пуля, так низко, что я оглянулся, и громко тюкнула в дерево, футах в двадцати от меня. Посреди, между мною и деревом, положив под голову скатку, лежал какой-то солдат, углубившись в газету; он держал ее прямо перед собою в обеих руках. Помню, я усмехнулся, увидев, как резко он вздрогнул, когда свистнула пуля. Бойцы, сидевшие рядом, встрепенулись и бросили карты. Но меня удивил грамотеи: вздрогнув раз, он остался лежать, углубившись в газету, Я заметил, что он побледнел и под подбородком на шее про-ступила капелька крови. «Ребята, — сказал я игравшим в карты бойцам, — а ну, подойди кто-нибудь к тому парню с газетой». Они подошли, — он был мертв, убит наповал. Пуля вонзилась в горло, вышла насквозь и перебила ему позвонок у основания затылка. А вся кровь из ужасной раны повытекла вниз на шинель. Значит, пуля тюкнула вовсе не в дерево, а в человека. И вот он лежал, сжимая в обеих руках «Индепендент» и устремив мертвый взор на проповедь Генри Уорда Бичера.[113] Весьма примечательный случай.

Кстати, не думай, мое дорогое дитя, что пули здесь так и летают. И я берегу себя, в точности как ты приказала».

Это было, конечно, неправдой, и полковник лгал Лили сознательно. Смерть поджидала его на каждом шагу, но он ни за что не признался бы в этом жене, больше всего на свете страшась испугать ее.

ГЛАВА XXII

Капитан Колберн вовремя присоединяется к Равенелам и помогает им спастись бегством

Колберн лежал в госпитале уже две или три недели, когда вдруг он увидел доктора Равенела, приближавшегося к нему с крайне встревоженным видом. Доктор прослышал о ранении Колберна и, рисуя в уме наихудшее, как обычно, когда его беспокойство касалось близких людей, сел на первый же пароход и поехал искать капитана. Ну, а тот, со своей стороны, решил по лицу Равенела, что с Лили что-то стряслось. Что с ней? Поссорилась с мужем? Картер убит? Она умерла? Он рассмеялся от радости и почувствовал подлинное блаженство, узнав, что доктор волнуется только из-за него.

— Я замечательно здесь поправляюсь, — сказал он. — Спросите хоть доктора Джексона. Выше левого локтя я в полном порядке. Правда, от локтя до кисти рука еще как чужая.

Равенел покачал головой, не оставляя, как видно, своих опасений.

— Полагаю, что вам оставаться здесь вредно, — сказал он. — Совершенно нечем дышать. Омертвленные ткани, гной и все прочее заражают здесь воздух. Я почувствовал это, как только вошел. Ваше мнение, доктор Джексон?

— Вы полностью правы, — ответил главный хирург, вытирая со лба пот. — Но что же поделаешь? Эта жара убийственна, воздух отравлен. Если бы только нам дали новое помещение. Любая хибара на воздухе была бы полезней для раненых.

— Вот и я то же думаю, — сказал Равенел. — Я сейчас — деревенский врач и хотел бы забрать капитана к себе на плантацию и полечить свежим воздухом.

— Как раз то, что вам требуется, — сказал Колберну доктор Джексон. — Лед вам больше не нужен, хватит холодной воды. Поезжайте, я вам советую. Я устрою вам месячный отпуск. Обещаю, что вы успеете и поправиться в Тэйлорсвилле, и вернуться на фронт. Предложил ведь отправить его на Север, — объяснил он доктору Равенелу, — так нет, ни в какую! Ему надо додраться под Порт-Гудзоном! Странствующий рыцарь — и только!

Колберн весь трепетал и душой и телом при мысли, что он увидится с миссис Картер (встречи с мисс Равенел никогда его так не пугали). Думаю, что из тех, кто читает эти страницы, многие испытали в своей жизни любовь, не нуждаются в дополнительных авторских разъяснениях и не будут чрезмерно удивлены, узнав, что наш Колберн, помявшись, сказал: «Я еду!» Знаю, бывают женщины, которые вовсе не в силах глядеть на того, кого однажды любили, а потом потеряли; они бросаются за угол и стремглав бегут переулками, лишь бы только не встретиться с ним, притом, может статься, не расставаясь с ним мысленно ни на минуту, но избегая всю жизнь встречи лицом к лицу. Но те, кто сильнее душой и могут выдержать встречу, бывает, что сами ищут ее, почерпая в ней некую сладкую грусть. Что касается Колберна, я допускаю, что он не поехал бы в Тэйлорсвилл, не будь он в ту пору так слаб и не нуждайся он, как и всякий больной человек, в заботе и утешении.

Притом я совсем не уверен, что жизнь в доме у Равенелов оказалась полезной для Колберна. Он еще не окреп для таких испытаний. Сначала ему рисовалось так: первая встреча с Лили будет, конечно, мучительной, а потом он привыкнет. Первая встреча прошла как раз легче, чем он ожидал, но зато все позднейшее можно было сравнить лишь с новым, горшим ранением. Колберна залихорадило, днем он томился, а ночью не мог уснуть. Сидя дома, он мучился, зная, что Лили рядом; уходя, не ведал покоя, ибо думал о ней одной. И трудно было сказать, что его больше терзало — стрела, застрявшая в сердце, или осколки — в руке.

А миссис Картер, надо признаться, была беспощадной; дважды пронзенного капитана она заставляла все время беседовать с ней о полковнике. Он должен был ежечасно рассказывать ей о подвигах и о воинской доблести Картера, углубляться во все детали и повторять свою сагу множество раз, причем миссис Картер и думать не думала, что ее грустному собеседнику приходится нелегко. Ей было приятно слушать — и вся недолга! И за что, собственно, было ей благодарить капитана? Разве не все, как она, без ума от полковника Картера и только ждут случая, чтобы восславить его? С бесконечным терпением, исполненный самопожертвования, Колберн вершил неблагодарный свой труд, и еще никогда ни один доблестный воин не был воспет с таким тщанием, с каким был воспет в эти дни удачливый Картер неудачником Колберном. Под каждодневным тяжким давлением невзгод и тревог наш пораненный розовый куст источал аромат. Было грустно почти до боли взирать на эти два любящих сердца; одно устремлялось со страстью за сотни миль, в окопы под Порт-Гудзоном; другое изнемогало от нежности к той, что была так близка, но оставалось немым и без всякой надежды. Если любовь и привязанность женщины не может не тронуть, то безответная и неразделенная страсть мужчины пробуждает у нас еще более высокие мысли.

Доктор увидел то, чего не могла (а быть может, и не желала) заметить Лили.

— Милочка, — как-то сказал он, — тебе следует все-таки помнить, что за полковника Картера вышла замуж одна только ты и больше никто.

— Папа, — ответила Лили, — неужели ты думаешь, что мистеру Колберну не хочется поговорить о полковнике Картере? Напротив, он очень доволен. Он обожает полковника, восхищается им.

— Возможно и так, возможно! И все же мне кажется, что ты преподносишь ему полковника в слишком обильных дозах.

— Нет, папа. Нисколько. Они — друзья, и ему это только приятно. Неужели ты думаешь, папа, что мистеру Колберну может не нравиться, когда мы с ним вдвоем говорим о моем супруге? Нет, ты не знаешь его, он не столь мелочен.

И все же признаем, что доктор во многом был прав. И можете, если угодно, считать это мелочным, но Колберн не извлекал из беседы о Картере того удовольствия, какое он должен был получать, по мнению Лили. Осколки один за другим выходили из раны, и она начинала затягиваться, но капитан оставался по-прежнему худ и бледен. Он по-прежнему дурно спал. Лихорадка не оставляла его. Не следует думать, что Колберн себя растравлял, терзал себя мыслью о неудаче, что он был озлоблен или желал кому-либо мстить. Природное благоразумие хранило его от отчаяния, а благородство и доброта — от низменных чувств. Притом, капитан вовсе не был моральным подвижником или каким-либо редкостным чудом среди людей; просто он был человек, сердцем которого движут высокие побуждения. Какой-то писатель (имя его не припомню) однажды сказал, что впервые влюбившийся юноша по благородству мечтаний и помыслов ближе всего стоит к праведной райской душе.

Был даже момент, когда Колберн совсем позабыл о себе, захваченный жалостью к Лили. Когда стало известно, что новый штурм северных войск 14-го июня был отбит с большими потерями, миссис Картер почти обезумела от тревоги за мужа. Три дня Равенел и Колберн, оба ее утешителя, не умолкая, твердили, что все обстоит прекрасно, что если бы Картер участвовал в штурме, то был бы назван в газетах, а уж тем более в случае, если он ранен. Лили цеплялась за них обоих, как утопающая, и их совместных усилий еле хватило, чтобы спасти ее от пучины отчаяния. Каждодневно по два, а бывало, и по три раза они отправлялись, то тот, то другой, в форт Уинтроп, чтобы встретить там пароход и узнать последние новости. И Колберн был истинно счастлив, когда он доставил Лили письмо от полковника, которое тот написал ей после трагической битвы, сообщая, что он невредим. Лили, конечно, рыдала над этим письмом, возносила над ним молитвы, целовала, прижимала к груди. И весь дом был заполнен ее несказанной радостью.

Вскоре, однако, события сложились так, что Равенелам и Колберну пришлось позаботиться о собственной безопасности. Чтобы продолжить осаду Порт-Гудзона, Брике нуждался в свежих войсках, и потому он был вынужден ослабить до минимальных размеров как гарнизон Нового Орлеана, так и защитный пояс на сто миль вокруг города. Тем временем Тэйлор оправился от разгрома,[114] призвал в армию новых солдат, дождался техасских частей и перешел в наступление. Внезапной атакой он захватил Брешер-Сити на Атчафалайе со всеми огромными провиантскими складами; необстрелянный гарнизон северян сдался без боя в плен. В кровопролитном сражении при Лафурш-Кроссинге, близ Тибодо, стремительная техасская конница Грина[115] нарвалась на нашу пехоту; в рукопашной смертельной схватке, защищая свои батареи, северяне выиграли бой. Тем не менее превосходящие силы южан заставили фронт податься, и конники Грина теперь невозбранно хозяйничали на всем пространстве Лафурша.

— Оставаться дольше опасно, — заявил Колберн на импровизированном военном совете — в составе троих. — Днем раньше, днем позже, но Грин будет здесь. Завладев фортом Уинтропом, он блокирует Миссисипи, отрежет снабжение Бэнксу и заставит его снять осаду. Значит, надо считать, что он двинется этим путем.

— Неужели же бросить плантацию? — спросил Равенел в чрезвычайном смятении. Потерять дом, все хозяйство и уже просвещенных и перевоспитанных им чернокожих питомцев было просто ужасно. Впрочем, знай Равенел в тот момент, что еще не забрезжит утро, и долговязые грязные конники Грина, погоняя косматых коней, уже вступят в усадьбу, он не стал бы столь долго раздумывать и рассуждать. Но и Колберн, хотя знал по опыту, как проворны в седле техасцы (он гнался за ними от Брешер-Сити до Александрии и ни разу не видел даже хвостов их коней), тоже поддался фальшивым иллюзиям.

— Ночь, пожалуй, пройдет спокойно, — сказал он. — А завтра с утра соберемся и двинемся в путь. Что касается миссис Картер, то ей я советую выехать в форт немедленно.

— И ты со мной, папа? — спросила Лили, не проявляя особой тревоги.

— Нет, моя дорогая, я пока остаюсь. Ведь здесь все наше имущество. Поезжай ты одна.

— Без тебя я не сделаю шагу, — сказала она, и на том порешили.

— А вот вам, капитан, надо ехать, — сказал Равенел Колберну. — Вы северный офицер, и они захватят вас в плен. Я считаю, что вам надо ехать.

Колберн знал, что совет справедлив, но ему не хотелось бросать Равенелов. Потому, пожавши плечами (да и то только мысленно), он решил, что останется. Негры были в сильнейшей тревоге. По всему бассейну Лафурша они уже поднялись и бежали в болота или в другие убежища. Только привязанность к доброму «масса» и к красавице «миссус» держала пока на месте равенеловских негров. Их ужас при мысли о возвращении к рабству весьма радовал доктора, который даже сейчас, в этой крайности, продолжал свои наблюдения и подкреплял свои выводы о тяге негров к свободе.

— Они явно уже сроднились с идеей личной свободы, — констатировал этот милый философ. — Теперь им осталось усвоить идею всеобщей свободы, эмансипации человечества в целом. Насколько они уже выше этих белых каналий, которые силой хотят возвратить их в неволю. Проливать свою кровь, убивать своих братьев, и ради чего — ради рабства! Просто чудовищно! Истреблять своих ближних, отдавать свою жизнь, и все для того, чтобы снова надеть оковы на негра. Ничего постыднее этого, нелепее, демоничнее мир не видывал. Варфоломеевская ночь и костры инквизиции и то были, наверно, разумнее и человечнее, чем наше восстание рабовладельцев. И эти убийцы еще почитают себя христианами! Более преданных учеников у дьявола не было. И при этом ведь вопят и беснуются на методистских собраниях, исповедуют пресвитерианство, возносят молебствия в епископальных церквах. Им остался теперь только один рекорд лицемерия; они не создали молитвы о сохранении и распространении рабства. Но я заверяю вас, что такая молитва пишется и будет под стать их бесстыдству. Я давно уже этого жду. Жду момента, когда их бессовестные священнослужители протянут кровавые длани к гневному небу и возопят: «Боже правый! Иисусе Христе! Защитник всех угнетенных! Помилуй, спаси и распространи всюду рабство; помоги нам продать жену от законного мужа и дитя от родителей; помоги превратить слезы и кровь наших братьев в презренный металл; дай нам силы унизить людей, которых ты сам создал по своему образу и подобию. Во имя отца, сына и духа святого!» Наверно, вам кажется, что к богу нельзя обращаться со столь гнусной молитвой? А я, например, от души удивлен, что они еще не додумались до такого кощунства. Но господь не попустит разврата. Терпение его истощилось, и он их уже карает.

— Пока что, как видите, доктор, силенка у них еще есть.

— Увы, это так. Вспоминаю одну гадюку. Ее разрубили надвое, а она все пыталась ужалить врага. И укус ее был бы, я полагаю, опасен.

— Негров надо отправить в форт.

— Вы действительно думаете, что опасность настолько близка? — полюбопытствовал доктор, блеснув в изумлении очками.

— С техасцами шутки плохи. Вы не знаете, доктор, какие они торопыги. Про них говорят, что они обгоняют свою тень.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Равенел, поразмыслив. — Пусть негры уходят. Никогда не прощу себе, если из-за меня на них снова наденут оковы.

— Это был бы прискорбный финал вашего эксперимента.

Доктор прошел во двор и вызвал майора Скотта.

— Майор, — приказал он, — собери всех людей. Вы уходите в форт.

— Мы готовы, масса. Ждем вашей команды.

— Отлично. Тогда выводи их. Я тебе дам письмо к коменданту форта, и он приютит вас на ночь. Утром, если все будет спокойно, вернетесь назад.

— А вы и мисс Лили, масса?

— Не беспокойся о нас. Все будет в порядке. Пока что веди людей.

Через четверть часа все негры — пятнадцать мужчин, шесть женщин и четверо ребятишек — собрались толпой во дворе; каждый нес на плечах что-нибудь из пожитков, одеяло, кастрюли, немного еды. Негры были взволнованы, женщины громко всхлипывали, ребятишки ревмя ревели, не отставая от матерей.

— Они схватят вас, масса, — говорила в слезах старая «мамми-стряпуха». — Ах, мисс Лили, пойдемте с нами.

— Мы возьмем ваши вещи, — сказал майор Скотт.

— Пожалуй, это разумно, — откликнулся Колберн. — Здесь вещи могут пропасть.

Негры взяли с собой кое-что наиболее ценное из имущества Равенелов.

Между тем майор Скотт, взяв письмо к коменданту форта, передал его Джулиусу, своему заместителю, и сказал: «Я останусь с масса». Майор был испуган ничуть не менее других, но он был человеком с чувством собственного достоинства и решил оправдать свое звание. К майору тут же примкнул «никудышный» Джим, быстроногий сметливый негр, который уже не раз на своем веку спасался в дальних болотах и вообще считал, что нет такой западни, из которой он бы не выбрался.

— Пусть остаются, — сказал Равенелу Колберн, — они будут у нас этой ночью дозорными.

Все прочие негры заколебались, идти или нет, но Колберн тут же решил их сомнения, громко скомандовав: «Шагом марш!»

— Знают, как выполнять приказ, — сказал майор Скотт, которому очень понравилась эта сцена. — Я воспитал их, масса, в воинском духе — обучил дисциплине.

Он был поистине счастлив в эту минуту, хотя до него доносились рыдания жены (известной под именем «мамми-майорши»), выделявшиеся в общем хоре стенаний и плача, с которым женщины и ребятишки тронулись в путь. Бедная мамми-майорша уже простила супругу его прегрешения месячной давности.

В опустевшем плантаторском доме Колберн принял командование.

— Если придется сражаться, — сказал он с усмешкой, — то под моим началом. Я представляю здесь армию и объявляю военное положение.

По его приказу они легли спать одетыми, чтобы в случае надобности быть готовыми к бегству. Колберн лишь посмеялся над предложением доктора забаррикадировать двери и окна, но зато приказал отпереть сундуки и разбросать кое-какие из менее ценных вещей. «Это будет приманкой, — сказал он, — и даст нам время уйти». Чтобы порадовать Скотта, он зарядил свой револьвер и двустволку доктора, но усмехнулся притом с самым скептическим видом: с такой огневой мощью техасцев, пожалуй, не сдержишь. Негров Колберн поставил в четверти мили от дома, вниз по дороге, и приказал им ни в коем разе не спать, не разводить огня, соблюдать тишину, а в случае приближения противника осторожно прокрасться домой и дать им сигнал. Майор умолял Колберна доверить ему двустволку, но тот отказал.

— С оружием в руках он будет вести себя хуже чем новобранец, — пояснил Колберн доктору. — Будет стрелять по пенькам и по каждой мелькающей тени. К утру перебьет всех полевых мышей на плантации.

Доктор был втайне взволнован приготовлениями Колберна и даже жалел про себя, что не ушел с вечера в форт или, по крайней мере, не отослал туда Лили. Лили молчала, была очень бледна и предпочла бы, наверно, окопы под Порт-Гудзоном, где ее охранял бы отважный супруг. Колберн велел им обоим скорее ложиться и постараться заснуть.

Во дворе, снаряженные, под седлом, стояли два мула, готовые в случае надобности немедленно тронуться в путь. Колберн вышел проверить упряжь на мулах, потом вернулся домой, надел саблю, пристегнул кобуру, потушил все огни и сел у распахнутого окна, вслушиваясь и пристально вглядываясь в окружающий мрак. Молодой ветеран был совершенно спокоен, хотя и успел принять больше предосторожностей, чем взбрело бы на ум боязливейшему из новичков. Каждый час он ходил инспектировать негров, стоявших в дозоре, потом забирался на насыпь послушать, нет ли шума шагов или конского топота на том берегу рукава, потом направлялся к упиравшейся в лес сахароварне проверить, что слышно в чаще, и вновь занимал свой пост у распахнутого окна. Было два часа ночи, луна заливала белесым светом окружающий плоский ландшафт. Колберну нездоровилось от усталости, да и рана побаливала. Только успел он поклясться, что завтра чем свет они непременно уедут, как две тени быстро скользнули под защиту ограды и дальше — на задний двор. Не дожидаясь доклада негров, Колберн прошел в соседнюю комнату и разбудил задремавших Равенела и Лили.

— Что случилось? — в тревоге спросил доктор, еще не пришедший в себя ото сна.

— Не знаю, — ответил Колберн, — но будьте готовы. — Вошли оба негра, задыхаясь от быстрого бега и от волнения.

— Они идут, капитан, — шепнул ему Скотт. — Быстро идут. Уже слышно коней. В четверти мили, не больше. Очень быстро идут. Дайте ружье, капитан. Я буду биться за нашу свободу, за масса, за мисс Лили.

— Бери, — сказал ему Колберн. — Доктор, вы едете в форт с миссис Картер. Джим поспеет за вами пешком. Мы с майором отправимся к лесу и откроем огонь; попробуем их отвлечь.

Все немедленно повиновались приказу. Когда мулы тронулись в путь своей неуклюжей рысцой, подгоняемые дубинкой шедшего сзади Джима, уже явственно слышался приближавшийся топот копей. Колберн даже зубами скрипнул с досады.

— Как я решился оставить их здесь на ночь? — бормотал он в горьком раскаянии.

— Скотт, нам придется драться, — сказал он негру. — Им ни за что не спастись, если мы не задержим этих мерзавцев. Сперва будем стрелять от дома, потом — перебежка к лесу и снова начнем стрелять. Мы им покажем, чего мы с тобой стоим.

— Слушаю, капитан, — ответил майор. Голос его прерывался, и он весь дрожал, по был твердо намерен сражаться и пасть, если надо, в бою за свободу и за своих благодетелей. Нехватку физической храбрости он восполнял моральной отвагой.

Колберн занял с майором позицию позади господского дома, откуда им было удобно следить за дорогой на Тибодо.

— Слушай меня внимательно, Скотт. Не вздумай стрелять, пока я сам не начну. И не вздумай стрелять, не прицелившись. Выстрелишь только раз, из одного ствола. Потом, под прикрытием ограды, мы побежим к лесу. Если они попробуют гнаться за нами верхом, мы будем скакать через изгородь туда и назад: это им затруднит погоню. Ну, а если они нас прижмут, будем драться. Не унывай, старина. Все это — дело привычки.

— Капитан, я готов драться, — сказал Скотт очень торжественно. — И живым ни за что не дамся.

Он начал читать молитву, а Колберн тем временем встал за углом, чтобы следить за противником. «Бди и молись», — подумалось Колберну, и он внутренне усмехнулся, — запавшая в память строка из псалма вдвойне подходила к моменту; почему-то в минуты опасности нас посещают самые странные мысли. У Колберна, вовсе не склонного философствовать, это было невольной игрой ума в полном отрыве от чувства. Ну, а чувствовал он в ту минуту сильнейшее беспокойство. Топот копыт, удалявшийся к форту, был, правда, почти не слышен, но поступь коней, приближавшихся к дому, раздавалась все громче и громче. Когда передние кавалеристы подошли на сто ярдов к усадьбе, они придержали коней, а потом весь отряд остановился. Но, должно быть, несколько всадников еще ранее спешились, потому что Колберн внезапно увидел, что четверо пеших солдат появились в воротах дома. Колберн нахмурился, сразу поняв, что противник коварен и опытен, и оглянулся проверить, не отрезан ли путь к отступлению. Лиц солдат он не мог рассмотреть, но то были явно техасцы, высокие и поджарые, в темных мундирах, с короткими охотничьими двустволками. В воротах все четверо замерли, словно к чему-то прислушиваясь, после чего один ткнул пальцем на дорогу к форту и что-то сказал остальным. Колберн рассчитывал, что они направятся к дому и займутся там грабежом. Но, как видно, они услышали топот мулов и решили вернуться назад, чтобы сесть на коней и пуститься в погоню. Значит, нужно немедля действовать: отвлечь, задержать их. Прицелившись, Колберн выстрелил в самого высокого из техасцев. Тот пошатнулся, с проклятием бросил ружье и прислонился к забору; двое других перебежали дорогу и улеглись за насыпью, как за бруствером; четвертый же яростно обернулся и вскинул двустволку, чтобы выстрелить в Колберна. В ту же минуту Скотт с рыком, подобным львиному, выскочил из укрытия, целясь в упор во врага; лицо его было искажено неистовством боя. Выстрелы грянули разом, и оба упали, сраженные насмерть. Последнее, что сказал негр, было: «О господи!»; техасец ответил проклятием.

В свете луны Колберн взглянул еще раз на своего боевого товарища; из раны на лбу у майора шла кровь и вытекал мозг. Колберн поднял взгляд на насыпь, выстрелил, тщательно целясь в широкополую шляпу, прислушался к стуку копыт, стараясь решить, с какой стороны приближаются всадники, с поля или с дороги. Потом повернулся, бесшумно, бегом пересек сад, направляясь к густой и высокой ограде плантации, и, прижимаясь к ограде, кинулся к лесу. До леса тут было не более четверти мили, но Колберн, добежав до него, совсем запыхался, и голова у него шла кругом, — он еще не успел окрепнуть после ранения.

На опушке он сел отдохнуть на поваленный сгнивший ствол. Если конный отряд поскакал по дороге, значит, они осторожничают и не очень спешат; так ли, иначе, пока их что-то не слышно. Не страшась теперь более за Равенелов, Колберн перезарядил револьвер и, обдумав, что делать дальше, двинулся лесом на Тэйлорсвилл. По прямой от усадьбы до форта было четыре мили, но Колберн вышел из чащи только к утру и увидел вдали, в желтоватом тумане, знакомую плоскую насыпь, словно приплюснутый кем-то холм. Ему оставалось пройти четыреста или пятьсот ярдов, но по открытому полю; впереди никакого укрытия, кроме трех деревянных хибар. В этот самый момент, когда Колберн почти уверился, что ускользнул от противника, он вдруг увидел, что справа, примерно в двухстах ярдах, движутся вдоль рукава шесть неясных в тумане фигур. Это скакали техасцы, и они были ближе к форту, чем он. Переменив на ходу направление, Колберн метнулся к реке, достиг ее выше форта и скрылся за дамбой: так он будет невидим врагу, а в случае необходимости сможет отстреливаться. Он не стал следить за врагом и что было сил побежал вперед, рассчитывая, что техасцы придержат коней, чтобы не попасть под картечь фортовой артиллерии. Он уже различал часового в казавшемся темным мундире, вырисовывавшегося на фоне серевшего неба. Колберну даже подумалось, что часовой на валу приметил его и, значит, он может считать себя в безопасности. Возликовав, он решил, что в целом ему повезло: операция удалась, доктор и Лили в форте. Правда, погиб майор Скотт и его очень жаль, но зато они вместе со Скоттом прикончили двух техасцев и, в конце концов, что тут поделаешь, война есть война. Колберн сейчас испытывал в миниатюрных масштабах то, что чувствует боевой генерал, проведший искусную ретираду и нанесший при этом большие потери противнику.

Впереди открылся обрыв, и Колберн вынужден был подняться на насыпь. Добравшись до верха, он изумленно, с великой досадой уставился прямо на всадника в орехово-желтом мундире, который сидел на мохнатой лошадке в тридцати с чем-то ярдах от насыпи с двустволкой на луке седла и был, разумеется, одним из разбойников Грина, сторожившим дорогу в форт. Вскинув двустволку и крикнув с привычной армейской учтивостью: «Стой, сукин сын!», техасец выстрелил, но промахнулся, и Колберн, минуя обрыв, мигом скатился за насыпь. После ответного выстрела техасец чуть поотъехал и насмешливо крикнул:

— Эй, янки, что пишут из Брешер-Сити?

Не отвечая, Колберн бежал со всех ног к форту. Оклик из крепости: «Стой! Кто идет?» — показался ему самым сердечным изо всех возможных приветствий.

— Свои, — отвечал Колберн.

— А ну-ка, ни с места! Капрала на пятый пост! — закричал часовой.

Появился капрал, сразу узнал Колберна и пропустил его за палисад, который спускался здесь прямо к реке. Люди уже были подняты по тревоге и лежали все за укрытиями в боевой готовности. Первой, кто встретился Колберну, была мамми-майорша.

— А где миссис Картер, тетушка? — спросил он ее.

— Все, слава богу, здесь. А теперь и вы с нами! — закричала толстуха, хлопнув в ладони от радости. — А где мой старик?

— В раю, — ответил ей Колберн серьезно и ласково.

С отчаянным криком она грохнулась на колени, и лицо ее выразило столь нестерпимую муку, что, я думаю, те из философов, которые все еще спорят, человечен ли негр, наверно, увидев ее, испытали бы стыд и раскаяние.

— Бог дал! Бог дал! — в забытьи повторяла она.

То ли мамми забыла последнюю часть столь памятной формулы, то ли не знала совсем, но и в эти два слова она сумела вложить и тяжкую горечь утраты, и поиски утешения.

ГЛАВА XXIII

Капитан Колберн проигрывает отступление негритянского рабочего корпуса

Колберн скоро нашел Равенелов и всех равенеловских негров, раскинувших свой бивак в угловом углублении крепости. Доктор в великой радости обнял его, а Лили, протянув ему обе руки, повторяла: «Ах, как я счастлива!»

Лили и в самом деле была отлично настроена. Ома проспала всю ночь на открытом воздухе. А ну, пусть он взглянет на эту палатку из одеяла. Вот там она и спала. Она теперь стала заправским воякой, не хуже, чем Колберн, может жить, как и он, в любой боевой обстановке. И ей это нравится, по-настоящему нравится. Ей никогда не захочется спать в четырех стенах, разве только когда она станет пятидесяти… нет… шестидесятилетней старухой.

Ее оговорка должна была означать, что она отнюдь не считает возраст в полвека началом старости. Доктору было за пятьдесят, и она ни за что не желала признать его стариком, не желала, и все тут…

— Мы так вам признательны, — обратилась она снова к Колберну, на этот раз очень серьезно. — Как вы добры, как отважны, как благородны! И как мы обязаны вам! И как странно, что я говорю вам такие вещи. Мне казалось всегда, что такое можно сказать только отцу или мужу. Я глубоко благодарна вам, я так рада, что вы невредимы.

На глазах у нее показались слезы. Последнее время Лили легко переходила от смеха к слезам. Настроение менялось у нее вдруг, почти без причины, и во всем она доходила до крайности; печалилась больше, чем нужно, и хохотала без меры. Чужой человек, и тем более мужчина, наверно, нашел бы ее поведение странным. Разгадка была вся в том, что Лили после замужества стала как бы иной, но новое ее «я» еще не освоилось с окружающим миром. Думаю, женщины сразу меня поймут; что касается Колберна, он был молод и очень неопытен. Потеряв свою Лили, он продолжал относиться к ней с обожанием. И сейчас, когда Колберн глядел на нее, залитую румянцем и с глазами, ярко сверкавшими от набежавшей слезы, он думал о том, что и духом и образом она походит больше всего на небесного ангела. Сколь сие ни прискорбно и сколь ни опасно в нравственном отношении, но наш капитан был Влюблен в чужую жену, хотя и вполне платонически.

— Что с мамми-майоршей? — спросил его Равенел.

Колберн вкратце поведал им о гибели Скотта; Лили и доктор поспешили к рыдающей негритянке.

Тут капитан спохватился, что прямой его долг срочно найти коменданта крепости и рапортовать о приближении мятежников. «Старый хрен — там», — ответствовал шедший навстречу лихой лейтенант, указывая на кирпичное здание посреди форта. Войдя, Колберн увидел груду сложенных одеял и на них крепко спавшего офицера; приглядевшись, он с большим изумлением узнал майора Газауэя. В сонном виде этот заведомый трус выглядел славным воякой. В нем было шесть футов росту, он весил почти двести фунтов; у него была грудь колесом, огромные руки и ноги, смуглое, мужественное по виду лицо и орлиный, казавшийся строгим профиль. Газауэй начинал свою деятельность как профессиональный боксер, но вскоре сошел с ринга. Силы ему хватало, но недоставало мужества: он не выдерживал нападения противника. Зато он был молодцом в уличной драке и незаменимым в день выборов, когда нужно запугивать избирателей. Последние десять лет он держал салун и бильярдную, занимал иногда некрупные муниципальные должности и был одним из грязнейших боссов демократической партии в своем родном городке. Он был популярным оратором определенного низкого жанра; приправлял свои речи угрозами и клеветой, непристойными анекдотами и трактирным жаргоном. Когда разразился мятеж и обстрел форта Самтера доконал демократов, Газауэй, не теряя времени, записался в республиканцы, привел двести рекрутов и единым ударом переменил политическую ситуацию у себя в городке. Этой ценой он стал капитаном в первые дни войны. А затем получил чин майора в Десятом Баратарийском, к вящему гневу полковника Картера. Он рассчитывал сам стать полковником, утверждал, что губернатор ему заплатил самой черной неблагодарностью, скорбел, что стал жертвой обмана. Эта наглость Газауэя довершала его портрет. Будь он просто смиренным трусом, то, быть может, вызвал бы жалость, а жалость сродни уважению. Но Газауэй уже с первого дня, когда он получил чин майора, неустанно интриговал и требовал новых чинов, засыпая начальство неграмотными и перемаранными прошениями. Как он, скажите на милость, предстанет в чине майора перед американским народом, когда его будут избирать депутатом в конгресс? И ведь он метил в конгресс, этот Газауэй, как и многие другие преуспевающие мерзавцы. Правда, нужно признать, что бомбы и пули южан подрывали его карьеризм и веру в себя. Под огнем его наглость тускнела, хотелось куда-нибудь спрятаться; он жарко молился богу и в эту минуту считал, что главное уцелеть, а не гоняться за почестями. Но только стихал бои, и Газауэй опять становился нахальным, напыщенным и с прежним бесстыдством просил чинов и наград. Таков был этот майор Десятого Баратарийского, и Колберну предстояло вступить под его команду. Кстати сказать, самому капитану Колберну и в голову не приходило хлопотать для себя о чинах или о продвижении по службе. С простодушием юности он был уверен, что награда разыщет того, кто ее заслужил.

Колберн несколько раз громко окликнул майора, и тот уже было очнулся, но тут же, свернувшись калачиком, попытался снова уснуть. С вечера он не спал потому, что весь трясся от страха, и теперь, когда дрема сморила его наконец, как усталого зверя, он ни за что не желал возвращаться к печальной действительности.

— Прошу прощения, майор, я с докладом, — настаивал Колберн.

— Что еще за доклад? — огрызнулся майор. Потом он узнал Колберна. — Вы, капитан? Откуда явились?

— С плантации милях в пяти отсюда, — ответил Колберн. — За мной по пятам шла мятежная конница. Их разъезды в полумиле от форта.

— Боже ты мой! — воскликнул майор, мгновенно садясь и снимая москитную сетку. — В полумиле отсюда? Они атакуют форт? — И тут же, опомнившись и напуская привычную важность, добавил: — Да нет, куда им на нас нападать. Мы из них дух вышибем.

— Разумеется, вышибем, — подтвердил капитан. — Они же без артиллерии. Если мы не расправимся с конницей, всех нас надо под суд.

— Ах, капитан, мне бы ваше здоровье, — бесстыдно уставившись на худого и бледного Колберна, заявил Газауэй. — Вам, я погляжу, все как с гуся вода. А вот я погибаю от этого проклятого климата. Сам не свой с самого первого дня в Луизиане.

Майор был действительно сам не свой с тех пор, как попал на войну. Он почему-то считал себя храбрым мужчиной и, только заслышав свист пуль, узнал, что он трус. И тогда, убежав с поля битвы, он стал разъяснять всем и каждому (в том числе и себе), что все это следствие таинственной тяжкой болезни.

— Опять этот страшный припадок, — говорил он теперь Колберну, — как тогда в Новом Орлеане, помните? И представьте, в самый тот день, когда нам штурмовать Порт-Гудзон.

Никакого припадка, конечно, в Новом Орлеане с ним не было. А были припадки трусости — один при Джорджня-Лэндинг и второй — в Кэмп-Бисленде. Но Колберн не противоречил ему.

— Ах, черт побери, какой ужасный был день! — продолжал свою речь майор, возвращаясь памятью к 27-му мая. — Клянусь вам, не меньше ста пуль легло тогда рядом со мной. Все равно я, конечно, пошел бы в атаку с полком, но тут этот страшный припадок. Пришлось отправиться в госпиталь. Там тоже хорошего мало; никакого внимания, врачи оперируют раненых. Через несколько дней возвращаюсь я в полк, а они окопались в какой-то дыре, и пули скачут кругом, как горох в котелке с супом. Со мной снова сильнейший припадок. Снова ложусь в госпиталь. Меня транспортируют в Новый Орлеан, представляете? А чуть только стал поправляться, приказ генерала Эмори, — всех, кто в силах ходить, тотчас на фронт. И вот я еду сюда комендантом крепости. Только вчера приехал, транспорт ушел назад — и, пожалуйста, я в мышеловке. Со мной еще прибыло двадцать калек — какие из нас вояки? Нет, не жалеют у нас людей!..

Колберну было мерзко все это слушать, но он ничего не ответил и повернулся, чтобы идти. Рука начинала болеть, нужно было сменить повязку. Майор его снова окликнул.

— Послушайте, капитан, а если противник силен, что нам делать?

— Драться, понятное дело.

— Но у нас ведь мало людей, мы не выдержим штурма.

— Сколько у нас людей?

— Рота луизианцев, две роты рекрутов, несколько инвалидов.

— Что же, не так плохо. А еще оружие есть?

— Может, и есть, — недовольно сказал майор. — Этим ведает каптенармус, у него и спросите.

— В форте пятнадцать негров. Они пришли с моим другом. Я хотел бы дать им оружие.

— Неграм? — спросил с издевкой майор. — А какой от них прок?

Чувствуя, что его терпению наступает конец, наш капитан повернул спину майору и вышел из комнаты. Тот успел еще крикнуть ему вдогонку:

— Стоит дать этим неграм оружие, и южане нас всех перебьют.

Колберну перевязали руку свежим, политым холодной водой бинтом, и он тотчас пошел и разыскал каптенармуса. Потом, пожевав черствый сухарь вместо завтрака, он роздал оружие всем равенеловским неграм. После чего, повстречав лейтенанта, который помог ему в самом начале найти Газауэя, Колберн выяснил, что молодой офицер командует ротой луизианцев. Взяв на себя совместно роль коменданта, оба они поднялись на крепостной вал, обозрели все ближние подступы к форту и обсудили, каким путем южане пойдут на штурм. Место тут было открытое, а две или три хибары не служили врагу защитой от пушечного огня. За насыпью на другом берегу рукава можно было укрыть стрелков, но защитой для атакующих войск она тоже служить не могла. Колберн и лейтенант подтянули поближе двадцатичетырех-фунтовую пушку, а затем перестроили артиллерию форта так, чтобы держать под огнем всю равнину до ближнего леса. Ров под стеной был довольно широк и глубок, хорошо заполнен водой, но не имел засеки. А хуже всего форт был укреплен со стороны Миссисипи; там продолжением вала служила низкая насыпь в пять футов, не более, почти что не возвышавшаяся над спуском в двадцать пять — тридцать ярдов, шедшим к воде.

— Если бы хоть вода стояла повыше, — сказал лейтенант, и дошла бы до укреплений. А то они обойдут заграждения вброд вон там по реке. — Он указал Колберну на палисады, шедшие вниз по склону.

Лейтенант и бойцы его роты не были коренными луизианцами. Они были пришельцами с Севера, в большинстве ирландцы и немцы; лейтенант начинал войну волонтером в Индианском полку. Это был хладнокровный и весьма боевой малый. Форт Уинтроп был первым фортом, который он защищал, и он верил в его неприступность. Смущали его палисады, которые, как он уже заявил Колберну, «легче легкого обойти вброд». Колберн, отлично помнивший, что Бэнкса дважды отбили при Порт-Гудзоне, где укрепления были много слабее здешних, тоже верил в удачу. Больше того, он с нетерпением ждал боя, словно рассчитывал поквитаться с врагом. До сих пор ему самому приходилось идти на приступ, сейчас пусть лезут они, а он уж покажет им, как надо держать оборону. Когда бы у Колберна было побольше военного опыта, он сразу бы понял, что форт удручающе слаб: ни укрытий от бомб, ни траверсов, ни единого каземата. На поддержку с реки было трудно рассчитывать: на широкой, желтой, чуть колышущейся Миссисипи не было видно ни единого дружественного дымка — ни боевых кораблей, ни транспортов. Маленький гарнизон форта должен был полагаться лишь на себя. Взвесив еще раз все обстоятельства, Колберн явился к майору и доложил, что они отобьют техасцев, хотя бы тех набежало «до самого леса» (а до самого леса их вместилось бы двести тысяч). Подбодрив таким образом Газауэя, пускай ненадолго, капитан расстелил в холодке свое одеяло и, подсунув мундир под голову, проспал почти до полудня. Когда он проснулся, рядом стоял Равенел и держал над ним зонтик.

— Сердечно вам благодарен, — сказал, поднимаясь, Колберн.

— Помилуйте, не за что. Я опасался, что вы схватите здесь лихорадку. Солнце у нас в Луизиане далеко не всегда благотворно. Увидев, что вы в его власти, я поспешил к вам на выручку.

— Хорошо ли устроена миссис Картер — спросил капитан.

— Я бы сказал, недурно, учитывая все обстоятельства.

Доктор поигрывал зонтиком, словно хотел что-то сказать, но не решался.

— У меня к вам большая просьба, — вымолвил он наконец. — Если это не слишком хлопотно, прикажите дать мне винтовку.

Живо представив себе пятидесятипятилетнего доктора, глубоко штатского и к тому же в очках, на поле сражения, Колберн усмехнулся. Но потом он представил себе другую картину: Лили, горько рыдающую над телом отца, и к нему вернулась серьезность.

— А что скажет на это миссис Картер? — спросил он у доктора.

— Надеюсь, вы ей ничего не сообщите, — возразил Равенел. — Ей не следует знать об этом.

Получив таким образом нового рекрута, Колберн тут же взялся обучать его обращению с винтовкой и с боевым снаряжением. Потом он снова вернулся к волнующей его теме.

— Нам надо сейчас обеспечить надежный приют миссис Картер, — сказал он доктору. — Если начнется бой, здесь будет опасно. Я доложу майору, что в форте жена полковника и что он должен немедленно уступить ей свой дом.

— А удобно ли это? — спросил Равенел. — Я не хотел бы тревожить майора.

Но Колберн пошел к майору и сумел уломать его. Тому не хотелось, конечно, покидать свой приют, но он смертельно боялся полковника Картера и, не имея, увы, никаких военных заслуг, был рад обеспечить себе хотя бы признательность миссис Картер. Таким образом, Лили вместе с черной горничной Джулией поселилась в кирпичном домике, невзирая на все свои недавние декларации о преимуществах жизни на воздухе.

— Старость не радость, — смеялся над ней Колберн. — Вот и стукнуло вам шестьдесят.

— Утверждают, что в Африке, в Дагомее, живут амазонки, — сказал Равенел. — Но у нас ведь не Африка.

— Не сердите меня, — возразила им Лили. — У меня теперь собственный домик, и дерзких я выставлю вон.

— На свежий воздух, не так ли? — откликнулся Колберн. — Все лучше, чем в помещении.

Как эта часто бывает с людьми в романтической обстановке, — если, конечно, им не грозит прямая опасность, — Колберн и Лили испытывали некий приятный душевный подъем. Пока они так перешучивались, доктор втайне от дочери пронес в дом свою амуницию и спрятал ее в одеялах. После чего вместе с Колберном они поспешили на крепостной вал, где уже началась суета. Далеко на дороге, вившейся вдоль рукава, поднималось желтое облако ныли, — шли войска, и, как видно, немалые. Своих с той стороны ждать было нельзя, значит, близился враг — луизианские части или же конница Грина. Все бойцы гарнизона высыпали из дощатых укрытий и хмуро глядели, не отрывая глаз, на дорогу, понимая, что это грядет сама смерть. Песчаная буря в пустыне и смерч в океане бледнеют в сравнении с облаком пыли от сапог вражеской армии. Бывалый солдат уже знает, что его ждет: скрежет летящей шрапнели, раны и кровь. Внутренне содрогаясь, он привычно крепится и готов ко всему; ярость боя придет к нему позже, когда, разогретый сражением, он бросится врукопашную. Рекрут — другое дело: ему еще все в новинку, он весь — в предчувствии гибели или грядущего подвига и дрожит либо от смутного ужаса, либо от нетерпения. И даже если солдаты внешне спокойны, это не значит, что их не снедает тревога. Но сейчас, как они ни старались, никто не сумел разглядеть врага за облаком пыли. Разве только поболее стало кругом дозорных кавалеристов, притаившихся кто у хибар, кто в тени одинокого дерева. Вдруг в толпе на валу пронеслось: «Парламентеры!..» По дороге, что шла по северной стороне рукава, медленно двигались четверо всадников; один из них — с белым флагом.

— Что это может значить? — спросил Газауэй. — Уж не кончилась ли война?

— Просто эти нахалы хотят, чтобы мы сдались, — объяснил ему Колберн. — Требуют капитуляции.

Майор побледнел, и руки у него задрожали. Это были симптомы все той же знакомой болезни, постигшей его недавно в Порт-Гудзоне. Отведя Колберна в сторону, он продел трепещущий палец в петлю на его мундире.

— Капитан, что мне делать? — прошептал он в отчаянии.

— Послать их всех к чертовой матери и помочь им туда добраться, — злобно ответил Колберн, разом поняв, что майор задумал позорную сдачу. — А пока что отправьте навстречу им офицера с эскортом, пусть примет письмо. И в крепость их не пускать.

— Разумеется, не пускать, — подхватил майор. — Увидят, что мы так слабы, и ухудшат условия сдачи. — Ни о чем ином он, как видно, думать не мог. — Выйдите к ним, капитан… Или нет, вы мне здесь понадобитесь. Где же этот луизианец? Лейтенант, бегите навстречу, прихватите троих парней… А как только возьмете письмо, гоните обратно… И машите им белым флагом, платком или чем там еще…

Когда Газауэй падал духом, его речь становилась бессвязной и в ней ясно обозначались все дефекты его воспитания или, точнее сказать, приметы его невоспитанности.

Увидав гонцов с белым флагом, офицер южан осадил коня в четверти мили от форта под вечнозеленым дубом. Коротко переговорив с парламентером мятежников, лейтенант, весь в поту, прибыл обратно в форт и вручил Газауэю конверт. Еле ворочая пальцами, словно парой старых щипцов, Газауэй вскрыл конверт, с трудом разобрал послание, бросил жалобный взгляд на мирно текущие воды реки, как бы взывая о помощи, сделал Колберну тайный знак и повел его к самому дальнему из бастионов.

— Делать нечего, капитан, — прошептал он, — надо сдаваться.

Колберн пытался посмотреть в глаза трусу, но тот отводил свой взгляд.

— Берегитесь, майор, — сказал Колберн.

Газауэй весь напрягся, точно Колберн занес кулак и грозился ударить его.

— Стоит вам сдать форт, и с вашей карьерой покончено, — напрямик заявил ему Колберн.

Газауэй заерзал всем телом, и на лице его изобразилась душевная мука, в той мере, конечно, в какой подобные чувства доступны прохвостам. Ему вдруг открылось, что, если он сдаст крепость, ему не видать повышения и не пройти депутатом в конгресс.

— Ради бога, что же мне делать? — в страхе взмолился он. — У них ведь шесть тысяч солдат.

— Соберите военный совет, пусть он решает.

— Хорошо, соберите их, капитан, я еле держусь на ногах.

Он сел, где стоял, на землю, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. А Колберн пошел собирать офицеров, их было семь человек, все семеро — лейтенанты.

— Джентльмены, — сказал он, — если мы сдадим форт без боя, значит, мы презренные трусы.

— Будь я проклят, — вскричал луизианец. — Будем драться, как черти!

Удрученный майор поднялся при их приближении, уронил ультиматум на землю, подобрал и вручил его Колберну с просьбой прочесть вслух.

Генерал южан предлагал гарнизону сдаться: у него шесть тысяч солдат, победа ему обеспечена. Он обещает всех отпустить под честное слово домой и надеется, что комендант форта не допустит напрасного кровопролития.

— Что же, условия приличные, — поспешил заявить майор. — Тут хоть неделю дерись, лучшего не добьешься. Мы с вами и дня не продержимся против шести тысяч. Я за то, чтобы сдаться немедленно на этих условиях, пока их не взяли назад.

— А я за то, чтобы драться, — заявил Колберн.

— И я тоже, — сказал лейтенант-луизианец. Шесть других офицеров поддержали его.

— Этот форт, — сказал капитан, — необходим нашей армии, чтобы довести до конца осаду Порт-Гудзона. Если его займет враг, сообщение вверх по реке будет прервано и армия будет отрезана от базы снабжения. Сдав этот форт, мы обречем нашу армию на неудачу. Неужели мы это сделаем? Как мы будем глядеть в глаза нашим товарищам? И не только нашим товарищам, всем порядочным людям и даже врагу? В наших силах отбить приступ. У мятежников крепость куда слабее, а они уже дважды отбили атаки Бэйкса. Нам представляется случай сделать полезное дело, заслужить благодарность командования, благодарность всего народа. И еще хочу вам сказать: кто сегодня сдаст этот форт, будет завтра брать его приступом. А это малость похуже. Джентльмены, призываю вас драться!

Офицеры один за другим, не считая молчавшего Газауэя, повторили: «Я за то, чтобы драться!» А лейтенант-луизианец даже вытащил револьвер и заявил, клянясь небесами и адом, что пристрелит на месте каждого, кто скажет хоть слово о сдаче. Майор Газауэй, который раскрыл было рот, чтобы именно это сказать, замер на месте.

— Ну, что ж, капитан, составьте ответ канальям, а майор пусть подпишет, — сказал лейтенант-луизианец Колберну, усмехаясь не без злорадства.

Наш капитан проворно пошел к каптенармусу и так же быстро вернулся с готовым ответом:

«Сэр, мой воинский долг — защищать форт Уинтроп до последней возможности, что я и намерен сделать».

Подпись, которую Газауэй принужден был поставить под этим славным посланием, была почти неразборчивой и к тому же начертана столь дрожавшей рукой, что генералу южан, надо думать, пришлось выбирать одно из двух заключений: либо майор не был вовсе обучен грамоте, либо он — дряхлый старик, разбитый параличом.

Так злополучному Газауэю силком навязали геройство, и он бы, конечно, жестоко озлился, не будь в ту минуту так удручен и напуган. Втайне мечтая о дне, когда он засудит Колберна за ослушание приказу, он пока что молчал и думал лишь об одном — где ему лучше всего укрыться от пуль и шрапнели? Весь этот день он провел, глядя на реку, в тщетной надежде увидеть вдали военный корабль, но и тут соблюдал наивысшую осторожность и не высовывал носа из крепости. Трусость майора была такой очевидной, что даже солдаты узнали о ней и развлекались, швыряя в него пулями; всякий раз, как такая «шальная» пуля касалась его, Газауэй подпрыгивал, падал на землю и долго держался рукой за пораженное место. Он понимал, что над ним издеваются, но не искал шутников и не мстил им, — страх лишил его самолюбия. Он теперь никому ничего не приказывал и не ждал послушания. К вечеру, когда несколько вражеских пуль действительно прожужжали над территорией форта, он не помня себя вбежал в комнату, где жила теперь миссис Картер, и, ухватив одеяло, повалился плашмя на пол, стараясь сжаться, укрыться, стать неприметным. То был редкий случай паталогической трусости. Из самых последних сил, памятуя, что он мужчина, Газауэй попытался сообщить миссис Картер, что его вдруг «схватил припадок». Но Лили отлично разобралась во всем, что случилось с майором, и его тошнотворная трусость не заразила ее, скорее, напротив, внушила ей храбрость и стойкость. С особенным чувством она взирала теперь на отважного Колберна и думала о своем храбром супруге!

Солнце клонилось к закату, но противника все не было, не считая дозорных постов, тихих, но бдительных, охвативших форт полукругом и упиравшихся в реку. К наступлению ночи гарнизон был в полной готовности; не только часовые, но каждый боец гарнизона чутко вслушивался во тьму; командиры, став позади своих взводов и рот, ждали только сигнала, чтобы вести солдат в бой. Колберн, занявший фактически место Газауэя, каждый час обходил форт. К полуночи по бастионам пробежал радостный гул: вверх по реке поднимались два корабля. Вот уже каждый мог различить сверкавшие, как светляки, искры из топок, услышать в ночной тишине лязг колеса и плеск рассекаемых волн. Вскоре на фоне мерцающей глади реки, чуть вырисовываясь на освещенной еще вечерней зарей линии горизонта, показались и сами суда, черные, с низкой осадкой и короткими мачтами: то были две канонерки. Загрохотали цепи, канонерки стали на якорь напротив форта; значит, они прибыли, чтобы вступить в бой. Сам Газауэй, расхрабрившись, выполз наружу и даже обрел кое-какие крупицы своей былой важности.

— Теперь-то, когда к нам пришли корабли, они не посмеют напасть, — так заявил он Колберну.

Но первые пули вражеских снайперов, укрепившихся на берегу рукава, загнали его обратно в убежище. Решив, что это вступление к штурму, и охваченный прежним страхом, он ждал нападения южан. На вопрос миссис Картер, что нового, он не в силах был дать ответ. Каждой порой дрожавшего тела он внимал приближению опасности, и каждый его волосок был наэлектризован боязнью. И когда в ночной тишине затрещали выстрелы, майор повалился на пол, спасаясь от пуль.

Но вот какое-то черное пятнышко, обогнув корму канонерки, двинулось к берегу, и тотчас противник открыл частый огонь из-за насыпи — выше и ниже устья, где рукав сливался с рекой. Форт ответил яростным встречным огнем, «фьюуит» засвистели пули.

Катер спешил пристать к берегу, передние цепи противника пытались ему помешать; форт стрелял по врагу, тот обстреливал форт; яркие вспышки огня и грохот пальбы не затихали. Посланцы прибыли в форт, посовещались с командованием, вернулись на канонерку. Теперь крепость и маленький флот были надежно связаны. Канонерки знали, куда направлять свой огонь, чтобы помочь гарнизону. А защитники форта знали, что они не одни, и бодро готовились к бою. Доктор и Лили по недостатку военного опыта решили, что худшее позади, и к двум часам ночи крепко уснули.

ГЛАВА XXIV

Яростный натиск, успешно отбитый

Еще не светало, когда Лили проснулась от всепроникающего, невообразимого, небывалого шума. В тишине жаркой ночи слышались топот и вопли атакующей бригады южан, рев двадцатичетырехфунтовых орудий, дребезжание и визг шрапнели с фортовых бастионов, еще пущий рев стофунтовых орудий, грохот снарядов с боевых кораблей, беспрерывный ружейный огонь, гудение и посвист пуль и покрывающий все и вся демонский вопль южан, словно на приступ пошла сама преисподняя. Я думаю, если собрать всех безумцев земли и всех нечестивцев ада и выпустить их посреди неистовых бурь и извержений вулканов, получилось бы нечто схожее. Неистовый шум продолжал нарастать, как тропический ураган; Лили в жизни не слыхивала ничего столь чудовищного. В испуге она позвала отца, и когда он откликнулся, то удивилась, что он оказался рядом и отвечает ей самым спокойным голосом.

— Что происходит? — спросила она.

— Я думаю, штурм, — ответил ей доктор, второпях не подумав, что лучше об этом молчать. — Пойду погляжу.

— Ни за что! — закричала она, хватая его за руки. — Тебя могут убить.

— Дорогая, не будь ребенком, — ответил ей доктор. — Мой долг — помогать раненым. Я здесь единственный врач. Эти храбрые люди бьются за нас с тобой.

— Обещай, что тебя не ранят.

— Обещаю, голубушка.

— И каждые пять минут возвращайся сюда.

— Конечно. Я буду держать тебя в курсе дела.

Подумав с минуту, она согласилась. Лили тоже хотелось узнать, что происходит, и она решила быть храброй и не мешать отцу. Как только она отпустила его, доктор пробрался в угол и взял винтовку. Уходя, он споткнулся о распростертого Газауэя; майор застонал, и доктор тотчас принес свои извинения. Выйдя на улицу, он услышал команду Колберна: «Ребята, вперед за мной!» Доктор пустился следом, с винтовкой наперевес, словно шел в штыковую атаку, но при этом держа указательный палец на спусковом крючке. Ба-бах! Он нечаянно выстрелил, и пуля пошла гулять на другой берег реки. Бывалый сержант, оказавшийся рядом, осведомился у доктора, уж не спятил ли он.

— Вы знаете, это вышло совсем нечаянно, — ответил смущенный доктор. — Я даже не думал стрелять. Не откажите в любезности, сударь, помогите мне вновь зарядить ружье.

Сержант, не ответив ни слова, умчался. Растерянный доктор схватился за патронташ, стараясь нащупать патрон, но в эту минуту послышался слабый голос:

— Позвольте мне, сэр, зарядить вам винтовку.

— Премного буду обязан, — ответил доктор, — дело все в том, что я не имею военного опыта. Вы очень любезны.

Тогда инвалид (из тех, что прибыли в форт с Газауэем) помог ему вновь зарядить винтовку, попутно поведав доктору, что это за штука такая — поставить курок на боевой взвод.

— Вы отлично мне все объяснили. Весьма вам обязан, — сказал Равенел и поспешил к палисадам, где слышался голос Колберна. Повстречав на валу раненого, он пытался его пристрелить, но, по счастью, затвор не сработал.

— Это — наши, — сказал ему Колберн. — А ну-ка, взведите курок. — И напоследок добавил: — Не трогайте спусковой крючок, пока нет врага.

Тут, громко вскричав: «За мной!», Колберн ринулся вниз к палисадам; за ним побежали два-три десятка бойцов, среди них был и доктор.

Выйдя в полумиле от форта из леса и широко развернувшись, штурмующая бригада южан повела наступление по ровному полю. Артиллерийский огонь не причинял ей больших потерь, но устрашающий визг стофунтовых снарядов заставлял атакующих прижиматься к земле или искать укрытия в разбросанных тут и там мелких строениях. И потому бригада южан пришла к форту не только чуть поредевшей, но, что было хуже, утратив в значительной мере в этом ночном наступлении и боевые порядки, и воинский дух; смешавшись, она растеклась вдоль рва в поисках входа в крепость. Вспышки во тьме говорили, что южане ведут ответный ружейный огонь по защитникам форта, и резкий посвист шрапнели и круглых пуль решался с хриплым жужжанием пули «минье». Время от времени раздавался яростный крик или смертный вопль — значит, пуля нашла свою жертву. Слышалась брань и команда офицеров-южан; они собирали отставших, строили их в штурмовые колонны и гнали на приступ. Смельчаки с ходу прыгали в ров и барахтались там в воде, не в силах взобраться по гладкой кирпичной стенке. Две-три сотни южан столпились поблизости от палисадов, ограждавших форт с севера, со стороны реки; одни залегли в ожидании приступа, другие вели огонь, а третьи, самые дерзкие, пытались тем временем разбить крепостные ворота.

Подбежав к палисаду, доктор просунул свою винтовку в одну из узких бойниц и тут же почувствовал, что кто-то крепко вцепился в нее с другой стороны палисада. «Эй, отпустите ружье!» — закричал он, не помышляя о том, что его просьбу могут и не уважить. «Сам отпусти, сукин сын!» — отвечал неизвестный противник, следуя, видимо, той же сомнительной логике. Негодующий Равенел, потянув ружье на себя, нажал спусковой крючок, грохнул выстрел — и ствол разорвало. Доктор так и не понял, убил он мятежника или только заставил того отпустить винтовку. Теперь он в тревоге ощупывал покореженный ствол, пытался пробить его шомполом, потом, поразмыслив, отбросил винтовку прочь. Озираясь в поисках новой, он приметил солдата с винтовкой, примостившегося в овражке, отлого сбегавшем к реке. Доктор решил, что боец или ранен, или залег в укрытии, спасаясь от пуль.

— Одолжите мне ненадолго ваше ружье, — попросил Равенел солдата. — Тот молчал; он был мертв. По близорукости, да еще без очков и к тому же впервые на поле сражения, доктор понял это не сразу и, лишь наклонившись, увидел, что шерстяная рубаха бойца вся залита кровью. Взяв ружье мертвеца, он снова пошел к палисаду, просунул винтовку в бойницу — в этот раз самый кончик дула — и выстрелил. Полетела щепа, и послышался вопль, породивший в душе доктора разнородные чувства: отчасти он был огорчен, но отчасти доволен. «Это тоже, в конце концов, хирургия», — подумал он про себя и, напрягшись и сосредоточившись, перезарядил винтовку. Вдруг доктора сильно шатнуло, словно кто-то повыше и посильнее его дернул его за плечо. Взявшись рукой за ворот, Равенел убедился, что пуля, уже на излете, пробив доску в палисаде, продырявила ему воротник. Более опасных отметин он в этом ночном бою не получил.

Между тем южанам приходилось все хуже. Разобщенные темнотой и ружейным огнем из крепости, оглушенные нескончаемым свистом и взрывами стофунтовых снарядов, утратив надежду форсировать ров или прорвать палисады, они совсем потеряли начальный порыв, прижались к земле, залегли за прибрежной насыпью, кое-где отступили; в общем, штурм был отбит. Еще полчаса, и мятежники отошли, бросая убитых и раненых; кое-где отдельные снайперы еще продолжали вести огонь из-за надежных укрытий.

— Мы побили, побили их! — закричал во весь голос Колберн. — Да здравствует старое знамя!

Бойцы подхватили радостный крик. Даже раненые и те, позабыв на минуту о ранах, пытались кричать «ура». Тут доктор вспомнил о дочери и пошел рассказать о победе. Она обняла его с радостью, но сразу же стала журить, что он так долго отсутствовал.

— Дорогая, прошло всего пять минут, — сказал ей уверенно доктор. В успешном бою время летит неприметно.

— В самом деле победа? — спросила она.

— Конечно, победа. Они поскакали в лес, как лягушки в болото. Кинулись в разные стороны, точно спешили на ярмарку. Уж не знаю, найдут ли они друг друга в лесу. Решительная победа. Я в жизни не был так счастлив.

— Что с капитаном Колберном? — живо спросила она.

— Невредим. У нас нет потерь. Впрочем, один убит, — сказал Равенел, вспомнив беднягу, у которого взял винтовку.

Лили вздохнула с большим облегчением. Жизнь их доблестного защитника стала для нее драгоценной.

Рассеянный доктор вошел в дом с винтовкой и теперь был охвачен тревогой, как он скроет от Лили, что принял участие в бою. Он держал ружье за спиной, словно шалун-мальчишка, который разбил окно и теперь, когда надо держать ответ, скрывает свою лапту. Но когда он пытался поставить винтовку в угол, то был уличен.

— Как? — воскликнула Лили. — И ты тоже дрался? Милый мой, гадкий папа!

Она обняла его и истерически расхохоталась.

— Так я и знала, что ты там воюешь, — сказала она. — Ведь ты пропадал целый час, а я-то ищу тебя и зову. Постыдился бы, папа!..

— Я и стыжусь, — отвечал Равенел. — Оказался полнейшим профаном. Не сумел зарядить винтовку. Представь, я вогнал пулю не тем концом и не смог ее выгнать потом даже шомполом.

— Поставь же винтовку, папа. Она тебе здесь не нужна. Надо заняться ранеными.

— Как? — вскричал доктор. — Разве есть раненые?

— Конечно. Совсем позабыла сказать. Их всех принесли сюда. Сейчас я открою сундук и вытащу простыни.

Доктор был изумлен. Счастливо выйдя из боя, он решил, что и другим повезло не менее, не считая, конечно, того бедняги в овражке. Но, ставя винтовку к стене, он услышал, как кто-то стонет, и пошел осмотреть несчастного. Приподняв одеяло и чиркнув спичкой, он увидел Газауэя; по лицу майора струился обильный пот от жары и от ужаса.

— Вот это кто! — сказал Равенел с чуть заметным презрением в голосе.

— Боже мой, — промямлил майор, — а я здесь совсем расхворался. Ужасные колики в печени. Помогите мне, доктор.

— Непременно, — ответил доктор, уходя от майора.

«Если бы я не забил этой пулей свою винтовку, — говорил он позднее, — то, конечно, помог бы ему — хирургически».

Вскоре в маленькой комнатке Лили, на залитом кровью полу, лежало шестеро раненых. У доктора не было никаких инструментов, он зондировал раны пальцем и бинтовал их мокрыми тряпками. Дочь помогала ему, бледнея при виде крови, но твердо решившись не поддаваться слабости. Когда Колберн зашел на минуту, Лили кивнула ему с сердечной улыбкой, — он ведь был их отважный защитник.

— Я рад, что вы занялись этим делом, — сказал Колберн доктору. — Будут еще раненые.

— Как! Разве сражение не кончилось? — с удивлением спросил Равенел, перевязывавший солдату раздробленный пален.

— Пока еще нет. Атака отбита, но мы ждем второго приступа. Они пустят в дело резерв. Прошу вас, останьтесь здесь. Позаботьтесь о раненых.

Только он вышел, послышался грохот и рев. Вторая бригада техасцев с воплем пошла на штурм форта, и в ответ загремели орудия с бастионов и кораблей. Тем же путем, что и ранее, но с большим напором волна наступающих ринулась к форту и, обтекая по краю ров, обрушилась на палисады. Колберн и с ним половина защитников форта были уже на посту и, не отвечая на клики врага, отчаянно оборонялись. Внезапно послышалось: «Эй, отходите! Назад! Они обошли палисады».

Все кинулись за укрепления. Палисады пришлось оставить. Но защитники форта, не думая долго, нашли себе новую линию обороны. Став на колени за низеньким земляным валом, солдаты и офицеры открыли частый и меткий ружейный огонь по врагу, едва успевая перезаряжать винтовки. Для сплошной обороны позиции людей не хватало, и там, где противник не перешел еще ров, стрелков отделяли огромные интервалы, как часовых в сторожевом охранении. В эти трагические минуты форт Уинтроп спасло только то, что южане пришли к стенам крепости без штурмовых лестниц. Но вот сорвиголовы, обошедшие вброд палисады, распахнули ворота, и в крепость вкатилась толпа долговязых, костлявых техасцев в коричневатых и грязно-серых мундирах. Их загорелые лица сияли от близкого торжества, а победный вопль был таков, что на мгновение заглушил и ружейный огонь, и стенания раненых. Но наступающих встретил прямо в упор столь губительный встречный залп, что они не смогли перебраться через низенький вал. Передовые свалились у самого вала, остальные откатились назад. К невыгоде для атакующих, внешний склон был изрезан овражками и колдобинами и к тому же густо усеян невысокими, наспех сбитыми хижинами и палатками, служившими жильем для солдат гарнизона. Используя их теперь для укрытия от пуль, техасцы прижались к земле, и их невозможно было поднять для нового приступа. Защитники форта сразу вздохнули свободнее. Укрываясь за валом, они дружно стреляли по каждому, кто поднимался с земли, и ждали с надеждой рассвета и вступления в бой канонерок. Офицеры южан понимали опасность своей позиции и снова и снова пытались ободряющим криком и личным примером поднять людей. Но все было тщетно, наступление выдохлось.

— Не нравится это им, ах, не нравится! — твердил лейтенант-луизианец в большом восторге. — Не так они это задумали.

Перестрелка шла уже более часа, и ряды техасцев редели; одних находила пуля, другим, кто посчастливее, удавалось удрать из ловушки. Когда рассвело, стало видно, что на окровавленном, изрытом пулями склоне лежит сотня трупов и добрых две сотни прижатых к земле солдат. Послышались голоса: «Не стреляйте! Сдаемся!»

Подполковник-южанин крикнул: «Сдаемся!» — и вытащил из кармана белый платок. Потом подошел к валу, перемахнул на ту сторону и в изумлении уставился на жалкую кучку защитников крепости, белых и негров.

— Черта с два я вам сдамся! — сказал он. — А ну, на приступ, ребята!

Но сержант-северянин уложил его выстрелом в грудь, и подполковник свалился за вал. Никто из техасцев не послушал его команды, а те, кто успели подняться, снова легли. Защитники форта возобновили огонь, и южане вновь закричали хором: «Сдаемся!» — и замахали платками и шляпами.

— Что нам делать? — спросил лейтенант-луизианец. — Этих каналий втрое больше, чем нас. Стоит пустить их в форт, и они нас обезоружат.

Колберн поднялся и крикнул:

— Ну, как вы, сдаетесь?

— Сдаемся! Сдаемся! — кричали южане, махая широкополыми шляпами.

— Тогда бросайте оружие в реку.

Один, другой нерешительно выполнили команду; а потом все толпой устремились к берегу; двустволки и кривые охотничьи ножи полетели в желтую воду.

— А теперь сидеть смирно! — скомандовал Колберн.

Они подчинились с великой охотой. Одни понабили трубки и стали курить, другие вытащили из мешков маисовые лепешки, третьи пошли к раненым — уложили их поудобнее и напоили водой. А иные просто залезли в покинутые хибары поспать: ночное сражение вконец всех измучило. Потом, невзирая на стоны раненых, они принялись оживленно болтать о минувшем сражении, о том и о сем. Когда крепостные ворота закрылись, они посмеялись, что заперты, словно цыплята в курятнике.

— Вот это попались, — сказал со смешком один. — Уж извините меня, если что не так говорю. Не приходилось покуда бывать взаперти. Я — дикий сын прерий.

Противник бежал, понеся большие потери. А героические защитники форта, полтораста бойцов, считая тут всех — офицеров, обслугу и негров (которые, кстати сказать, как один, пошли в бой), — убили и ранили вдвое больше врагов и еще захватили в плен добрых две сотни. Разбитый противник укрылся в лесу, не стало заметно и конных дозоров. Всех пленных и раненых погрузили на борт канонерок и отправили с первым же транспортом в тыл. Когда последний техасец покинул территорию крепости, Колберн сказал:

— Долго ли будут эти несчастные проливать свою кровь за порядки, при которых сами они живут сущими дикарями?

— Полагаю, что долго, — ответил ему доктор. — Пока нам не удастся просветить их силой оружия. Не забудьте, что все они выросли в атмосфере бахвальства, невежества и предрассудков. И им не понять своих истинных интересов; они темны, как животные. Я знавал, например, собак гораздо разумнее их. Помню, однажды в Теннесси, я как-то заночевал у местного фермера. Было прохладно, и мне захотелось раздуть чуть тлевший огонь. Но не было кочерги. «А, — сказал фермер, — это наш Боз опять утащил кочергу». Он пошел, поискал и принес кочергу. Я спросил, почему его пес забавляется с кочергой. «Да вот, говорит, мой сынишка прижег ему нос кочергой, с того самого раза он как увидит ее, так и прячет. Мы-то знаем куда, под дом, под сухие листья. Право, потеха смотреть, как он подбирается к ней: сперва носом покрутит, остыла ли, а потом враз ухватит и тянет бочком, что тебе твой конокрад. И ведь знает, что будут искать. Вы, наверно, заметили: только молвили вы «кочерга», и Боза как ветром сдуло». Значит, собака запомнила, чем ее обожгли. А эти несчастные дурни так и не могут понять, кто и чем их обжег. Носы в волдырях, а сражаются за рабовладение.

Когда стало ясно, что противник разбит, появился Газауэй. Все еще бормоча о недавних печеночных коликах, он составил торжественный рапорт о блестящей победе и лично его подписал, упустив одну только мелочь — не назвал там имени Колберна. Ночью небо зажглось заревом, полыхали пожары, противник еще не ушел. Негры, вернувшиеся из своих болотных убежищ, рассказали, что видели южных солдат, идущих вверх по реке, к плантации доктора.

— Боюсь, что вам долго теперь не увидеть своей плантации, — сказал Колберн доктору.

— Куда там, — вздохнул Равенел, — со всем этим покончено. Придется нам ехать в город.

— А мне в Порт-Гудзон. Надеюсь, с меня не взыщут, что я не вернулся в госпиталь.

Такова была в общих чертах оборона форта Уинтропа, — безусловно, одна из блестящих страниц этой войны. Те дни миновали, и подобных уже не будет; точнее сказать, никогда не будет — для нас. Сегодня, совсем недавно — двух часов не прошло, как высохли эти чернила, — автор прочитанных вами страниц сидел на краю утеса среди базальтовых скал и озирал открытый на много миль взору огромный цветущий край: богатые поселения, шпили недальнего города, паруса в сияющем море, несущие всем нам довольство и мир. И вдруг он увидел, как над соседним таким же утесом, милях в двух от него, вспыхнуло облачко дыма, и через минуту послышалось тяжкое «бум». Рабочие рвали там камень — строительный материал для фабричных промышленных ульев и для счастливых семейных домов. Но автору этих страниц раздавшийся взрыв напомнил огонь боевой артиллерии, сигнальные выстрелы пушек в начале сражения — могучий будильник, который совсем недавно звучал для него командой: на коня и — в сражение. И тогда он подумал почти что с печалью — так причудлив ум человеческий, — что ему никогда уже не услышать устрашающих звуков боя. Никогда, пусть даже ему суждено дожить до глубокой старости, визг шрапнели, разрывы снарядов и беглый ружейный огонь не станут опять неотъемлемой частью его повседневной жизни. Не услышать ему и неистовый вопль штурмующих батальонов, который будил его кровь сильнее любой боевой трубы; пронзительный крик южан, словно разом и рык и вой стаи диких зверей, устремившихся на добычу, и протяжный клич северян, более человечный, но тоже суровый и яростный. Не увидеть ему кавалерийской атаки сквозь облако пыли и дымных столбов над громыхающими батареями, не услышать ружейного залпа бесстрашно залегшей пехоты. Не услышать стенаний раненых, не услышать победного крика солдат, теснящих врага, отбивших у него знамя. Не услышать и грома салютов великой победы, спасшей нашу страну. Поразмыслив часок не без грусти над всем этим, автор вернулся домой, взял свежий номер газеты, прочитал про муниципальные выборы, потом проглядел объявления о продажных земельных участках и принял решение — сделать после обеда несколько светских визитов, а завтра сходить в церковь.

ГЛАВА XXV

Семейное благополучие наперекор обстоятельствам

Когда Колберн прибыл к месту недавних боев, крепость уже сдалась и на месте мятежного флага развевались Звезды и Полосы.[116] Торжествующе улыбаясь, он полез по крутой тропинке, бежавшей зигзагом сперва по земле, а потом по голому камню — прямо наверх, к утесу, ограждавшему Порт-Гудзон со стороны Миссисипи. Верхушка горы оказалась плоской; это было плато примерно три четверти мили в диаметре, приятный на взгляд травянистый луг; кое-где поднимались деревья. Колберн здесь был впервые. 27-го мая он и еще двенадцать тысяч солдат пытались взобраться сюда, по были отогнаны; сейчас он стоял, озираясь и размышляя. Укреплений со стороны реки почти не было видно, каких-нибудь пять или шесть расположенных полукругом земляных парапетов по краю утеса, но за каждым стояли огромные пушки, гладкоствольные и нарезные. Залп этих гигантов пустил ко дну «Миссисипи» и покалечил другие корабли Фаррагута (за вычетом двух), когда он дерзко пытался прорваться вверх по реке. Снаряды из этих орудий взмывали вверх над утесом и добирались до самых далеких тылов Бэнкса, разрываясь там с грохотом, потрясавшим землю и небо. Укрепления со стороны суши, которые мы штурмовали с такими потерями, почти незаметны отсюда: их скрывали неровности склона и лесистая поросль. Все плато было изрыто взрывами бомб; флотские пушки слали сюда снаряды по двести фунтов; в грудах осколков виднелись и неразорвавшиеся снаряды. Церковь, с полдюжины домиков и провиантские склады были сильно повреждены. Пули снайперов-северян иной раз долетали сюда, а бывало, что шли и далее, вплоть до реки, и шлепались в Миссисипи. Худая грязная женщина поведала Колберну, что точно на том самом месте, где они с ним стоят, шальная пуля убила солдата, пившего пиво. Покинув свою чичероне, Колберн направился к офицерам, сидевшим в тени под деревьями, и спросил, где найти полковника Картера.

— К полковнику прямо сюда, — сказал лейтенант, указав на ближайший домик. — Не могу ли я вам помочь, капитан? Я его адъютант. Без особо важного дела заходить не советую. Мы здесь отмечали победу, и полковник… как бы это сказать… не очень настроен…

Колберн задумался. Он привез Картеру письма от жены и тестя. Все равно ему нужно увидеть его, пьяного или трезвого. И тут он услышал знакомый голос, голос, который мог требовать и получать все, что было запретно для Колберна, и который для Лили был дороже всего на свете.

«Хи-хи!» — рассмеялся полковник, выбираясь через низко прорубленное окно на веранду (а точнее сказать, на останки веранды) своего покосившегося и как бы осевшего домика. В то же окно было видно, что в комнате за грязным столом, уставленным бутылками и рюмками, расположились две самого наглого вида девицы; одна эдак лет двадцати, другая — семнадцати. Полковник был в старом халате, подпоясанном армейским ремнем; брюки сползали на старые шлепанцы. Лицо у полковника было багровое, глаза налиты кровью; он ухмылялся, кому-то подмигивал и непрочно стоял на ногах. Колберн быстро шагнул за ближайшее дерево, ему стало мучительно стыдно и больно за Лили, для которой самое имя Картера было священным.

— Хи-хи! — повторил полковник. — Куда же вы все подевались?

Адъютант поднялся и отдал полковнику честь.

— Вам кого-нибудь нужно, полковник?

— Да нет, никого мне не нужно. Я праздную сам. Не нуждаюсь в компании.

И, приметив еще одного из своих офицеров, опять засмеялся: «Хи-хи!» Офицер поднялся и отдал полковнику честь.

— Вот ведь в чем штука, — сказал ему Картер, — на вчерашнем пакете было написано так: «Генералу Картеру». Или будем точны: «Бригадному генералу Джону Т. Картеру». Что это может значить?

— Это значит, я полагаю, что вас ждет повышение, полковник. А как вы считаете, нас отпустят на отдых?

— Никуда никого не отпустят. Не будет у нас отдыха. С отдыхом кончено. В старые времена стоило выиграть бой — и все шли на отдых. Заслуженный отдых. А сейчас… какой уж там… отдых…

Картер полез обратно через окно и снова взялся за виски под шуточки и малопочтительный хохот двух юных южанок.

Колберн решил, будь что будет, он должен увидеть полковника.

— Вестовой, доложите полковнику, что прибыл капитан Колберн с письмом от его жены.

Вестовой быстро вернулся, отдал Колберну честь и сказал:

— Полковник приветствует вас и просит пожаловать.

Когда Колберн вошел, полковник казался заметно трезвее: на столе стояли все те же бутылки и рюмки, но девицы исчезли.

— Садитесь к столу, капитан. И вот вам стакан виски, — сказал ему Картер. — Руку, я вижу, вам вылечили, и — милое дело. А то еще, знаете, ам… пу… отрежут…

Он хотел сказать «ампутируют», но не справился с длинным словом.

— Благодарю вас, полковник. Вот два письма, сэр, от миссис Картер и мистера Равенела. И еще — я уже уезжал и писать было некогда — миссис Картер просила вам передать, что они возвращаются в Новый Орлеан и будут там ждать ваших писем.

— По-нят-но, — ответил Картер не сразу и очень торжественно, как видно, стараясь представиться трезвым. — Благодарствуйте. — Он вскрыл письмо от жены и бегло прочел его. — Премного обязан вам, капитан, — сказал он Колберну. — За спасение моей жены от пле-не-ния врагом. Она вам очень обязана. Вы благородный человек, капитан. И я очень хочу вас про-дви-нуть по службе.

Было тяжко смотреть на Картера, старавшегося выглядеть трезвым, и Колберн ушел, извинившись тем, что спешит поскорее в полк.

— Хорошо, приходите завтра, — сказал ему Картер. — Именно завтра. Завтра — дела. А сегодня я праздную.

Как бы сам того не заметив, Картер сделался пьяницей. Давно миновало то время, когда он подслащивал алкоголь, приправлял лимонными корочками, полынью, иными специями. Сейчас с подобными нежностями было покончено, он требовал чистого виски, и только. Он стал совсем равнодушен к изысканным смесям, которыми славятся новоорлеанские бары. Со скукой глядел он на всевозможные пунши с красным вином и со сливками, шерри-коблеры, томы-и-джерри, бренди-слинги, коктейли с джином и яблочный грог и приказывал бармену хрипловатым basso profundo:[117] «Эй, стаканчик чистого виски». Он привык неумеренно пить уже во время осады, ну а после победы ни разу еще не проснулся трезвым. Ел он плохо, без всякого аппетита, особенно по утрам. Физиономия у Картера стала багровой, он казался обрюзгшим, руки дрожали. При этом, предаваясь столь частым у пьяниц иллюзиям, он сам отнюдь не считал себя алкоголиком. Верно, он любит хлебнуть и порой напивается, но вовсе не чаще и не сильнее, чем все приличные люди. А этих приличных людей было полным-полно и прежде и ныне, и в армии и на флоте, и штатских и с погонами — словом, повсюду, во всех слоях американского общества. Он мог вам назвать сколько угодно людей неоспоримых талантов, уважаемых всей страной, и добавить: «А ведь пьют не меньше меня». Мог назвать не только американцев, но и наших собратьев за океаном. Вспомним об оргиях всех этих viri clari et venerabili[118] на пьяных поминках в Бостоне по Джону Квинси Адамсу[119] или в Чарлстоне — по Джону Кэлхуну. А застольные речи на флагманском корабле сэра Чарлза Нэпира, перед тем как британский Балтийский флот пошел на Кронштадт![120]

За последние годы у нас в Америке пьянство усилилось, кто говорит — из-за мейнских антиалкогольных законов, а кто говорит — из-за минувшей войны. А может, оно и к лучшему, и что тут, скажете, худого, если сотня-другая ведущих американских сограждан и сотни тысяч ведомых прославятся как алкоголики? Может, в конечном счете это пойдет нам на благо? Я, например, в простоте душевной полагаю, что все это к худу, но опять же я сейчас трезв и могу ошибаться, а быть может, если напьюсь, то мне откроется истина. Просто нельзя понять, как это нас, англосаксонских пьяниц, не обогнали пока еще в общем развитии более воздержанные латиняне? Разве что потому, что политическая и духовная тирания, царящая в этих странах, перевешивает то преимущество, которое им дает отказ от бутылки. А Джонатан и Джон Буль, два записных алкоголика,[121] те гнут свою линию; засели один на острове, другой — на краю света; присосались к бутылочке, и черт им не брат.

Назавтра полковник, как и обещал, занялся делами. Первым приказом, изданным им по бригаде, он назначил прибывшего Колберна старшим своим адъютантом со всеми вытекающими правами и привилегиями. Когда поутру капитан явился к полковнику, то нашел его трезвым, но мрачным и в самом прискорбном физическом состоянии.

— Капитан, — сказал ему Картер, — прошу вас со мной позавтракать. Мне нужен непьющий застолец. С виски пока что кончаю. Кстати, я вам действительно очень обязан. Неоплатный должник ваш — за спасение моей жены от этих каналий. Если моя похвала для вас чего-нибудь стоит — хвалю от души. Ну, а Лили и доктор от вас просто в восторге.

Поклонившись, Колберн ответил, что лишь выполнял свой долг офицера и джентльмена.

— Рад от души, что это именно вы, — сказал Картер, — не знаю, кому я еще согласился бы быть столь обязанным.

И верно, Картеру было не так-то легко допустить, что Лили обязана жизнью такому пригожему молодцу, каким был капитан Колберн.

— Газауэй! Этот трус и мерзавец! — разразился полковник. — Давно надо было гнать его к чертовой матери. Он пойдет у меня под суд, и пусть его расстреляют. Был, наверно, здоров как бык?

— На мой взгляд, совершенно здоров. Борец, чемпион тяжелого веса. Бицепсы — не обхватишь.

— Я почему-то решил, что он уже смылся из армии. Да время осады он здесь разок появился, но офицеры полка выгнали его вон. Тогда он, наверно, сказался больным и устроился в госпиталь. Три четверти этих госпиталей (так-перетак) — богадельни и только позорят армию. Приют для трусов и шкурников. Прошу вас немедленно, капитан, составить подробный доклад о всех штучках Газауэя — о трусости под огнем, о нарушении пятьдесят второй статьи воинского устава. Я его подведу под расстрел.

Могу вам здесь сразу сообщить все, что знаю о деле Газауэя. Когда докладная записка Картера пошла по начальству, Газауэй пронюхал о ней, добился приема у генерала и подал в отставку, ссылаясь на тяжелое неизлечимое недомогание, удостоверенное по всей форме армейским врачом. Его просьба была почему-то уважена (помогли, разумеется, связи), и этот презренный трус отчалил из армии без малейшего пятнышка на репутации. А прибыв в Баратарию, явился к своим дружкам и горько пенял им на Картера и на Колберна, двух заносчивых аристократов, не давших ему, рабочему человеку, отличиться на поле сражения.

Не прошло и двух суток с момента приезда Колберна в Порт-Гудзон, и бригада полковника Картера в полном составе отплыла в форт Уинтроп и оттуда вверх по реке, по пятам за техасцами, до Тибодо, где и стала в окрестностях лагерем. А неделей позднее, когда южан отогнали за Атчафалайю и в бассейне Лафурша снова стало спокойно, полковник привез из Нового Орлеана жену и устроил ее в прехорошеньком домике с апельсиновой рощицей и с цветником — на окраине этого миниатюрного полуфранцузского-полуамериканского городка. Плантацию доктора техасцы сожгли дотла, инвентарь уничтожили, птицу и скот частью съели, частью распродали, — южане с особым усердием разрушали усадьбы, где работали освобожденные северянами негры. Сам доктор, поскольку его замечательный опыт по трудоустройству бывших невольников пока что закончился крахом, вернулся к прежней работе в госпитале. Лили горько рыдала, расставаясь с отцом, но все же поехала к мужу.

Те месяцы, что она прожила в Тибодо, были для Лили, наверно, счастливейшими во всей ее жизни. Полковник вовсе не пил, проводил с молодой женой все свободное время, охранял ее шумно и радостно, как влюбленный дракон, подносил ей букеты, выписывал платья из Нового Орлеана, — делал все, чтобы только ей было уютно и весело. В бригаде все до единого знали жену полковника и обожали ее, и стоило Лили проехать верхом невдалеке от учебного плаца, как солдаты сбивались с ноги.

Ни один часовой на посту (если только поблизости не было начальника караула) не мог отказать себе в удовольствии отсалютовать ей. Офицеры из более светских, кому Лили с улыбкой кивала при встрече, а тем более те, кого она приглашала к обеду, были искренне преданы ей и открыто ей восторгались. А один молодой лейтенант, которому раз довелось подкоротить стременные ремни для супруги полковника, был так этим счастлив и так открыто бахвалился, что получил от ревнивых товарищей кличку «Старший помощник младшего конюха Второй Бригады, Первой дивизии, Девятнадцатого армейского корпуса». Счастливец, однако, и в ус не дул: ведь именно он, а не кто другой оказал обожаемой всеми особе эту услугу и с такой высоты мог с холодной усмешкой взирать на завистников. Лили была королевой, богиней, единственной и полновластной богиней всего бассейна Лафурша. Во всем здешнем округе не было больше дам, разве только две капитанши, которые никак не могли с ней равняться, и местные жительницы-южанки из мятежных семейств, ожесточенные, совсем не общающиеся с офицерами северных войск, да к тому же и не соперницы ей ни в туалетах, ни в красоте. Обожавшие Лили поклонники были, правда, не самого первого класса, но зато беспредельно верны ей, преданы всей душой, и она ни с кем не должна была делить свои лавры. И Лили казалось в то время, что нет доли лучшей на свете, чем быть женой полковника Картера и принимать гостей в своем собственном доме. Будь Лили в ту пору двадцать пять — тридцать лет и будь она более искушена в светской жизни, я первым бы посмеялся над ее наивными радостями, но ей было всего только двадцать, она не успела изведать, что такое торжественный выезд в свет и первый бал для молоденькой девушки, вышла замуж без свадьбы, полгода всего была замужем, и я — на ее стороне, сочувствую ее счастью. Забавно, как Лили с трудом привыкала к замужеству. Сперва ей казалось странным и даже абсурдным, что кто-то вдруг назвался ее мужем и заявляет свои права на нее или претензии к ней. Бывало, завидев Картера, она заливалась румянцем, словно он все еще был ее прежним влюбленным поклонником. А встретив прямой повелительный взгляд его карих глаз, она внутренне вся трепетала и готова была взмолиться: «Нет, не надо так глядеть на меня!» Эти глаза сражали ее, как приказ. Они покоряли ее, и бедняжка спасалась от дерзкого мужниного взгляда, приникая к его же груди. Картер сам изумляйся своей удивительной власти над Лили и демонстрировал ее снова и снова, теша свое мужское тщеславие и пытая силу любви.

Один из штабных офицеров, следивший за сенсационными новейшими опытами по изучению человеческой психики, приметил странное действие мужнина взгляда на Лили и как-то однажды, беседуя с Колберном, отозвался об этом как о типичнейшем проявлении духовного магнетизма. Колберн отнесся со скепсисом к его наблюдениям и только с трудом удержался, чтобы не дать оплеуху психологу. Экая наглость, право, самозванно судить о душевных движениях миссис Картер, делать из этого тему для светской беседы! Ничего не сказав, он метнул в ответ яростный взгляд, чем весьма удивил собеседника, полагавшего, что проблема имеет чисто научный характер. Колберн считал, что он знает душевный мир Лили, и отвергал применительно к ней какой бы то ни было магнетизм. Он измерял ее душу своей душой и полагал, что волнение Лили под взглядом супруга объясняется только ее глубокой любовью к нему. И признать ему это было горько вдвойне. Во-первых, Колберн страдал, что не он заслужил такую любовь Лили. И, во-вторых, он страшился, что Картер может вдруг стать недостойным этого нежного чувства.

Его отношения с супругами были самые дружеские. Если полковник по занятости не мог ехать верхом на прогулку с женой, он поручал это Колберну. Если, приехав в штаб, Лили не заставала там мужа, то непременно спрашивала старшего адъютанта. Через полковника Колберн дарил ей цветы. Картеру было известно, что Колберн обожествляет его жену, но в то же время он знал о невинности этого чувства и доверял Лили Колберну так же спокойно, как доверял бы ее Равенелу. Капитан не считался членом семьи лишь потому, что жил далеко от полковника; но он приходил к ним обедать каждое воскресенье и через день проводил у Картеров целый вечер. Письма от доктора Равенела как к капитану Колберну, так и к дочери с мужем читались всегда вслух. А если Лили случалось не получить от папы из Нового Орлеана привычных двух писем в неделю и она начинала тревожиться, не подхватил ли он желтую лихорадку да и жив ли вообще, то и полковник и Колберн должны были хором ее утешать.

Пригласив какого-нибудь офицера четвертым партнером за карточный стол, наша троица проводила счастливейшие часы за вистом и юкром. Стоило Лили открыть свои карты, и она заявляла под хохот обоих мужчин, что у нее опять нет игры, ей не взять ни единой взятки. Она непрерывно болтала, сообщала, какие у нее на руках козыри, подглядывала в карты партнеров, визжала от счастья, когда ей везло, короче сказать, нарушала все священные правила виста. Она забывала, какие объявлены козыри, путала черви с бубнами, ходила не с той карты и не давала партнеру забрать законную взятку. Когда у нее были козыри, она крепко за них держалась и укоряла каждого, кто ей в этом мешал. Она заставляла партнера сдавать за нее и потому чаще прочих вступала в игру. Словом, ей все разрешалось, она играла без правил, и все были счастливы. Да и как могло быть иначе, разве она не была здесь владычицей и богиней, Семирамидой, Юноной? И где бы нашелся охотник бунтовать против такого безмерного счастья, веселья, гармонии, дружбы?

Лили была в том чудесном расцвете души и тела, когда вашу жизнь не омрачает ни единое пятнышко: ни болезнь, ни дурное предчувствие, ни случайный каприз. Земное блаженство, но столь беспредельное, что оно казалось сродни не-земному, сопровождало ее все это лето и сквозило в улыбке, которой она так щедро дарила других. Помните ясного ликом ангела на первой картине «Странствий по жизни» Коула,[122] который стоит у кормила ладьи, плывущей по мирной реке. Это — мать со своим первенцем, а может быть, только еще с его нерожденной душой. Так вот миссис Картер походила на этого ангела, только была веселей его и лукавей. Ее голубые глаза излучали здоровье с такой интенсивностью, что видно было: жить для нее — значит радоваться. Ланиты ее, в которых в обычное время было больше от лилии, чем от розы, сейчас пламенели румянцем, и казалось, что кровь вот-вот брызнет сквозь нежную кожу. Ее руки, шея и плечи уже не были как у Дианы, а стали округлыми, сильными, как у Юноны. Этот новый, подлинно женский расцвет и делал ее такой довольной, счастливой, прекрасной.

Она уже несколько раз намекала мужу, что хочет открыть ему некую тайну. Но только он спрашивал, Лили краснела, смеялась и говорила, что тайны, собственно, нет, что она пошутила, а если какая и есть, все равно она не расскажет. А про себя удивлялась, считала просто смешной его недогадливость. Но вот однажды она призналась ему во всем, заперев предварительно двери и опустив жалюзи, ибо сказать об этом при свете дня было так же мучительно, как при посторонних свидетелях. А сказав, приникла к нему, заливаясь слезами и жадно внимая его уверениям в горячей любви.

После этого Картер стал еще более нежен с женой. Любое ее желание, прихоть выполнялись немедленно. Он решил ограничить ее занятия спортом, и прежде всего верховую езду, и был не на шутку встревожен, когда она, своевольно смеясь и отшучиваясь, отказалась ему подчиниться. Он написал обо всем Равенелу, и тот приехал к ним в гости. Муж и отец вдвоем сумели ее урезонить; скачка верхом сменилась прогулками и работой в саду. И столько было теперь у Лили в запасе любви, что она, не скупясь, отдавала ее не только своим цветам, но и птицам и лошадям, собакам и кошкам. Колберн тут оказался незаменимым. Он очень любил животных, и слабых в первую очередь; так, например, любил кошек больше собак, потому что считал, что кошек все обижают и не умеют ценить по достоинству. У него были в детстве кошки (так он рассказывал), дружившие с ним сильнее, чем Давид с Ионафаном[123] (женщины, добавлял он, не способны к такой привязанности). А их трехцветная кошечка, та просто зачахла от горя, когда его мать умерла. Его собственный кот, когда Колберн пошел на войну, пытался в последний момент забраться к нему в чемодан.

— Ручаюсь, — настаивал Колберн, — Том узнал, что я еду, и хотел быть вместе со мной.

Лили не спорила с ним. Чувство любви и в людях, и в бессловесных животных казалось ей очень естественным. Она постигала сейчас душой, что любовь — это все в жизни.

Кстати замечу, что привязанность Колберна к домашним зверькам коренилась в его натуре. Она шла от его сочувствия ко всем, кто был слаб и беспомощен, от его глубокой душевности. Он всегда опекал стариков и детей, бесконечно с ними возился, и они отвечали ему благодарной любовью. С другой стороны, к цветам, например, и вообще к неодушевленной природе, он был равнодушен. Ботаники не любил, удивлялся, когда узнавал, что кто-нибудь с ним несогласен, и утверждал, что она чужда человеческим судьбам. Геологию он трактовал по-иному, находил, что она как-то связана с ранним периодом жизни людей или, во всяком случае, с теми гигантскими переворотами в царстве природы, после которых люди явились на свет. Также и астрономия вызывала в нем интерес, ибо Колберн считал, что в будущем люди смогут совершать путешествия в межпланетном пространстве. И самой значительной для него звездой в небесах была та звезда из Плеяд, которая, как полагают, является центром и солнцем для всей остальной вселенной. Ведь вокруг этой звезды вращался весь его мир, включая и миссис Картер.

Это лето, наверное, было самым счастливым и в жизни полковника Картера. Отказавшись от выпивок, он был в отличной физической форме и до того сбавил в весе, что Лили даже расстроилась, считая, что он захворал. Колберну он постоянно советовал поскорее жениться, и они не раз обсуждали этот вопрос, правда, в отсутствие миссис Картер — стоило ей войти, и Колберн искал для беседы другие темы. Вообще же наш Телемак не уступал своему Ментору[124] в похвалах преимуществам брачной жизни, а как теоретик оказывался даже сильнейшим.

— Я лично считаю, — философствовал Колберн, — что и мужчина и женщина, если взять их в отдельности, несовершенны и только в союзе друг с другом, в слиянии им дано обрести завершенность, которую Эмерсон[125] именует округлостью круга. Влечение к такому союзу зовется любовью и воплощается в браке. Вспомним по этому случаю лошадь барона Мюнхгаузена. Когда ее рассекли пополам, и той и другой половине пришлось весьма худо, но обе вкусили блаженство, соединившись. Вот вам история каждого холостяка и незамужней девицы; порознь они неприкаянны, но сколь они счастливы, обретя наконец друг друга.

— Клянусь Юпитером, Колберн, вы настоящий философ, — откликался полковник. — Из вас может получиться писатель. Пока же вам следует претворить свои рассуждения в действие. Вспомним о миссис Ларю… Впрочем, нет, — прерывал он себя. — Эта дама вам не подходит. Поищем невесту получше.

В серьезной беседе Колберн был интереснее Картера; зато тот был сильнее в беспорядочной, легкой беседе в малознакомой компании; здесь светский опыт полковника и привычный апломб давали ему преимущество. Если Картер блистал в подобной компании, вы, конечно, могли быть уверены, что он успел пропустить пять или шесть стаканчиков; и равно могли быть спокойны, что он не проявит каких-либо признаков опьянения, пока не проглотит вторую такую же порцию, — у Картера была очень крепкая голова. Пускай мой читатель припомнит обед в профессорском доме Уайтвудов, вечер в новобостонской гостинице и пикник на другой день, когда Картер страдал от похмелья, — и перед ним встанет Картер во весь свой рост, душа общества и собеседник. Но если сюжет разговора требовал некоей учености, полковник смолкал и готов был внимать капитану с готовностью, повергавшей того в смущение. Как-то раз — беседа зашла о Порт-Гудзоне — Колберн заметил, что у римлян было в обычае, становясь на ночлег, укреплять свой бивак, причем один легион всегда стоял на часах, охраняя работавших воинов, а другой выдвигался вперед в боевой готовности и прикрывал фуражиров. Если полковник и знал в молодые годы такую премудрость, то, конечно, давно позабыл. И теперь он взирал на Колберна с очевидным восторгом, почитая его несомненно ученейшим мужем. То был не единственный случай, когда капитан-ополченец вынужден был убедиться, что кадровые офицеры мало что знают вне рамок своей непосредственной службы. Не все, разумеется, — Фелпс, например, бил философом, а Франклин образованным химиком,[126] — но как правило — средний армеец так же оторван от жизни и волнующих мир интересов, как какой-нибудь морской волк, пропадающий в океанах; и даже подход их к чисто военным вопросам зачастую был узко техничным.

Нельзя не отметить, что посреди этих услад и приятностей у Картера было также немало забот. Он тратил больше, чем следовало, и сколько ни думал об этом, не мог найти способа, как сократить свои траты и увеличить доходы. Насколько хватало, он обходился своим полковничьим жалованьем, а на прочее писал векселя. Он равнодушно внимал жалобам кредиторов (многие, полагаю, сочли бы полковника циником), но опасался при том, что придет некий час и ему откажут в кредите. Что тогда скажет Лили, которую он так балует?

ГЛАВА XXVI

Капитан Колберн описывает походную жизнь

Полистав пожелтевшие письма Колберна, я решил, что стоит поведать о некоторых повседневных событиях его боевой и походной жизни. Это чисто мужской сюжет, и, быть может, я развлеку немножко читателя после семейной идиллии, изложенной мной в предыдущей главе и попросту скучной для неженатого человека.

Штатскому трудно даже представить себе все неудобства и трудности, с которыми — хочешь не хочешь — должен мириться солдат. Я сейчас приведу кое-какие отрывки из писем Колберна и покажу, каково офицеру, который пока что не в лагере пленников в Андерсонвилле и не в казематах Либби, а просто в походе, при собственной части и в нормальных условиях.

«Должен сказать, что эти три дня на транспорте были из тяжелейших. Солдатам выдали полрациона, офицеры же, как вам известно, кормятся сами. Скоро четыре месяца, как нам ничего не платят, и, когда я взошел на палубу транспорта, у меня в кармане было ни много ни мало семьдесят пять центов. Взвесив все обстоятельства, я принял такое решение: обед самое главное; буду только обедать. Целый день я строго держался решения, но наутро проснулся голодный как волк, не стерпел, пошел и позавтракал. Обед я стоически пропустил и к вечеру снова был вне себя от зверского голода. Боюсь, что вам трудно будет представить мое состояние. Ну, что ж, я пошел, заказал ужин, и на том мои деньги кончились. Призанять было не у кого; все с пустыми карманами. Как назло, погода стояла отличная, и меня терзал превосходный, чисто морской аппетит. Я чувствовал себя невыносимо несчастным, думал лишь об одном, где бы схватить кусочек; и тут собрат офицер принес нам арбуз, сбереженный на крайний случай. Он благородно разрезал его на четыре части, и с четвертушкой арбуза я держался еще дольше суток. Когда наконец мы сошли на берег и мне было приказано выстроить полк, боюсь, что мою команду едва ли услышал хоть кто-нибудь, даже в самых первых рядах. Часа через два мой Генри притащил мне тушеного лука на блюдечке; ни мяса, ни хлеба; младенцу и то не хватило бы. Я проглотил этот лук, не спросив даже у Генри, ел ли он что-нибудь сам. Позорно, но факт. Вы, наверно, смеетесь, но тот день я запомнил как самый несчастный за все два года войны. Я страдал не так уж страшно, но зато был унижен, низведен до животного состояния, лишен даже тени геройства. Голодный как пес, я рычал на правительство и думал лишь об одном: надо бежать из армии. Голод гнетет тяжелее болезни, и молодой человек превращается в старую бабушку».

Как видно, подобные голодовки случались нередко. В другом письме Колберн сообщает, как целые сутки на марше кормился одним сухарем, а в третьем рассказывает, что около суток в Вирджинии питался зелеными яблоками. Впрочем, и тут он готов подчеркнуть не без горделивости, что лишения, как и опасности, закаляют солдата.

«Наши люди герои не только на поле сражения, — так пишет он. — Вот уже целых три месяца они — под открытым небом, часами под жгучим солнцем или под дождиком. Их жалят москиты, трясет малярия, терзает горячка; но они героически терпят все это и разве только досадуют, что нет табачку. Из четырехсот человек, которых мы привезли в эту гнилую дыру, Брешер-Сити, сорок уже в могиле и сто шестьдесят лежат на больничной койке. За милю от лагеря слышатся вопли больных, умирающих в тяжком бреду от тифозной горячки. А остальные — кожа да кости, желтолицые призраки в рваных мундирах — по первому же приказу, как один, выбираются из шалашей; ни малейшего ропота, ни одного дезертира. Представляю, как разбежались бы в разные стороны обитатели любой новоанглийской деревни, если бы у них за полтора месяца десятая часть населения вымерла бы от опасной болезни. Наши люди тоже оттуда, из Новой Англии, но дисциплина, страдания и воинский долг сделали их железными. Ноги у всех стерты до кровавых мозолей, но шагают они дружно. День проводят в бою, а ночь — всю на марше. Шагают, хотя каждый шаг для них — пытка. У тебя святая душа, рядовой солдат! Перед лицом страданий и смерти ранги стираются. Я твой командир, и я требую повиновения, но притом глубоко уважаю тебя».

Луизианская глина доставляет солдату не меньше хлопот, чем пресловутая священная почва Вирджинии.

«Это самая гнусная, липкая, тестообразная глина из всех, какие бывают на свете, — говорит Колберн. — Множество раз я видел, как солдат тревожно оглядывается, считая, что он потерял увязший в грязи башмак; ничуть не бывало, он просто оставил в грязи огромный ком глины, который тащил на ноге. Представьте, что вы путешествуете по стране из сырого теста».

«Дождь льет, как во дни потопа. Я, по редкому счастью, сегодня в палатке, но брезент весь прогнил, и гонимые ветром струйки дождя проникают внутрь. Канава вокруг палатки не вмещает потоков воды; излишек течет ко мне, образует немалую лужу, пробирается под постель. Что ж, пусть течет, одеяло у меня прорезиненное; разве что буду лежать в липкой грязи. А к ночи надеюсь переселиться в палатку с дощатым полом и вдвое просторнее. Так что, наверное, даже смогу сделать два-три шажка. Только пугает запах. Доски украдены в сахароварне и насквозь пропитаны патокой. Они, слава богу, уже не липнут, но запах премерзкий».

Впрочем, даже в походе армейская жизнь не обходится без пирушек. Колберн об этом рассказывает в своем новом письме.

«Палатку мою нагрели. Но едва я успел перебраться, как вдруг заявился собрат офицер, сильно под мухой, усмехнулся очень загадочно и сказал, что раз новоселье — надобно вспрыснуть. Отказаться нельзя, обидится, да и зачем мне отказываться? Он шлет к маркитанту за двумя бутылками красного, потом еще за двумя, угощает, но, главное, пьет — пьет, пока в силах пить. Наутро его нигде нет, говорят, что он спит и вряд ли проснется до вечера. Главная странность в том, что этот проспавший поверку и смотр забулдыга — один из храбрейших, исправнейших офицеров в полку и почти никогда не пьет; все, конечно, подсмеиваются над его грехопадением».

Другой раз Колберн описывает «дивизионный бал» случаю годовщины победы при Джорджия-Лэндинг.

«Не только те офицеры, что служили в старой бригаде, но решительно вся дивизия приглашена к генералу. Продовольственных складов поблизости нет, и нас угощают виски, мясными консервами и игрой полкового оркестра. К полуночи на четырехугольном плацу, окруженном штабными палатками, — дым коромыслом. По требованию собравшихся генерал произносит речь, первую речь в своей жизни. Посвящает ее главным образом недавним боям, говорит не так чтобы связно, но, в общем, толково (лично я стоял далеко и слушал только урывками). Когда он окончил речь, Том Перкинс, наш капельмейстер, пьяница и храбрец, заявил: «Генерал, я мало что слышал из вашей речи, но полностью с вами согласен…»

Вслед за этим чисто воинским выражением доверия все мы, в полном составе, от полковника до лейтенанта, трижды три раза прокричали «ура!» в честь генерала. После чего капитан Джонс из Десятого провозгласил: «А ну-ка, Десятый Баратарийский, крикнем трижды «ура» за наших товарищей, за всех, кто бился при Джорджия-Лэндинг и в прочих местах, за старый Семьдесят пятый Нью-йоркский!» Все ответили дружным «ура!» На что капитан Браун из Семьдесят пятого тотчас откликнулся: «Нас здесь осталось немного из старого Семьдесят пятого, но, сколько бы ни осталось, мы с честью ответим: «Трижды «ура» за Десятый Баратарийский!» Тут кто-то потребовал, чтобы выступил с речью полковник Смит, а другой заявил, что ждет речи от полковника Робинсона, а третий воззвал к красноречию полковника Джексона, после чего все три названных джентльмена принуждены были выступить. Никто не старался особенно вникнуть в то, что они говорили. Но все так вопили в ответ, словно шли в штыковую атаку. В самый разгар веселья центром внимания вдруг стал смуглолицый, гигантского роста молодой офицер, который был и пьянее других и неистовее. «Ван Зандта! Ван Зандта сюда!» — завопили все разом. Огромный Ван Зандт, осклабясь, словно хмельная гиена, и еле держась на ногах вступил в центр круга. Потом, словно готовя себя к часовой речи, жестом, достойным Уэллера-старшего[127] в пору его наибольшей тучности, он скинул с себя шинель. После чего, подпираемый с двух сторон своими приятелями (он мне напомнил в этот момент пророка Моисея,[128] поддерживаемого Аароном и Гуром) и простирая к нам руки, Ван Зандт произнес следующее: «А ну, вон отсюда, чего вперед вылезли. Вон отсюда, чего вперед вылезли. Говорю вам… отсюда… вон!..»

Вернее всего, он хотел прогнать музыкантов и негров, которые, ставши в первом ряду, явно над ним посмеивались. Но Ван Зандт не успел разъяснить, что он имел в виду, потому что в эту минуту на него навалился какой-то другой пьяный, зычно взывавший о чем-то к полковнику Робинсону. Этот толчок как бы вывел Ван Зандта из состояния устойчивости, да так, что он тронулся с места, как сбитый с припоя айсберг, и вылетел вовсе из круга. Кто-то принес ему скинутую шинель и помог вновь залезть в рукава. Но тут он споткнулся о натянутый палаточный трос, повалился на землю и остался лежать, не в силах подняться и загадочно усмехаясь. Он не делал попыток возобновить свою речь, полагая, как видно, что успешно ее произнес. А позднее, поднявшись, направился прямиком к командиру дивизии и пытался ему втолковать, что Десятый полк надо срочно сделать кавалерийским. Вслед за ним к командиру дивизии явился Том Перкинс и стал со слезами трясти ему руку, приговаривая: «Генерал, дай пожму тебе руку».

Все словно спятили; понятие о воинском ранге и чине было забыто. Впрочем, наутро дисциплина была восстановлена и мы снова полны, как и раньше, почтения к нашему генералу».

Один из признанных дивертисментов армейской жизни — солдатские байки, и прежде всего неистребимое зубоскальство ирландцев.

«Эти ирландцы, — сообщает Колберн, — остроумнейшие ребята, надо только к ним попривыкнуть. От своих двадцати пяти Падди с того дня, что мы вышли в поход, я слышал больше смеха и шуток, чем от семидесяти американцев и десятка немцев в придачу. Чтобы вы поняли, как они шутят, я сейчас попытаюсь восстановить разговор, подслушанный на биваке после первого нашего боя. Убитых похоронили, раненых унесли в полевой госпиталь, часовые расставлены (и наверняка не уснут на посту — дует резкий октябрьский ветер), солдаты сидят у костров. Их одеяла, шинели и вещевые мешки остались в обозе за добрых три мили от нашего лагеря — и каково это людям, отшагавшим в тот день двадцать пять миль и после того, прямо с хода, разгромившим противника. Но ирландцы не падают духом, балагурят и дразнят один другого в своей обычной манере. Сейчас у них главный объект насмешек — некто Суини, маленький, сухощавый ирландец с удивительно странной осанкой (словно он еще не вполне научился стоять на ногах), причудливо сочетающий в себе разом простофилю и юмориста.

— Суини, — задирает его сосед, — ты должен храбрее сражаться. Все видели, как ты утром съел полтора пайка.

— Сколько дали, столько и съел, — отвечает Суини, возмущенный нежданным поклепом. — А ты отказался бы?

— Уж больно ты шустрый, Суини. Когда свистели снаряды, ты был посмирнее.

Суини пытается ловким маневром так повернуть разговор, чтобы насмешки достались другому.

— Кто был хорош в бою, это Микки Эммет — заявляет Суини. — Скрючился весь, как мартышка в седле, и такую прескверную рожу скорчил, что рядом цветочек завял. Ты славно покланялся этим снарядам, Микки.

Микки. Тут будь деревянным и то станешь кланяться. А Суини будто не кланялся?! Мотался взад и вперед, как сухая горошина на сковородке.

Суини. А для чего, скажи, мне ноги даны?

Сэлливен. Как, ты все еще дышишь, Суини? (Очень частая у наших ирландцев острота, которую я не вполне понимаю.)

Суини. Будь я твоим отцом, уже не дышал бы. Лучше в могиле лежать, чем мучиться с пьяницей-сыном.

Сэлливен. А ты приметил, Суини, кривого мятежника? Это он на тебя раз взглянул — и глаза лишился.

Суини. Ему дьявольски повезло, что он нас вдвоем не увидел.

Американец. Ирландцы, хватит вопить. Дайте поспать человеку. Точно коты на крыше!

Сэлливен. Заткнись! Эх, набрать бы чисто ирландскую роту. Капитан был бы рад.

Тохи. Экий холод, ребята! Все равно не заснешь. Ни тебе одеяла, ни бабы под боком.

Суини. Если кто станет меня другой раз вербовать в армию, я ему башку оторву.

Сэлливен. Ростом не вышел, Суини. До башки не дотянешься.

Суини. А я ему дам подножку и сравняюсь с ним в росте.

И так они зубоскалят до двух часов ночи, когда я наконец начинаю дремать».

Приблудная собачонка — тоже событие в монотонной, как пустыня Сахара, походной жизни.

«Вот единственное, о чем я могу вам сообщить, — пишет Колберн. — Ко мне заявился бесхвостый песик и самовольно объявил себя членом моей семьи. Его благосклонность объясняется, видимо, тем, что у него нет другого выбора. Стоит теперь мне оставить палатку на минуту открытой, и я нахожу его всякий раз у себя под койкой. Поскольку вилять ему нечем, он выражает свою любовь ко мне другими доступными средствами. Например, заслышав мой голос, тотчас ложится вверх брюхом и глядит на меня с непередаваемой кротостью. По своей совершенной бесхвостости он не имеет равных. Хвост у него ампутирован до основания. Я удивлен, что он еще жив после такой операции. Но по какой-то, как видно, таинственной связи хвостовых и голосовых связок бедняга лишился голоса. Он не лает, не тявкает и не рычит. Я часто гадаю, при каких обстоятельствах он мог, потерять свой хвост? Отстрелили, быть может, в сражении, или кто откусил, или кто оторвал, или песик бежал с такой прытью, что хвост не поспел за ним, отстал, заблудился? И, возможно, теперь этот хвост зажил сам по себе, не нуждаясь в своем хозяине; состоит где-нибудь на действительной службе, обучает других вилянию или даже повышен в звании и назначен львиным хвостом? Или вознесся на небо в собачий рай и там, может статься, виляет в ангельском чине? Да позволено будет сострить: я нахожу, что для армейской собаки вполне натурально, если ее авангард оторвался от тыла. В случае если объявится хозяин этой собаки, я скажу ему так: «Сударь, берите немедленно вашего пса. Он мне задаром не нужен, и я ему, кажется, тоже». Но пока что бесхвостый пес здесь. Я не могу избавиться также от Генри, а польза от них обоих примерно одна и та же. Иногда я гадаю: какова будет в общем и целом потеря для человечества, если бесхитростный песик и Генри оба исчезнут совсем с нашей планеты? Исчислить эту потерю я не берусь, поскольку не изучал бесконечно малые числа».

«А вообще говоря, — заключает Колберн, — мы здесь умираем от скуки. Охота запрещена, потому что случайные выстрелы могут дать повод к ложной тревоге. Однажды я тут подстрелил аллигатора; мы проводили учения в четырех милях от лагеря, остались без провианта и целые сутки питались крокодилятиной. Есть можно, но — прямо скажу — блюдо не для гурманов: сильный мускусный запах и мясо прежесткое — не прожуешь, как будто он проторчал в своей шкуре не менее тысячи лет. Кстати, замечу, что пуля «минье» отлично его дырявит. Ни псовой охоты, ни скачек с препятствиями, ни бокса, ни состязаний в борьбе или в гребле, всего, что так принято у офицеров английской армии, у нас, как вы знаете, нет. Редко-редко когда удается устроить конные состязания, а чаще всего мы просто режемся в юкр. Шагистика не развлекает, как было когда-то, и стала тоскливой обузой. Разговоры по большей части пустые и скучные; разве только завяжется спор на военную тему или еще вдруг найдется какой шутник. С местными жителями мы не встречаемся; я уже целую вечность не беседовал с дамой. Книг нигде нет, а таскать их с собой невозможно — в офицерский мешок еле влезает самое нужное. И если уж быть откровенным, не тянет читать да и думать не хочется, разве лишь на сугубо военные темы. Собратья мои офицеры — толковые, храбрые и, в общем, разумные люди, но кафедры в Уинслоуском университете им не занять. Они из народа, но ведь и война ведется в интересах народа и против аристократов. Когда я впервые привел свою роту в полковой лагерь, — а было тогда у меня всего восемнадцать бойцов, — они сразу приметили во мне барчука и называли меня и моих солдат не иначе, как «десять тысяч господ». Сейчас эти мелочи позабыты, и первый в бригаде тот, кто крепок на марше, славно дерется и браво командует. В армии штатские доблести недействительны, ими некому здесь восхищаться. Вас уважают за офицерское звание и за боевые заслуги; все остальное не в счет».

С истинно воинской гордостью Колберн снова и снова восхваляет свой полк:

«Дисциплина у нас в Десятом отличная, — пишет он, — не бунтуют, не дезертируют, даже мало ворчат. Если спросить солдата, доволен ли он своей службой, возможно, он скажет вам «нет», но судить о его настроении по этим словам не всегда будет правильно. Важно сперва узнать, как он несет службу. Какой-нибудь старый ворчун-матрос постоянно бубнит в кубрике, но при деле, на палубе, ест глазами начальство, всегда на посту, выполняет свой долг. Так и наши солдаты: послушать их — все недовольны, но ни один не бежит из полка, и очень редко кто просится в тыл по состоянию здоровья».

Надо заметить, что Колберн писал это до введения «замены за рекрута»[129] (до того, как «охотники» стали хватать премию и с ней дезертировать); когда армия в основном состояла из прямых, благородных людей, добровольцев первых двух лет этой великой воины.

Из всего, что я знаю о Колберне, я заключаю, что он был у себя в Десятом полку образцовым служакой (насколько это вообще доступно для волонтера). В роте его побаивались, он был суховат в обращении и строг; в то же время солдаты любили его за отвагу и за то, что их капитан добровольно с ними делил и страду, и опасности боя. С тем же почтением, какого он требовал от рядового, Колберн и сам обращался к старшему офицеру, даже если то был проходимец Газауэй. Он так поступал из принципа, в интересах воинской службы, понимая, сколь важно это для поддержания дисциплины в полку. Кстати сказать, майор Газауэй недолюбливал Колберна и предпочел бы ему разбитного и хамоватого «свойского парня», — с таким ему было бы проще. А этот отлично воспитанный, изысканно вежливый капитан заставлял майора поеживаться. Хоть склонный к резким оценкам Ван Зандт и называл Газауэя «тупой дубиной», у того вполне хватало смекалки понять, что исправно козыряющий ему капитан в душе презирает его. Откровенно о Газауэе Колберн писал лишь такому близкому другу, как Равенел.

«Это — нахальный, зазнавшийся, толстокожий осел, — так пишет Колберн, — и, конечно, его мутит от каждого сколько-нибудь воспитанного, образованного человека. Отдает, например, самовольный, противный уставу приказ и приходит в ярость, когда ему разъясняют, что приказ незаконен. Он меня невзлюбил как раз после этого случая, и еще, должно быть, за то, что я пишу без ошибок. Его циркуляры, приказы и прочее — монументы безграмотности, если их не успеет исправить простой солдат — его писарь. Мне просто невмоготу подчиняться подобным личностям, и после победы, поверьте, я не останусь в армии лишнего часу».

Впрочем, все это в прошлом, Газауэя в полку давно нет. Я вспоминаю сейчас эти подробности, чтобы показать твердость и выдержку Колберна, неукоснительно несущего службу, невзирая на этого рода помехи, которые горше ему любого тяжкого марша, самых жестоких боев. Он все тот же пылкий энтузиаст, по-прежнему рвется в сражение и мечтает, что полк перебросят в Вирджинию, в гущу кровавой сечи! Он огорчен, что его не повысили в чине, но молчит и не жалуется. Он ведь служит своей родине и стерпит эту досаду, так же как терпит голод, болезни и боевые ранения.

ГЛАВА XXVII

Полковник Картер отправляется в астрономическую экспедицию в опасной компании

Зрелище ровно текущей жизни и ничем не омрачаемого благополучия может легко наскучить. Пусть даже в моральном смысле и утешительно размышлять о семейном счастье и невинных радостях Картеров, описанных мной в одной из последних глав, но боюсь, я уже утомил всем этим читателя да, признаться, и сам приустал. Потому сообщаю не без удовольствия, что полковник сейчас простится с супругой и направит стопы в Вашингтон.

Он сам в своих собственных интересах добивался этого вызова. Во-первых, ему не хватало на жизнь его жалованья, во-вторых, он хотел получить генеральский чин, и надо признать, что имел к тому все основания. В военном министерстве тоже считали, что бригадирская звездочка не будет чрезмерной наградой для Картера, старого кадровика, образцового командира и отважного воина. Министерству ведь тоже прискучил такой порядок, при котором, вручая бригаду из трех тысяч бойцов ветерану войны с вест-пойнтским дипломом, полковнику Картеру, вы должны были приискать для равновесия — другую бригаду (правда, фиктивную, из девятисот человек) майору местной милиции, бывшему мэру городка Пампазука, никому на свете не ведомому Джону Снуксу. И потому, когда Картер стал хлопотать о месячном отпуске для устройства домашних дел, из Вашингтона тут же поступила депеша, вызывающая его прибыть с боевым донесением. Это значило, что все расходы по поездке в столицу министерство берет на себя. С обычной энергией, с которой он действовал, однажды приняв решение, Картер выехал в Новый Орлеан первым же утренним поездом.

А до того он нежно простился с женой, тщетно пытаясь осушить поцелуями ее безутешные слезы. Не нужно быть ангелом или чувствительнейшим из смертных, чтобы вконец растрогаться, глядя, как стройная белокурая девочка прильнула в слезах к могучему кареглазому бронзоволицему воину.

— Как я останусь одна без тебя? — рыдала она. — Что мне одной тут делать?

— Дорогое мое дитя, — отвечал ей полковник, — делай решительно все, что тебе заблагорассудится. Если захочешь остаться здесь, капитан Колберн возьмет на себя все хлопоты. Но, быть может, разумнее будет, если ты переедешь к отцу. Вот тебе двести долларов, это все, что у меня есть, не считая мелочи на дорогу до Нового Орлеана. А там я взыщу с них; они задолжали мне жалованье. Не плати никому по счетам. Скажи, что я сам расплачусь, как только приеду. Вот, кажется, все. А теперь не задерживай меня, дорогая, не то я опоздаю на поезд.

И он укатил на станцию в санитарной повозке, а Лили глядела вслед, проливала слезы, махала платочком и посылала воздушные поцелуи, пока повозка с полковником не скрылась вдали. Сперва ей казалось, что самое лучшее будет остаться, бродить по опустелому дому и по садовым дорожкам, вспоминая о Картере. Но не прошло и двух дней, как одиночество ей опостылело. Она заперла дом и укатила в Новый Орлеан искать утешения у папы.

Рассказав все это вперед, вернемся к полковнику. Двести долларов, оставленных им жене, он занял у Колберна, который, конечно, был счастлив выручить Картеров. Никакого невыплаченного, ждавшего его жалованья не было и в помине, но Картер надеялся получить за месяц вперед. А не выйдет, так он призаймет у кого-нибудь в штабе, в крайнем случае, у командующего. Он и впрямь сумел получить в нарушение всех правил сто пятьдесят долларов у главного каптенармуса; каптенармусу не везло с продвижением по службе, и теперь он решил авансировать Картера в надежде, что тот, возвратившись с генеральской звездой, окажет ему покровительство. С благодетелем-каптенармусом Картер и осушил свой первый стаканчик виски, первый после трехмесячного поста. Потом пришлось выпить еще кое с кем из друзей, и Картер не мог устоять, хотя еще только вчера он был тверд в своем воздержании. Казалось, что не было в штабе такого полковника или бригадного генерала, который, как сам Сатана, не соблазнял бы сегодня Картера и не тянул бы его либо в бар, либо к себе в кабинет, чтобы выпить по маленькой за удачу, за звездочку или же просто так — посошок на дорожку. С десяти утра, когда он в расчетной части получил свое жалованье, и до четырех часов дня, когда пароход «Креол» отвалил от вконец обветшавших деревянных причалов, Картер только и слышал что: «Ваше здоровье» — и отвечал, в свою очередь: «Будьте и вы здоровы!»

Придя по причине этого в то веселое состояние, в котором Том О’Шантер без всякого страха взирал на ведьм на Аллоуэйском погосте,[130] полковник не был ни удивлен, ни встревожен, когда встретил, вступив на палубу, спокойный, опасный, обольстительный взгляд миссис Ларю. Днем раньше он, вероятно, вернул бы назад билет, только, бы не ехать с ней на одном пароходе. Но сейчас, хмельной и бесстрашный от выпитого виски, он пылко пожал ей обе руки и сказал:

— Смотрите, миссис Ларю! Какая приятная встреча!

— Ах, это вы! — подхватила она в ответ и сверкнула очами. Днем раньше радостный блеск в глазах миссис Ларю испугал бы полковника, но сегодня он был лишь польщен и доволен.

— Бог мне послал кавалера, — продолжала она, позволяя ему усадить ее рядом с собой, — советника и покровителя. А я так нуждаюсь в разумном совете. Скажите, вы знали заранее, что я еду сегодня? Если так, вы очень милы. Я решила поехать на Север, чтобы надежно пристроить мой маленький капитал. Здесь все так зыбко, никто не уверен в завтрашнем дне. Как только мне удалось продать свои акции за приличную сумму, я решила поехать на Север. Дайте мне дельный совет — куда поместить деньги?

Картер весело рассмеялся:

— Дорогая, за всю свою жизнь я никогда никуда не вкладывал даже полцента.

Миссис Ларю молчаливо отметила и то, что впервые за все их знакомство он назвал ее «дорогая», и то, что полковник сильно навеселе; но ни первое, ни второе ее ничуть не смутило. Джентльмены в подпитии были ей не в новинку, и она не боялась поклонников, даже самых настойчивых.

— Вы предпочли вложить капитал в Банк Любви, — сказала она и метнула на него многозначительный взгляд. По наблюдениям автора, черноглазые дамы используют это оружие успешнее голубоглазых.

— Вы забыли про фараон, монте и юкр, — сказал он, все так же смеясь. — И еще — векселя виноторговцам, портным и трактирщикам. Но, увы, эти вклады не приносят дохода.

Мысль о долгах, вчера еще тягостная, сегодня вдруг сделалась темой для легкомысленных шуток.

— Ужасный вы человек! Пожалуй, мне будет жутко под вашей защитой.

Он промолчал, смутно чувствуя, что беседа стала опасной, и тотчас подумал о Лили, словно искал у нее моральной поддержки. Миссис Ларю, со своей стороны, уловила его тревогу и тотчас перевела разговор на другие рельсы.

— Ну, а вы зачем едете? На поиски новых светил?

Слегка отуманенный выпитым виски, полковник не сразу схватил ее шутливый намек на генеральскую звездочку, но был достаточно трезв, чтобы скрыть, что он едет просить повышения по службе.

— Везу донесения, — сказал он. — В Луизиане сейчас все равно нечего делать. Успею вернуться к началу новых боев.

— Ах, вот как! Прекрасно, — сказала она. — Тогда мы вернемся вместе. Я ведь быстро соскучусь по Новому Орлеану. Я очень люблю свой город, а кроме того, у меня здесь свой домик — никак не найду покупателя. Так, значит, условимся: вы дадите мне знать, когда соберетесь назад; и мы поедем одним пароходом.

Наутро, проспавшись, на свежую голову Картер решил, что, пожалуй, разумнее будет отдалиться от миссис Ларю; и, пусть это даже как-то заденет ее, он долями прежде всего думать о Лили да и себя не следует подвергать такому соблазну. Однако решение Картера оказалось малопрактичным. Во-первых, по воле случайности, его и ее каюты выходили в один коридор. Во-вторых, кроме него, она никого здесь не знала; пароход был казенный, — из частных лиц мало кто в это время решался на путешествие из Нового Орлеана в Нью-Йорк. Полковник и сам полагал, что пассажиры «Креола» публика маловоспитанная: сплошь спекулянты, войсковые снабженцы, офицеры из волонтеров; дам на «Креоле» не было. Если он отстранится, то миссис Ларю не сможет даже выйти одна на палубу подышать свежим воздухом. Так, во всяком случае, она утверждала, хотя я, например, склонен думать, что никто бы ее не обидел; а кроме того, не встреть эта дама Картера, она все равно завела бы интрижку не с ним, так с другим представителем сильного пола. Добавим, что Картер не мог не считаться и с тем обстоятельством, что миссис Ларю как-никак находилась в родстве с Равенелами. В общем, уже на второй день стало ясно, что полковнику следовало находиться при ней. Они сидели рядом за табльдотом, где он ограждал ее слева от недостойных соседей (справа ее охранял капитан «Креола»). Против них за столом сидели майор и армейский священник — весьма почтенные люди, сколько можно было судить по их разговору. Но ни миссис Ларю, ни Картер не удостоили их ни словом, ни взглядом. Капитан поочередно беседовал либо с теми, либо с другими, не пытаясь их сблизить. Он был воспитанный, многоопытный человек, сознававший свою ответственность хозяина на «Креоле», и понял без разъяснений, что эти два пассажира не желают ни с кем общаться. Первые семь дней миссис Ларю разговаривала только лишь с Картером и с капитаном «Креола» да отдавала приказания прислуге. Офицеры из волонтеров были в большом восторге, — эта дама ведет себя словно монахиня! Недоступность миссис Ларю, а также отсутствие женщин на пароходе заставляли всех поклоняться единственно ей, наподобие того как бригада Картера поклонялась его супруге, властительнице всех армейских сердец в Тибодо. Каким-то путем стало известно, что миссис Ларю — вдова, и это добавочно подогревало восторги.

— Черт побери! — заявил, подвыпив, один капитан. — Будь я в чине полковника и имей я в кармане сто тысяч долларов, я пошел бы к ней и сказал: «Сударыня, хватит печалиться. Я помогу вам забыть о почившем супруге».

Итак, все были в восторге от миссис Ларю, ну а Картер мечтал, чтобы ее поскорее хватила морская болезнь. Он, конечно, был бесшабашен, этот веселый, отважный, решительный воин, но при том сохранял в душе известную чуткость и сейчас безошибочно знал: он на грани падения, пора бить тревогу. Особо опасно бывало по вечерам, — корабль ровно скользил по волнам под их усыпляющий шорох, за кормой оставался светящийся пенный след, как некий морской Млечный Путь, широкая полоса сверкающей водной ряби шла прямо к луне, спускавшейся за горизонт, палубы были пусты, не считая фигур спящих, и миссис Ларю вовсю предавалась кокетству. Окружавшая их тьма, уединенность и еще то волнение в крови, какому все мы подвержены в предночные часы, — таковы были козыри в любовной игре этой дамы. Сентиментальные излияния перемежались у миссис Ларю с дразнящим призывом к чувственности. Картер ежесекундно должен был ощущать, что рядом с ним привлекательная и соблазнительная подруга. Она вызывала его на дерзкие помыслы и дерзкие речи. Попутно она угощала его цитатами из романов Бальзака, вспоминала эпизоды из драм Дюма-сына, и все это — в интересах sainte passion de l’amour.[131]

А как-то, чуточку помедлив, словно в раздумье, она сказала ему:

— Как это горько для женщины стать одинокой! Вам не жалко меня? В тридцать лет я — вдова, без родных, без детей. Никого не любить, лишиться на это права!

Миссис Ларю перешла на французский. Она делала это и раньше, когда бывала взволновала и хотела свободнее высказаться. То, что она сейчас говорила Картеру, показалось бы странным на языке англосаксов, но по-французски звучало вполне естественно.

— Отнимите любовь у женщины, и вы лишите ее половины ее существа. Что ни дадите вы ей взамен, все равно она обездолена. Ибо вы воспрещаете ей познать свое сердце, испытать его силу. В ее сердце источники радости, о которых теперь ей приходится только гадать: они для нее под запретом. Там пробиваются к жизни зародыши страстных привязанностей, но они взаперти, и она приникает к закрытым дверям, тщетно пытаясь понять, уловить их трепет. Там алтарь великой любви, — но где же священник, чтобы справить святую мессу? Там таятся источники нежности к будущим детям, — но как ей в этом увериться? Она готова к супружеству, — но найдет ли она человека, которого сможет любить? Остаться ей старой девой, боже, как это ужасно. Вдовство будет менее постыдным, но участь вдовы еще горестнее. Она знала блаженство — она лишилась его.

Если бы Картер читал сочинения Мишле и его коллег, воспевающих женскую душу,[132] то легко уличил бы миссис Ларю в плагиате. Но он только дивился ее уму и понимал, что спорить с ней ему не под силу.

— Почему вам не выйти замуж? — спросил он с англо-саксонской практичностью, беря быка за рога.

— Не надо шутить, — возразила миссис Ларю, склоняя к нему головку, чтобы он мог яснее видеть ее при свете луны. — В наше тяжелое время это совсем не так просто. А кроме того, позвольте мне быть откровенной: тот, кто мне нравится, не может жениться на мне.

— Это весьма прискорбно.

— А если я вам признаюсь, что он женат на другой? Сколь мучительно такое признание! Что тогда остается женщине? Духовное самоубийство или запретная страсть. Какое из двух преступлений ужаснее? И разве тайная страсть — преступление? Знаю, так судит нас общество. Но разве нет исключений из правил, пусть даже моральных правил? Когда человек любит, он всегда будет прав, ибо его побуждает к любви природа. И она никогда не одобрит удушения любви: это будет против ее священных законов.

Разумеется, Картер видел, к чему клонится эта софистика, и отлично все понимал, но его англосаксонская совесть еще бунтовала. Речь шла о том, чтобы он изменил жене. Картер пока что не шел навстречу желаниям миссис Ларю, но опасался, что надолго его не хватит.

Миссис Ларю была весьма примечательной женщиной. И пороки ее и добродетели, равно и те и другие, проявлялись всегда импульсивно, без всяких к тому с ее стороны усилий. Она поступала всегда и во всем как ей вздумается, никаких угрызений совести никогда не испытывала и внимала только лишь голосу здравого смысла. Если хотелось грешить — грешила, себя не коря, а если хотелось быть милой — была действительно милой. И при этом оставалась спокойной и безмятежной, почти что как Лили в момент своего наибольшего счастья. Она была так обаятельна, так улыбалась, так умела сказать приятное, что мало кто из мужчин мог устоять перед ней. Ну, а женщины, те ее попросту ненавидели и за умение нравиться (а точнее сказать, обольщать), и за цинизм, с которым она эксплуатировала это свое искусство, и так дружно ее поносили, что каждый мужчина считал своим долгом стать на ее защиту. При этом миссис Ларю отнюдь не являлась рабыней того опьяняющего divin sens du génésique,[133] о котором любила распространяться в интимных беседах, а значит, была опасной холодной кокеткой и стремилась к победе не томимая страстью, а побуждаемая только тщеславием. Своими победами она очень гордилась и готова была ради них на большие жертвы.

Картер видел, куда его сносит течением, тяжко стенал в душе, принимал героические решения, но тут же их сам нарушал, снова пытался выгрести против волны и снова плыл по течению.

«Ты один на один с женщиной, и ей нетрудно тебя уловить», — пояснял сам себе Картер, горько посмеиваясь. А потом высказал то же миссис Ларю, в тайной надежде обидеть ее и такой ценой откупиться. Она отступила на шаг и приняла слегка оскорбленный вид.

— Вот уж не по-мужски, — сказала она. — Не ждала от вас этих слов.

Пристыженный Картер просил его извинить, каялся, что пошутил, с трудом добился прощения. Весь этот день она была холодна, неприступна и глядела на него с молчаливым укором. На самом же деле она ничуть не сердилась. Коварная, как Мефистофель, она была в то же время весьма добродушна. И даже была польщена дерзкой выходкой Картера, безошибочно говорившей, что крепость вот-вот падет. Со своей стороны, Картер искал примирения и так преуспел, что ночью на палубе он уже обнимал миссис Ларю за талию и касался губами ее щеки. (Правда и то, что она была ему почти родственницей, — предоставляю здесь право читателю смеяться или же возмущаться — на выбор.) После этого Картер бросил бороться с течением, он уступил штурвал миссис Ларю, и она повлекла их ладью по течению страстей, услаждая его в то же время, подобно новой сирене, песнопениями о священном огне любви и прочем в таком же роде.

Правда, бывали минуты, когда они проплывали совсем близко от рифов раскаяния. Вспоминая о верной и любящей, беззаветно доверчивой Лили, он закрывал глаза, словно спасаясь от страшного призрака, и бессильно сжимал кулаки. «Экий дурак, — твердил он себе, — экий подлец!» Но то был всего лишь бесплодный самоупрек, раскаяние без последствий.

А миссис Ларю обходилась с ним все ласковее и увереннее; порой это нравилось Картеру, а порой и не очень, в зависимости от того, жил ли он в эту минуту только сегодняшним днем или думал о прошлом.

— Понятно ли вам, мой друг, что это на всю жизнь! — сказала однажды она очень серьезно, переходя в разговоре с ним на французский. — Мы теперь неразрывны, и я вам не разонравлюсь; это было бы против природы. Мы никогда не поссоримся, мы слишком близки. И я верю вам, милый друг, и так счастлива с вами. Мы гармонически связаны.

Картер взял ее руку и молча пожал. К стыду своему, он не испытывал к ней ни малейшего чувства в эту минуту и не знал, что ответить.

— Теперь я не буду искать замужества, — продолжала она. — Мое сердце отдано вам. Что еще надобно женщине? Такими создало нас небо. Женщина счастлива, когда она чья-то рабыня, рабыня душой и телом. И чем тяжелей ее плен, чем большего от нее требуют, тем полнее ее счастье. Только тогда она подлинно женщина. Только тогда — на свободе, а не в цепях, за решеткой. Пусть это кажется вам парадоксом, но это святая истина.

Картер молчал, насупившись. Он думал сейчас о жене. Лили не философствовала на темы любви и не подвергала анализу свое отношение к мужу. И опять, как внезапный сердечный припадок, его потряс приступ раскаяния. Как благородна Лили, как доверяет ему, как она ему предана! Надо сказать, что по отношению к миссис Ларю Картер не чувствовал никаких угрызений совести. Она получила то, чего добивалась, и, собственно говоря, не имеет повода жаловаться. Так считал Картер, хотя и не смел прямо сказать ей об этом. И когда как-то раз на ночной опустевшей палубе она тихо шепнула, всплакнув у него на плече: «Ах, вы меня не любите! А мне хочется вашей любви!» — Картер не испытал ни жалости к ней, ни любви, ни благодарного чувства. Он только озлился, ее слезы казались ему упреком и отравляли его и так безотрадное счастье. Он не был настолько притворщиком, чтобы сказать: «Я люблю вас», — и ограничился тем, что виновато прижал ее руку несколько раз к губам. В нем еще живы были остатки совести, еще теплилось чувство чести — страдающее и покалеченное.

Я не назвал бы и слезы миссис Ларю полностью лицедейством, хотя чувства, их породившие, были столь ординарны, что их скучно описывать, и в то же время настолько запутанны, что в них нелегко разобраться. Прежде всего, ей было в тот вечер немного не по себе и ее томила хандра, которую все мы испытываем, когда кровь пульсирует в нас чуточку тише обычного. С другой стороны, она сознавала, что ей может пойти на пользу легкая грусть: во-первых, чтобы полковник сильнее почувствовал, что она жертва его страстей, и осознал еще больше, как он виноват перед ней, и, во-вторых, чтобы самой оправдаться в своих глазах, показать и себе, что она тяжко страдает. Ведь редкая женщина склонна считать себя безнадежно испорченной. А уж если и в самом деле согласна с этим, то она пропадет, истерзанная муками совести: покончит с собой, кинется в воду, отравится газом. Так что не следует удивляться этой временной размягченности чувств, почти покаянности миссис Ларю.

Теперь, когда и полковник, и миссис Ларю испытали томящее чувство вины, они уже не были столь спесивы, как прежде, и даже немного расширили круг знакомств. Капитан представил им двух соседей по табльдоту, майора и капеллана, и миссис Ларю осчастливила первого приветливым взглядом, а со вторым завела теологический спор. Тому, кто ее раскусил и привык к ее маскарадам, было потешно глядеть, как с видом истой монашенки она пытается achalander le prêtre.[134] По вечерам они с Картером просто до слез хохотали, обсуждая эти беседы. Я уверен, что миссис Ларю могла бы блистать в комедии нравов на подмостках Жимназ или Уоллэка;[135] моральное перевоплощение было ее стихией. Для серьезной игры ей, пожалуй, не хватило бы глубины, но она была переимчива, остроумна и давала на редкость верный рисунок роли. С капелланом она казалась и набожной и почтительной и так сумела сыграть на его профессиональном и личном тщеславии, что он тотчас попал в западню, объявил, что находит ее искания весьма интересными, воссылал за нее молитвы и даже втайне мечтал исцелить ее от католической ереси. Послушать ее, так она действительно внушала такие надежды.

— Я, конечно, верна святой католической церкви, — говорила она. — Но при том чужда догматизму. Все мы имеем право на поиски истины. Но наша религия, в сущности, неделима. И лишь по людской ограниченности мы продолжаем спорить. Ведь мы не о вере спорим, а о своей правоте. А этого не следует делать. Так ссорятся только дети.

Капеллан с удовольствием с ней соглашался. Он считал ее наиболее здравомыслящей католичкой из всех, которых встречал в своей жизни. К тому же самой толковой, приятной в беседе и, пожалуй, самой хорошенькой. Глаза этой дамы просто сводили с ума, столько самых различных и редкостных выражений они таили в запасе, но особенно поражал капеллана святой взор мадонны, исходивший, казалось, из самых глубин ее существа. Добиваясь все той же цели — обворожить капеллана, она надевала накрахмаленный белый широкий воротничок, словно от стихаря. Тому же служила и детски наивная богобоязненность миссис Ларю, почтительное внимание к речам капеллана и ее удивительная восприимчивость к ним.

Возможно, известную роль в их сближении сыграли и полные плечи миссис Ларю, и приятно округлые руки, просвечивавшие сквозь прозрачный муслин; но, делясь о ней впечатлениями с армейским майором, своим сотоварищем, капеллан предпочел умолчать об этих деталях.

— J’ai apprivoisé le prêtre,[136] — заявила, смеясь, миссис Ларю. — Он твердо в меня уверовал и обещал свою дружбу. Я буду бывать у них в доме, и он обещал быть моим гостем в Нью-Йорке. Приедет ко мне со своей почтенной супругой. Они ждут младенца, и я нисколько не удивлюсь, если стану у них крестной матерью. А не будь он женат, я уверена, он сделал бы мне предложение. Да и сейчас, дайте мне две недели, и он укатит со мной от своей жены.

— Почему бы вам не попробовать? — спросил ее Картер. — Будет большой скандал, и это вас позабавит, — добавил он не без горечи. Временами его возмущало ее бессердечие.

— Зачем же мой дорогой? — возразила она, нежно беря его за руку. — Я счастлива с вами. И новых побед мне не нужно.

Они стояли вдвоем, опираясь на поручни, слушая, как шумит вода за кормой, и глядя на черные контуры мачт на фоне звездного неба.

— Вы сегодня все время молчите, — сказала она. — Отчего вы грустны?

— Думаю о жене, — сказал он почти что угрюмо.

— Бедная Лили! Как жаль, что она не с нами, — заметила миссис Ларю.

— Черт побери! Какое вы странное существо! — воскликнул полковник. — Я не посмел бы взглянуть ей в глаза.

— Напрасно вы так терзаетесь, мой дорогой. Почему бы вам не любить ее, как и прежде? Я не захватчица и претендую лишь на часть вашего сердца. Я, конечно, охотно владела бы им целиком, но знаю, что мне не дано это право. Так не мучьте себя. Предоставьте мне эту роль в нашей маленькой драме. Я действительно жертвую всем. Ну а вы… вы — ничем. Мужчина в любовных делах ничем не рискует и ничего не теряет. Ему привалило счастье — и только.

Но Картер был сыт по горло привалившим ему счастьем. И был в душе рад, когда их поездка пришла к концу и он смог в Нью-Йорке расстаться с миссис Ларю, втайне надеясь, что больше ее не увидит и отдохнет от ее бесед о священном огне любви. Разумеется, перед тем как проститься, он устроил миссис Ларю в респектабельный пансион и ввел ее в два-три почтенных нью-йоркских семейства, знакомых ему еще с довоенных лет. Надо ли говорить, что он ничего не сообщил им о склонности этой дамы к «божественной страсти» и к «святому огню любви». Впрочем, миссис Ларю очень скоро снискала себе популярность в Нью-Йорке как сторонница Севера из южан и сделалась общей любимицей. Прошло не больше недели, и она стала вполне своим человеком в доме достопочтенного доктора Уайтхеда, известного в городе протестантского богослова и видного аболициониста, которого эта ловкачка прельстила задачей излечить ее от католической ереси и заодно от рабовладельческих предрассудков. Внезапное увлечение доктора Уайтхеда столь жизнерадостной дамой смутило наиболее чопорных из его прихожан, и особенно «змей-медянок». Но доктор был полностью слеп к проделкам своей подопечной и не верил скандальным рассказам о ней. Да и как ему было поверить, глядя на эту святую женщину, строго одетую, с гладкой прической мадонны, задумчивым взглядом и детски невинной улыбкой, которая толковала с ним только о боге. Так старик до конца и считал ее ангелом. Он полагал своим нравственным долгом оградить ее от злословия, защитить авторитетом своего честного имени. С этой целью простодушный добряк посвятил миссис Ларю свою новую книжечку на моральные темы, которую озаглавил: «Святая Мария Магдалина». Как хохотала миссис Ларю, возвратясь к себе в пансион с подаренной книжечкой! Такого приступа смеха с ней не было с самого детства: повзрослев, она очень быстро сделалась слишком blasée[137] чтобы смеяться искренне, от души, и веселость ее, как и все ее прочие чувства, перестала быть непосредственной. Легко представляю, как она хороша в своем бурном веселье: карие глазки так и сверкают, щеки пышут румянцем, черные пряди волнистых волос растрепались, розовеют руки и плечи — она раздевается. Но прежде чем лечь в постель, она садится за стол, пишет очень смешное письмо полковнику Картеру, ставит в конце: «Искренне любящая Вас Мария Магдалина» — и вместе с брошюрой Уайтхеда отсылает на почту.

ГЛАВА XXVIII

Картер опять поддается соблазну

В поезде из Нью-Йорка в столицу Картер встретился с губернатором Баратарии. После обмена любезностями, после того, как полковник воспел родной штат, а губернатор отметил боевые заслуги Десятого Баратарийского, Картер сообщил, что вакансия подполковника в Десятом пустует и он предлагает продвинуть на нее Колберна. Губернатор замялся:

— Дело в том, что я обещал ее мистеру Газауэю.

— Газауэю! — взревел полковник, вне себя от изумления и ярости. — Тому самому Газауэю? Губернатор!.. Позвольте!.. Да известно ли вам, почему он ушел из полка?

Губернатор был явно смущен, но при том сохранял в лице выражение кроткой настойчивости.

— Известно… Конечно, известно, — сказал он все тем же тоном. — Достойная сожаления история.

— Какого там сожаления! Черт побери! Гнуснее подонка я в жизни еще не видывал. Всего вы, конечно, не знаете. А если бы знали, вам и в голову не пришло бы возвращать его в полк. Газауэя надо судить военным судом. Наша вина, что мы не расстреляли его за трусость в боевой обстановке. Сейчас я вам все расскажу…

По лицу губернатора можно было легко понять, что он считает подобный рассказ бесцельным. Но он склонил голову, устроился поудобнее, сунул пастилку в рот и, вздохнув, приготовился слушать.

— Газауэй — позорнейший трус, какого я встречал в своей жизни, — так начал полковник. — Второго такого на свете нет. При Джорджии-Лэндинг он слез с коня, тихонько пробрался в укрытие и просидел там весь бой, скорчившись в три погибели, так что я чуть удержался, чтобы не хватить его саблей плашмя по башке. В Кэмп-Бисленде он притворился больным, толкался по всем полевым госпиталям, просил его подлечить. Я тогда же составил рапорт, но он не дошел до начальства, — наверно, пропал по дороге. Негодяй сидел у меня под арестом. В Порт-Гудзоне я послал его на передовую в надежде, что его там пристрелят, велел полковому врачу не принимать никаких его жалоб и лично сказал мерзавцу, что заставлю его воевать. Но он спасся бегством при первых же выстрелах. Военная полиция обнаружила его в лазарете и прислала обратно в полк. Но офицеры полка отказались служить с ним, сказали, пусть прежде докажет, что он солдат. Ему вручили винтовку, но он отказался, дрожал как осиновый лист, рыдал, говорил, что болен, что не умеет стрелять. Тогда офицеры прогнали его из полка, прогнали буквально пинками. Больше он к нам не являлся. Генерал Эмори обнаружил его, инспектируя новоорлеанские госпитали, и отправил на фронт; если бы Эмори знал, с кем имеет дело, то расстрелял бы его. Газауэя направили в форт Уинтроп командовать гарнизоном, и он тут же сделал попытку сдать форт. Только доблесть других офицеров и мужество гарнизона спасли форт Уинтроп. Поверьте мне, сэр, Газауэй трус и подлец; он позорит наш полк, позорит наш штат, позорит страну. Я думаю, нет человека ни на Севере, ни на Юге, которому не было бы тошно от Газауэя. А вы хотите вернуть его к нам в полк.

Губернатор вздохнул с опечаленным видом, но сказал с той же кроткой настойчивостью:

— Любезный полковник, я все это знаю, но тут ничего не поделаешь. Я вынужден действовать в соответствии с нашим великим испытанным правилом — добиваться максимального блага для всех. Буду с вами весьма доверителен. Фактически Газауэй не вернется к вам в полк. Мы дадим ему чин подполковника для спасения его репутации. И он тут же подаст в отставку. С ним обо всем условлено.

— Для чего вам спасать его репутацию? Его нужно повесить!

— Безусловно. Согласен с вами. Но учтем обстоятельства. Нам нужна победа на выборах. Мы должны обеспечить правительству поддержку страны и получить большинство в обеих палатах. Если мы оплошаем, «змеи-медянки» поднимут головы. Капитулянты и сторонники мятежа победят.

— Вы хотите одержать победу на выборах! Черт побери! Так для этого надо прежде всего одержать победу на фронте. Иметь боевую армию, боевых офицеров. Разгромить до конца мятежников.

Губернатор ответил привычной улыбкой, оставаясь, как видно, на прежней позиции и как бы не слыша того, что ему говорит Картер. Он был уже несколько раздражен; несмотря на свой кроткий нрав, он умел защищать свою линию.

— Избирательный округ Газауэя имеет особые трудности, — продолжал он свои объяснения. — И без Газауэя мы можем остаться там в меньшинстве. Прискорбно, но это факт. И нашей вины в том нет. Вините тех, кто голосует против правительства. Так вот, он потребовал, чтобы мы спасли его репутацию, дали ему повышение, и гарантирует нам большинство голосов. А после выборов обещает подать в отставку.

— Стыд и позор! — в негодовании вскричал Картер.

Губернатор почти рассердился, увидев, что Картер не желает считаться с его аргументами.

— Уверяю вас, мне это весьма неприятно, — сказал он, — но я приношу в жертву свои личные чувства.

Он умолчал о том, что добавочно приносит в жертву и личные чувства Колберна и других боевых офицеров Десятого Баратарийского.

— А я вам скажу, — заявил ему Картер, — к черту подобные выборы! Если демократия дается такой ценой — тогда назад к деспотизму!

После этой реплики Картера наступило молчание. Собеседники от души удивлялись друг другу; хотя каждому следовало бы удивляться себе самому. Губернатор не мог не знать, что Картер — гуляка, пьяница и в чем-то Дугалд Далгетти, и для него во многом оставались загадкой профессиональная щепетильность полковника, его забота о воинской доблести и ярая ненависть к трусам. А Картеру было известно, что губернатор высоконравственный человек, и он, в свою очередь, от души изумлялся, как это тот опускается до столь низменных махинаций. Моральная позиция Картера была кое в чем предпочтительнее. Он поступал дурно, но лишь под влиянием страстей — и, осознав это, каялся. Другой поступал дурно, заранее все рассчитав, сожалел о дурном поступке, но извинял его обстоятельствами. Губернатор был по натуре добропорядочным человеком, но занятие политикой повредило его моральному зрению. Так рыбы в Пещере Мамонтов,[138] вечно живя во тьме, обходятся вовсе без глаз. Если бы кто рассказал губернатору о романе полковника Картера с миссис Ларю, он содрогнулся бы в ужасе. Но он отдавал преспокойно командную должность презренному трусу, обходя боевых офицеров, чтобы этой ценой добиться победы на выборах.

Не будем судить губернатора слишком сурово, учтем и его обстоятельства. Представим себе на минуту, что он отдал предпочтение Баярду и выгнал Бардольфа вон.[139] Прежде всего против него восстанет аппарат его собственной партии. Его будут корить, убеждать, умолять — от имени партии, во имя свободы, в интересах страны. Его кандидат в этом сомнительном округе (кстати сказать, его личный стариннейший друг) заявит ему: «Ты меня погубил!» Промышленники и финансисты, которые делают ставку на его кандидата (потому что хотят с его помощью испросить для себя у конгресса неких поблажек), тоже поднимут вопль. Поразмыслив над этим и вспомнив еще о «медянках» и о том, что случится, если они победят, губернатор снова решил, что поступает он правильно, лучшего выхода нет. Газауэю хочется быть подполковником, и отлично, пусть будет — вплоть до весенних выборов. А тогда — но ни часом раньше! — он сумеет что-нибудь сделать и для честных, отважных людей.

— Но почему этот жулик имеет такое влияние? — удивился полковник. — Заклеймите его в печати, раздавите его.

— Двести его друзей, голосующих по его указанию, не читают газет и верят ему одному.

— Пусть будет так. Но в нашем полку нет также майора, — сказал, помолчав, Картер. — Предоставьте тогда хоть эту вакансию Колберну, если, конечно, он согласится служить под началом у Газауэя.

— Я отдал ее капитану Рэтбону — он мне племянник, — краснея, сказал губернатор. Он не стыдился своей политической сделки с заведомым негодяем, но этот, в общем, понятный и даже отчасти простительный шаг — покровительство родственнику — вогнал губернатора в краску. — У капитана Рэтбона отличные рекомендации, — поспешил разъяснить губернатор. — Но он в кавалерии, а там нет вакансий, от нашего штата пошло всего три эскадрона. Вот я и устроил ему перевод в пехотную часть и именно в ваш полк, потому что у вас две вакансии.

— Выходит, с моими пожеланиями вы не считаетесь! — угрюмо сказал Картер.

— Я тоже имею голос в этих делах, полковник. Как-никак я главнокомандующий в пределах нашего штата. Сожалею, если вас это не устраивает. Во всяком случае, можете быть спокойны, я отыщу вакансию для капитана Колберна.

— Но старшинство сохранится за вашим племянником.

— Да, это так. Тут ничего не поделаешь. Но, думаю, это не будет обидным для Колберна. Рэтбон боевой офицер и его сотоварищ. Окончил тот же университет, что и Колберн, только годом позднее.

— Прошу извинения, должен оставить вас на полчасика, — сказал Картер, не скрывая своего недовольства. — Пройду в вагон для курящих, выкурю там сигару.

— Конечно, конечно, — любезно сказал губернатор, возвращаясь к своей газете. У него был порядочный навык к беседам подобного рода, и, повздыхав, он вскоре обрел спокойствие.

Полковник же был так взбешен, что не вернулся назад к губернатору, хоть и знал, что тот может быть ему очень полезен в его хлопотах в Вашингтоне.

— Стыд и позор, — бормотал он, не столько куря, сколько жуя сигару. Уж лучше бы этим занималось военное ведомство. Черт бы побрал их совсем, и штаты и их права. Давно бы пора — так-перетак — лишить их всех этих прав.

Офицер с дипломом Вест-Пойнта рассуждал не слишком логично, спеша объявить разумный закон неразумным лишь потому, что этот закон нарушают. Лишите штаты их прав, и злоупотребления властью будут много серьезнее. Читатель, конечно, знает, что казус, подобный описанному, был не столь уж частым явлением. Такое случалось, конечно, время от времени, но как исключение. Губернаторы продвигали, как правило, достойных боевых офицеров. Колберну не повезло, что как раз в Баратарии имелся весьма ненадежный избирательный округ и что судьба депутата от этого округа находилась в руках негодяя по имени Газауэй, который служил в их полку и был старше его чином. В любом другом случае, я полагаю, образованный и отважный молодой капитан имел бы все шансы продвинуться.

А Картера между тем томило предчувствие, что его хлопоты за себя в Вашингтоне будут иметь ничуть не больший успех. На каждой станции он выходил опрокинуть стаканчик и прибыл в столицу пьяный и все в том же дурном настроении. Наутро, свежий и трезвый, он пошел к генералу Галлеку и представил свои донесения, но не услышал в ответ ничего, кроме формальных любезностей, потом разыскал своего приятеля, депутата конгресса, и обсудил с ним подробно вопрос о генеральской звездочке.

— Видите ли, полковник, вы у нас на дурном счету, — сказал ему депутат, — вы, говорят, утверждали, что война продлится пять лет.

— И сейчас утверждаю то же. Скоро стукнет три года, как мы воюем. Ручаюсь еще за два. Меня нужно повысить в чине — так-перетак! — хотя бы за проницательность.

— Совершенно согласен, — захохотал депутат. — Но они не согласны. Ведь о тех же пяти годах нам твердят и «змеи-медянки». Выходит, что вы с ними сходитесь. А такие прогнозы пугают народ и вселяют бодрость в мятежников.

— Клянусь Юпитером! Пусть мне отыщут мятежника, который взбодрится при вести, что ему предстоит воевать еще целых два года.

Депутат снова захохотал, признавая тем правоту и остроумие полковника.

— И еще — флибустьерское прошлое. Согласитесь, что в те времена вы сильно ошиблись в своих прогнозах; и прямо скажу, в вашем деле это одна из главнейших препон. В общем, вы не в фаворе у левых, у радикалов. Президент не будет чинить вам препятствий, военное министерство тоже. Они признают вашу верность флагу, способности и заслуги. Опасен сенат. Придется ждать перемен. Откровенно скажу вам, в нынешней обстановке сенат вас провалит.

Картер ругнулся, застонал от досады и стал грызть сигару.

— Но не падайте духом, — продолжал депутат. — Двух или трех радикалов мы уже уломали. Найдем еще трех-четырех, и этого будет достаточно. Добьемся приказа, продвинем на утверждение. Обещаю вам это сделать при первой возможности. Но вы должны стать ярым противником рабства. Отъявленным аболиционистом. Неофиты должны быть усердными.

— А разве я не усерден, клянусь Юпитером? Было время, я возражал против набора в армию негров. А сейчас я сторонник этого убежденный сторонник. Разумнейшее мероприятие! Я лично готов взять бригаду черных солдат.

— Даже так! Ну тогда вам доверят и белых тоже. И вообще, раз вы приехали, потолкайтесь среди депутатов. Сейчас почти все в Вашингтоне. Я вас сам познакомлю и с друзьями и с недругами. Это будет полезно.

Картер послушал совета. С кем-то он выпивал, других угощал ужином, кому-то сказал приятное, кого-то заверил в своей враждебности к рабству, всем улыбался, но в душе оставался мрачен. Его глубоко возмущало, что судьбу тех, кто воюет, будут решать люди, которые сами спят в белоснежных постелях и ни разу в жизни не слышали посвиста пуль. Он считал, что роняет себя, подлаживаясь к депутатам и дельцам от политики. Но его понуждала профессиональная страсть солдата к этой звезде на погонах и пуще того — необходимость умножить доход. Когда через две недели стал истекать срок служебной поездки Картера и он покидал Вашингтон, ему было твердо обещано, что его представят при первой возможности к званию бригадного генерала; он и сам теперь полагал, что имеет солидные шансы на утверждение в сенате. Приехав в Нью-Йорк, он отправился к миссис Ларю. Надо сказать, что, покидая высоконравственный Вашингтон, Картер еще не имел такого намерения, но, приближаясь к Нью-Йорку, почувствовал вдруг, что его к ней действительно тянет. К тому же ему пришла в голову мысль, что, быть может, его вашингтонское дело удалось бы продвинуть успешнее, если бы миссис Ларю согласилась поехать туда и испытать там свое оружие, la sainte passion[140] и так далее, на многодумных сенаторах Соединенных Штатов.

— Почему же вы не сказали мне этого сразу? — вскричала она. — О, mon ami,[141] вы должны быть со мной откровеннее. Я бы поехала с вами, хлопотала бы денно и нощно. Это было бы презабавно! Я свела бы с ума всех сенаторов-аболиционистов. Закружила бы голову мистеру Сэмнеру и мистеру Уилсону. И они писали бы книжки, посвящали бы их святой Марии Магдалине.

Ее так восхитила эта идея, что она закружилась по комнате, призывно сверкая глазами, хохоча и жестикулируя.

— Но одной ведь мне ехать нельзя, не так ли? — сказала она, садясь рядом с ним и, ласково гладя его по плечу. — Я должна там иметь какие-то светские связи, а для этого нужно время. И потом, я уже купила обратный билет на «Миссисипи».

— Значит, мы едем вместе, — ответил Картер. — Я ведь тоже — на «Миссисипи». Как это я не подумал взять вас с собой в Вашингтон? Экий дурак, право!

— Разумеется, mon ami. И это весьма прискорбно. Просто désespérant.[142]

Возвращение на Юг проходило у этих двоих приблизительно так же, как последние дни их поездки на Север, с тем отличием, что Картер меньше страдал от угрызений совести и держался повеселее. Деньги у Картера вышли, и он без стеснений попросил сто долларов в долг у миссис Ларю. Она очень мило раскрыла свой кошелек.

— К вашим услугам, мой друг, — сказала она. — Мне ведь нужно только на жизнь и еще на портних, чтобы быть comme il faut,[143] остальное — все ваше.

Бедному Картеру оставалось только сказать спасибо. Мягко и вкрадчиво миссис Ларю забирала его в свои ручки; и надо признать, что господство ее шло ему не во вред. Она отучила его, например, от грубых армейских привычек. Лили слишком любила мужа, чтобы делать ему замечания. А миссис Ларю, посмеиваясь, отучала его от непристойной божбы и бранила его всерьез, если он напивался. Она починила ему носки, привела в порядок обтрепанный галстук, велела прислуге почистить его мундир; и это было ему очень кстати после всех поездок и выпивок, потому что Картер принадлежал к той категории мужчин, — увы, весьма многочисленной, — которые, только лишь слабый пол перестанет печься о них, превращаются в оборванцев. Она больше с ним не кокетничала и не впадала в чувствительность, а вела себя так, как ведет жена после нескольких лет счастливой семейной жизни. Иными словами, была мила и заботлива, баловала, малость поругивала, любила, но не до безумия и обсуждала с ним только то, что находила нужным. Все шло у них мирно, совсем по-домашнему; они уже меньше таили свои отношения и реже впадали в панический страх, что их роман вдруг раскроется. Оба были бывалыми грешниками и потому сохраняли спокойствие духа. Между прочим, надо заметить, что терзания Картера были связаны только лишь с тем, что он нежно любил жену и считал, что грубо нарушил ее доверие; о том, что он поступает дурно в отношении миссис Ларю, он даже не помышлял и вообще мало думал о том, что хорошо и что дурно в этих вопросах. А потому, попривыкнув к своему положению, обрел и душевный покой.

Но, увидев жену, он снова утратил спокойствие. Они горячо обнялись, и казалось, что оба счастливы, но Картер жестоко страдал. Он старался избегнуть взгляда миссис Ларю, которая, стоя тут же, улыбалась с обычной приятностью. Его отвезли домой, уложили на мягком диване, окружили комфортом. Он по-прежнему был королем и богом в глазах своей верной жены. Но в душе был несчастнейшим из богов.

— Какие милые письма ты мне посылал, — шептала ему Лили, — так часто писал и так ласково. Они очень мне помогли.

Это немного утешило Картера. Он писал ей действительно часто и очень ласково. Он пытался таким путем искупить вину перед ней. И сейчас он был счастлив, что хоть этим был ей полезен.

— Дорогое мое дитя, — сказал он, — я рад, что тебе угодил.

И при этих словах так вздохнул, почти застонал, что Лили даже встревожилась.

— Что с тобой, дорогой? — спросила она. — Отчего ты так грустен? Тебе отказали в звездочке? Ну и пусть их. Я буду любить тебя еще крепче, чем раньше. Мы ведь знаем с тобой, что ты ее заслужил. И все равно будем счастливы.

— Прямого отказа не было, — сказал он, пользуясь случаем переменить разговор. — Возможно еще, что дело пойдет на лад.

— Вот и прекрасно! Значит, мы будем не только счастливы, но и богаты. И я еще больше буду гордиться тобой.

В минуты уныния Картер уже не раз передавал свой проступок на суд своей совести и пытался вынести себе оправдательный приговор. «А что прикажете делать, — спрашивал он, — если женщина липнет к вам, вешается на шею?» И отвечал, что почти что любой на его месте поступил бы точно так же, как он; не поддаться соблазну мог бы разве только аскет, религиозный фанатик, да и вообще отказывать женщине недостойно мужчины. Сейчас, искупая свой грех, он был очень нежен с женой, крайне внимателен, приносил ей подарки. Он был так виноват перед Лили! Ведь, откройся его проступок, его жена заболеет, быть может, умрет; и Картер усердно тратился ей на платья, целовал ее всякий раз, когда уходил из дому, ежевечерне дарил ей цветы. Бывало, что в полночь он поднимался с постели и часами шагал вокруг дома, отгоняя бродячих собак, мешавших ей спать своим лаем. Это был его долг перед ней, вериги, искупление грехов.

Картер теперь занимал ответственный пост в военной администрации города. Желая хоть как-то вознаградить примерного офицера за его отличную службу, командующий назначил полковника Картера на завидную должность — главным интендантом военного округа. Он получил большую прибавку жалованья в счет квартирных и прочих расходов по должности, а кроме того, ему был открыт доступ к иным, не столь официальным прибыткам, связанным с его высоким постом и многообразной деятельностью. Но Картер не извлекал из своей новой должности никаких незаконных доходов, и его приходо-расходные книги были всегда в порядке. Надо сказать, что при всем своем знании военной отчетности, умении образцово оформить денежный документ и почти бухгалтерской аккуратности в деловой переписке, Картер на самом деле не имел талантов дельца — иными словами, не умел делать деньги. Чувство воинской чести не позволяло ему кредитовать из казенных сумм спекулянтов (за что те, конечно, поделились бы с ним прибылью). Был еще испытанный трюк — предназначить казенные ценности к публичной продаже и скупить за бесценок, чужими руками, чтобы тут же вторично перепродать с барышом. Картер и этим брезговал. Он мог сделать и делал нечто подобное, чтобы покрыть пропажу воинской фуры; мог составить фиктивный акт о покраже тюка солдатских штанов или походных мешков, пропавших на самом деле по чьей-то халатности или просто неправильно обозначенных в накладной. Но такие приемы были обычными в армии; иначе у офицеров попросту не хватило бы средств, чтобы платить за любую пропажу в их части. В целом Картер держался строгой законности, допуская лишь минимальные и нечастые отклонения. А потому, окруженный соблазнами, он не имел доходов.

Соблазны же были немалые. Через Картера проходили крупные суммы. Ежедневно он принимал и выплачивал тысячи долларов и, держа эти деньги в руках, ощущал себя богачом. Деньги сделались для него чем-то привычным, будничным, и в своих личных тратах он тоже мало-помалу стал расточителен. Не успел он пробыть и двух месяцев на интендантском посту, как уже утопал в долгах. Всякий, конечно, охотно кредитовал человека, который был полновластным хозяином такого источника денег, как главное интендантство всего экспедиционного корпуса. И потому Картер жил, ни в чем себе не отказывая, пил тонкие вина, курил дорогие сигары и получал в изобилии провизию прямо домой к Равенелам, поругивая сквозь зубы поставщиков-кредиторов. Поскольку его жене был прописан сейчас моцион, а он почитал своим первым долгом о ней заботиться, — то он приобрел для нее лошадей, экипаж и нанял, конечно, кучера.

— По средствам ли нам коляска, мой дорогой? — спросила Лили, встревожившись. Она знала, как щедр ее муж и как нерасчетлив.

— Все мне по средствам, малютка, раз это тебе на пользу, — ответил полковник, ничуть не задумываясь.

Ей очень хотелось верить, что все обстоит хорошо, и потому она верила. Она доверяла ему во всем, почти поклонялась ему; и эти чувства усиливались ее нынешним состоянием. Особенно трудно ей было сейчас расставаться с ним. Когда он куда-нибудь уходил, она спрашивала: «Куда ты?» и «Когда ты вернешься?» — а когда он был снова с ней, она говорила: «Как долго ты пропадал!» или: «Жду тебя не дождусь!». Ее вопросы и жалобы звучали совсем по-детски, но она не видела этого, а если и видела, ничего не могла изменить. Она прилеплялась к нему все теснее, все больше нуждалась в нем; они были накрепко связаны некими тайными узами, и она это чувствовала всем своим существом.

Ну, а как же миссис Ларю? Еще более, чем прежде, она была в эти дни проницательной, осторожной, изощренно любезной. Нянчилась с Лили совсем как с малым дитятей, помогала в шитье, приносила цветы не реже, чем сам полковник, бранила ее, если Лили была опрометчивой, запрещала одно блюдо, угощала другим, старалась рассеять ее минутные страхи и вообще развлекала ее по-всякому, разными способами, как умеют друг дружку развлечь одни только женщины. Она выступала сейчас в роли лучшей подруги Лили, хотя, приди ей охота похитить у Лили мужа, она, не колеблясь, так бы и сделала. Причем эта ласковость миссис Ларю не была лицемерием, — напротив, была прямым проявлением ее натуры. По природе она была незлобива, и ей нравилось быть такой; а поскольку она любила вести себя так, как ей нравится, то и теперь выступала в роли самой доброты. К тому же ссориться с Лили ей было совсем ни к чему, и она, соблюдая свои интересы и выгоды, старалась избегнуть любых разногласий. Бежать куда-нибудь с Картером она отнюдь не намеревалась, свои сердечные увлечения умела держать в узде и вообще никогда не рискнула бы из-за мужчины своим положением в обществе.

Несмотря на медовые речи миссис Ларю, Лили по временам ее опасалась, но боялась она отнюдь не за мужа, а за отца. Хитроумная миссис Ларю, отчасти чтобы развлечься, но прежде всего чтобы скрыть свои отношения с Картером, повела наступление на Равенела. И Лили охватывал вдруг панический страх, что отец попадет в сети миссис Ларю. Она полагала, что видит насквозь эту даму, и, конечно, считала ее недостойной выйти замуж за доктора. По праву любимой дочери, Лили не верила, что на свете есть хоть один человек (за исключением, конечно, полковника Картера), столь добрый, таких благородных чувств и столь обаятельный, как ее милый папа; и если бы ей поручили выбрать ему жену, боюсь, что едва ли нашлась бы на свете женщина, которую Лили признала бы подходящей.

— Я слишком люблю тебя, папа, — сказала она ему как-то, смеясь, — совсем тебя захвалила, избаловала вконец. Уж и не знаю, что станет с тобой без меня? Один ты и шагу не сможешь ступить. Ты должен остаться со мной для своей же собственной пользы. И не вздумай меня променять еще на кого-нибудь. Ты понял? Дошло?

— Дошло, как не дойти, — отвечал доктор. — Интересно, откуда твой лексикон и твои интонации?

— Ах, папа, все сейчас так говорят. Но почему ты уходишь от обсуждения вопроса?

— Я не знал, что ты ставишь на обсуждение какой-то вопрос.

— Ах, отлично ты все знаешь, папа, просто делаешь вид, что не знаешь. Скрываешь свою вину.

— Какую вину, дорогая? Прошу тебя, объяснись. Я что-то стал бестолковым.

— И ты еще просишь меня объясниться! Постыдился бы, папа! Сказать тебе все напрямик?

— Постарайся, дитя мое, если это в твоих силах. Я буду очень тебе признателен.

— Что же, папа, изволь, — сказала она, набираясь храбрости и розовея. — Мне не нравится миссис Ларю!

— Не нравится миссис Ларю? Она к тебе так внимательна. Мне казалось, ты дружишь с ней.

— Дружу с ней, согласна, но не настолько дружу, чтобы стать ее дочерью.

— Ее дочерью? — вопросил изумленный доктор, поглядывая из-под очков. — Что ты хочешь сказать? Боже мой! Какая нелепость!

— Нелепость?! Вот и отлично! — вскричала радостно Лили. — А то я извелась от страха.

— Ты что же, — спросил негодующий доктор, — считаешь, что я впал в маразм?!

— Ни чуточки, папа. И прошу тебя, не сердись. Конечно, это абсурд. Но она так хитра и ловка.

— Своеобразная женщина, — признал Равенел, — со своими, гм… гм… особенностями.

Лили весело расхохоталась.

— Без сомнения, — сказала она довольно язвительно.

— Да и молода для меня, — продолжал философствовать доктор, — ей двадцать пять лет, не более.

— Что ты, папа! Да ей все тридцать! — с укором сказала Лили. — Я вижу, ты сбился со счета.

— Все тридцать, ты так полагаешь? Я, видно, старею, Лили. Всех считаю моложе, чем следует, и это не первый раз. То ли память хромает, то ли я перестал ощущать бег времени или просто стремлюсь всех кругом молодить, чтобы снизить тем собственный возраст. В общем, что-то нежадно. Помнишь, как я потешался над Эльдеркином за такие же фокусы? Он любил вспоминать различные случаи из своих детских лет и притом создавать впечатление, что дело было недавно. А ему ведь стукнуло семьдесят. Нет, не буду больше смеяться над Эльдеркином.

— Ерунда! — откликнулась Лили. — Что у вас общего? Эльдеркин красит волосы. Хочет казаться моложе, чем есть. Хочет кого-то надуть. А тебе-то вообще далеко до старости, папа.

— И еще напоследок, чтобы покончить с вопросом о миссис Ларю, — сказал доктор. — Она рассудительная и неглупая женщина и не будет ставить себя в ложное положение. Полагаю, что твои подозрения ошибочны, Лили. Я ничего не заметил.

— Ты ничего не заметил, потому что ты слеп, как и все мужчины. Заметишь впервые, когда она станет перед тобой на колени и предложит руку и сердце. И так удивишься, что нечаянно скажешь «согласен».

— Не говори так о женщинах, Лили. Ты обижаешь всех женщин.

Тем не менее после беседы с дочерью Равенел в своей тихой, тактичной манере стал вести себя осторожнее с миссис Ларю, и Лили, отметив это, была очень довольна. Все эти дни она была истинно счастлива в своем семейном кругу, счастлива, как никогда еще в жизни, и знать не знала о том, что творится на самом деде. Обман был прикрыт декорумом и улыбками — повапленный гроб, наливные плоды из Содома, цветущий анчар. Картер встречался с миссис Ларю сколько хотел (и даже несколько чаще) у себя в интендантстве, где имелась уютная комнатка, о которой никто не знал. Миссис Ларю, прикрывшись густой вуалью, проникала туда с заднего входа и тем же путем ускользала через десять минут, через час, а бывало, и через два. Как раз после этих свиданий жена и встречала полковника мягким упреком: «Ах, где же ты был? Я совсем тебя заждалась!»

ГЛАВА XXIX

Лили на вершине женского счастья

По сравнению с мужчиной, женщина более стихийно и непосредственно связана с царством природы; чаще, чем он, полнее и несомненнее подпадает она под воздействие обще-природных сил, которые направляют и подчиняют ее существо, командуют ее личностью. Она может в эти минуты только терпеть и страдать, а жизнь распоряжается ею в своих собственных целях.

И она принимает свое благотворное мученичество. Подобно Иисусу из Назарета, она согласна на муки ради других, но не по собственной воле, как он, а покоряясь иной, высшей воле. И эта высшая воля одаряет ее столь великим духом любви, что она готова найти утешение в своих тяжких муках и не просит избавить ее от страданий, готова выпить горькую чашу до дна. Она исполнена всетерпения диких зверей и неодушевленной природы, но в то же время возвышена радостью самопожертвования, божественной жаждой страдать за того, кого любит. В эти моменты она и ниже и выше мужчины, и поступает она скорее по зову инстинкта, нежели разума, скорее по необходимости, чем по собственной воле. И вот наступил тот день, когда Лили, на грани жизни и смерти, истомленная болью, рыданиями, уже готова была принять любую судьбу. Не доверяя собственному врачебному опыту, ее отец пригласил себе в помощь доктора Эльдеркина. Оба врача, Картер, миссис Ларю и сиделка круглые сутки не выходили из дома, а миссис Ларю, сиделка и Эльдеркин сменяли один другого, дежуря у Лили. И столь длительны были ее мучения и так тяжелы, что они уже опасались рокового исхода. В ту ночь сиделка и миссис Ларю совсем не сомкнули глаз и, сидя поочередно у ложа Лили, держали ее дрожащую руку, обвевали пылающее лицо, отирали со лба капли холодного, словно предсмертного пота. Женственность миссис Ларю и нежность души, хотя и не столь великие и к тому же надежно укрытые за светскостью и кокетством, вдруг пробудились в стихийном сочувствии к мукам страдающей женщины. Вспомнив свои такие же тяжкие муки, она как бы вновь ощутила их. Каждая схватка у Лили словно терзала тело и ей. Она вспомнила собственное дитя, его рождение и гибель и поспешила стереть слезу со щеки, чтобы не внушить страха Лили. Время от времени она подбегала к окну и, жадно взирая на небо, торопила рассвет, словно он нес с собой помощь, надежду; потом вновь возвращалась в страдалице.

Картера допустили к жене только один раз. Волнение Лили, когда она видела мужа, горячность, с какой она устремлялась взглядом к нему, ища утешения, поддержки, любви, — все это было слишком опасным в ее положении. А вдруг она скажет: «Прощай, дорогой, навсегда!» — ведь это движение души может стать роковым. Что касается Картера, он видит такое впервые в жизни и теперь не забудет до конца своих дней. Схватив его за руки, лихорадочно их сжимая, пылая от жара, с набухшей веной на лбу, залитая следами, расширив зрачки и не сводя с него взгляда, его молодая жена словно вся излучала страдание. Смертельная мука, близость иного мира, ожидание чуда озаряли ее лицо почти неземной красотой. Он знал, что стоит на земле, но сейчас, держа ее за руки, как бы общался с небом. Никогда не испытывал он ничего подобного, никогда в своей жизни не был так высоко вознесен. На лице у него отражались заботы этого мира — боязнь за жену и, быть может, раскаяние; минута была столь тревожной, что он не справлялся с напором чувств и не мог их скрывать. И был счастлив за Лили, что она ничего не знает о его страшной тайне и думает в эту минуту, что душу его терзает только страх за ее судьбу; и если бы в силах была промолвить единое слово, то, наверное, стала бы его утешать. Ведь Лили сейчас ничего не страшилась, и если хотела выжить, то только ради него, ради отца и, может быть, ради дитяти. Старый врач посмотрел на нее, покачал головой, а потом, сделав знак, чтобы Картер ушел, занял сам его место и взял Лили за руки. Миссис Ларю вышла за Картером в коридор.

— С тем, что было у нас, должно быть покончено, — прошептала она.

— Да, — сказал он в ответ и ушел к себе, как-то этим утешенный.

В семь часов поутру его разбудил тревожный стук в дверь. Он забылся одетым и продремал на софе, наверно, час или два. За дверью стояла миссис Ларю, очень бледная от бессонной мучительной ночи, но сияющая улыбкой.

— Venez![144] — сказала она, как всегда в волнении и спешке обращаясь к французскому, и скользнула, словно быстрый эльф, в Лилину спальню. Картер направился за ней следом, обошел, осторожно ступая, ширму, огибавшую полукругом постель, и увидел жену и лежавшего рядом младенца. Лили была бледна, с ее лица не сошли еще следы гефсиманских мук этой ночи, но глаза излучали чисто земное сияние. Она жаждала, чтобы и он припал к источнику радости. И когда муж нагнулся поцеловать ее, она повернулась к младенцу, вся — нетерпение, и, торжествуя, сказала: «Взгляни на него!»

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, волнуясь. Мужчина не может так быстро сменить супружескую любовь на отцовскую нежность. А Картер тем менее мог это сделать, что должен был прежде смыть свое чувство вины перед Лили потоками новой любви.

— Все в порядке, — сказала она. — Погляди, какой он хорошенький!

Тут ребенок чихнул. Воздух этого мира был для него слишком терпким.

— Возьмите его! — вскричала она, обращаясь к сиделке. — Что случилось? Он умирает?

Негритянка взяла ребенка и поднесла к отцу.

— Не урони его, — в испуге сказала Лили. — Ты уверен, что держишь его достаточно крепко? Я никогда не посмела бы взять его на руки!

У нее и не было сил, чтобы взять его на руки. Она совсем позабыла, что еле жива, ей казалось — она всесильна. И следила за сыном с такой страстной тревогой, что доктор тотчас велел отцу положить ребенка на место.

— Здесь ему будет спокойнее, — сказала она с облегчением. — Он просто чихнул. — И она засмеялась счастливо, чуть слышно, почти мурлыча. — А я-то решила, что с ним уже что-то случилось. — Потом, помолчав, спросила: — Когда он начнет говорить?

— При такой холодной погоде через две-три недели, — сказал Эльдеркин. — А потеплеет, тогда и пораньше. — И он захихикал кощунственным смехом.

— Как странно, что он не может со мной поболтать, — сказала Лили, не оценив по достоинству шуточку старого доктора. — На вид он такой смышленый.

— Он споет сейчас арию из итальянской оперы, — сказал Равенел. — Сегодня у нас день чудес.

Лили не улыбнулась в ответ и ничего не сказала. Кроме младенца, она ничего на свете не видела. Отныне вся жизнь ее будет в этом ребенке, как до него — в супруге, а раньше того — в отце. И каждая новая страсть была сильнее предшествующей. А эта казалась вершиной всей ее женской судьбы; полнее, чем в ней, она не могла себя выразить. Признаться, Лили тревожила та земная любовь, с которой ее отец обращался с внуком. Ребенок ведь был божеством и требовал поклонения. А Равенел подхватил его и потащил к окну, желая, как он заявил, исполнить почетную миссию и пробудить в нем сознание.

— Пробудить в нем сознание! Он выглядит так, словно мыслит уже века. На вид ему добрых пять тысяч лет, — засмеялся Картер.

Заметив, что Лили устала, Эльдеркин водрузил божество на подушку, заменявшую здесь алтарь, и прогнал обоих волхвов из Лилиной спальни.

— Как они оба сразу его полюбили, — сказала она, когда Равенел и Картер ушли. — Настоящий красавчик, не правда ли, доктор? — спросила она в простоте материнской любви. — А кто-то мне говорил, что младенцы бывают противные.

В спальне теперь было тихо. Мать и дитя лежали рядом в постели, отдыхая от длившегося целую ночь сражения за жизнь. Лили глядела во все глаза на младенца, тот глядел во все глаза на окошко; каждый на свой манер упивался невиданным ранее блаженством. Потом, изнемогшие от впечатлений, оба разом заснули. Трое ближайших суток их жизнь состояла только из сна и недолгого бодрствования, во многом подобного сладкому сну. А отдохнув, они принялись вкушать жизнь с удвоенным аппетитом. Лили теперь часами могла толковать о младенце, обсуждая с отцом и супругом его совершенства и прелести. Она была совершенно глуха к их подшучиваниям и неколебима в своем поклонении юному божеству. Конечно, она любила по-прежнему и отца и супруга, но они были только люди, не более того; и она не нуждалась в их помощи, как было ранее, чтобы верить в добро и наслаждаться счастьем любви. Когда младенец был рядом, она легко забывала и об отце и о муже, могла за весь день ни разу не вспомнить о них.

— Мы свергнуты с трона, — сказал Равенел полковнику. — Мы с вами Сатурны, принесенные в жертву молодому Юпитеру.[145]

— Ерунда! — откликнулась Лили. — Ты, конечно, решил, что будешь теперь на свободе возиться с камнями. И счастлив по этому поводу. Зря надеешься, я не позволю!

— Я вижу, ты хочешь и нас обратить в свою веру. Ну что ж, мы не против. Готовы идти проповедовать, где нам прикажешь.

— Здесь, в этом самом доме. Поглядите, какой он красавчик!

Дедушка знал вернее отца и матери, как надлежит обращаться с крошкой Юпитером. Он взял его на руки, подошел с ним к окну, раздвинул портьеры и засмеялся, увидев, как тот, сперва поморгав, важно возвел глазенки наверх, к лучезарному небу.

— Он тянется к свету, как цветок или дерево, — сказал Равенел. — Стремится увидеть райский чертог. Кто знает, когда он прибудет на небо? Порой они поспешают туда на своих колесницах.

— К чему эти речи? — взмолилась Лили. — Он никогда не умрет!

А доктор, тот думал в эту минуту о собственном сыне, который — тому уже больше чем двадцать лет — вознесся на небо прямо из колыбели.

Что до Картера, то, сохраняя всю нежность к жене, он испытывал в эти дни еще новое чувство — крайнее изумление. Лишь огромным усилием воли, призвав на помощь фантазию, он готов был признать своим сыном это нежное существо. Страсть Лили к младенцу сердила его; сам он пока что не мог полюбить его столь же сильно, как он любил Лили. Он был ласков с ребенком, — тот нуждался в его защите; но что до любви, он любил его лишь постольку, поскольку любил свою Лили. Он боялся с ним нянчиться, бывал всегда очень доволен, когда Лили держала младенца, и мгновенно пугался, когда брал его на руки сам; этот теплый, мягкий комочек казался пугающе хрупким.

— Легче в атаку идти, — говаривал он, — это мне не впервой, я привык. Но уронить малыша… — И бывалый солдат замирал от испуга.

Наступили прелестные дни, младенец и мать каждый день открывали все новые тайны друг в друге и влюблялись друг в друга все крепче. Бездетный мужчина и даже бездетная женщина еще не сумеют найти ни малейшего смысла во взоре младенца, а мать, та уже и приметила что-то, и оценила. Не смейтесь над ней недоверчиво, когда она скажет: «Видите, он уже стал кое в чем разбираться». Конечно, она пристрастна, она фантазирует; младенец пока что живет ощущениями, она же считает, что он уже мыслит. Ее наблюдения — скорее пророчество, чем холодный учет фактов; и все же она действительно чувствует, видит зарождение сознания в ребенке. Лили была неправа, когда утверждала, что ее трехнедельный сын уже узнает папу, но, конечно, он знал свою маму и жаждал, чтобы она поскорее взяла его на руки. Иногда она медлила, давала ему покричать, — так приятно ей было думать, что он к ней стремится. А потом хватала его, прижимала к труди, чтобы стать ему утешительницей, счастьем всей его жизни. Оба они просвещали и утешали друг друга, и каждый был, в свою очередь, божеством для другого.

Привязанность к сыну всколыхнула и ее религиозные чувства. Она получила дар, за который нельзя было не возблагодарить небеса, столь божественный, что одно только небо могло быть его дарителем; дар столь хрупкий, что только небо могло сохранить его. За сына она молилась так проникновенно и так беззаветно, как не молилась даже за мужа, ушедшего в бой. Она уповала, что всемилостивый бог-отец и его божественный сын, отдавший жизнь за людей, позаботятся о ее беззащитном, невинном дитяти. Причем эти чувства Лили не были пылкими, — сильные чувства были ей сейчас не под силу, — они были тихими, нежными, как ветерок в апельсиновой роще. Только раз, когда она снова лежала в жару, ее посетило видение: комната вдруг наполнилась ярким таинственным светом, она испытала мгновение неизъяснимой радости, и некий божественный голос промолвил: «Отпускаю тебе все грехи».

Прощенная небесами, она хотела теперь быть прощенной людьми. Наутро, еще вспоминая ночное видение, хотя оно и ушло вместе с давешним жаром, она призвала к себе мужа и со слезами молила его простить ей какую-то старую и позабытую ссору. То было мучительным испытанием для Картера — смотреть, как Лили просит его прощения. Но он не посмел признаться в своей вине перед ней и тем облегчить свою душу. Он только упал на колени, полный раскаяния.

— Прости ты меня, я вовсе тебя не стою, — сказал он, — я недостоин твоей любви. Помолись за меня, дорогая.

Она сделалась для него божеством, возлюбившим его, изгонявшим его пороки, но, увы, божеством не всевидящим. Приобщенная к святости своим материнством, она изливала свой свет и на него.

Лили еще не вставала с постели, и ее радости перемежались заботами. Ей нельзя было много двигаться, за ней требовался уход, ей не давали вдоволь возиться с сынишкой. Когда по утрам ее умывала сиделка, то иной раз небрежно ее вытирала, и Лили потом приходилось тереться лицом о подушки, чтобы его осушить. Кончилось это тем, что она отстранила сиделку и попросила мужа побыть при ней. И Картер был только рад, что мог как-то принизить себя, превратившись на время в горничную; ему казалось, что этим он искупает частично свое преступление, в котором не смел ей признаться. Он умывал ее, приносил ей в постель еду, кормил ее с ложечки, часами обмахивал веером, и все это делал, как Лили теперь казалось, лучше, чем все другие.

— Как ты ходишь за мной, — говорила она, и благодарные слезы выступали у нее на глазах. — Как ты нежен со мной. Только подумать, что ты водишь людей в атаку! И они боятся тебя! Почему ты сказал, дорогой, что не стоишь меня? Да ты в тысячу раз и добрее и лучше.

Картер молча склонял голову в ее нежные руки.

— Как ты хочешь его назвать? — спросил он жену.

— Равенелом, конечно, а как же еще? — сказала она, улыбаясь.

Она уже несколько дней звала его Равенелом, никому о том не рассказывая. Она наслаждалась тем, что только она одна знает имя ребенка, что это — ее тайна.

— Равенел Картер, — сказала она. — Мы будем звать его Рэвви. Тебе нравится? Да?

— Великолепно, — сказал он. — Лучше и не придумать. Пусть хоть одно его имя будет именем достойного человека.

— Оба, а не одно, — возразила она. — Замечательного отца и замечательного супруга.

Их первый выезд в коляске бы упоителен. Рядом с Лили сидела нянька, державшая Рэвви, а напротив, на заднем сиденье, муж и отец. Но вскоре она заставила Картера поменяться местами с нянькой.

— Я хочу видеть сына, — разъяснила она, — и притом опираться на мужнюю руку.

— Ну, а я? — спросил доктор. — Теперь я Monsieur de Trop, господин Никому-не-Нужный.

— Нисколько, — ответила Лили. — Ты должен все время смотреть на меня и на Рэвви.

Потом она взволновалась, что на заднем сиденье младенцу дует в затылочек.

— Пустяки, — возразил Равенел, — все равно он вертит головкой.

— А волосики греют его? — спросила у доктора Лили.

— Пока что не больше, чем усики, — засмеялся в ответ Равенел. — Участь Авессалома ему еще не грозит.[146]

Нянька прикрыла затылочек Рэвви шалью, и притихшая Лили огляделась кругом. Приникнув к плечу мужа и положив исхудалую руку ему на колено, она сказала: «Как прекрасен, как чудесен мир!»

Они выбрались самым коротким путем за пределы города и катили теперь по предместью, мимо чьей-то усадьбы с апельсиновой рощей и цветниками. Раньше Лили, конечно, задумала бы тайно нарвать цветов, но теперь она поручила Картеру спросить разрешения хозяев. Он вскоре вернулся с роскошным букетом, и она, просияв, воскликнула:

— Ах, какие цветы! Ты передал им мою благодарность? Они так милы! Наверно, увидели, что в коляске ребенок.

— Без сомнения, — сказал полковник, наблюдая с улыбкой наивную радость жены. — И эту вот розу хозяйка дома посылает лично ему.

Тщательно обобрав все шипы на стебле, розу отдали Рэвви, и тот сжал ее в пухленьком кулачке и тотчас же стал сосать.

— Глядите, он нюхает розу, — вскричала в восторге Лили, с полной верой в разумность всех действий своего божества.

— Он знакомится с ней своим испытанным способом, — сказал Равенел, — поистине универсальным. Все, что видит, он тащит в рот — таков его метод познания. Будь он иных размеров и имей иные возможности, он засунул бы в рот всю вселенную. Счастье для человечества, что ему не добраться до солнца. Мир погрузился бы в страшную тьму, а он бы обжег рот. Пока что, моя дорогая, он, кажется, хочет сжевать лист. Это тот чрезвычайный случай, когда дед имеет право вмешаться.

Розу у Рэвви отняли и украсили ею его шелковый чепчик; ребенок следил за цветком, пока тот не исчез из его поля зрения.

— Он едящее существо, — продолжал свою речь доктор. — Пока он на большее не способен, но это не так уже мало. Все, что ему сейчас надобно, это требовать пищу и ее получать; к счастью, господь в своей милости к детям не обременил их другими заботами. Другие заботы он предоставил нам. А младенец глотает пищу, переваривает и усваивает. Он наделен талантом претворять эту пищу в свою плоть, в свою кровь. Делает это безостановочно, энергично, с огромным успехом. И ничего, кроме этого. Выполняет свой долг младенца, человека едящего. Выполняет блистательно.

— Ты рисуешь его как машину, — возразила Лили отцу, — или какую-то устрицу!

— Золотые слова, — ответил ей доктор, — именно устрица. Простотой своего функционирования он подобен сейчас самым простейшим животным. Я не касаюсь, конечно, его духовных возможностей. Они грандиозны, необозримы. Если мы взглянем на лобную долю его мозговых полушарий, то увидим, какой изумительный это, хоть и мало налаженный пока еще инструмент.

— Не пугай меня, папа, прошу тебя, — взмолилась в ужасе Лили. — Надеюсь, вы не кладете младенцев на анатомический стол.

— Таких бойких ни в коем случае, — поспешил отшутиться доктор и перевел разговор на другую тему. — Посмотрите, какой он здоровенький. Он сумеет дожить до конца нашей войны (хотя ты и назначила длиться ей сорок лет) и будет в числе победителей.

— Мы их побьем много раньше, — сказала Лили. — Когда я говорила про сорок лет, я не знала, что выйду замуж за северянина.

— Да, после этого чуда все на свете возможно, — философски заметил доктор.

Я не цитирую реплик полковника Картера. Его первый брак был бездетным, продолжался недолго, и он мало что смыслил в отцовских чувствах и в детях. Полковник вообще бывал молчаливым в семейном кругу, разве что речь заходила о повседневных вещах или касалась его военной специальности. Ну, а сейчас он был целиком поглощен женой и младенцем: старался теплее укутать Лили, ласкал сынишку.

— Какой он горячий на ощупь! Тянет меня за усы! Смотрите, разинул рот, прямо хочет меня съесть! — таковы были главные реплики любящего отца. Младенец, казалось Картеру, принадлежал к какой-то совсем незнакомой ему породе живых существ — выше его или ниже, Картер не знал. В отношении жены сомнений у Картера не было, если она касалась его руки, это было касанием неба.

Порвав с миссис Ларю, он испытал облегчение, чувство свободы, моральный подъем. Они мало встречались, а если встречались, то в присутствии третьих лиц и, беседуя, не касались былых отношений. Возможно, что их разрыв и не был бы долгим, окажись они снова вдвоем и одни, как на «Креоле». Но сейчас полковник был полон забот о семье и ребенке, страдания жены были живы еще в его памяти, и он оставался глухим к голосу страсти.

Миссис Ларю, как уже было сказано, не имела ни чести, ни совести, но, как многие люди холодного разума, держалась своих решений. Во внезапном порыве чувств, она объявила Картеру, что должна с ним порвать, и решила, что так и будет, что бы он ни ответил. Ей было немного досадно, что полковник легко примирился с ее решением, но она постаралась все так себе объяснить, чтобы тщеславие ее не страдало, а решимость осталась прежней.

«Надо быть грубым животным, чтобы в такой момент не любить жену, — рассуждала она. — А будь он грубым животным, он бы мне не понравился. Красота, телесные качества — это еще не все. C’est par le coté morale, qu’on sépare de moi. Après tout, je suis presque aussi pure dans les sentiments, que ma petite cousine».[147]

Пока что ее обет причинял ей страдания. Порой ей казалось, что надо серьезно задуматься, пойти наконец замуж, покончить со всеми случайными связями и с треволнениями. Должно быть, в такую минуту раздумий она и послала однажды письмо Колберну, в котором сообщила ему о рождении Рэвви и о прочих событиях у Картеров. Причем написала об этом столь ярко и столь сочувственно, что он был искренне тронут (хотя и смущен, признаться, ее откровенностью).

«Приходишь в конце концов к тому выводу, — писала она, — что семейная жизнь полна и возвышенных радостей, и жестоких страданий. И я не решаюсь советовать вам непременно жениться. Останетесь вы одиноким или вступите в брак, все равно вы будете каяться. Страданий и в том и в другом случае будет больше, чем радостей. А значит, бороться за личное счастье — бесцельно и надо стремиться к тому, чтобы сделать счастливым другого. Не в этом ли главная тайна всей нашей жизни?»

«Быть может, я был неправ, осуждая ее? — размышлял про себя Колберн. — В порочной душе не рождаются подобные мысли».

Колберну было бы трудно понять и даже представить себе те странные мысли о долге, о совести и о добродетели, которые эта дама скопила себе на потребу. Причем из таких источников, которые полностью были чужды ему, как питомцу новоанглийской морали. Он исходил из заветов предков своих, пуритан, а она — из философии героев Бальзака.

ГЛАВА XXX

Полковник Картер свершает свой первый недостойный джентльмена поступок

Мы сейчас подойдем к знаменитому и несчастному рейду северных войск на Ред-Ривер.[148] В зимние месяцы 1863/64 года и в военных и в штатских кругах Нового Орлеана царило неслыханное волнение в связи с предстоящим походом. Задача похода состояла не только лишь в том, чтобы изгнать мятежников прочь с Юго-Запада, но имела добавочной целью вовлечь в коммерческий оборот огромные залежи хлопка, скопившиеся на баснословно богатых плантациях долины Ред-Ривер. А хлопок был золотом, был валютой, наполнял вам карманы, определял платежеспособность страны. Тысячи коммерсантов в безумии, не помня себя устремлялись к хлопку. Он был наваждением, всеобщей болезнью, горячечным бредом.

В самый разгар треволнений в кабинете у главного интенданта сидел лысоватый посмеивающийся толстяк лет пятидесяти, уже побывавший здесь несколько раз до того. Он сидел, широко расставив жирные ноги, пухлые руки его лежали на пухлых коленках, толстый зад целиком заполнял массивное канцелярское кресло, отягченный брюшком торс был склонен к собеседнику, а заплывшие в желтых отеках щек серые глазки так и впились в глаза Картера.

— Пропустить такой случай, полковник, будет ужасной оплошностью, — сказал незнакомец, тяжело отдуваясь.

Полковник не отвечал и, уставившись на носки своих двадцатидолларовых башмаков, покуривал не спеша двадцатицентовую гавану. В новехоньком штатском костюме, с этой гаваной во рту и с выражением аристократической скуки во взоре, он выглядел миллионером, полностью равнодушным ко всякой денежной прибыли.

— Абсолютно верное дело, — развивал свою мысль толстяк. — У Бэнкса двадцать тысяч штыков, у Стила еще десять; итак, тридцать тысяч штыков плюс к тому корабли Портера. Южане, хоть тресни, не смогут собрать и двадцати; значит, им не под силу оборонять долину Ред-Ривер. Помимо того здесь вступает в силу и некий тайный контракт: одни получают хлопок, другие — наличные деньги. Не отрицайте, полковник, я кое о чем информирован.

Он помолчал, отдуваясь, потом усмехнулся, кивнул и снова ввинтил свои глазки в полковника Картера. Тот, как и прежде, безмолвствовал, ничем не выказывая, согласен он или нет со своим собеседником.

— За хлопок я вам ручаюсь, — продолжал свою речь толстяк, на минуту извлекши из Картера свой зрительный штопор. — Прошу об одном — войдите со мной в компанию. За ваш капитал я обещаю вам львиную долю прибыли. У меня нет наличности — у вас она есть. Вам не с руки заниматься подобной коммерцией, беру ее на себя. Или, если хотите, другой вариант: я получаю у вас сто тысяч взаймы и плачу вам процент с каждой купленной кипы; гарантирую вам в этом случае верные двести тысяч.

— Мистер Уокер, — задал вопрос полковник, — если действительно это так выгодно, зачем вам брать компаньона?

Мистер Уокер потрогал свои грубошерстные серые брюки, потом взялся пальцами за обтрепанный борт пиджака.

— Приглядитесь, полковник, — сказал он, — человек в таком платье не может иметь ста тысяч. Если помните, в старые времена я ходил в тонком сукне. И полагаю, что снова надену хороший костюм, хотя равнодушен к нарядам. Вот вам одна причина: у меня нет кредита в банке. А вторая причина в том, что у меня нет друзей в штабе. Вы мне поможете деньгами — раз, и, кроме того, должны протолкнуть это дело. А я вам отдам за это три четверти прибыли. Верное дело, полковник, отличное дело. Признаться, я удивлен, что при ваших денежных трудностях вы боитесь пойти на риск.

— Что вы можете знать о моих денежных трудностях? — высокомерно спросил полковник.

— Все, что надо, — ответил Уокер с маслянистой ухмылкой, ничуть не пасуя перед яростным взмахом гривы и львиным рыком полковника. — Я скупил все ваши расписки со скидкой в сорок процентов.

— Переплатили, — ответствовал Картер, — тридцать центов за доллар — красная им цена.

С горечью он подумал о том, как он беден на самом деле, как ищут его кредиторы и как это все-таки мерзко быть вечно в долгах.

— Допустим, что я промахнулся — и вы не войдете со мной в соглашение. Понятное дело, я скупал векселя, имея это в виду. Но я вас избавил, полковник, от стаи докучливых кредиторов. Почему бы вам не сделать любезность и мне? Я поставил на карту четыре тысячи долларов.

Полковник нахмурился и отбросил сигару. Едва ли Уокер сумеет его прижать. Суд это дело не примет. И кредиторы тоже дальше угроз не пойдут. Но если узнает начальство, могут быть неприятности. Когда генералу доложат, что главный интендант военного округа не платит личных долгов, он вынужден будет снять Картера с должности. И вообще не годится иметь кредитором такого нахала, рвача, интригана, как этот Уокер, да еще на солидную сумму. А недурно бы раз навсегда избавиться от долгов, удивить всех этих сквалыг (как они надоели ему!) — уплатить им, всем разом, сполна; стать богатым, уйти от нужды, иметь лишние деньги, двинуть дело со звездочкой. Разве интенданты и штабисты не спекулируют хлопком на средства казны? Прилипчивая болезнь уже захватила полковника. Да и как ему было остаться морально здоровым в атмосфере, которой дышал в это время весь город; ничто не спасало — ни благородная кровь, унаследованная от предков, ни честь офицера с дипломом Вест-Пойнта.

Картер, впрочем, не тотчас же уступил этому сальному Мефистофелю. Победа Уокера не была столь стремительной, как победа миссис Ларю; соблазны, которыми он прельщал свою жертву, оказались не столь притягательны для натуры полковника; «божественный голос любви» был всегда для него более властным, чем тяга к богатству. И только когда Уокер выступил с дерзкой угрозой представить расписки полковника главнокомандующему, только когда северяне почти что дошли до Ред-Ривер, только когда подходящее время для сделки уже истекало, Картер решился участвовать в спекуляции. Приняв же решение, он, как всегда, действовал быстро и смело. Но здесь я должен признаться, на горе читателю, что мы вступаем в зону густого тумана и можем следить за ходом этой истории только от случая к случаю, руководствуясь некими тайными слухами, разговорами, кем-то и где-то подслушанными, обрывками чьих-то неведомых писем или иными источниками столь же неверного свойства. И потому, решаясь предать всю историю гласности, я должен прямо сказать, что, быть может, все это выдумка, сказка, плод воспаленной фантазии, может статься, что эти же факты могут быть истолкованы по-другому, иначе, без того, чтобы бросить тень на репутацию Картера, на его офицерскую честь.

И все же я склонен думать (допускаю, во всяком случае), что Картер взял крупную сумму казенных денег (не меньше ста тысяч долларов) и вручил эти деньги Уокеру для покупки партии хлопка. Полагаю, Уокер надеялся не дольше чем в месячный срок провернуть это дельце и доставить товар или деньги за проданный хлопок своему принципалу, чтобы тот мог успеть к истечению квартала вернуть взятую сумму казне. В продолжение же этого месяца Картер должен был отбиваться от просителей и от начальства, отвечая, что нет наличных или ссылаясь на трудности при составлении баланса. То, что купленный хлопок удастся продать за огромные деньги, не вызывало сомнений. Город кишел спекулянтами, которых не приняли в долю и не пустили в обоз, чтобы ехать за армией; эти сидели на месте, готовые тут же платить наличными за драгоценный товар, едва пароход с грузом хлопка подойдет к новоорлеанским причалам; да что там, к причалам, — они готовы были раскрыть кошелек, как только хлопок погрузят на борт на Ред-Ривер. В успехе похода, как военном, так и коммерческом, все были твердо уверены. Достаточно было представить себе могучий флот северян, испытанную в боях пехоту и конницу, продуманный стратегический план, основанный на взаимодействии всех трех родов войск. Далее приверженцы Юга не сомневались на сей раз в успехе противника и тоже стремились вложить свои сбережения в спекуляцию с хлопком. Надо думать, надежды Картера в этот момент намного превысили все его опасения, и он был уверен, что очень скоро он будет богат. Надеюсь, читатель поймет, что я делаю все эти выводы, исходя из гипотезы, что смутные слухи о Картере были все же верны.

Если бы я владел доподлинным материалом, с каким удовольствием я описал бы, как толстый Уокер сначала мирно плетется в армейском обозе, а после участвует вместе со всеми в катастрофическом бегстве. Ведь он раздобыл как-никак нужный ему капиталец и рьяно пытался, при всей своей тучности, применить его к делу. Если бы Марс в своей сфере приложил хотя бы половину энергии и талантов, потраченных попусту этим старым и жирным Меркурием, Шривепорт был бы взят северянами и Картеру очистилась бы верная четверть миллиона. Но, увы, в этот раз бог Наживы имел все основания ворчать на бога Войны. Впустую бедный Меркурий потерял пятьдесят фунтов веса, шныряя без сна и без отдыха один по окрестным плантациям, где легко мог нарваться на конный разъезд противника; и зря подвергался обстрелу в лесах и болотах, утоляя свой голод армейской свининой и сухарями; и весь день был в седле, всю ночь выторговывал хлопок, ревностный, как записной аболиционист, неутомимый, как краснокожий индеец, почти величавый в своей страсти к наживе. А Марс между тем растянул беззаботно армию на тридцать миль бездорожья, и враг, уступавший ей на добрую четверть численностью и несравнимо слабейший и по снаряженности и по дисциплине, колотил ее по частям. При Сабайн-Кросс-Роде северян охватила паника, которую можно сравнить только с паникой при Булл-Ране. Пехота, конница, артиллеристы, безнадежно смешавшись, бежали сломя голову по открытому полю или теснились, давя друг друга, на узких дорогах, забитых сотнями брошенных фур и повозок. И одна только Первая дивизия Девятнадцатого корпуса северян устояла в этом неслыханном хаосе и спасла положение. Спокойно шагая на фланге бегущей армии, с насмешкой покрикивая на паникеров, сохраняя под градом картечи боевые порядки, солдаты Первой дивизии стойким ружейным огнем вплоть до сумерек сдерживали торжествующих, рвущихся к полной победе мятежников. Ночью армия северян откатилась на двадцать миль, оторвалась от противника и на следующий день с превеликим трудом нанесла ответный удар, не намного, правда, улучшивший общее положение. Те же бойцы геройской Первой дивизии и еще семь тысяч солдат из Шестнадцатого корпуса северян, измотав неистово рвущегося врага, с боем продвинулись на две мили вперед и оставили за собой поле брани. Можно сказать, что солдаты добились победы, но генерал потерпел поражение. Поступил приказ отступать, Меркурий попал в беду.

Последний раз толстяка Уокера видели в ночь после бесплодной победы при Плезент-Хилле. В самом начале сражения при Сабайн-Кросс-Роде, когда он шел еще в авангарде колонны, под ним убили коня; потом он принял участие в общем паническом бегстве, частично пешком, частично верхом на муле, которого негр-возница выпряг ему из застрявшей на тесной дороге армейской повозки; после чего, подкормившись прямо на поле сражения сухарями из ранцев убитых южан и поразмыслив, Уокер решил довести до конца свое дело. Уповая, по свойственному ему оптимизму, что наутро войска северян вновь перейдут в наступление, он оседлал мула и вместе с двумя дружками-приятелями двинулся в глубь отбитой южанами территории, имея в виду разыскать там плантатора, которому, как полагают, он уже уплатил аванс. Так до сего дня никто и не знает, что случилось в дальнейшем с Уокером, с деньгами и с его сотоварищами. С той самой минуты, когда они трое, покинув бивак северян, исчезли в кромешной, кровавой, голосившей стопами раненых тьме, никто их больше не видел.

Нетрудно представить, как поразила Картера весть об этом несчастье. Словно призрак, предстала пред ним судьба, близкая и неумолимая. Его уличают в растрате, судят военным судом, с позором гонят из армии; каторга в Тортугасе, тяжкая цепь с ядром, семья — в нищете, несчастная Лили теряет от горя рассудок. Совсем не простая задача постигнуть и описать душевный мир человека, подобного Картеру, в такой ситуации. Начался неизбежный и неотвратимый второй акт его моральной трагедии. За первым его проступком, который при снисходительности, быть может, еще удалось бы трактовать как ошибку, последовал новый, который уже совершенно бесспорно был преступлением. Картер даже не мог, как иные отчаявшиеся должники, избавиться от долгов, убив кредитора. И безвыходность положения толкнула его к действиям (еще раз оговорюсь, что рассказ мой построен на слухах), которые для него, при его воззрениях на жизнь, были гнуснее убийства.

Для полной расплаты с казной и с мелкими кредиторами Картеру нужно было примерно сто десять тысяч. Просматривая реестры государственного имущества, которое было ему доверено армией и за которое он отвечал, Картер наткнулся на опись пятнадцати рейсовых пароходов, когда-то ходивших с грузом и пассажирами вверх и вниз по Миссисипи, а теперь, за годы войны, превращенных в простые транспорты и либо стоявших без дела где-нибудь у причалов, либо перевозивших войска в Гранд Экор, а больных и раненых в тыл. Если теперь с десяток этих судов пустить с молотка по десять тысяч за штуку, а после снова купить, но уже по двадцать пять тысяч, то может очиститься сто пятьдесят тысяч долларов, а этого Картеру хватит покрыть все долги и еще уплатить куртаж. Ему нужен был человек для этой фиктивной сделки, купец без стыда и без совести, обладающий капиталом для подобных покупок, а равно и весом в деловых новоорлеанских кругах, чтобы сделка не вызвала нежелательных слухов. Картер быстро нашел подходящего кандидата; то был коренной уроженец Нового Орлеана, богач, с положением в обществе, недавний сторонник южан, ныне принесший присягу на верность правительству. Мистер Холлистер был невелик ростом, тщедушный и желтолицый, темноглазый, со впалыми щеками и седеющей шевелюрой, Элегантный, отлично воспитанный, с тихим, вкрадчивым голосом. При своем малом росте, он был вместе с тем импозантен и мог бы, наверно, сойти за какого-нибудь филантропа, если бы не глаза. Глаза поражали своей чернотой и сверкали тревожным прерывистым блеском, словно пламя свечи на ветру. Казалось, что эти глаза не столько следили за чем-то во внешнем мире, сколько пытались уйти, убежать от какого-то ужаса, живущего в их владельце. Была ли то память о страшных преступных делах, причиненных другому страданиях или жестоких интригах, едва ли стоит доискиваться. За годы жизни и деятельности мистера Холлистера немало подобных темных и страшных дел омрачило историю Луизианы. Сейчас этому господину было за шестьдесят, хотя превосходно отглаженный коричневатый костюм, сорочка тончайшего полотна, гладко побритые щеки и аккуратный пробор молодили его лет на десять. Поскольку Холлистер был биржевик, то имел деловую контору. Он вышел из-за стола, чтобы встретить важного гостя, пожал ему руку очень дружески и почтительно и усадил его в кресло с такой обходительностью, словно Картер был дамой.

— Вы что-то бледны, полковник, — сказал он. — Позвольте, я вам предложу коньяку. Поистине наша жара нестерпима. Два-три года назад я, конечно, не стал бы торчать здесь в это тяжкое летнее время.

Достав из стенного шкафа бутылку отборного старого коньяка, который привык покупать еще в былые деньки, когда считал свои деньги не тысячами, а миллионами, Холлистер пододвинул поближе к полковнику графин с ледяной водой и принес со стола стаканы. Отхлебнув с полстакана, полковник запил свой коньяк водой, маклер же сделал себе некрепкий коктейль и тянул его не спеша, поддерживая компанию.

— Мистер Холлистер, — начал беседу Картер, — надеюсь, я вас не обижу, если скажу, что мне хорошо известно, как пострадали от этой войны ваши дела.

— Помилуйте, я польщен, что вы в курсе моих дел…

— Я слышал, что вы присягнули на верность правительству.

Мистер Холлистер подтвердил, что это именно так, и склонил почтительно голову, как бы приветствуя тем правительство в Вашингтоне.

— В таком случае было бы лишь справедливо, чтобы мы возместили вам как-то ваши потери.

Черные глаза вдруг сверкнули из-под седых кустистых бровей, но на желтом лице их владельца не выразилось ни интереса, ни тем более нетерпения.

— У меня есть одно предложение… так, небольшая сделка, — сказал полковник, — но она может дать вам барыш тысяч в двадцать.

— Буду бесконечно обязан. И готов сослужить любую ответную службу.

— Дело очень секретное. Вы клянетесь молчать?

— Слово луизианского джентльмена.

Картер вздохнул, налил стакан коньяку, поднес его было ко рту, но потом поставил обратно.

— Речь идет о десяти пароходах, — сказал он, — о десяти старых транспортах, которые решительно никому не нужны. Штаб поставил меня в известность, что пора ограничить наш транспортный флот. Наша армия не отступит от Гранд-Экора. И там довольно людей, чтобы овладеть Шривепортом. Потому мне предложено восемь из этих судов пустить с молотка — понятно?

— Совершенно понятно, — склонился в поклоне Холлистер. — Когда армия наступает, она не нуждается в транспортах.

Что до мотивов, представленных Картером, Холлистер не придавал им никакого значения, понимая отлично, что полковник не скажет ему ничего, что связано с военной тайной.

— Так вот, их надо продать, — снова сказал полковник, не найдя никакого пути приукрасить свое предложение. — Надо пустить с молотка. За бесценок, понятное дело. Почему бы вам не купить их?

Маклер закрыл на минуту глаза. Когда он снова открыл их, все уже было продумано им до конца и решение принято. Он понимал, что никаких барышей от продажи армия не получит, здесь — явное жульничество и казна потерпит убыток. Но ему ли, стороннику Юга, о том беспокоиться?

— Хорошо бы оформить продажу как частную сделку, — сказал он.

— По правилам нужен публичный торг.

— А что, если обойтись закрытым аукционом?

— Не исключается. Можно попробовать.

— Тогда разрешите, полковник, я возьму это на себя. Подберу всех участников торга, фиктивных, конечно. По форме у нас состоится публичный торг, а фактически частная сделка. Все это в нашей власти, но прежде договоримся. Сейчас я вам поясню. Транспорты стоят в среднем по двадцать пять тысяч; десять транспортов — четверть миллиона долларов. Допустим, я их покупаю по десять тысяч за штуку. Это в пределах пристойного.

Холлистер поглядел пристальным взглядом на Картера, увидел, что тот согласен, и продолжал свою речь:

— Значит, я покупаю их по десять тысяч за штуку и снова пускаю в продажу; остается чистый барыш в полтораста тысяч. Недурно, очень недурно. Разумеется, я претендую на самый малый процент, но учтем и мои обстоятельства. Если я должен платить за покупку наличными, мне придется искать заем или же спешно продать — в убыток себе, конечно, — кое-какие бумаги. Потому я прошу у вас, скажем, тридцать процентов; мне нужно покрыть потери, а также — не будем скрывать — кое-что истратить на взятки. Если же я уплачу векселями и буду спокоен, что снова продам эти транспорты до истечения срока моих обязательств, тогда я готов пойти на пятнадцать процентов — иными словами, возьму с вас двадцать пять тысяч.

Картер довольно блеснул глазами, — маклер был скромен в своих аппетитах. В темных глазах Холлистера тоже мелькнули искорки, — он был доволен, что Картер хотя и молчит, но явно идет на сделку; южанин согласен был продешевить, дело того стоило.

— Перед продажей все транспорты пройдут, конечно, инспекцию, — сказал полковник и осушил свой стакан.

— Надеюсь, в разумных пределах, — откликнулся Холлистер. — Надо подкинуть инспектору несколько тысяч, чтобы он понял, чего от него ждут. А самое лучшее, если он будет вообще несведущ в судах.

— Конечно, он будет несведущ. Откуда армейскому офицеру разбираться в судах и в двигателях?

— Хорошо, я этим займусь. Капитаны, механики и судовые плотники представят свидетельства о негодности всех пароходов, и я предъявлю их инспектору. Мне нужно на это примерно от трех до шести тысяч. Я готов заплатить из своих, если после продажи вы вернете мою половину.

Полковник смущенно взглянул на маклера и промолчал. Как ни странно, планируя это мошенничество, он не рассчитывал что-либо взять для себя лично. В нем еще теплилось что-то от совести и от чести. Он хотел лишь покрыть растрату.

— Не будем это решать, — уступил ему Холлистер. — Я уплачу, а уж вы как хотите. Да, назовите, кстати, имена пароходов. Я ведь имел раньше дело с речным транспортом.

— «Королева Юга», «Пальметто», «Королева Запада», «Пеликан», — перечислял полковник, с трудом вспоминая названия судов, — «Кресчент-Сити», «Союз», «Отец Вод», «Ред-Ривер», «Массачусетс» и «Штат на Заливе».

Маклер расхохотался;

— Три из них были моими, остальные я тоже знаю, а «Массачусетс», наверно, пригнали с Севера. Как они, все на ходу?

— Все на ходу. Сильно, конечно, запущены.

— Ну хорошо. Позвольте тогда мне наметить программу. Прежде всего пароходы проходят инспекцию. Я прослежу, чтобы было доказано, что они никуда не годятся. Далее будет назначен публичный торг. Покупателей я подыщу. Это люди — моя агентура — купят все пароходы за сто тысяч долларов и уплатят моими же векселями, сроком ровно на месяц, начиная со дня покупки. В течение этого месяца я ремонтирую все пароходы (так это будет считаться), привожу их в полную годность; ну а правительство вновь начинает испытывать тем временем в них нужду. Теперь я продаю их вам как представителю армии, но уже никак не дешевле чем за четверть миллиона; получаю назад свои векселя плюс сто тридцать тысяч наличными, беру из них тридцать тысяч; остальное, как мы и условились, остается у вас. Кроме того, я хотел бы внести еще одно предложение, весьма, по-моему, важное. Все пароходы должны в дальнейшем сгореть, безвозвратно исчезнуть, чтобы никто, никогда не смог выяснить, был ли на них ремонт, что за ремонт и так далее. Ну как, согласны, полковник?

Опозоренный офицер, джентльмен, переставший быть джентльменом, мог лишь ответить согласием.

Такова, по тогдашним слухам, подоплека этой скандальной сделки. Что касается фактов, действительно, десять названных пароходов были объявлены вдруг после инспекции непригодными к плаванию; состоялся публичный торг, и они были проданы по цене от семи до пятнадцати тысяч долларов респектабельным негоциантам, посетившим объявленный в должное время аукцион; достоверно и то, что они уплатили казне векселями мистера Холлистера, богатого маклера, о котором было известно, что он тайный сторонник южан. Через месяц правительство снова купило транспорты, уплатив за них вдвое дороже; значит, названный Холлистер загреб полтораста тысяч на этой афере. А на третий день после сделки случился пожар, и суда все сгорели дотла. Тут начались разговоры, может быть и неосновательные. Были высказаны и подозрения, может статься напрасные. Так ли, иначе, но следствия по этому делу никто не назначил; то ли действительно не было повода для расследования, то ли было мало охоты мешаться в эту историю.

Полковник Картер послал по истечении квартала аккуратный отчет в Вашингтон и расплатился с долгами. Но он как-то сник и осунулся, казался то грустным, то непомерно веселым и снова стал выпивать. А однажды перепугал до полусмерти жену, не придя домой ночевать. Наутро он объяснил, что должен был выехать вверх по реке по срочной служебной надобности. На самом же деле полковник напился, не решился идти в таком виде домой и провел ночь в отеле.

ГЛАВА XXXI

Страдания, которых могло и не быть

Через неделю после того, как сгорели суда, Картер получил звание бригадного генерала. Сперва он возликовал: невезение кончилось. Враги его были побиты, путь к успеху открылся, он мог нацепить наконец серебряную звезду. Но потом явились уныние и страх; он не в силах был позабыть о своем преступлении, к которому, как он теперь полагал (или хотел полагать), его толкнуло лишь нежелание начальства отдать ему должное. Как это горько, увы, сознавать, что удача пришла слишком поздно! «Месяцем раньше это спасло бы меня», — бормотал он, изливая проклятия на своих врагов в Вашингтоне, на кредиторов, на себя самого, на все, что его погубило.

«Мое первое преступление! Мой единственный неджентльменский поступок!» — внушал себе Картер. Многие, кто принадлежат к привилегированным слоям общества, держатся этой позиции. Аморальная трата денег дозволена джентльмену, но добывать их он должен законным путем. Пьянство, разврат и карты ему разрешаются, но мошенничать он не должен. Эти моральные тонкости хорошо известны в Европе, что и понятно. Их привносит наследственная аристократия; она поощряет одни пороки богатых дворян и возбраняет другие, которые им ни к чему. Слабое эхо этих воззрений пересекло океан и было у нас подхвачено, к добру или к худу.

Почти с изумлением Картер взирал на восторги жены (столь контрастировавшие с его собственной горечью), когда он сообщил ей о своем продвижении по службе.

— О мой генерал! — вскричала она, бросив быстрый взгляд на приказ и заливаясь счастливым румянцем. И тут же вскочила и, смеясь, отдала ему честь. Потом обняла его и принялась целовать. — Как я рада! Наконец они оценили тебя! Наконец-то! Я счастлива и горда. Мы вместе пойдем покупать звезду. Я выберу самую лучшую!

После чего, забежав эдак лет на пятнадцать вперед, она объявила:

— Рэвви тоже поступит в Вест-Пойнт и будет у нас в семье вторым генералом. Он ведь очень способный и смелый, никогда не робеет.

Картер расхохотался впервые за этот день.

— Дорогая моя, — сказал он. — Рэвви, возможно, и станет генералом, зато я перестану им быть. Я ведь давно не считаюсь кадровым офицером. И генерал я только на время войны.

— Но война еще долго не кончится, — возразила ему эта страшная женщина, любившая, видимо, родину меньше, чем мужа.

— У генералов имеются еще другие обязанности, — осторожно сказал Картер.

— Как? Снова — в бой?! — воскликнула Лили, хватая его за рукав. — Ни за что!

— Дорогая малютка, этого не миновать. Бригадному генералу не положено быть интендантом, даже на крупном посту. Мне надо подать рапорт и явиться к командующему. Меня, вероятно, направят на фронт, и, конечно, я должен пойти.

— Нет, не надо. Мы были так счастливы! Зачем тебе быть генералом?

— Дорогая, я должен вести себя как подобает мужчине, — возразил он, нежно ее обнимая. — Я награжден за отвагу и должен сражаться. Моя честь этого требует.

Слово «честь» он сказал по привычке, и что-то больно кольнуло его.

— Не просись сам на поле сражения, — умоляла его Лили, — подай, если нужно, рапорт, но не просись сам на фронт. Обещай мне, прошу тебя.

Обнимая жену и глядя в глаза ее, полные слез, Картер все обещал. Но вечером, составляя рапорт командующему, он не только просил об отставке с нынешней должности, но также потребовал назначения на фронт. А что же, скажите, ему оставалось делать? Он обанкротился как семьянин, провалился как бизнесмен, но — черт побери! — он всем им еще покажет, как надо вести под огнем бригаду в атаку. Умел это делать раньше, сумеет теперь. А кроме того, если он отличится при Гранд-Экоре, они как-нибудь прикроют это дело с судами и хлопком. Победителю и храбрецу прощается многое; простит и народ, и даже военный министр.

Через несколько дней он получил назначение на фронт. С легким сердцем он подписал последние документы в своей канцелярии, немного взгрустнул, обнимая жену и ребенка, и с первым же пароходом выехал вверх по реке.

Лили сперва была чуточку удивлена и даже встревожена, что так мало скучает о муже. Она бранила себя за черствость, за бессердечие, не слушала, когда ей объясняли, что она теперь мать. «Очень дурно, — отвечала она, — если женщина так легко забывает отца своего ребенка». И все нее она не грустила, с Рэвви ей было весело. Ах, какой изумительный мальчик! Всем хорош — и тем, что тяжел, тем, что ест, что спит и что плачет. Его плач беспокоил ее разве лишь потому, что она опасалась, как бы сыну не стало худо; сам же крик был ей только приятен. Если она его слышала неподалеку от дома, например возвращаясь с прогулки, то убыстряла шаги и говорила, смеясь:

— Ревет, значит, жив. Сейчас я его утешу.

Всякий, кто так с головой поглощен своим чувством, мало кому интересен; только лишь самым близким, готовым любить и прощать нас при всех обстоятельствах. И Лили тоже казалась бы скучной решительно всем, непричастным к таинству материнства. Ну, а она сама смотрела на мир только сквозь эту великую призму. Точно так же как ранее она была беззаветной невестой, а позже такой же супругой, теперь она стала беззаветно любящей матерью. И, кажется, эта последняя стадия ее женской судьбы была для нее наивысшей. Ее новая жизнь, безмятежная, в сущности, несмотря на волнения из-за младенца и самоукоры по поводу малой, как ей представлялось, тоски по супругу, была бы истинным счастьем для Лили, если бы только однажды она не нашла в кабинете отца на полу письмецо, которое стало причиной невыносимого горя. Расскажем, как это случилось.

Вот уже третий год, как лишенный привычных поездок в Европу или научных экскурсий на Север страны, где он мог изучать минералы, в поисках развлечения и какого-нибудь моциона Равенел пристрастился к прогулкам по Новому Орлеану и его жалким равнинным окрестностям. Лили, которая прежде была его верной спутницей, разъезжала теперь в экипаже или возила коляску с мистером Рэвви, так что прогулки доктора протекали довольно уныло. Земля без камней была для него все равно что лингвисту — язык, не рождающий литературы. Потому Равенел гулял, мало глядя по сторонам, погруженный в минералогические мечты и раздумья, вспоминая особо милые его сердцу образцы из своей коллекции, так же примерно, как его дочь вспоминала улыбки Рэвви. Однажды, блуждая в подобной задумчивости в трех-четырех милях от дома, доктор попал под ливень. На счастье, рядом нашлась пустая лачуга, когда-то, должно быть, жилье свободного негра. Только успел Равенел забраться под кровлю и отыскать в единственной комнате ветхого дома сухой уголок, как туда же вбежал офицер в промокшем насквозь мундире северной армии и, ставши в дверях, промолвил: «Черт подери! Мне в ром подливают воды!»

По богатырской фигуре вошедшего, бронзоволикости, крючковатому носу и черным глазам Равенел тотчас признал лейтенанта Ван Зандта. Он видел его только раз два года назад, но внешность и голос этого человека были незабываемы. Теоретически доктор был вполне либерален по отношению к грубым и необузданным людям, но практически их не терпел. Потому и сейчас он подумал — куда бы скрыться? Однако уйти было некуда. Пришелец стоял в дверях, а дождь лил по-прежнему. Тогда доктор стал к двери спиной и вернулся к своим минералогическим размышлениям.

— Всю жизнь пил и пью неразбавленный виски, — продолжал свою речь Ван Зандт, усмехаясь с презрением, — а мне, черт подери, наливают воды в грог. Терпеть не могу коктейлей. Подавай неразбавленный виски!

Поразмыслив с минуту, все с той же усмешкой он заявил:

— Дождик, я вижу, надолго, черт подери! Мы крепко застряли, Ван Зандт, милый мальчик. Что же, поищем приюта.

Пригнувшись, он двинулся вглубь и тотчас увидел, что он не один в лачуге.

— Почтение! — крикнул Ван Зандт, но тут же, вспомнив о светскости и о манерах, добавил: — Прошу извинить меня, сэр. Надеюсь, я вам не мешаю?

— Разумеется, нет, — откликнулся доктор. — Наши права на эту лачугу совершенно равны.

— Счастлив слышать. Не думайте, сэр, что я почел эту хижину вашим родным домом. Но, быть может, она стоит на вашей земле?

— Слава господу, нет.

Смех лейтенанта можно было сравнить разве что с грохотом двенадцатифуитовой мортиры, самой шумной пушки на свете.

— Замечательно сказано, сэр. Чем обширнее здесь у человека владения, тем он почему-то беднее. Таковы мои наблюдения, сэр. И я счастлив, что вы согласились со мной. У меня, черт возьми, никаких земельных владений. И это великое счастье при моем малом жалованье.

Вода сквозь дырявую крышу стекала ему на спину, но Ван Зандт был как будто к тому равнодушен, а быть может, и вовсе бесчувствен. Он уставил на Равенела немигающий взгляд, не узнавая его, но отдавая себе, конечно, отчет, что ведет разговор с джентльменом. Пьяный ли, трезвый, Ван Зандт всегда помнил, что он Никербокер, потомок славного рода, и был счастлив вести разговор с воспитанным собеседником.

— Покорно прошу извинить меня, — обратился он к доктору, — что беседую с вами в столь свободной манере. Я не сумел в этой тьме рассмотреть вас как следует, сэр, а потому и не смог судить ни о личности вашей, ни о вашем общественном положении. Но, разумеется, я имею честь говорить с джентльменом. Позвольте тогда мне заметить, что и сам я из тех Никербокеров, род которых восходит к бессмертным голландским дням Питера Стюйвезанта — храни господь его память! Нужно ли, сэр, пояснять, что, когда у вас в собственных жилах течет столь славная кровь, вы бываете счастливы побеседовать с джентльменом где угодно, когда угодно и сколько угодно — даже в этой премерзкой хижине, полу-разваленной, черт побери, давшей течь, словно мятежная Конфедерация. А по этому поводу я осмелюсь заметить, сэр, — и прошу не принять за обиду, если ваше мнение иное, — лично я полагаю, что южанам — конец. Мы им здорово всыпали на Ред-Ривер, сэр. Эх боевые ребята из Первой дивизии!.. Боже, храни их старое знамя!.. Когда я о них вспоминаю, просто слезы льются потоком, хотя я полагаю, что литься должно только виски… Ребята из Первой дивизии, сэр, стерли их всех в порошок в бою при Сабайн-Кросс-Роде. А при Плезевт-Хилле ребята из Первой и еще ребята из Западной — командиром у них Эндрю Джексон Смит — сплошь устлали телами убитых южан всю долину, две квадратные мили, не менее. И была бы у нас хоть какая-нибудь кормежка, мы взяли бы Шривепорт, будьте уверены — по сухарю на бойца и, конечно, фирма ВК. Вы спросите, что такое ВК? Поясняю: Вейтцель и Картер! Для наступления, скажу вам, это первейшая фирма. Наша бригада и наша дивизия делают ставку только на них. Вейтцель и Картер взяли бы Шривепорт с сухарем или без сухаря — все равно! Нам не хватило энергии. Если бы нам половину того порыва, внутреннего огня, который был у мятежников, мы прикрыли бы вовсе, раз навсегда, юго-западный фронт. Кое-что надо заимствовать и у врага. Fas est ab hoste doceri.[149] Надеюсь, цитирую верно. Если нет, сэр, поправьте меня. Кстати, сказал ли я, сэр, что имею диплом нью-йоркского Колумбийского колледжа? Если уже сказал, позволю себя повторить. И мне есть чем гордиться, сэр, поскольку и греческий и латынь я сдал с высоким отличием, вторым по колледжу, сэр. Вы сами учились в колледже, сэр, насколько я понимаю, и не станете слишком строго судить меня за тщеславие. Но я немного отвлекся. Насколько помню, речь шла о полковнике Картере. О генерале Картере, прошу извинить. Наконец-то правительство в Вашингтоне решило отдать справедливость одному из самых талантливых наших боевых офицеров. Что ж, это — дело, и я их за то уважаю. Полковник Картер, еще раз прошу извинить — генерал Картер, не только боевой офицер, но истинный джентльмен. Не из тех самозваных плебеев, которых наши глупцы-демократы именуют естественной аристократией, нет, джентльмен по крови, по воспитанию, un échantillon de bonne race,[150] струя чистейшей, старейшей sang d’azur.[151] Будучи сам из Никербокеров, сэр, — я имел уже, кажется, честь сообщить вам об этом, — я очень доволен, когда таких людей продвигают. А вы как считаете, сэр?

Доктор с любезной улыбкой сказал, что он тоже доволен, что Картер стал генералом.

— Я был в вас уверен, сэр. Вы и сами хороших кровей. Сразу видно по вашим манерам, по всему разговору. Так вот я считаю, что правительство в Вашингтоне очень правильно сделало, продвинув по службе Картера. Этот Картер — прошу прощения, я не хочу похваляться, что я с ним на короткой ноге — он мой командир и я сознаю значение субординации, сэр; я только хотел вам сообщить, что он, генерал Картер, рожден, чтобы быть командиром и победителем. Он всех и всегда побеждает. И на поле сражения, и в будуаре. Побеждает мужчин, побеждает и женщин. Черт побери! (Тут Ван Зандт вдруг осклабился и вакхически захихикал.) Я случайно набрел на забавное доказательство, сэр, что прекрасный пол не в силах перед ним устоять.

Доктор в тревоге глянул на дверь, но дождь лил по-прежнему, и спастись было некуда.

— Еще должен сказать вам, сэр, что я ранен, — продолжал свою речь Ван Зандт. — Один раз меня стукнули при Порт-Гудзоне, другой при Плезент-Хилле.

— Уважаемый сэр, тогда вы простудитесь насмерть на этом дожде, — сказал ему доктор.

— Благодарствуйте, сэр, — возразил Ван Зандт, отступая чуть в сторону от лившей сквозь ветхую крышу воды. Ничего со мной не случится. Вода не вредит мне, сэр, пусть только не льют ее в виски. Как наружное средство она тоже мало приятна, но, попавши в желудок, становится просто губительной. Не сочтите, прошу вас, что я против мытья. Мое первейшее правило — поутру обтираться губкой, разумеется, если не спишь под огнем противника. Значит, я получил на орехи при Плезент-Хилле, пулевое ранение в мякоть бедра, пустяки, ерунда, но меня отослали в тыл полечиться в Сент-Джеймский госпиталь. Я терпеть не могу лазаретов. Поят там молоком, сэр. — На лице у Ван Зандта заиграла гримаса испуга и отвращения. — Пришлось самовольно взять отпуск и поехать в Лейк-Хауз. А там у меня увели коня, и вот возвращаюсь пешком. Потому и имею честь беседовать с вами, сэр. Но, кажется, я не закончил рассказ о Картере. Боюсь, что винцо, которым меня угостили в Лейк-Хаузе, малость туманит мне голову. Пить надо только виски, чистый и неразбавленный. От души вам советую, сэр. Нам бы сюда на двоих фляжку виски, и мы без малейшей скуки скоротали бы ночку, сэр. Значит, выходит, я толковал вам о Картере, какой замечательный он у нас командир. Да-да, вспоминаю, речь шла о письме. Черт побери, да оно у меня в кармане и, наверно, совсем промокло под этим проклятым дождем. Не сочтите за труд почитать его, сэр, и увидите сами, насколько я прав, когда говорю, что наш Картер всегда и везде побеждает. Дама сама признается, что он ее победил, сдается на милость противника. Сдача без всяких условий, черт побери, в стиле Улисса Гранта.[152] Опоссум сдается на милость охотника!

«Наверно, письмо от Лили, — подумалось доктору. — Этот пьяный болван не знает, что Картер женат, и принял нежность жены за излияния любовницы. Самое лучшее — все ему разъяснить и пресечь тем дальнейшие сплетни».

Он взял у Ван Зандта размокший бумажный сверток, в котором был спрятан сложенный вдвое конверт. На конверте было надписано «Полковнику Дж. Т. Картеру», а снизу в углу: «Лично». Нет, почерк не Лили, и странный какой-то, округлые крупные буквы, похоже, рука иностранца. Но когда доктор вынул письмо, то признал, как ему показалось, изящный и четкий почерк миссис Ларю. Пьяный Ван Зандт не заметил, как дрогнули руки у доктора и страшная бледность разлилась по его лицу.

— Притомился я, черт побери, — объявил наш гуляка. — С вашего разрешения, сэр, завалюсь и сосну; так сосну, как никто не спал еще со времен семерых спящих.[153] И прошу не пугаться, сэр, если я захраплю. Это будет как взрыв парового котла на речном пароходе.

Оторвав пару досок от стенки, он уложил их в углу, потом раздобыл в очаге дочерна закопченный камень вместо подушки, на него положил свое кепи, растянулся во весь богатырский рост и уснул еще раньше, чем доктор принял решение. Читать или не читать письмо? Ему очень хотелось увериться в невиновности миссис Ларю; об ином Равенел пока не желал даже думать. Он старался припомнить сейчас все шаги этой дамы, ее поведение со дня замужества Лили и не мог привести ни единого факта, как-нибудь ее уличавшего. Кокетка, конечно, без твердых моральных устоев, но из этого вовсе не следовало, что она безнадежно порочна. Не понимая характера миссис Ларю и считая ее импульсивной и пылкой женщиной, Равенел допускал, что в какой-то несчастный момент она могла оказаться чувствительной к чарам такого мужчины, как Картер. Что касается Картера, доктор был совершенно спокоен: тот и в мыслях не мог обмануть свою молодую жену («мою дочь», как твердил себе доктор). Нет, надо прочесть письмо, покончить с дурацкой историей, отогнать эти низкие страхи. Равенел развернул письмо и вновь на минуту задумался. Вторгаться в чужую тайну, тем более женскую, едва ли достойное дело. Хорошо, но, с другой стороны, тайна уже нарушена, и храпящий в углу пьяница давно прочитал письмо. А вернее всего — это просто пустяк, первоапрельская шутка. Тогда его долг и прямая обязанность разъяснить все Ван Зандту. Ну, а если — все может быть — речь идет о преступной страсти, он обязан о том узнать и защитить свою дочь от удара.

Доктор прочел письмо до самой последней строки, после чего он присел на порог, не замечая дождя. Сомнения не было, эти двое, писавшая женщина и адресат, были любовниками. В письме говорилось ясно и более чем откровенно о прежних любовных свиданиях и назначалось новое. Правда, имени Картера доктор в письме не нашел, только лишь на конверте. Но распорядок служебных занятий был несомненно его; упоминалась в письме и поездка — вдвоем — в Нью-Йорк. Да, это был Картер! Столь нестерпимых душевных страдании Равенел не испытывал со времени смерти жены. С полчаса он шагал по натекшим глубоким лужам взад-вперед по лачуге, а потом, заметив, что дождь перестал, уныло поплелся домой.

Разорвать ли письмо? Вручить письмо миссис Ларю и тем ее уничтожить? Послать Картеру? Дать прочитать Лили? Любое решение казалось ужасным. Да что так карает его судьба? Ведь он ни в чем не повинен.

Дома, сменив намокшее платье и сунув письмо в бумажник, он сел за обед, стараясь казаться веселым. Но Лили, приметив неладное, тут же спросила:

— Что стряслось с тобой, папа?

— Промок до костей, дорогая. И тащился по грязи. Ужасно устал. Думаю лечь пораньше.

Еще раза два или три в течение обеда Лили спросила отца, что с ним приключилось. Она вполне доверяла его объяснениям; просто она беспокоилась о его самочувствии, а кроме того, любила о чем-нибудь спрашивать. Но, удрученный своей мучительной тайной, доктор вдруг рассердился и сухо сказал, что совершенно здоров и хочет только покоя. Тут же, раскаявшись, он укорил себя мысленно за раздражительность. Его вновь охватила тоска, когда Лили, вспомнив о муже, сказала:

— Уж пора бы ему написать. Как ты думаешь, папа, скоро придет письмо?

— Очень скоро, моя дорогая, — ответил он сумрачно, размышляя о страшном письме, лежавшем в его кармане; он даже сжал руки, боясь невзначай поддаться невольному импульсу и вынуть письмо.

— Война здесь, на юге, идет, наверно, к концу? И сражений больше не будет. Как ты думаешь, папа?

— Сражение ему пригодилось бы.

— Пригодилось бы? Что ты, папа? Он уже получил звезду. Не надо больше сражений.

Папа молчал, он не мог объяснить своей дочери, что Картеру было бы лучше всего погибнуть в бою. Доктор, заметим, не знал, что у Картера с миссис Ларю все покончено.

— А вот и наш маленький генерал, — объявила торжественно Лили, когда нянька внесла Рэвви, провести, как обычно, с мамой и с дедом послеобеденный час. — Ну скажи, разве он не прелестен? — вопросила она уже в тысячный раз, принимая ребенка от няньки и сажая на руки к деду. Гукающий, неугомонный, льнущий к нему младенец, хватавший деда за галстук, очки, часовую цепочку, милый, беспомощный и незлобивый, подарил Равенелу, впервые за эти ужасные три часа, минуту забвения, почти безмятежного счастья. Как они нас утешают, невинные, ищущие у нас покровительства, милые дети в момент, когда сами мы ищем у них спасения от измен и жестокости неверных нам взрослых людей! А другие несчастные, у кого нет детей, порой обращаются за утешением к собакам и кошкам, зная, что те хоть слабы и немы, но зато хранят верность хозяину. И сейчас, обнимая младенца, Равенел мучительно думал, как поступить им с его отцом, и, возвращая ребенка матери, молвил гораздо серьезнее, чем того требовал случай:

— Возьми его, дорогая. Вот в ком твое утешение.

— Папа, ты все-таки болен, — в беспокойстве сказала Лили. — Полежи на диване.

— Нет, я, пожалуй, пойду и лягу в постель, — возразил Равенел. — Уже восемь часов, и мне будет полезно поспать эту ночь подольше. Не провожай меня, Лили.

Поцеловав на прощанье ее и младенца, Равенел обратился в поспешное бегство, внезапно заслышав голос миссис Ларю; у невинного, как это часто случается, не было смелости поглядеть в глаза виноватому. Уходя, он успел с изумлением, почти с отвращением увидеть сквозь неплотно прикрытую дверь, как миссис Ларю, игриво склонившись к Лили, ласкала ребенка.

— Экое гнусное лицемерие! — пробормотал Равенел, негодуя даже на Рэвви, который встретил знакомую гостью заливистым смехом. Столь характерная для Равенела снисходительность к людям как бы временно испарилась; он считал сейчас миссис Ларю порочной насквозь и даже улыбку ее, обращенную к Рэвви, притворством. Если его спросить, он, наверно, сказал бы, что миссис Ларю ласкает ребенка с каким-то коварным умыслом.

Битых четыре часа Равенел промучился, не зная, как поступить, и в полночь еще не принял никакого решения. Полагаю, что большую часть луизианских отцов такое открытие касательно зятя не столь бы уж расстроило. Иной из подобных отцов попросту молвил бы зятю за добрым стаканом вина: «Знаешь, голубчик, уж ты последи, чтобы все было шито-крыто»; или еще отослал бы немедля письмо такой миссис Ларю и приписал бы в конце, что покорнейше просит оставить их дом в покое, «пребывая при том с совершенным почтением» и прочее. Но ведь эти отцы не любят так сильно своих дочерей, как он любит Лили! Да и дочери их не те! Изменить его дочери — это проступок ужасный, чудовищный, не подлежащий прощению; если такое прощать, оставлять без возмездия, будет нарушено моральное равновесие вселенной. И не лучше ли сразу ознакомить Лили с письмом и увезти ее прочь от недостойного мужа, подальше на Север, чтобы она никогда уже не увидела Картера. А вдруг ее это убьет?! Так ничего не решив, Равенел заснул поздно, одетым, не постлав даже на ночь постель; свет в его спальне горел, не потушенный с вечера, и в руке он сжимал письмо.

Под утро, вставая к Рэвви, Лили вспомнила об отце и, накинув капот, скользнула к нему в спальню, узнать, как он себя чувствует. Увидев, что он очень бледен и спит нераздетым, она сильно встревожилась. Еще не решив, как ей быть, оставить его в покое или будить немедля, она увидала письмо. Не в письме ли причина его тревоги? И о чем оно может быть? Его увольняют из госпиталя? В конце концов — не беда. Муж оставил ей в банке две тысячи долларов и, конечно, не скажет ни слова, если деньги уйдут на расходы по дому. Он так щедр, ее муж, и так любит ее. У Лили было в обычае читать все письма отца без его на то разрешения. Сейчас она тоже взяла письмо и быстро пробежала его. Доктор проснулся от страшного крика дочери; она лежала без чувств на полу, рядом валялось письмо.

Теперь ему было ясно, что надобно делать, — уехать отсюда немедленно, чтобы больше не видеть Картера.

ГЛАВА XXXII

Самый логичный выход

Когда Лили очнулась, она лежала на отцовской кровати. Склонившись над ней, Равенел щупал ей пульс, отирал влажный лоб платком, целовал ее и твердил: «Лили! Лили!» — хриплым от горя и ужаса шепотом. Он хорошо понимал, что в эту минуту ей лучше всего быть в беспамятстве; но придет ли она в себя, сможет ли жить после этого? Лили сперва лежала спокойно, силясь припомнить, что с ней приключилось, пытаясь не верить себе, но потом, застонав в новом приступе боли, уткнулась лицом в подушку. Прошло еще пять или десять минут в молчании, и только когда Равенел, в порыве отцовского горя, излил ей всю свою жалость и нежность, она обернулась к нему с отчаянным криком и, обняв его, зарыдала. Она стиснула зубы, словно от сильной физической боли; крики неслись из слегка приоткрытых губ; она не смотрела ему в лицо и лежала, закрыв глаза или глядя куда-то в сторону, мимо, в пространство. Видимо, даже в своем глубочайшем несчастье она стыдилась позора, который постиг ее как женщину и жену. Но вот приступ рыданий прошел, и Лили затихла в безмолвном отчаянии; только дрожали губы и трепетали пальцы. Равенел прошептал: «Мы уедем на Север и никогда не вернемся назад», — но она ничего не сказала. И продолжала упорно молчать, пока он не спросил ее, не принести ли к ней Рэвви. И тогда, словно небо ниспослало ей утешение, она со страстной горячностью крикнула: «Да!» Доктор оставил Лили с младенцем и с полчаса не входил к ней, зная, что лучшего лекарства сейчас для нее не найти.

Ему предстояло решить срочное дело: надо было устроить так, чтобы Лили больше не видела миссис Ларю. Он и сам не желал ее видеть, разве только в гробу. Потому, запечатав в конверт роковое письмо, он отослал ей его, приложив от себя записку, которая, надо признать, далась ему нелегко.

«Сударыня, ваше письмо, которое я прилагаю, попало к моей дочери. Она тяжело больна. Надеюсь, у вас хватит чуткости не видеться более с ней».

Когда служанка вернулась от миссис Ларю, доктор спросил ее:

— Джулия, ты отдала письмо миссис Ларю?

— Да, сэр, конечно.

— Лично ей в руки?

— Да, сэр, конечно. Миссис Ларю лежала в постели. Прямо ей отдала.

— Ну и как… что она… сказала? — спросил Равенел, запинаясь.

— Ничего. Просто чиркнула спичкой и тут же сожгла письмо.

Доктор был потрясен. Какая порочность, какая бесчувственность должны скрываться за этим холодным спокойствием. Но, если сказать всю правду, миссис Ларю отнюдь не была спокойна. Больше того, ни разу за всю свою жизнь она не была так расстроена.

— Ах, как грустно! — твердила она про себя. — Я принесла им несчастье, а ведь я не хотела этого. Почему этот олух не сжег мои письма? Я ведь сожгла его письма. Как грустно. Нужно что-то немедленно делать.

Она велела сложить чемоданы и, спешно позавтракав, отбыла в Карролтон. Там она сперва заперлась в гостиничном номере, а потом приискала себе пансион на окраине города. Она приказала слуге известить ее, когда Равенелы уедут из Нового Орлеана, и только тогда собиралась вернуться домой. Она понимала, какой это будет жестокостью — попасться сейчас на глаза бедной Лили, и твердо решила терпеть и сидеть в Карролтоне, как бы ни было ей разорительно жить на два дома. В порыве раскаяния и сожаления она готова даже была с убытком продать особняк или вовсе его запереть и уехать в какой-нибудь северный город, если доктор и Лили надумают вдруг остаться на Юге. «Это мой нравственный долг», — размышляла миссис Ларю, убеждаясь мало-помалу, что она, в общем, добрая женщина и готова идти на жертвы. А потом глубоко вздохнула и молвила: «Бедная Лили! Конечно, мне ее жаль. Впрочем, у них ребенок, и ради ребенка она помирится с мужем».

Миссис Ларю пришла мысль, что было бы даже приятно снова увидеть малютку, облобызать его еще раз на прощанье.

Она приискала себе приют в почтенном семействе: муж, жена и две перезрелые дочери, одной двадцать восемь лет, другой уже тридцать; родители — родом из Новой Англии, дети рожденные в Луизиане; но все четверо богобоязненные, скромные и молчаливые — в строгом новоанглийском духе. Мистер Аллен, недавний торговец хлопком, почти разорился за годы войны и был только рад получить малую толику денег, приняв к себе в дом респектабельную жиличку. Да и миссис Ларю неспроста выбрала этот дом; она полагала, что чуточка святости пойдет ей сейчас на пользу (пусть даже святость будет не лично ее, а соседская). Мало ли что приключится? Лили в жару и в бреду может что-нибудь выболтать. Пойдут разные слухи. Сейчас ей как раз очень требуется солидная репутация. С минуту она потешилась мыслью уйти в монастырь, но тут же ее отвергла. «И здесь жизнь достаточно постная», — решила она, подавляя улыбку и взирая на лица своих благонравных хозяев.

Алленов, впрочем, она легко покорила, как до того священника на борту парохода «Креол» и ученого богослова в Нью-Йорке. Ее скромность, даже застенчивость, приветливая манера держаться, веселый, живой разговор умиляли их бесконечно. Милая женственность миссис Ларю словно вернула обеим отцветшим девицам ушедшую юность; к тому же жиличка была и разумной советчицей, и мастерицей в шитье. Миссис Аллен, желая ей вечером доброй ночи, всякий раз с материнской нежностью целовала ее. Добавим, что миссис Ларю, повторяя свой старый испытанный фокус, опять усомнилась в своей католической вере и возжаждала божьего слова. Даже много позднее, когда, вернувшись домой, она погрузилась в прежнюю светскую жизнь, мистер Аллен все слал ей брошюры с убедительной критикой папства и толстенные сочинения протестантских теологов, всякий раз вызывая у миссис Ларю сильнейшие приступы смеха. Но, заметим — только заочно; смеяться над ним в лицо она никогда бы не стала, ибо была добросердечной и воспитанной женщиной.

После того как доктор и Лили уехали, миссис Ларю еще оставалась для виду с неделю в своей глуши. Дома без Равенелов ей показалось тоскливо, к тому же брала досада, что она их лишилась по несчастной и глупой случайности. Но сидеть в одиночестве уже не было надобности; кавалеров в военных мундирах хватало — стоило лишь захотеть. И миссис Ларю, пораздумав, решила порвать навсегда с мятежом и начать роман с Севером. Вскоре в ее салоне толпились поклонники с орлами и звездами, и утрата полковника Картера была более чем компенсирована сердечным влечением к ней неких известных лиц, куда более влиятельных и по служебному положению, и по заслугам в боях. Ну, а последние новости о миссис Ларю более чем отрадны. Говорят, что она обольстила одного господина, занимавшего преответственный пост в важнейшем северном ведомстве, и что в приступе щедрости он подарил этой даме ордер на право продажи нескольких тысяч кип хлопка. И что это отнюдь не банальное объяснение в любви она уступила нью-йоркскому спекулянту за пятнадцать тысяч наличными, чем весьма приумножила свой капитал.

Бывает, что, когда на человека рушится кровля, какой-то случайный обломок пригвождает его на секунду к месту, тем самым спасая от гибели. Так и Лили была спасена от худших последствий своего рокового несчастья постигшей ее болезнью, сперва проявившейся в жаре и бреде, а потом погрузившей ее в такую ужасную слабость, что она и чувствовать толком ничего не могла. Природа берет нас порой в свои материнские руки, притупляет наше сознание, дает нам вкусить забвение. Возблагодарим небеса за такое лекарство от боли!

За время болезни Лили пришло два письма от Картера, но Равенел не сказал ей об этом. Какое-то время Лили вообще не справлялась о муже; когда ее мучили мысли о нем, она сразу просила принести ей ребенка. Как видно, природа сама направляла ее к этому нежному, беззащитному, бессловесному, но могучему утешителю. Как только Лили поправилась, Равенел взял каюту на парусном корабле, шедшем в Нью-Йорк; он предпочел пароходу парусник отчасти из экономии, а также стремясь, чтобы их путешествие затянулось подолее и Лили была бы надежно отрезана от всех новостей и от общества. Лили не возражала против отъезда; отец так решил, и этого было достаточна за три недели, пока продолжалось их путешествие, Лили немного окрепла и чуточку повеселела. Равенел начинал надеяться, что несчастье её не сломило. Лили всегда отличалась бодростью духа и тела — она быстро справлялась с недугами. Чуждая мрачным раздумьям и всегда находившая связь с окружающей жизнью, она нелегко поддавалась печали. Беседуя с ней, доктор совсем не касался Картера, а она лишь однажды его назвала и сказала в задумчивости:

— Я надеюсь, его не убьют.

— Я тоже надеюсь, — тихо ответил доктор и не прибавив ни слова. Но бросил на дочь испытующий взгляд. Или она все же хочет простить этого человека? Быть может, он поспешил, увозя ее прочь и бросая притом свою скромную службу, которая так или иначе, но давала им хлеб. Нет, он, конечно, был прав. Встреча с миссис Ларю убила бы Лили. В этот Содом возвращаться нельзя.

С деньгами было туго. Его личные средства кончались. Что до денег, оставленных Картером, то он запретил их тратить. Но сейчас Равенел мало об этом думал, целиком поглощенный заботой о будущем Лили. Надумает ли она мириться с супругом? Будет ли счастлива вновь? Обо всех происшедших за это время событиях они узнали лишь по приезде в Нью-Йорк.

Картер прибыл в армию в Гранд Экоре как раз накануне новых боев. Бэйли со своей знаменитой плотиной выручил Портера;[154] мониторы и канонерки, а с ними и сам адмирал спускались вниз по реке; идти за хлопком на Шривепорт было теперь уже поздно, потому войска отходили к исходным позициям. Все знали, что армия в силах отбить любую попытку южан отрезать ее от тыла, и Картер принял бригаду с веселой уверенностью, что близится бой и что их ждет большая удача. С последним из боевых кораблей уходящего флота он отправил жене письмо, в котором делился с ней радостными предчувствиями и заверял в своей нежной любви; он не знал, что на это письмо уже не будет ответа. Последний транспорт, который пришел в Гранд Экор, привез почту и с ней письмо от доктора Равенела; но бригада была на марше, и письмо пришло к Картеру в поздний вечерний час, в самый канун сражения при Кейн-Ривер. При свете костра на биваке он прочитал о том, как сам загубил свое семейное счастье. Равенел писал кратко, без всяких укоров обо всем, что случилось, сообщал, что считает своей непременной отцовской обязанностью увезти дочь подальше от места ее несчастий, что они уедут на Север, как только она поправится.

«Я очень прошу, не пытайтесь увидеться с ней, — заключал Равенел. — Пока что она не сказала о вас ни слова, потому не могу вам сообщить, как она к вам относится. Быть может, пройдет какое-то время, и она вас простит, если, конечно, вы сами хотите ее прощения. Кто знает? Пока что мне представляется самым разумным отсюда уехать, и я вас прошу во имя ее страданий не препятствовать нам».

То был тяжкий удар для Картера. Штабные, сидевшие рядом с ним у костра, были бы сильно встревожены, если бы знали, что в эту минуту суровый их генерал поражен в самое сердце семейным несчастьем. О Картере было известно, что он прожигатель жизни, заматерелый в гульбе, неподвластный душевным страданиям и едва ли способный почувствовать душевные муки других. Но генералу было сейчас так мучительно худо, что он не смог продолжать начатой беседы, не мог даже молча сидеть у костра. Он встал, отошел в сторону и с час прошагал взад-вперед один в темноте. Он старался понять до конца, что стряслось с ним, осознать размеры несчастья и решить для себя, где искать ему выхода из тупика. Но ясности не было, мысли текли вразброд, как это обычно случается, когда нас постигает несчастье. Дьявольски скверно, чудовищно, гнусно — вот все, что он мог сказать. Он изнемогал от стыда, от досады, от горя. Для миссис Ларю у него не нашлось ни худого, ни доброго слова. Хотя она и была в этом деле, конечно, виновней его, он был не столь низок, чтобы себя выгораживать; он только жалел, что встретился с ней вообще, и клял тот трижды злосчастный день на «Креоле». Главное — он оскорбил, обидел свою жену, а кто тут еще замешан, не имело сейчас значения. Он прикусил губу, на глаза набежала слеза. Он думал о Лили, несчастной, страдающей лишь потому, что она была верной женой, а он оказался неверным, нестоящим ее мужем. Простит ли она его, вернет ли ему свою нежность? Кто скажет? Он сделает все для нее, будет драться как лев, добьется награды и славы; он посвятит ей все силы, все свои подвиги. Быть может, ему дадут тогда чин генерал-майора, вся страна будет знать о его воинской доблести, и тогда он падет перед ней на колени, моля о прощении, и Лили к нему снизойдет. Он почувствовал радостный трепет при мысли, что это еще возможно, что ее любовь не потеряна.

Потом генерала позвали, — из штаба прибыл приказ о завтрашнем бое; надо было прочесть его и отдать приказ по бригаде. А потом заявились два гостя, артиллерийские офицеры, однокашники, знавшие Картера еще с молодых лет, — пришли поздравить со звездочкой. Картер стал угощать друзей, крепко выпил и сам — хотелось развеять тоску; а когда, уже к полночи, гости ушли, он почувствовал, что изнемог, и тут же улегся спать: бывалый солдат спит при любых обстоятельствах.

У Гранд-Экора Ред-Ривер выпускает рукав, который несколько ниже снова впадает в нее; пока же река и рукав идут параллельно, они обтекают подобие острова миль в сорок длиной. Рукав, называемый ныне Кейн-Ривер, некогда был полноводной настоящей рекой и словно бы в память о славном прошлом течет и сегодня между крутых берегов, слишком высоких для его почти замерших вод. По низинам этого острова армия шла без препятствий, — мятежники берегли свои силы, чтобы ударить в момент, когда северяне начнут переправу через Кейн-Ривер. Тэйлор с луизианской и арканзасской пехотой шел за ними другим берегом, всемерно блюдя осторожность, не затевая стычек, строго держа дистанцию, и сейчас готовился к бою, всего в нескольких милях от Эндрю Джексона Смита. Полиньяк[155] же с техасской конницей, сделав большой обход, занял высоты по южному берегу Кейн-Ривер, куда должен был выйти Эмори со своими двумя дивизиями Девятнадцатого корпуса. Общая схема сражения была очевидной. Эндрю Джексону Смиту предстояло отбить Тэйлора, а Эмори должен был атаковать Полиньяка.

Осторожный и многоопытный Эмори уже принял решение, как он будет сражаться, если враг перережет ему дорогу. У него на пути был лес, после — открытое поле ярдов на восемьсот, а дальше долина или, скорее, впадина, по низу которой бежала река; брода здесь не было, только паром. В долину прямо к воде сбегала дорога, крутая и узкая, поток был здесь быстрым и желтым от глины, а на другом берегу та же крутая дорога круто взбегала наверх и пропадала в поросших сосной высотах. Вернее всего, что именно там, в сосняке и по краю утесов, стояли войска Полиньяка — разведать точнее расположение врага было уже поздно. Но если техасцы там, то коней, без сомнения, они отправили в тыл, чтобы биться в пешем строю. И если подсчеты северных генералов точны, значит, на этих крутых высотах залегло сейчас несколько тысяч стрелков и гора неприступна. Эмори понимал, что атака в лоб исключается и возможен только обходный маневр. Так что бой на этом участке должен был развернуться по особому плану.

Таковы были в общих чертах перспективы сражения в три часа поутру, когда Картер с трудом очнулся от сна после полученной накануне горестной вести. Наступление было назначено на половину пятого, и Картера пробудил смутный шум в его лагере. Много сотен людей одновременно скатывали одеяла, приводили в порядок свою амуницию, протирали винтовки от свежей росы, торопливо жевали надоевшие всем сухари. Строились роты, сержанты вели перекличку, кое-где уже раздавалась общая полковая команда; лошади ржали, кричали мулы, доносился лай собак; но пока еще не было слышно ни мерного топота ног, ни скрипа колес. Движение и многолюдье было невидимым, поглощалось ночною тьмой, лишь кое-где рдел запрещенный костер и виднелись фигуры сбившихся в кучку солдат, варивших себе кофе.

В тот момент, когда он очнулся и пока еще память его, была затуманена сном, генерал испытал мгновенное странное чувство, что с ним приключится сегодня — или даже уже приключилась — непоправимая роковая беда. Но бывалый солдат приходит в себя быстро, а особенно если он лег в ожидании боя, и Картер немедленно вспомнил, что так сильно его тяготит. Он лежал нераздетым под деревом, под сенью ветвей, устремив немигающий тяжкий взгляд в беззвездное небо. Потом сунул руку в нагрудный карман и вынул послание тестя, словно хотел перечитать его снова при едва достигавших досюда дальних отсветах костра. Но зачем? Он и так вспомнил все до единого слова, едва взглянул на конверт. Помнил каждую строчку, помарки, где поставлена подпись. Письмо пробудило в нем ярость. Он скомкал его, сунул обратно в карман. Вовсе незачем было раздувать эту историю; дело житейское, и действия Равенела просто нелепы. Картер вскочил вне себя от досады и огляделся кругом.

— Это еще что такое? — вскричал он. — Я запретил разжигать костры. Мистер Ван Зандт, вы передали вчера мой приказ по полкам?

— Так точно, сэр! Передал, — ответил наш старый знакомец, ныне штабной офицер, ибо Ван Зандт был не только отважен, но и славно владел пером.

— Тогда повторите приказ. Погасить костры! Черт бы их всех побрал. Эти болваны доносят противнику, что мы выступаем.

Вспылив, Картер несколько ожил и, выпив коктейль, сел за завтрак. Холодную курицу было не разжевать, галеты — не раскусить, и он дал совет ординарцу использовать то и другое вместо снарядов. Но шутка не помогла, на душе спокойствия не было, томили видения прошлого и мысли о близком бое, и он поспешил закончить свой утренний пир. Откинув в сторону сухарный ящик, служивший ему столом, Картер молча шагал взад-вперед, пока ординарец не принес ему саблю и слуга не подвел коня.

— Что там в седельных сумах, Катон? — спросил он слугу-негра.

— Полный дневной паек, генерал. В этом бутылка виски, а в том холодная курица.

Тяжело перекинув ногу, Картер сел на коня. От нехватки сна и от сумрачных мыслей он был как-то расслаблен и зол; к тому же его знобило. Если по правде сказать, бригадному генералу было сейчас очень худо — и физически и морально.

Вскочив на коней вслед за своим генералом, пять штабных офицеров стали группой прямо за ним. Далее следовал знаменосец бригады, окруженный полудюжиной кавалеристов. Восток уже разгорался красным светом и золотом. Нескончаемая змея-сине-стального цвета поползла к переправе, становясь по пути все длиннее — по дороге в колонну вливались новые части, ночевавшие в поле. Пропустив сперва мимо себя всю бригаду, Картер дал шпоры коню, снова стал впереди и дальше поехал шагом, сумрачный и молчаливый. Даже мысль, что он генерал и имеет теперь возможность прославить себя, прославить своих людей, не веселила его, не прогоняла тревоги, посещающей нас в канун битвы. Словно дурное предчувствие, неотступно мучила мысль о несчастье, которое он принес Лили. Даже когда он пытался не думать об этом, мысль была где-то рядом, словно угроза, предвестие расплаты за грех, близкой беды, быть может, могилы. Словно за ним по пятам следовал призрак; вот он совсем рядом, стоило чуть повернуться. И все же, когда генерал, взяв наконец себя в руки, попробовал трезво и здраво обсудить сам с собой происшедшее, он не нашел его столь безнадежно фатальным. Да не может того быть, чтобы Лили отвергла его навсегда! Она любит его и услышит его мольбы; он вернет ее снова, тронет раскаянием, завоюет геройством. Уверив себя в этом, он отъехал немного в сторону, оглядел бригаду на марше и послал двух штабных офицеров подтянуть отстающих.

Внезапно колонна встала; впереди, видно, что-то случилось, — ждут результатов разведки или же — бой. Солдатам — составить винтовки и сесть у обочины. Потом поступили известия: враг перекрыл переправу, атака в лоб исключается; кому-то придется идти в обход, чтобы ударить с фланга. После восхода солнца прошел еще целый час, когда прискакал адъютант от генерала Эмори: приказ генералу Картеру поступить в распоряжение Бэрджа.[156]

— Какова обстановка? — спросил генерал.

— Две бригады окапываются у реки, — отвечал адъютант. — Будут вести огонь по всему фронту, от Кейн-Ривер до края леса и выхода в поле. Атаковать здесь нельзя. Их позиции выше наших футов на сто; а река глубока, брода нет. Приказ — обходить их сразу с обоих флангов. Клоссен на левом фланге пойдет с артиллерией; его пушки начнут обстрел, а конные части ударят по правому флангу противника. Тем временем Бэрдж и его три бригады обойдут врага с правого фланга; для этого надо податься назад примерно на милю, мили три пройти по течению, форсировать реку, — она там не столь глубока, — потом нанести удар.

— Превосходный план, — сказал Картер. — Если я не вернусь, передадите мои слова генералу. Благодарю, лейтенант.

В это самое время из леса, далеко впереди, послышался гулкий выстрел нарезного орудия и чуть погодя еще более дальний и гулкий удар — взрыв снаряда.

— Клоссен завел свою музыку, — засмеялся молодой офицер. — У него там две пушки Пэррота и четыре нарезных трехдюймовки. Уж он их разбудит, будьте уверены. Удачи вам, генерал!

И он поскакал веселым галопом вниз к переправе. Пока Бэрдж отводил свои две бригады назад и Картер пристраивался в арьергарде колонны, канонада все возрастала. Удары орудий мешались со взрывами; Клоссен бил теперь разом из всех шести пушек; мятежники — из семи. Прошло полчаса, и противник замолк: как видно, нашел, что огонь с дистанции в две тысячи ярдов неэффективен. Вслед за тем и Клоссен умолк в ожидании вестей от Бэрджа. На пять или шесть часов перестрелка затихла; лишь изредка кто-нибудь из стрелков слал южанам пулю, целясь по редким дымкам между соснами на отдаленных высотах. Между тем пехота на правом фланге свершала свой долгий обход. На левом фланге кавалеристы едва продирались сквозь заросли. Центр внимал шуму битвы, жевал сухари и ждал. К двум часам дня Эмори приготовился к штурму. Ружейный огонь Бэрджа, когда он войдет в соприкосновение с противником, должен был стать сигналом. Клоссен тогда выдвигает свою батарею на левом фланге, открывает ураганный огонь. Артиллерия в центре, двенадцать — пятнадцать стволов, спускается к переправе и бьет по противнику. Обе пехотные бригады бегут через лес, чтобы ее прикрыть. Стрелки форсируют реку и отвлекают врага частым ружейным огнем.

Так и вышло. Клоссен не сплоховал, выкатил прямо из чащи пять нарезных орудий в тысяче ярдов от батареи мятежников и через десять минут вывел ее из строя. Но все это было лишь вспомогательной операцией, главная тяжесть сражения ложилась на Бэрджа.

Обходный марш Бэрджа был не из легких. Перейдя вброд Кейн-Ривер, все три бригады застряли в лесу — сплошь болота, овраги и заросли; за пять часов было пройдено только пять миль. В голове развернутым строем двигались два полка — боевое охранение колонны. Дальше шли подивизионно. Один раз по ложной тревоге всей колонне пришлось перестроиться в боевые порядки. Потом пришлось с милю пройти в тесном походном строю, продираясь сквозь частый подлесок в болоте, и форсировать глубокий, с илистым ложем, рукав. К двум часам дня они вышли из леса к холму, футов в сорок — пятьдесят высотой, защищенному справа рекой, а слева густозаросшим болотом, тянувшимся далее к озеру. На вершине холма стоял левый фланг Полиньяка, неистовые техасцы, все отличные снайперы, разгоряченные долгим преследованием и ожиданием победы. Картер получил приказание взять высоту.

— Вот и отлично, — откликнулся он уверенным, громким голосом, отшвырнув окурок сигары. — А ну, поглядим, какова обстановка и где нам ловчее ударить.

Он понял мгновенно, что со стороны реки противник недосягаем. Потом поскакал направо, к болотистым джунглям, и тоже сразу увидел, что атака тут захлебнется. Тогда он вернулся назад и внимательно оглядел прямой подступ к врагу.

Бригаде придется преодолеть заграждение, пересечь открытое поле, взять еще одну линию завалов и подняться по склону холма под ближним огнем противника. Задача, что говорить, не из легких, но Картер ничуть не смутился, утреннего уныния как не бывало. Посвист вражеских пуль, коричневые мундиры техасцев и ненавистные широкополые шляпы излечили его от хандры. Он сыпала веселой бранью. Он врежет этим бродягам! Отправит их всех в преисподнюю! Покажет им чертову бабушку!

— По полкам! — закричал он штабным офицерам. — Атакуем противника в лоб! Приказываю — наступать!

Все четыре полка пошли разом на приступ, плечо в плечо, одной атакующей линией. У первых завалов атака замедлилась — иные бойцы пытались прорвать заграждение, другие карабкались поверху. Генерал потемнел от досады: еще минута промедления, и штурм будет отбит. Пришпорив коня, он поскакал к атакующим.

— Вперед, ребятки, вперед! — кричал он бойцам. — Валите его, валите. А здесь лезьте поверху, да поживей. Вот так, вот так, молодцы. И опять — в боевые порядки. Вперед, ребятки, вперед!

И снова полки отважно пошли на приступ, не дрогнув, сомкнутым строем, походным шагом, ружья наперевес. Падали наземь убитые, отползали в тыл раненые, атакующие смыкали ряды. Легкомысленный посвист пуль на излете сменился резким «уит-уит» ближнего губительного огня. Глухие удары пули, дробящей кость, сливались с чмоканьем пули, входящей в мягкие ткани, и с воплями раненых. Вершина холма курилась, вопила, гремела, ощериваясь огнем. Но атакующие не замедлили шага, и ни один солдат в задних рядах не пытался отстать. И даже когда правый фланг безнадежно увяз в болоте, штурм продолжался. Бойцы горячились все более, штурм нарастал, из глоток понесся крик — то ли «ура», то ли просто отчаянный рев — и заглушил шум ружейной пальбы мятежников. Солдаты ускорили шаг, метров двести они бежали сквозь сплошную завесу огня. Вторую линию заграждений бригада взяла с ходу, бойцы, отдуваясь, карабкались по склону холма. Когда они почти добрались до вершины, ружейный огонь вдруг смолк. Техасцы, смешавшись, в беспорядке оставляли позиции. «Ура» атакующих понеслось над холмом и увенчалось грохотом дружного залпа. Теперь стреляли они, а на землю валились мятежники. Вот как прошла эта атака и был выигран начальный бой за переправу при Кейн-Ривер.

Но генерал Джон Картер пал в бою смертью храбрых и не увидел плодов победы.

В тот момент, когда пуля настигла его, он начисто позабыл и вину свою и раскаяние, весь охваченный неистовством победного боя. Верхом на коне он вплотную шел за бригадой и так от души наслаждался порывом своих бойцов и их яростным криком, что любо-дорого было глядеть на его темно-бронзовое от загара лицо, освещенное горделивой солдатской улыбкой. Штатскому человеку было бы дико внимать потоку веселых проклятий, в которых он изливал свою радость и восхищение.

— Жмите их — так-перетак! — кричал он бойцам. — Гоните их — так-перетак! — к чертовой матери! Я не туда еще их загоню!

Только успел он вымолвить это последнее слово, как округлая пуля «минье» с глухим характерным «тук», который был слышен за десять футов даже в пылу сражения, вошла ему в левый бок пониже ребра. Он подскочил в седле, потом стал клониться вперед, положив правую руку на гриву коня. Позже бойцы говорили, что дважды протягивал он левую руку к ране и вновь отводил, не коснувшись, словно боялся увериться, сколь она тяжела. Ранение было смертельным, и Картер, должно быть, не мог не почувствовать Этого, но, наверно, с минуту еще на лице его продолжал играть бронзово-красный румянец. Он спешился, опираясь на двух штабных офицеров, и прошагал без единого стона десять ярдов до ближнего дерева. Он только склонялся все ниже, делая каждый шаг, и пальцы все крепче сжимались на плечах адъютантов. Но когда его уложили в тени, под деревом, всем стало ясно, что минуты его сочтены. Дыхание у Картера стало коротким, прерывистым, лоб покрылся холодной испариной, лицо сперва пожелтело, потом стало пепельно-бледным.

— Передайте полковнику Галлиману, — сказал он, называя старшего после себя офицера в бригаде, и смолк, набираясь сил, — передайте, что я приказал продолжать атаку…

Это были первые слова, сказанные Картером после ранения. Его гулкий бас сменился хриплым шепотом. Дым и яростный шум сражения откатились вперед, и к нему подошли капеллан, бригадный хирург и санитары с носилками. Капеллан прослужил с Картером все три года войны с первых дней формирования полка в Баратарии. А хирург, человек искушенный, философского склада, новоорлеанский креол, получивший образование во Франции, знавал генерала еще с тех ранних дней, когда тот молодым лейтенантом служил в Батон-Руже и славился как гуляка и бонвиван. Он поднес к губам генерала большой стакан виски, обнажил его рану, исследовал пальцем и ничего не сказал.

— Помогите ему, — прошептал капеллан, в нетерпении и чуть не плача.

— Тут ничем не поможешь, — ответил хирург, пожимая плечами.

— Как вы чувствуете себя, генерал? — спросил капеллан, склонившись к своему умиравшему командиру.

— Ухожу, — прошептал генерал.

— Но куда? — взмолился священник, падая на колени. — Генерал, вспомним вместе о муках Христовых.

Картер строго и сосредоточенно посмотрел на священника. На мгновение он словно обрел прежний свой звучный голос.

— Оставьте об этом, — сказал он. — Как идет штурм?

Полагал ли он недостойным взывать сейчас, в крайности, к богу, без чего легко обходился, когда был жив и здоров? Или считал своим воинским долгом посвятить последние минуты отечеству? Кто скажет теперь, что имел он в виду. Сколь это ни странно, капеллан подчинился приказу. В роковую минуту, когда никакие земные законы не должны его связывать, он спасовал перед старшим по званию. Привыкнув за три года безмолвно слушать команду этого рожденного повелевать человека, он отступил, закрыв руками лицо, и, как видно, читал молитву.

— Генерал, наши взяли холм, — доложил один из штабных офицеров.

Картер чуть усмехнулся, как видно, хотел поднять голову, но не сумел, вновь склонил ее, тяжело перевел дыхание — и умер.

— Il a maintenu jusqu’au bout son personnage, — промолвил хирург, отпуская его руку. — Sa mort est tout ce qu’il y a de plus logique.[157] Он искренне так считал, и это легко понять. Он знал Картера только с дурной стороны и судил о нем так, как судили и все остальные, знакомые с ним лишь поверхностно, — все, кто не ведал о глубинах этой страстной натуры. Кто знает, быть может, в другой обстановке из Картера мог бы выйти второй Джеймс Брэнар или Винсент де Поль. Но для того Джона Картера, каким воспитали его обстоятельства, было вполне последовательным отказаться в свой смертный час от общения с богом.

Тело павшего генерала несли на носилках до позднего вечера, когда победоносная армия наконец стала на отдых. Прах предали земле на семейном кладбище местных плантаторов. В торжественной церемонии принял участие весь его прежний полк. Был тут и Колберн, мучительно переживавший горе, постигшее Лили. Вся армия горевала о боевом генерале, погибшем в расцвете сил и талантов. В письме к Равенелу Колберн сообщил обстоятельства гибели Картера и закончил хвалой ему как человеку и как офицеру, предав забвению и пьянство Картера, и другие его пороки. Молодые люди склонны вообще великодушно вспоминать об ушедших, а тем более когда молодой солдат отдает последний долг командиру, сраженному пулей врага.

ГЛАВА XXXIII

Лили целиком посвящает себя юному поколению

Лили сказала, что хочет, хотя бы на время, поселиться на прежнем месте, в Новобостонской гостинице. Может быть, в этом сказалось стремление вернуться к тем дням, когда она была счастлива; во всяком случае, она на этом настаивала, и Равенел уступил, хотя и боялся, что воспоминания о прошлом могут усилить ее меланхолию. Не прошло и трех дней, и он, потрясенный, прочел в газете отчет о сражении при Кейн-Ривер и сообщение о смерти в бою «всеми оплакиваемого генерала Картера». Он не решился открыть это Лили и спрятал газету подальше, чтобы она не нашла ее. Это легко было сделать: Лили все время либо возилась с сынишкой, либо что-нибудь шила, ни с кем не общалась, выходила гулять только вдвоем с отцом. Но несколько дней спустя, вернувшись к обеду после занятий в университетской читальне, доктор застал ее плачущей; на коленях у Лили лежало письмо. Она протянула его отцу, тихонько промолвив: «Ах, папа!»

Равенел проглядел письмо. Оно было от Колберна и сообщало о смерти Картера.

— Я знал, дорогая, — сказал Равенел, — но боялся сообщить тебе. Надеюсь, ты с этим справишься. В жизни приходится многое претерпеть. Однако все испытания — для нашего блага.

— Не знаю, — устало сказала она. Она сейчас думала не об утешениях отца, а о его словах, что она «с этим справится»; то был для нее действительно тяжкий удар, внезапная смерть мужа, хотя за последнее время она считала себя разлученной с ним навсегда. Помолчав, она снова заплакала.

— Мне так грустно. Мы были в ссоре. Если бы я написала, что не сержусь на него!

Она продолжала плакать печально и тихо, но это не были слезы нестерпимого горя, и, поняв ее чувства, Равенел стал надеяться, что скорбь ее преходяща, что Лили воспрянет духом. Она между тем положила письмо к себе в секретер и, оставаясь одна, много раз перечитывала, иногда прерывая вдруг чтение, чтобы взять на колени сынишку и молвить ему сквозь слезы: «Бедняжечка, твоего папу убили».

Только однажды она вдруг сказала с гневом:

— Не понимаю, почему я должна быть несчастной из-за того, что другой человек согрешил.

— Так уж устроена жизнь, — возразил Равенел. — Чужие грехи приносят к нашим дверям, как приносят чужих младенцев. Видно, богу угодно, чтобы мы помогли своим ближним тащить их тяжелую ношу, даже когда она вся из грехов. Быть может, в этом намек, чтобы мы не грешили сами. Я ведь тоже тащу свою долю чужих грехов. Я лишился дома и заработка потому, что кучка людей возжелала разрушить родную страну и учредить на останках олигархию рабовладельцев.

— Почему нам с тобой достаются одни лишь страдания? — вздохнула Лили.

— Все намного сложнее, — возразил Равенел. — В целом жизнь — это радость, перемежаемая страданиями. Но радость легко приедается, и мы мало-помалу перестаем ее замечать.

Жизнь Равенелов за последующие восемь месяцев я изложу здесь в немногих кратких словах. Ничего не зная, конечно, об операции с пароходами, Равенел посчитал, что деньги Картера, естественно, принадлежат его законному сыну, и потому разрешил Лили брать их и тратить. При любезном содействии доброжелательной грешницы миссис Ларю (и тоже об этом не ведая) доктор отдал свой дом в Новом Орлеане внаем военному ведомству. Итак, имея в запасе наличные деньги и получая в три месяца раз небольшую квартирную плату, доктор вернулся к прежним своим научным и литературным занятиям: переводил кое-что из французской энциклопедии для нью-йоркских издателей, иногда выполнял по заказу минералогические экспертизы. Они с Лили в какой-то мере вернулись к прежнему времени, когда жили вдвоем и были всем друг для друга. Им не под силу было, конечно, совсем уйти от горестных воспоминаний, но зато они обрели и новый источник радостей. Подобно тому как в «Тысяче и одной ночи» из медного кувшина вырвался злобный джинн, добравшийся до облаков и потрясший всю землю громовым голосом, — так из колыбели младенца воспарил к небесам ангел, проливший елей на их израненные страданием души. Более чем когда-либо доктор и Лили стали теперь едины. Чтобы симпатизировать Картеру, доктору приходилось делать всегда усилие, ну а малютку Рэвви он обожал всей душой. Так что теперь, согласные в главном, что имело для них значение, и подготовленные к тому прежней долгой привычкой, дочь и отец охотно вернулись к совместным заботам и беседам вдвоем. По счастью, Лили никогда не была молчаливой, скорее напротив, слыла веселой болтушкой. А тот, кто работает языком — как и всякий вообще, кто работает, — избегает многих страданий, от которых, увы, не уйти молчаливому и бездеятельному. Женщина, которая заказала портнихе вдовий наряд и ожидает его, сложив руки в молчании, будет больше страдать, чем другие, те, что шьют своими руками суровый убор, не раз примеряя при этом и вдовий чепец, и платье и принимая советы от матери, от сестер и прочих близких людей. И для Лили было целительно постоять перед зеркалом, подобрать аккуратно волосы и, примерив изящную новую шляпку, спросить у отца:

— Ну, как тебе кажется, папа?

— Превосходно, моя дорогая, — отвечал Равенел, не отрывая глаз от своего перевода. Потом, виновато вспомнив все горести дочери и всерьез принимая на себя роль консультанта, говорил: — Впрочем, не скрою, мне кажется, что материал жестковат, шляпка выглядит накрахмаленной, точно из стеарина.

— Уж такой материал, — отвечала Лили, — он и должен быть жестковатым.

— Почему бы не взять другой материал? — продолжал настаивать доктор, который, как все мужчины, бывал чуть-чуть туповат, когда брался судить о женских нарядах. — Шелк, например?

— Шелк исключается, папа, — отвечала Лили, смеясь от души. — Как ты можешь не знать, что женщины в трауре шелка не носят.

Поистине счастливы женщины, которые сами себя обшивают. Стоит им поручить это дело портнихам, и сколь многие сразу зачахнут, умрут от тоски и безделья, от незнания, что делать с собой.

Но подлинным утешителем и чудотворцем был, конечно, младенец. Как и многие женщины, Лили была рождена для материнства еще в большей мере, чем для любви. Она не бросала играть в куклы до четырнадцатилетнего возраста и, даже расставшись с ними, упрятала их в сундучок, чтобы время от времени тайно общаться с ними. И вот через семь лет ей досталась живая кукла, кукла ее мечты, кукла из кукол, которую можно было любить и лелеять. Любо-дорого было смотреть, как эта тоненькая Диана, напрягая все силы, склонившись, несла на руках своего толстого, важного маленького сынишку. Его розовое личико в белокурых кудряшках лежало у нее на плече, а ручками Рэвви тянулся к ее губам, дергал ее за волосы и за белый воротничок. Когда ребенка вывозили в коляске гулять, она тоже старалась быть непременно при нем, а порой и сама катила коляску, почитая это, как видно, за немалую честь. Утром Рэвви гулял с мамой и няней, а после обеда — с мамой и дедушкой. Согласные с луизианским обычаем, доктор и Лили считали полезным держать ребенка как можно больше на воздухе, давая ему загорать. Старая няня-ирландка, вырастившая на своем веку немало детей, вступала не раз по этому поводу в споры с Лили. Розанна не возражала против того, что ребенка держат на воздухе, она согласна была бы катать его хоть до вечера, но суть заключалась в том, что она хотела решать такие вопросы единолично и не расставаться с мальчиком ни на минуту. Потому каждый раз, когда Лили оставляла Розанну дома постирать и погладить, а сама отправлялась с ребенком гулять, нянька ворчала и грозилась уйти. Бывало, что Лили вдобавок еще насмешничала:

— Поскольку, Розанна, вы совсем не умеете нянчить детей, я займусь им сама.

На что Розанна хихикала и отвечала с ирландской находчивостью:

— Если господь потерпит это, сударыня, значит, и я потерплю.

— Держу ее только из-за ее любви к Рэвви, а то бы давно уволила, — говорила в сердцах Лили. — В жизни еще не видела такой эгоистки. Хочет быть с ним все время. Терплю ее только из жалости, папа. Просто боюсь, что она умрет, если расстанется с Рэвви.

— Ты называешь ее эгоисткой, — возражал Равенел, — но, может быть, лучше назвать ее преданной женщиной, любящей Рэвви больше всего на свете.

— Я ему мать, не она, — отвечала Лили, полусмеясь, но с досадой. — Пусть оставит свои замашки и раз навсегда запомнит, что я его родила.

И Лили тряхнула головкой, бросая вызов всем нянькам на свете и ясно давая понять, что горда своим подвигом.

Юный Рэвви не мог еще вымолвить даже единого слова, но она принялась беседовать с ним по-французски. Он прирожденный лингвист, решила она, и пора начинать с ним занятия. Попозже отец приохотит Рэвви к наукам и, если у мальчика будет желание стать медиком, обучит его теории и практике врачевания. Они не отпустят Рэвви ни в школу, ни в колледж, в том будет тройная выгода — они сэкономят немалые деньги, мальчик будет при них и в безопасности от всяких дурных влияний. Этот проект Лили встречал возражения у доктора. Он полагал, что мальчику лучше расти в среде своих сверстников, отвыкать от ласки и уюта родимого дома, обучаться не только одним языкам и наукам, но и знанию людей, проникнуться духом соревнования, найти себе верных друзей.

— Ты сама отлично поймешь, что твой план непрактичен, как только наступит пора проводить его в жизнь, — говорил Равенел. — Когда мальчику минет пятнадцать лет, его детский костюмчик будет ему не впору. И надо к тому готовиться.

Но Лили пока что не верила, что будет когда-либо жить в разлуке с любимым сынишкой. Она строила тысячу разных планов, но в каждом из них была неразлучной с Рэвви. В каждом воздушном замке, воздвигаемом ею, Рэвви сидел на центральном троне, одесную был Равенел и ошуюю — она впрочем, пока все ее главные помыслы были о том, как осчастливить малютку сегодня.

— Скажи, как ты думаешь, папа, ему понравится море? — спросила она отца, когда наступили первые летние дни.

— А что? — спросил Равенел.

— Хорошо бы нам провести недельку-другую на взморье. Я покупаюсь, побуду на свежем воздухе, окрепну, быть может, немного и потолстею. Хватит мне быть худышкой. И еще мне так хочется подвести Рэвви к самой воде и показать ему море и волны. Как раскроет он глазки! Помнишь, ему был всего только месяц, мы подносили его к окну, и он поднимал глазки к небу — настоящая кукла. Я хотела бы знать, что он думал тогда.

— Думал, наверно, не больше, чем думают мальвы, когда поднимают головки навстречу солнцу.

— Постыдился бы, папа! Ты считаешь его растением?

— Сейчас не считаю. А тогда он действительно недалеко ушел от цветов. Сознание в нем только рождалось. Допускаю, что он восхищался небом, но, быть может, и мальвы тоже им восхищаются.

— Послушать тебя, получается, что у Рэвви в ту пору не было вовсе души?

— Нет, почему же, была. У него и язык был во рту, а все-таки он не умел разговаривать. И душой своей тоже, наверное, не умел еще пользоваться.

— Папа, ты рассуждаешь как атеист. Выходит, если бы Рэвви умер в месячном возрасте, я не смогла бы встретиться с ним в раю — разумеется, если бы я и сама удостоилась рая?

— Встретились бы несомненно, — сказал взволнованно доктор. — Я никогда не оспаривал бессмертия его души.

— При чем же тут мальва?

— Ни при чем, дорогая. Это я зря сказал. Он ничуть не похож на мальву, да и не был похож.

— Если снимать здесь дом, то на окраине города, — перешла к другой теме Лили. — Подальше от центра, чтобы Рэвви дышал чистым воздухом. И комнату тоже ему отведем на солнечной стороне. Как ты думаешь, папа?

— Совершенно согласен, — ответил ей папа, размышлявший, как видно, сейчас о смититах и браунитах.

— Ты даже не слышал, о чем я тебя спросила, — сказала с укором Лили. — Ты ко мне невнимателен, папа.

— А к чему такой спех, дорогая? Пока ведь мы дома не сняли. У нас еще есть пять минут.

— И даже пять лет, папа. Я понимаю. Но мне нужно знать твое мнение, раз дело касается мальчика.

Тем временем Новый Бостон опять окружил их вниманием. Они бежали с мятежного Юга, пострадали за общее дело; Равенел занимался там трудоустройством освобожденных невольников, Лили — вдова павшего в бою генерала; словом, оба и каждый в отдельности были достойны восторгов новобостонского общества. Все с нетерпением ждали, когда Равенелы начнут выезжать в свет и принимать визитеров. Профессор Уайтвуд к этому времени умер, — можно считать, пал в сражении при Чанселлорсвилле[158] (хотя участвовал в битве только душой); его сын и наследник стоил теперь не менее восьмидесяти тысяч долларов — не считая семи сотен в год за лекции в колледже и вдобавок еще перспективы на отцовскую кафедру.

Этот богатый, ученый и добронравный молодой человек был несомненно влюблен в полунищую молодую вдову. Его сестра очень часто над этим задумывалась и даже молилась за брата, ибо заботилась прежде всего о его счастье. Многие видели, как Уайтвуд, презрев свои фолианты, отправлялся просить позволения покатать коляску с младенцем, причем никогда не искал этой милости у Розанны, а выбирал почему-то именно тот момент, когда с ребенком гуляла сама миссис Картер. Лили краснела, когда молодой Уайтвуд излагал свою просьбу, отвечала отказом, но не гнала его прочь. Ученый поклонник пришел в еще пущий восторг, узнав, что она помогает отцу в переводах; с детского возраста он был приучен ценить и в мужчинах и в женщинах прежде всего интеллект. По вечерам он нередко навещал Равенелов и сидел в их гостиной на четвертом этаже Новобостонской гостиницы. Лили была бы не прочь, чтобы он пришел вместе с сестрой и они вчетвером сыграли бы партию в вист. Но в семействе Уайтвудов никто не держал в руках карт, и учить их сейчас значило только терять время. К тому же в согласии со своей пуританской моралью они в глубине души считали игру в карты грехом. Уайтвуд беседовал с доктором, пожалуй, не меньше, чем с Лили, но, досыта наговорившись о химии и минералах, он робко старался затронуть иные материи, более близкие ей. Нетрудно было заметить, что если бы гость посмел, то предпочел бы вести беседы исключительно с Лили. Но ровно в десять часов он поднимался со стула и бочком пробирался к выходу; после чего, постояв на пороге и обменявшись последней ученой репликой касательно точных наук или древней словесности, он рывком открывал дверь и, уже исчезая из комнаты, говорил: «Доброй ночи!»

— Уж очень неловок, — отзывалась о нем порой Лили.

— Физически — да, — отвечал доктор. — Но никак не в моральном смысле. Не топчет ничьих нежных чувств, не разбивает сердец.

С уходом вечернего гостя хозяева шли в холл, и Розанна, раскрыв настежь окна, проветривала гостиную на ночь. После чего торжественно, всей семьей везли из соседней комнаты кроватку с младенцем, несли из чулана матрас и подушки, стелили постель на полу для няньки, дед целовал на прощанье дочку и внука и удалялся к себе. А Лили, готовясь ко сну, раздевалась и вела беседу с Розанной о Рэвви.

— Сегодня малютка такое выделывал — я просто глаза раскрыла, — начинала рассказ ирландка. — Стянул у меня очки и засунул их в ротик. Наверное, думал увидеть что-нибудь ртом. Так хитро на меня поглядел и подпрыгнул что было мочи. Малютки теперь пошли куда прытче, чем прежде, уж поверьте, сударыня.

Когда этот подвиг Рэвви вместе с нянькиным комментарием был доложен за завтраком доктору, он резюмировал так:

— Может статься, Розанна не так уж не права в своем заключении. Младенцы нашей цивилизованной эры превосходят в своем развитии младенцев античности или эпохи варварства. Например, когда я родился, то был впереди моего галльского пращура в том же младенческом возрасте. Возможно, что я уже мог проводить аналогии, а он не шел еще дальше элементарных оценок. Двухнедельный галл думал так: «Молоко превкусная штука!» А я уже размышлял: «Молоко превкусная штука и вкуснее микстуры Дэлби». Младенцам пришлось стать умнее, чтобы спасти себе жизнь. В нашу эпоху им угрожает тысяча новых опасностей, и прежде всего лекарства.

— Я вижу, куда ты гнешь, — воскликнула Лили. — Ты не терпишь микстуру Дэлби. А что же мне делать? Рэвви подвержен коликам.

— Я знаю, но Дэлби ему не поможет. Не терзай его бедный животик, еще не привыкший к жестокостям этого мира. Будь моя воля, я бы кормил фабрикантов детских лекарств продуктами их производства. Может быть, этим путем их удалось бы усовестить.

— Право, не знаю, — вздохнула Лили. — Я просто теряюсь. Дать лекарство — боишься, не дать — тоже опасно.

Тут ей пришел на ум косвенный довод. Женщины очень охотно прибегают к ним в споре, хотя подобные доводы ничего не доказывают.

— Но ты ведь и сам его пичкал каким-то лекарством, папа. Помнишь ту красную жидкость?

— Заблуждаешься, дорогая, — ответил ей доктор.

— Вспомни, ты вылил тогда за окошко микстуру Дэлби и дал мне другое лекарство.

— Ну и как, помогла ему красная жидкость?

— Помогла, и отлично, не хуже, чем Дэлби. Совсем неплохое лекарство.

— Так вот, Лили, знай, это была вода, — я ее чуть подкрасил. Клянусь тебе честью, как выражаются наши друзья на Юге. Я еще помню, как ты отмеряла малютке ровно пять капель, боялась капнуть шестую. А он мог спокойно выпить целый флакон.

— Папа, — сказала Лили, поняв, как ужасно она была одурачена. — Покайся в своих грехах.

— В самом страшном грехе — не повинен, — возразил Равенел. — Никогда не прописывал яда родному внуку.

— Ну, а если бы Рэвви тогда заболел? — воскликнула Лили.

— У меня чистая совесть, — сказал Равенел. — Я не был бы в том виноват.

— Он вырастет сильным, здоровым, высоким, — заявила вдруг Лили, находя новую тему. — Будет ростом с тебя. Хочешь, папа, пари, что в нем будет никак не меньше шести футов?

Равенел посмеялся, не приняв такого пари, результаты которого станут известны слишком не скоро, и вспомнил по этому поводу спорщика-каролинца, который хотел непременно побиться с ним об заклад, что к двухтысячному году система рабовладения охватит весь мир.

— Мировосприятие и взгляды младенцев довольно таинственны, — сказал в заключение доктор. — И каков был бы мир, если его перестроить в соответствии с этими взглядами, мы, конечно, не знаем. А каков будет мир, как его представляем мы, взрослые, в минуты душевной депрессии или в чрезмерном восторге, когда нами владеет досада, тщеславие, дурость? Только господу богу известно.

Время текло, миновала весна и сменилась летом, потом пришла осень, подступила седая зима. Восемь месяцев Равенел неустанно пекся о Лили, восемь месяцев Лили неустанно пеклась о младенце, и этот круговорот любви и заботы спас ей жизнь и не дал несчастью искалечить ей душу. Внешне Лили цвела, как и прежде, разве только переменилось выражение глаз. Когда она вспоминала о былой беззаветной любви и ее страшном крушении, глубокая боль отражалась в ее зрачках. Она не питала зла к мужу: он умер, он был отцом Рэвви. Но при том она знала, хотя и корила себя за это, что, будь Картер ей верен, она бы, конечно, больше о нем горевала; и второе — что, если бы он не умер, ей было бы много труднее его простить. Она и теперь возносила молитвы за мужа, и не потому, что считала, что он в чистилище и насущно нуждается в них, а потому, что, молясь, она лучше справлялась с тоской и с тревогой, победить которые одним только разумом не могла. Она стала религиознее после перенесенных несчастий, много религиознее некоторых чопорных новобостонцев, которые, глядя, как Лили играет в вист, как изящно она одевается и как живо беседует, судили о ней превратно. Она теперь никогда не отходила ко сну, не прочитав до того целой главы из Библии и не помолившись за отца, за Рэвви и за себя. Возможно, она забывала в своих молитвах некрещеных язычников, негров и иудеев, но Лили была такова, что не думала много о тех, о ком ничего не знала, а отдавала внимание тем, кто был рядом, бок о бок с ней, кого она могла осчастливить своими заботами. Однажды она напугала миссис Уайтвуд, заявив, что здоровье Рэвви ей в тысячу раз дороже судьбы Десяти колен[159] или, как называла их миссис Уайтвуд, «заблудших овец израилевых». Не сумела также эта почтенная дама привлечь интерес Лили к доктрине Предопределения;[160] правда, тут внес свое веское мнение сам Равенел.

— Я полагаю, сударыня, — сказал Равенел, — нам надо стараться быть милосердными, сожалеть о своих недостатках и веровать в искупление грехов, а все прочие тонкости пре-доставим теологам. Все эти доктрины имеют не больше касательства к истинной вере, чем отпечатки на камне следов какой-нибудь доисторической птицы к живой и цветущей природе, окружающей нас. Это всего лишь следы благочестия прежних веков — не более. По ним мы можем судить, какими путями ходили богомольные наши предки в поисках истины. Веровать же в эти доктрины нельзя, и они не спасут наши души.

— Но создатели этих доктрин жили в согласии с ними и были при том великими и добродетельными, — возразила миссис Уайтвуд. — Разве не следует помнить о наших отцах-пуританах?

— А я их и не забываю, — ответствовал доктор. — И очень ценю. Они достойны того. Мы и сейчас еще чувствуем их влияние. Они давно умерли, но все еще правят страной. Думаю, впрочем, что не следует их приукрашивать. Веруя в эти доктрины, они были черствыми к людям. Памятуя о том, как жестоко они судили о слабостях своих ближних, как были суровы к ним и как беспощадны, я порой склонен думать, что грешники тех отдаленных дней были куда симпатичнее. Склонен думать так, миссис Уайтвуд, но отнюдь не настаиваю. А вообще же, касаясь всех этих доктрин и формальных догматов, я всегда вспоминаю такую историю. Один предприимчивый человек, — конечно, все это шутка, — прослышав, что, если потуже подтягивать пояс, чувство голода ослабевает, решил завести пансион на этой основе. К завтраку официанты опоясывали всех постояльцев крепким ремнем. К обеду затягивали ремень несколько туже, в зависимости от аппетита. К чаю — еще потуже. Говорят, что один пожилой холостяк, страдавший катаром желудка, к исходу вторых суток почувствовал облегчение. Но зато остальные подняли бунт и покинули пансион, проклиная его владельца. Иные из поставщиков нашей духовной диеты напоминают мне этого изобретателя. Они вас не кормят, зато надевают на душу вам пояс и все туже его затягивают.

Уместно заметить, что, например, капитан Колберн интересовал Лили тоже значительно больше всех «заблудших овец израилевых». С первых минут, когда она познакомилась с Колберном в этой самой Новобостонской гостинице, она никогда не теряла симпатии к нему, а сейчас все вокруг вновь напомнило ей те минуты. Именно здесь родилась его преданность ей, пережившая и ее страсть к другому, и брак, и рождение ребенка. Забыв обо всем и рискуя собственной жизнью, он спасал ее от врагов. Было-бы черной неблагодарностью, если бы после того она отвела ему в сердце меньшее место, чем третье, вслед за отцом и за Рэвви. И письма от Колберна тоже были теперь третьим по счету из главных ее удовольствий — после беседы с отцом и общения с малюткой. Письма были всегда адресованы доктору. Но если они сперва попадали к Лили, она, ничуть не колеблясь, распечатывала их и читала. Она же была хранителем всех писем Колберна.

— Если он не вернется с войны, — говорила она, — я опишу его жизнь. Ах, это будет ужасно, если его убьют.

— Через пять месяцев кончится трехлетний срок его службы,[161] — подсчитывал доктор. — Будем надеяться, пуля минует его.

— Будем надеяться, — повторяла за ним Лили. — Неужели война так затянется, что и Рэвви придется идти воевать? Я не пущу его, папа, в Вест-Пойнт.

— У нас на раздумья еще четырнадцать лет, — возражал Равенел, посмеиваясь над дальними планами Лили.

Лили вздыхала, размышляя о Картере. Вест-Пойнт погубил его благородный характер. Да, это именно так, и она не пошлет туда сына.

В июле (шел уже 1864 год) они узнали, что Девятнадцатый корпус переброшен в Вирджинию, а осенью Колберн прислал им подробный обзор блистательных побед Шеридана в Шенандоа-Вэлли.[162] Колберн участвовал во всех трех решающих битвах, он был раз упомянут в приказе за храбрость в бою, но повышения по службе не получил. Он мог получить повышение лишь с переводом в другую часть. Правда, в полку оставалось сейчас, считая его самого, всего два офицера, но полк стал так малочислен после последних боев, что им не давали полковника. Более двух третей рядового состава и более двух третей офицеров в полку были убиты и ранены в этих ужасных сражениях. Но в письмах своих капитан был по-прежнему весел, хвалился отвагой своих солдат, писал про лихие атаки навстречу пулям врага, рассказывал, как они отбивают орудия целыми батареями и захватывают знамена противника, с почтением отзывался о старике корпусном командире и восторгался совсем молодым главнокомандующим.

— Замечательное письмо, — сказал Равенел, прослушав послание Колберна, посвященное битве при Сидер-Крике.[163] — Столь блистательного описания битвы я не встречал ни у древних, ни у новейших авторов, ни у Тацита,[164] ни у Нэпира. — Как обычно, доктор был склонен к неумеренным похвалам. — Элисон со своими лавинами кавалерийских атак, разбивающимися о гранитный утес пехоты, — дешевка и вздор по сравнению с этим письмом. Колберн вам все разъясняет. Я теперь в точности знаю, как было выиграно сражение при Сидер-Крике, мне кажется даже, я и сам смог бы выиграть его. У Колберна всюду ясно, где причина, где следствие и как причина и следствие связаны между собой. Когда он вернется домой, непременно заставлю его написать историю этой войны.

— Уж скорей бы вернулся, — живо откликнулась Лили и вдруг залилась румянцем.

ГЛАВА XXXIV

Лили не обходит вниманием и более зрелый возраст

Как-то в первых числах января нового, 1865-го, года Лили решила пойти за покупками и, спускаясь по лестнице, приметила на первом этаже их гостиницы вновь прибывшего постояльца, стоявшего у двери в свой номер. Один коридорный поддерживал его под руку, а другой нес его багаж, деревянный крашеный сундучок дюймов в двадцать длиной и — ничего больше. Поскольку Лили была на свету, а больной незнакомец — в темноте коридора, то она не увидела, что он был до крайности худ, желт лицом и что его походный мундир был поношен, измят и местами даже изодран. Но, приметив синий мундир и блестящие пуговицы, она не могла, разумеется, не взволноваться.

Уже выйдя на улицу, Лили подумала — а что, если это Колберн? Потом решила, что нет, только две недели назад он прислал им письмо и в ту пору не был ни болен, ни ранен, а до конца его службы оставалось еще десять дней. Но неотвязная мысль о прибывшем к ним офицере погнала ее очень скоро обратно домой, а вернувшись, она, не откладывая, пошла проглядеть новый список жильцов, хотя у конторки портье было тесно — толпились студенты. В книге стояла запись дежурного: «Капитан Колберн. Комната 18». Направляясь к себе, она подошла сперва к номеру Колберна и едва удержалась, чтобы не постучать к нему в дверь. Ей хотелось скорее увидеть своего лучшего друга, узнать, чем он болен, что с ним стряслось, если надо — прийти на помощь. Она решила, что пошлет к нему коридорного, но дома застала отца, игравшего с Рэвви.

— Папа, здесь капитан Колберн! — вскричала Лили, входя.

— Возможно ли? — живо и радостно откликнулся доктор. — Ты сама его видела?

— Издали. Он, кажется, болен. Его вел коридорный. Он в восемнадцатом номере. Пойди поскорее узнай, что с ним случилось.

— Иду. Сию же минуту. А это действительно он? Ты не ошиблась?

— Да нет же, — сказала Лили, краснея и думая про себя: «Как папа будет смеяться, если я обозналась!»

Когда Равенел постучал в восемнадцатый номер, звучный, хотя хрипловатый голос ответил: «Войдите».

— Мои дорогой друг! — вбегая, вскричал Равенел. Но тут же осекся, взволнованный и пораженный при виде Колберна. — Нет, нет, не вставайте, — сказал он, — лежите спокойно. Вот так история! Вы давно так хвораете?

— Месяц, а может быть, два. Пустяки! — ответствовал Колберн с обычной своей веселой улыбкой. — Скоро пойду на поправку. Прошу вас, присядьте.

Он лежал на кровати пластом, как видно, совсем ослабевший. Нос у него заострился, лицо было желтое, синяки под глазами. Взгляд был тяжелый и тусклый, вернее всего, из-за опия, который он принимал, чтобы легче снести переезд, каштановые усы не подстрижены, на подбородке щетинилась трехдневная борода. Руки и даже лицо Колберна были в пыли и в саже — за двое суток в железнодорожном вагоне он не сумел помыться, а дотащившись сюда, лег и разом заснул. На нем была форменная летняя темно-синяя куртка, а под ней солдатское шерстяное белье; штаны — из грубой голубой ткани, на ногах рваные коричневые носки — пальцы и голые пятки торчали наружу. На полу стояли его башмаки — грубая сыромятина, тоже армейского образца. Вся одежда была заляпана знаменитой вирджинской глиной, куртка в том месте, где шла портупея, проносилась насквозь, а на воротнике виднелось отверстие, пробитое пулей. Да, этого парня здорово потрепала война.

— И вы так приехали в эти лютые холода? — спросил, а вернее, вскричал Равенел. — Решили убить себя холодом?

Колберн рассмеялся в ответ, но смех был совсем слабым.

— Убить меня — трудное дело, — сказал он. — Да я и ничуть не замерз. Напротив, мне жарко в этих натопленных помещениях. Сам удивляюсь, я ведь так ослабел. В поезде мне приходилось препираться с соседями, чтобы они пореже закрывали окно. Я задыхался. После трех лет жизни на воздухе любая комната для меня — Черная яма в Калькутте.[165]

— Вы совсем без жилета! — твердил свое доктор. — Воспаление легких вам обеспечено.

— Я уже, должно быть, с полгода не видал ни жилета, ни других своих теплых вещей, — возразил, улыбаясь, Колберн. — Вам здесь трудно представить, как закален солдат, даже больной. Вплоть до первого ноября я укрывался одним лишь прорезиненным одеялом. Сейчас я вам все объясню. В июле, когда мы покинули Луизиану, считалось, что нас направят на осаду Мобила.[166] Вот я и поехал, как был, в летней форме. Для кампании на юге ничего больше не требуется. Генри и так волочил всю амуницию, мой паек и сковороду и взирал на свой узел с превеликим неудовольствием. Решил даже, кажется, что разумнее будет научиться читать и стать образованным человеком, чем тащить на себе такой груз. Одно его утешало — надежда угнать где-нибудь по дороге лошадь. А куда подевался мой чемодан с вещами, я просто не знаю, должно быть, с новоорлеанского склада его переправили с прочим дивизионным имуществом в Вашингтон. Должен сказать вам, эта кампания в Шенандоа в целом была превосходной, только чуточку утомительной из-за ночных переходов, лишений, сторожевой службы и тяжелых боев. И там я, признаться, впервые поддался трудностям. Знаете, день весь шагаешь полуголодный, а ночью дремлешь полузамерзший. Но и это не страшно, если бы только не миазмы луизианских болот. Меня мучает малярия.

— Вам нужно очень беречься, — сказал ему доктор.

Лихорадочный жар в глазах исхудалого молодого героя и его пылкая речь обеспокоили Равенела.

— Пустяки, — улыбнулся Колберн, — неделя-другая — и я буду здоров. Просто нуждаюсь в отдыхе. Неделю на отдых, и все. Видите, я ведь добрался досюда. Вам трудно представить себе, как солдат побеждает болезнь. Наши ребята держатся на ногах и при всей амуниции вплоть до самой кончины. Я, например, проявил очевидную слабость, скинув сейчас башмаки. Да и сделал ведь это, только пожалев покрывало. Оно меня просто корило своей белизной. Я, конечно, стыжусь, что приехал таким грязным, но почувствовал это лишь здесь, приобщившись к цивилизации. Заверяю вас, даже в нынешнем виде я сошел бы в полку за чистюлю. Во всяком случае — не ниже среднего уровня.

— Мы все здесь готовы почитать ваши лохмотья.

— Вот и славно. Но лучше после того, как я их сниму с себя. Мне нужно скорее достать гражданское платье.

— А что, если вытребовать по телеграфу ваш чемодан?

— Я уже дал телеграмму. Пока никакого ответа. Впрочем, с мундиром покончено. Я увольняюсь из армии. Срок моей службы закончился. Я числюсь в полку с первых дней, не получал повышения и, значит, демобилизуюсь вместе со всем полком. Если, бы нас было на восемнадцать бойцов поболее, мы составили бы полк ветеранов, и тогда я имел бы право оставаться на службе. А сейчас я вернулся, как видите, первым. Я как раз был в служебной поездке как штабной офицер, и мне полагается отпуск. Вот я и приехал подготовить все нужное для увольнения из армии наших людей. У меня на этой неделе будет уйма работы.

— Работы! — вскричал Равенел. — Вы сейчас не в силах работать! И я прослежу, чтобы вы не работали.

— Нет, я должен работать. Я в ответе за все. Если я не поспею, меня не демобилизуют, а просто прогонят из армии. Что же мне, оставаться на всю жизнь опозоренным? Предпочитаю умереть в упряжке.

— Уважаемый друг, но вы просто не в силах выполнить вашу задачу. У вас жар, и это заметно. Вы на грани горячки.

— Да нет же! Смешно даже слушать. Больной солдат, если надо, способен на многое. Шагает в строю и воюет. И я воевал, хоть и был тогда куда сильнее болен. Удача, конечно, что бумаги у меня в сундучке. Это весь мой багаж и, собственно, все, что мне требуется. Завтра придется составить ротный список на увольнение и нанять человека сделать четыре копии. Это нужно не только ребятам, нужно и мне лично. Черт подери, у нас ужасные строгости. За эти полгода я чуть не спятил из-за проклятых бумаг: сундучок затерялся, а нужен был мне до зарезу. Военное министерство требовало отчета, лазареты — полного списка раненых. Министерство грозило, что приостановит мне выплату жалованья, лазареты грозили жалобой в Главное санитарное управление. И я пропадал ни за что без этого сундука. Если бы мне хоть знать, что нас отправят в Вирджинию, я составил бы копию списка и носил бы с собой в кармане — но откуда было мне знать?

Он объяснял это так горячо и так торопливо, словно держал уже речь в министерстве, доказывал, что его не за что гнать с позором из армии. Потом нахмурился, помолчал и с новой силой вернулся к волнующей его теме:

— Нужно немедля составить полный отчет за шесть месяцев, или я — конченый человек. Управление по демобилизации настрочит на меня рапорт, и меня погонят из армии. И вполне справедливо.

— Хорошо, но ведь вы штабной офицер, и притом в служебной поездке.

— Не имеет значения. С того дня, когда рота кончает армейскую службу, я командир роты, и больше никто, и отвечаю за всю отчетность. Собственно говоря, приступать к работе надо сегодня же, только нет сил. Устал. Попробую вечером.

— Нет, дорогой друг, — обеспокоился доктор. — Оставьте об этом. Не то вы совсем расхвораетесь. Вы и так совершенно больны. Поймите, весь ваш разговор походит на бред.

— Вы так полагаете? Тогда сменим тему. Потолкуем о вас. Клянусь, это просто стыд, что я занимаю вас только своими делами. Расскажите мне, как миссис Картер, как здоровье малютки?

— Оба как нельзя лучше. Лили будет так рада увидеть вас. Но сегодня вы полежите. Отложим на завтра.

— Понятное дело. К тому же мне нужен костюм. Я не могу никуда показаться в этих грязных лохмотьях. Я вконец перепачкан священной южной землей. Прошу вас, нажмите звонок, и я пошлю за портным. Пусть немедленно снимет мерку и сошьет мне гражданское платье.

— Пока что, прошу вас, разденьтесь и ложитесь в постель. Иначе придется вам сшить смирительную рубаху.

— Вы просто не знаете, доктор, какой я здоровый малый, — самоуверенно возразил Колберн со своей лихорадочной диковатой улыбкой.

— Теперь уже знаю, — объявил ему доктор, теряя терпение. — Скажите лучше, что вам заказать на обед? В ресторан вы сегодня спускаться не будете.

— Еще бы в этих лохмотьях! Так что же мне на обед? Пожалуй, порцию устриц и сладкий пирог.

Доктор расхохотался и замахал руками.

— Так и есть. Он сошел с ума! Я сам закажу вам обед, Блюдечко манной каши.

— Каша так каша. Мне все равно. Я и есть-то совсем не хочу. Просто давно не пробовал сладкого пирога. Все же полезнее, чем свиные консервы и недозрелые яблоки.

— Возможно, — ответил доктор. — А сейчас обещайте мне, что, когда я уйду, вы немедленно примете ванну и ляжете как полагается.

— Хорошо, обещаю. Вы хоть кого замучаете. И все-таки я утверждаю, что вовсе не болен, просто немножко устал.

Равенел вернулся к себе, когда Лили уже собиралась идти вниз, к обеду.

— Ну, что с ним? — спросила она, едва Равенел вошел в комнату.

— Очень плох, — сказал Равенел. — Весь горит. И, по-моему, несколько не в себе.

— Ах, папа! — воскликнула Лили. — Ты всегда в этих случаях преувеличиваешь. Ну, что с ним такое? Вроде того, что было уже в Тэйлорсвилле? Но вспомни, как быстро он выздоровел. Я просто не верю, что он тяжело болен. Ну, как ты считаешь?

Все, что касалось Колберна, ее волновало; а когда она волновалась, то не скрывала этого. Ни в словах, ни в чувствах она никогда не стесняла себя; для нее характерно было то состояние души, которое французы зовут expansion.[167]

— Повторяю, моя дорогая, я очень обеспокоен. Он не в силах стоять на ногах. А кроме того, он в жару, возбужден, и жар еще больше его обессиливает. Прямой опасности, может, и нет, но случай нелегкий, и конечный исход болезни пока мне неясен. Сколько их, бедняг, погибает, едва вернувшись домой! Вдобавок он вбил себе в голову, что должен немедленно, без отлагательства привести в полный порядок дела своей роты.

— А мы не могли бы с тобой помочь ему в этом?

— Пожалуй, что да. В самом деле. Но пока что идем в ресторан. Я хочу заказать ему что-нибудь на обед. И надо купить морфину, чтобы он проспал до утра. Если он не поспит до утра, он не выживет.

— Надеюсь, папа, ты не сказал ему этого? Ты любишь нагнать на больного такого страха, что он действительно может погибнуть.

— Его запугать невозможно, — сказал в отчаянии доктор. — Если бы мне удалось, это было бы только полезно.

После обеда доктор снова зашел к Колберну. Тот успел уже вымыться, лег в постель и чуть подремал, но по-прежнему был возбужден и во власти волнующих мыслей. Сейчас голова у него была занята Газауэем. Быть может, расстроенный внутренне тем, что сам он за всю войну не получил никаких повышений, Колберн вносил в свой рассказ горечь и раздражение, обычно ему несвойственные.

— Вам, наверно, известно, как ему удалось выкрутиться? — спросил он. — В этой гнусной истории есть забавная сторона. Он провел-таки за нос нашего хитрого губернатора. Понимаете, было условлено, что, как только Газауэя произведут в подполковники и тем оправдают, он в благодарность отдает голоса своих избирателей за нашего кандидата в конгресс, а после подаст в отставку и уступит вакансию губернаторову племяннику майору Рэтбону. Так вот, он их одурачил. Он не только сумел сохранить свою шкуру на фронте, но еще имел про запас парочку фокусов. Сперва он пытался сам проскочить депутатом в конгресс. А поняв, что дело не выгорит, отказался подать в отставку. Вот ведь какая комедия! За нее я готов примириться с тем, что меня затирали три года подряд, несмотря на все аттестации моего командира и моих генералов. И вот он теперь подполковник, а губернаторов племянник Рэтбон остался все тем же майором и тянет лямку на фронте. А последний год этот Газауэй служил начальником учебного лагеря для новобранцев. Уж не знаю, как он туда попал, должно быть, не без махинаций. И скажу вам, и там он не тратил времени даром. Один мой сержант побывал у них в лагере во время служебной поездки, и они его взяли в компанию. За месяц он получил двести долларов, а Газауэй прикарманил за то же время раз в десять побольше.

— И подобного жулика не сумели вывести на чистую воду? — вскричал пораженный доктор.

— Министерству не до того. Им надо управиться с Джефом Дэвисом, на мелких разбойников у них не хватает времени.

— Но почему же майор Рэтбон не отправил его под суд за прежние преступления? Ему же прямой расчет избавиться от Газауэя?

— Все прежние преступления отпали, как только он подал в отставку. Официально он умер, получил отпущение грехов, а потом народился вновь в подполковничьем чине. И тотчас стал брать по пять сотен с новобранцев-«охотников», желающих дезертировать; а сержант, закрывавший глаза на побег, получал свой пятьдесят, недурная история!

— Просто ужас! Но вам вредно сейчас горячиться. Меньше слов, больше сна. Я принес вам такое лекарство, что вы промолчите до завтра.

— Снова опий? Да я ведь на нем уже двое суток.

— Ничего, продержитесь еще двенадцать часов. Это будет вам только на пользу. Не думать решительно ни о чем! И не горячиться! Я помню вас раненым, но и тогда у вас не было такой лихорадки. Все время взволнованы, просто на себя непохожи.

— Ну, что ж, буду спать, — сказал Колберн, глубоко вздохнув, как видно, смиряясь с нелепой идеей отдаться сейчас отдыху.

Поскольку подполковника Газауэя так и не будут судить ни военным, ни гражданским судом, я позволю себе распрощаться с ним здесь навсегда, но расскажу в заключение о его дальнейшей судьбе. Когда, его наконец отозвали из лагеря для новобранцев и послали на фронт, он немедленно подал рапорт об увольнении из армии, приложив медицинскую справку о полной своей непригодности к службе. Уже нахватав к тому времени десять — пятнадцать тысяч, он уехал в Нью-Йорк, открыл там первостатейный бильярдный салун и перебежал от республиканцев еще разок к демократам, после чего занимал уже дважды муниципальные должности, и ныне имеет постоянный доход тысяч в семь-восемь в год, окружен подпевалами и подручными и считается мастаком как в политике, так и в бизнесе. Когда Газауэй держит речь на избирательном митинге или перед толпой спекулянтов на бирже, вы можете быть совершенно уверены, что влияние его слов будет раз в десять сильнее, чем влияние речи какого-нибудь Равенела или же Колберна. (Я позволю себе тем не менее продолжить рассказ о названных двух джентльменах, хоть они с этой суетной точки зрения и должны почитаться у нас совершенными неудачниками.)

Не желая тревожить Колберна, Равенел постучался к нему только в девять часов утра. Колберн уже проснулся, сидел за столом и, листая свой ротный архив, составлял увольнительный список.

— Напрасно вы так усердствуете, — сказал ему доктор. — Вы ведь еще больны, и вся ваша бодрость от опия. А работать на этом горючем — значит мучить свой мозг.

— Ничего не поделаешь, доктор, надо, — отвечал ему Колберн с легкой гримасой, словно пытаясь пробиться к своему собеседнику сквозь туман от снотворных лекарств и от жара. — А работа кошмарная, — вздыхая, добавил он. — Поглядите, я должен внести сейчас в список всех солдат и всех офицеров, когда-либо служивших в роте. Где, когда, на каком призывном пункте кто из них вступил в нашу армию; где, когда, на каком призывном пункте был зачислен к нам в роту; где и когда получил свое последнее жалованье; что из обмундирования оплачено им и за что с него следует и какие с него могут быть вычеты. Далее, все поощрения и все взыскания; кто и когда был уволен из армии, убит, дезертировал; номер и дата приказов, в которых он был упомянут. И все — в пяти экземплярах! Почему бы не в пятистах? Просто не знаю, как справиться.

— Почему бы кому-нибудь из сослуживцев вам не помочь?

— Да ведь нет никого. И вообще — я, наверно, единственный, кто будет уволен по этому списку. Из тех, кто вступал тогда в полк вместе со мной, никого не осталось; кто заново завербовался как ветеран, кто убит, а кто дезертировал, кто умер, не выдержав трудностей, кто уехал домой по ранению. Изо всех — я один.

— Поразительно!

— Да, очень странно. Эта кампания в Шенандоа изрядно потрепала наш полк. Нас было четыреста человек в начале боев, а когда я уехал, оставалось полторы сотни.

Штатский не без удивления слушал военного: деловитость рассказчика казалась ему бесчувственностью. А военный тем временем тер себе лоб и глаза, не столько растроганный, сколько просто желая прийти поскорее в себя и взяться за дело.

— Не советую вам начинать эту работу сегодня, — предостерег его доктор.

— Придется начать, осталось всего три дня.

— Тогда начинайте. Составьте ваш список, это ведь самое главное, а мы вместе с Лили возьмем на себя копии.

— В самом деле? Вы очень добры!

Назавтра в девять утра Колберн вручил Равенелу готовый список. В продолжение двух дней доктор и Лили прочили ему копии, а Колберн лежал в постели, настолько измученный, что не в силах был даже поднять головы. На четвертый день он отправился поездом в тот городок, где была сформирована рота, и там был уволен честь честью из армии, как офицер, отслуживший сполна свой срок. Вечером, возвратившись, он свалился без чувств у дверей Новобостонской гостиницы; его там нашли служители, отнесли в номер, и он провалялся в постели еще двое суток. Потом поднялся, облачился в штатский костюм и нанес визит миссис Картер. Она удивилась и даже была немного испугана, увидев, как он исхудал и как бледен, воскликнула: «Ах, капитан Колберн! — но тут же добавила, чтобы сделать ему приятное: — Вы — молодцом, а я так боялась за вас».

Благодарный и тронутый, он задержал на мгновение ее руки в своих, заглянул ей прямо в глаза радостным взором, потом сел и сказал:

— Спасибо, что вы обо мне беспокоились. Я быстро окрепну. Я решил, что три месяца посвящу исключительно отдыху.

Измученный Колберн произнес слово «отдых» с особенным выражением.

— И не зовите меня «капитан». Мне наскучило быть капитаном, и хватит с меня. К тому же я теперь штатский.

«Наверно, ему обидно, что он возвратился из армии в прежнем чине», — подумалось Лили.

— Когда вы больны, мы всегда тут как тут, чтобы о вас позаботиться, — сказала она. — Помните, как мы нянчили вас в Тэйлорсвилле. Правда, потом вам пришлось немножко подраться.

— Как это было давно, — сказал Колберн задумчиво. «И сколько с тех пор перемен», — хотел он добавить, но вовремя спохватился, боясь причинить ей боль.

— Да, это было давно, — тихо откликнулась Лили, тоже задумавшись обо всем, что случилось с той давней поры и что волновало ее много больше, чем Колберна. Он продолжал глядеть на нее серьезно и пристально, с острой жалостью в сердце, вспоминая о тяжких ее испытаниях, о ребенке, о гибели мужа. «Да, ей пришлось побывать в более страшных сражениях, чем мне», — думал он про себя, поражаясь, что горести мало ее изменили, и решив под конец, что она стала еще привлекательнее. Ему очень хотелось сказать, как глубоко он сочувствует ее тяжкой утрате, но первым затронуть этот мотив он не решился. Лили тем временем мучительно размышляла о том же и, ничего не сказав, отвела эту мысль совсем.

— Познакомьте меня с малышом, — сказал наконец Колберн.

Она вспыхнула яркой краской, но не столько от радости и материнского счастья, сколько вновь испытав как бы девический стыд. Колберн понял ее ощущения, припомнил, что так же она заливалась румянцем, когда он увидел ее в первый раз после свадьбы. То была застенчивость женщины, вынужденной признать: «Да, я не та, какой вы меня знали прежде».

— Он уже не малыш, — засмеялась она. — Он совсем взрослый мальчик, ему больше года. Идемте, я вас познакомлю.

Они пошли в ее комнату, и он преисполнился тотчас восторга и благоговения, словно его ввели в храм. Ирландка Розанна, сидевшая подле кроватки за чтением молитвенника, подняла свою старую голову и критическим оком через очки оглядела пришельца. А в кроватке лежал круглолицый крупный младенец, краснощекий и загорелый; разметавшись во сне, он раскинул ручонки и выставил пухлую ножку поверх одеяла.

— А вот и маленький Доктор, — сказала она, склоняясь к кроватке и целуя голую ножку.

Она давно перестала называть его Маленьким Генералом или Маленьким Бригадиром. От почитания супруга она вернулась опять — и теперь уже прочно — к почитанию отца, восходившему еще к беспечальным дням ее юности.

— А что, он похож на деда? — спросил ее Колберн.

— Конечно, вглядитесь внимательно. Точная копия. И голубые глаза! Полнейшее сходство.

— Ваш отец худощав, — возразил Колберн. — А у вашего сына двойной подбородок. Маленький толстячок. — И он указал на пухлую ножку младенца.

— Не смейтесь над ним, — сказала она. — И вообще, посмотрели и хватит. Мужчины не умеют долго смотреть на ребенка.

— Пожалуй, вы правы. Не то мы разбудим его, а я не хочу нести за это ответственности. Не возьму на себя ответственности даже за муравья. Просто нет для этого сил.

Они вернулись в гостиную. Вскоре явился доктор и тут же заставил Колберна лечь на диван, подложил ему поудобнее под спину подушки и даже сделал попытку укутать его теплым пледом.

— Нет, нет, — сказал Колберн, простите меня за упрямство, но мне будет жарко.

— У вас жар, — пояснил ему доктор, — у вас лихорадка. И если она затянется, это совсем не пустяк.

— Просто я не привык к домашним условиям, — упорствовал Колберн. — На мне жилет и суконный сюртук. Я не настолько еще окреп, чтобы терпеть тяготы цивилизации.

— Посмотрим, что будет дальше, — сказал ему доктор. — Дикий индеец гибнет в условиях цивилизации. То же бывает порой и с солдатом, вернувшимся с фронта. Вам надо очень беречься.

— А я и стараюсь, сплю с открытыми окнами, — ответствовал Колберн.

— Почему вы нам не сообщили в письме о вашей болезни? — спросила Лили.

— Не хотелось вас беспокоить. Я ведь знал, как вы растревожитесь.

В этих словах был весь Колберн с его благородством и мужеством. Он лежал сейчас на диване, слабый, еле живой, но веселый и полный отваги. И Лили в душе отдала ему должное. Ни единым словечком, ни жестом он не пытался просить об участии или о жалости, у него был вид человека, столь сроднившегося со страданием, что он не считает более свою беду чем-то из ряда вон выходящим, заслуживающим чьих-то хлопот или сочувствия. Во взгляде его была воля, энергия и долготерпение.

— Вы самый смиренный больной из всех, кого я встречала, — сказала Лили. — Так терпеливы бывают одни только женщины.

— Солдатская жизнь вынуждает к евангельским добродетелям, — откликнулся Колберн. — И прежде всего к смирению и послушанию. К примеру, вас будят в полночь и гонят двадцать миль; потом вы стоите два-три часа на месте, может случиться и так, что под дождем; потом — кругом, шагом марш новые двадцать миль и — на прежнее место. И все. Никто вам не скажет ни почему, ни зачем. Вначале вы злитесь, а потом привыкаете, да так, что и в голову никому не придет валить на начальство. Выполняете все приказания, не пытаясь вникать — жернов не любопытствует, почему работает мельница. Кто-то дает вам начальный толчок, вы и движетесь. Или еще пример. Шесть-семь недель подряд вас поднимают средь ночи и заставляют стоять под ружьем до утра. Вы ворчите себе под нос, но приказ выполняете. А потом и ворчать забываете. Приказано — сделано. Фронтовая страда, она, знаете, делает стоиком. Не робеете перед вражеской пулей, не боитесь и хвори. Мне кажется, наш народ выйдет из этой войны и крепче и благороднее. Страдание — великий учитель.

— А когда она кончится, эта война? — спросила его Лили, желавшая, как и все, выяснить наболевший вопрос у человека, прибывшего прямо с фронта.

— А вот разобьем их, и кончится.

— Но когда же?

— Не сумею сказать. И никто, наверно, не скажет. Я ни разу не слышал, чтобы серьезный военный назначал срок победы. Конечно, сейчас, ставши штатским, я могу записаться в гадалки.

— Мистер Сьюард недавно сказал, что осталось всего три месяца.

— Если он повторит свое предсказание несколько раз, то в конце концов угадает. Он не стремится быть точным. Просто хочет подбодрить народ.

— Значит, все-таки мы их побьем! — закричала, ликуя, эта бывшая сторонница Юга. — Хорошо, ну а после? Может, мы вторгнемся в Англию? Англия — тайный враг Севера и лицемерный друг Юга. Я ненавижу ее.

— А вот это совсем напрасно. Англия, разумеется, как и все другие державы, опасается сильных соседей. И предпочла бы вместо гиганта получить двух пигмеев. Но Англия все же страна со славной историей и один из светочей мира. А в самом деле, схватись мы сейчас с Англией, интересно, кто победил бы? Как офицер, я очень хотел бы узнать, достигли ли мы европейского уровня в военном искусстве. Даже готов с этой целью принять участие в войне.

— За кем же будет победа?

— Не решусь ничего утверждать. Вопрос остается открытым. Сравните бой при Маренго[168] и наш Сидер-Крик. Или Лейпцигское сражение[169] и бой при Уайлдернесе. Да, хотел бы я знать, чья возьмет.

Так они проболтали часа два или три, то о том, то об этом, никуда не спеша и избегая всего, что могло показаться чрезмерно личным. Колберн был слишком слаб, чтобы касаться волнующих тем. Наблюдая свою собеседницу, он искал в ее облике и в разговоре следы той большой перемены, какую события недавнего прошлого внесли в ее жизнь. Она показалась ему серьезнее и сосредоточеннее. Никаких других выводов он не сумел тогда сделать. Просто не было сил.

ГЛАВА XXXV

Капитан Колберн становится мистером Колберном

Прошло добрых три месяца, пока Колберн немного пришел в себя от сражений и маршей, от нестерпимой физической и моральной усталости. Он был так изнурен, измучен душой и телом, что проявлял интерес только к самым крупным, из ряда вон выходящим событиям. Надо учесть и то, что, как фронтовик, он на мелкие беды вовсе не реагировал; пули и ядра так закалили Колберна, что взволновать его, скажем, газетным сообщением было почти невозможно. И потому получалось, что он мало заботился об окружающем мире; а тот между тем преотлично шел своим ходом, не нуждаясь в содействии Колберна. Правда, в Шенандоа-Вэлли не было больше боев, подобных боям при Маренго, но близ Питерсберга[170] произошло нечто похожее на Ватерлоо, а при Рэли — подобное Ульму;[171] после чего в Вашингтоне свершилось злодейство страшнее убийства Вильгельма Оранского,[172] и надо всем воссияла великая, вновь единая, торжествующая республика.

Что до сражений, то Колберн читал лишь сухие газетные сводки и краткие передовицы, начисто опуская красоты «наших специальных корреспондентов». Ему достаточно было точно узнать расположение северных войск и южан, общий исход сражения и имена генералов; все остальное он мог рассказать и сам. Кое-кому из его прежних приятелей, аболиционистов тех довоенных лет, казалось, что это спокойствие Колберна отдает равнодушием; кое-кто сгоряча спешил заподозрить Колберна в недостатке патриотизма и тайной симпатии к мятежникам; а иные, так те причисляли его к «змеям-медянкам». Однажды Колберн вошел к Равенелам с обычной своей улыбкой, но внутренне раздраженный, каким он бывал лишь в самые первые дни после приезда с фронта.

— Прелестная новость, — сказал он. — Меня называют «медянкой»! Сражался три года, был ранен, стер ноги в походах, голодал, потерял на фронте здоровье — и, нате вам, я «медянка». И кто же меня срамит? Специалист по «змеям-медянкам»! В армию он не пошел, пороху не понюхал. И «медянок» на фронте не было, все торчали в тылу. Значит, этот эксперт изучил их до тонкости, ошибиться не может, и выходит, что я — «медянка». Есть чему удивиться.

— Как он сделал это открытие? — спросил Равенел.

— Зашел разговор о войне. И вот этот оратор, не нюхавший фронта, заявляет, что все мятежники — трусы, и меня призывает в свидетели. Я промолчал. Он пристает, горячится. Я тогда говорю: «Вы хотите лишить меня славы. Я три года сражался с упорным и стойким противником. Если мятежники — жалкие трусы, выходит, я — жалкий вояка. Потому разрешите отвергнуть и посылку вашу и выводы». Тут он совсем озлился, повторил, что мятежники — трусы, и добавил, что тот, кто с ним не согласен, тайный сторонник южан. «Позвольте заметить, — сказал я ему, — что в армии у южан, в отличие от нашей, большая часть солдат — чистокровные американцы. Уж не это ли делает их, на ваш взгляд, столь жалкими трусами?» Вот тут я и стал безнадежной «медянкой» и был исключен из числа правоверных. Прелюбопытно! Изо всех участников спора один только я действительно дрался за черных рабов и убивал их владельцев. Если подумать, доктор, то и вы, должно быть, «медянка». Разумеется, вы пострадали за общее дело, но не думаю, чтобы и вы согласились считать всех мятежников сборищем жалких трусов.

Доктор отметил горячность своего молодого друга и решил про себя, что, наверно, у Колберна рецидив малярии.

— С такими людьми я обычно не ссорюсь, — сказал он. — Согласен, они язвительны. Их чувства, подчас слишком бурные, не укладываются в корректную речь. Но поставьте их рядом с нашими луизианскими критиками, и они покажутся вам простоквашей рядом с цианистым калием. Язвят вас словами, но зато не суют вам нож под ребро. Пройдя свою южную школу, я теперь отвечаю всякому, кто критикует меня за неверные взгляды: «Вы крайне любезны, сударь, оставляя мне жизнь. Бесконечно признателен!»

Вскоре Колберн окреп и перестал раздражаться по столь незначительным поводам. А окрепнув, он изменился еще в одном отношении: стал искать общества миссис Картер гораздо настойчивее, чем в первые месяцы после возвращения с войны. Частенько он вместе с Уайтвудом составлял ей компанию, когда она выходила прогуляться с сынишкой. Однако несколько позже было замечено, что эти два молодых человека начали как бы чередоваться, гуляя с Лили, словно придя к молчаливому соглашению. Если один из них шел на прогулку, другой приносил себя в жертву и сидел в это время дома. Колберн нашел, что Лили стала намного серьезнее с тех пор, как они виделись с ней последний раз в Тибодо. А дымка печали в ее душе или, вернее сказать, сама Лили в дымке печали глубоко волновала Колберна, о чем можно узнать из такой, например, не лишенной возвышенности его записи в дневнике, относящейся к этим дням.

«Величие печали. Печаль не может разбить благородное сердце, она украшает его. Для сильного духом печаль не оковы, а царский венец. Сравните два сердца: одно глубоко страдало, но сумело вытерпеть муки; другое не знало печали совсем. Почему мы так чтим пострадавший в бою корабль — наш «Гартфорд», к примеру? Это ведь просто груда железа и негодных побитых снастей. Но пусть он изрешечен снарядами, и пусть его палубы залиты кровью, самый нарядный фрегат последнего образца, только что с верфи, не затмит его в наших глазах. Тот, кто много страдал, породнился с богами; телом он человек, но душой он вознесся над прочими смертными».

Выпадали порой и другие минуты, когда Колберн тревожился, не затаилась ли грусть слишком цепко в душе у Лили? Он помнил юную Лили иных, лучших дней и очень хотел бы увидеть ее опять веселой и беззаботной.

— Не кажется вам, что вы мало бываете в обществе? — спросил он ее однажды. — Изо дня в день все с одними и теми же лицами. Монотонность духовной диеты бывает не менее вредной, чем однообразие пищи.

— Папа и мистер Уайтвуд очень разные люди.

Эта реплика Лили понравилась Колберну: по сравнению с доктором Уайтвуд явно проигрывал. Колберн так был доволен, что не стал развивать свою тему, пока Лили сама не спросила:

— Вы хотите, наверно, сказать, что я покрываюсь плесенью?

— Разумеется, нет. Но замыкаться надолго в кругу тех же мыслей и чувств — довольно опасное дело. Вы рискуете впасть в задумчивость, в меланхолию, так сказать, духовно состариться.

— Охотно вам верю. Но что прикажете делать? Ведь женщинам не дают выбирать себе общество, а предлагают в готовом виде, как моду на платья. Я не могу явиться в какой-нибудь дом и сказать: «Развлекайте меня!»

— У мужчины и женщины — два разных мира. Мир мужчины — это миллионы ныне живущих людей и еще миллионы грядущих. (На минуту забудем о том, кто служил капитаном в Баратарийском полку; он — никто и ничто.) А мир женщины — только те люди, с кем она постоянно общается, каждый день, каждый час. Но ей следует расширять этот круг. Папы и мистера Уайтвуда тут недостаточно.

— Вы позабыли о Рэвви!

Услышав о Рэвви, Колберн почувствовал ревность и даже вознегодовал. Почему это Лили должна кроить свою жизнь по мерке малютки сына? А Лили уже не впервые поражала его этой стрелой — самой острой в своем колчане. Она то и дело вела с ним беседы о Рэвви, притом считая в душе, что жертвует для собеседника своим материнским тщеславием и даже и вполовину не хвалит сынишку так, как того требуют ямочки на пухлых щеках и другие его прелести. Я не хочу, конечно, сказать, что наш герой относился критически к Рэвви. Он взирал с удовольствием на материнские радости Лили и делал приятный вывод, что такая примерная мать, без сомнения, должна быть и превосходной женой. А кроме того, при известном таланте Колберна опекать малых и слабых, он всей душой привязался к Рэвви, и мальчик ответил молодому холостяку пылкой любовью. Миссис Картер не раз розовела в смущении, когда ее сын убегал от нее, устремляясь навстречу входившему в комнату Колберну.

— Рэвви, поди-ка сюда, — говорила она, — вечно ты всех беспокоишь.

— Да нет же, — ответствовал Колберн, сажая ребенка себе на плечо, — если кто любит меня, пусть беспокоит.

И, помедлив с минуту, добавил довольно смело:

— Пока что мне редко доставляют такое беспокойство.

В ответ миссис Картер залилась еще более ярким румянцем. В таких случаях женщины любят сказать что-нибудь совсем невпопад, и Лили вдруг заявила, что надвигается дифтерит, газеты последние дни очень много пишут об этом.

— Как бы Рэвви не заразился, — сказала она. — Говорят, по соседству кто-то уже хворает. Не сбежать ли мне с мальчиком куда-нибудь на недельку-другую?

— Не советую, — возразил Колберн, — потому что везде кто-нибудь чем-нибудь да болеет. Один единственный случай — еще не повод для паники. Да имей я сорок детей и то не стал бы тревожиться.

— А если у вас не сорок, а только один? — ответила миссис Картер очень серьезно.

Тут появился доктор и сообщил весьма жизнерадостно, что никакой эпидемии нет и в помине, а если бы и случился где дифтерит, он не проникнет в квартал, где детей сытно кормят и тщательно моют.

— Что действительно нам сейчас угрожает, — сказал он, — это микроб национального чванства. Весь мир слагает нам оды, поет похвалы. Все страны Европы приветствуют нас, выходят навстречу нам с арфами и кимвалами, примерно как дочери Иудеи встречали Давида, побившего Голиафа. Сейчас я вам прочитаю, что пишут газеты.

Он развернул «Ивнинг пост», снял одни и надел другие очки и прочитал им подборку из европейских газет, посвященную взятию Ричмонда и капитуляции войск генерала Роберта Ли.[173]

— Это похлеще наших речей к четвертому июля,[174] — заметил, выслушав, Колберн. — Просто хочется выйти на взморье, повернуться лицом на восток и отвесить низкий поклон через Атлантику. Как бы у американцев не выросли павлиньи хвосты. С павлиньим хвостом нашим детям будет легче выслушивать комплименты. Дарвин ведь учит, что условия среды порождают новые виды.

— Европейцам мы нравимся, кажется, больше, чем сами себе, — заметила Лили. — Я и не знала, что мы такой великий народ, как считает месье Лабуле.[175] Ты тоже не знал, папа?

— Я об этом долго молчал, — заявил доктор. — Пока наша страна погрязала в позоре рабовладения, нам нечем было гордиться. Но сейчас все по-иному. Европейцы судят разумно. Мы совершили великое дело. Со стороны ведь виднее, а у нас это смогут понять до конца только наши потомки. Но могу кое-что сказать и теперь. Мы сыграли пятое действие в этой великой драме борьбы людей за свободу. Первым действием было христианство. Вторым — Реформация. Третьим — война за независимость США. Четвертым — французская революция. И пятым — борьба за свободу для каждого человека вне зависимости от расы и цвета кожи, демократическая борьба за уравнение народной массы с привилегированным меньшинством. Мы преподали урок человечеству, который сами не в силах еще осознать. Снова напомнили миру о демократии, о тщете олигархии, о беззаконности цезаризма.

— В конечном счете добро побеждает, — вывел мораль Колберн.

— Да, и как верно сказал четыре года назад президент Линкольн, мудрый и чистый душой мученик за дело свободы: правота дает силу. Наша система труда породила силу, а система наших врагов — одну только слабость. Север живет свободным трудом; нас — двадцать миллионов, и богатства наши бессчетны. Юг живет рабством, у них двенадцать миллионов, но из этих двенадцати половина — голых и босых, к тому же еще тайных противников Юга. Правое дело всегда побеждает, потому что рождает силу. На чьей стороне бог, у того и оружие сильней. Еще хочу подчеркнуть, что за годы войны у нас выковался сильный характер. Мы теперь не тридцать миллионов скучняг, как нас называл Карлейль.[176] И что за крайности проявились в нашем характере! Бутс — это новый Иуда Искариот! Или Блекберн, который берег одежду умерших от тифа людей, в надежде заразить всю страну. И этим злодеям противостоит Авраам Линкольн! Равный Сократу[177] своим здравым смыслом и безыскусственным юмором, но еще чище душой, проницательнее, величавее. Эти годы, которые мы пережили, годы с Линкольном, Грантом и Шерманом,[178] позволяют нам снова поверить, что человек рожден от высших существ. Нам довелось повидать истинных демонов, но мы видели и богов. Теперь я могу снова, как в детстве, сесть за Плутарха[179] и снова поверить в реальность великих людей, потому что я видел их сам, своими глазами. И я совсем по-иному буду теперь читать «Потерянный рай», потому что сам видел, как небесная рать давала бой Сатане.

— Но наш государственный долг просто ужасен, — заметила Лили после паузы, последовавшей за патетической речью доктора. — Три миллиарда долларов! Хотелось бы знать, какова в нем моя доля?

— Ничего, мы расплатимся, — заявил в ответ доктор. — Дадим несколько оперных представлений. Дорогие места по сто тысяч долларов за билет. А дешевые — по пятьдесят.

— Южанам, я думаю, поражение пойдет на пользу, — сказал, помолчав, Колберн. — Может, станут помягче, как сливы у них в садах — с первым морозцем. Отвоеваться — великое дело. Страсти утихомирятся. Но лично я против того, чтобы карать рядовых участников мятежа. Только одних главарей.

— Да, — согласился и доктор. — Вот кто преступники. Я всегда поражаюсь, как искусно сильные личности подчиняют себе слабых. Словно входят в других людей, завладевают их волей, заставляют их чувствовать, мыслить и действовать по своему образцу. Залезают в их шкуру, как рак-отшельник залезает в чужой панцирь. Человек толкует с тобой, как настоящий изменник, и ты думаешь: ах, несчастный, безмозглый батрак! А на самом деле это уже не батрак — плантатор залез в его шкуру и голосит за него. Плантатор тут выступает как рак-отшельник, а этот бедняк только панцирь, в который тот облачен. И возникает вопрос, кого же прощать, кого вешать? Повесить, конечно, плантатора, а батрака отпустить, сказать: иди и работай. Так будем надеяться, что, когда не станет плантатора, в батрака вселится кто-нибудь более достойный и принесет ему больше добра и пользы.

Пусть это покажется странным и даже непатриотичным, но были вопросы, которые в тот момент волновали Колберна побольше, чем все упомянутые государственные проблемы. Речь идет о некоей даме, ныне вдове, имеющей сына, которая, как он считал, все еще плачет по мужу и любит на этом свете только двоих — своего отца и ребенка. Как тиранически все-таки правит нами — и в самых высоких целях — влечение к женщине. Какую другую силу, физическую или моральную, можно сравнить с этим благожелательным деспотом? Было бы тщетно надеяться, что совесть, сознание долга или любовь к человечеству сведут мужчину и женщину, толкнут их к рождению детей и продолжению рода. Лишите людей полового инстинкта, тяготения полов, и земля превратится сначала в ад и после — в пустыню. Человек не так уже сильно отъединен от создателя. Рука провидения ведет нас в борьбе против рабства, и та же рука направляет к любимой женщине. Я не стремлюсь здесь приписывать все эти мысли Колберну, хотя он и был человеком философических склонностей. Но мы редко трактуем свои дела в свете общих принципов, и он полагал, разумеется, что влюблен в миссис Картер лишь потому, что она ему, Колберну, лично кажется столь привлекательной. На другие же темы он рассуждал гораздо разумнее, вплоть до того, что взялся обсуждать с миссис Картер — причем весьма беспристрастно — ее неудачу в замужестве. Однажды, поддавшись печали и желая излить свою душу, она намекнула ему о былых огорчениях и, найдя в нем сочувствие, прямо сказала:

— Я была ужасно несчастлива!

Вообще говоря, удивительно, как он не схватился тут же и не сказал ей: «Позвольте, я сделаю вас счастливой». Но Колберн и сам был в ту пору в сетях меланхолии. Изнуренный болезнью, он, как мотылек на огонь, тянулся к горестным мыслям; не пришел еще к выводу, что единственный путь к исцелению — это работа, действие, жизнь в согласии с долгом.

— На свете много несчастных людей, — ответил он Лили. — И я полагаю, что в этом нам надо искать утешение.

— Но почему? — с изумлением спросила она.

— Да, это именно так, — подтвердил Колберн. — На цветущей яблоне десять тысяч бутонов, но только пятьсот из этих бутонов дадут плоды. Точно так и с людьми: полным цветом будут цвести лишь немногие, остальные увянут. Таков метод, избранный богом. Он творит нас с избытком, заранее зная, что лишь малая часть пройдет предназначенный путь до конца. Материала у него предостаточно, и ему нет нужды экономить, результаты будут достигнуты. И поэтому вы, как и я, даже если наша судьба, не расцветши, увянуть, должны быть довольны тем, что конечная цель создателя будет все-таки выполнена. Кому-то назначено счастье, не нам, так другим, и этому надо радоваться, забыв о себе.

— Какая тяжкая доля! — сказала Лили.

— Да, тяжкая доля. Но кто дал нам право требовать личного счастья? Мы не вправе да и не в силах ставить условия создателю. Мы можем только способствовать счастью других. И я удивляюсь, что вы считаете это столь тяжкой долей. Насколько я понимаю натуру женщин, они всегда готовы страдать ради счастья других, согласны снова и снова идти на жертвы.

— И все же это жестоко, — ответила Лили. — У меня недостанет сил еще раз на новые жертвы.

В сильном душевном волнении она закрыла глаза: ее поразила мысль, что вдруг от нее потребуют в жертву еще и сына.

— Мне грустно, что именно вам не досталось счастье, — сказал Колберн, глубоко потрясенный скорбью в ее лице. — Я так глубоко вас жалел все это время. Но я молчал.

Он взял Лили за руку, и она не спешила ее отнять. Его рассуждения оставались ей чуждыми. Но эти простые слова, которые мог сказать и ребенок, западали ей прямо в сердце, рождали в душе благодарность, утешали ее.

Впрочем, их разговоры не всегда были грустными или чувствительными. С Колберном за недолгое время, что они были вместе, Лили случалось смеяться чаще, чем за шесть предыдущих месяцев. Поначалу она смеялась, только чтобы не плакать, но потом, постепенно, смех поборол слезы. Лили, должно быть, не сознавала сама, как тесно, был связан Колберн все эти четыре года со всем, что было важнейшего в ее судьбе; с ее тяжкими испытаниями, с постепенным уходом их в прошлое, с горестной думой о Картере, с любовью к отцу и ребенку, со всей ее интенсивной душевной жизнью тех лет. И теперь присутствие Колберна обновляло ей душу. Словно он бережно перебирал легким касанием пальцев струны в ее сердце. Мужчине дается огромная власть над женщиной, если он обстоятельствами или силой своей натуры так близко поставлен к истокам ее чувств.

Будет, впрочем, неверно считать, что мистеру Колберну удалось уже в этот момент наиграть на сердечных струнах миссис Картер достаточно внятный мотив; у него, пожалуй, и не сложилось еще достаточно четко такое намерение. К тому же он отдавал себе полный отчет, что, прежде чем с честью заняться таким музицированием, ему надо добиться приличного заработка.

— Ну, пора за работу, — сказал он однажды, просидев к тому времени дома уже больше двух месяцев. — Эдак я, чего доброго, совсем развалюсь от лени, а потом и кусков не сумею собрать. Если я буду бездельничать хотя бы на день больше, чем того действительно требуют остатки моей хвори, я перестану себя уважать.

— Полностью с вами согласен, надо работать, — ответил доктор. — Ведь в этом наше земное блаженство и слава. Я, например, с величайшей радостью думаю, что война покончила с духом праздности в нашей стране. По сути, победа Севера — это победа работающих, живущих своими трудами, над теми, кто праздны и кто непременно желает жить за счет чужого труда. Европейцы видят это еще яснее, чем мы. Трудящиеся всех европейских стран приветствуют нашу победу, как собственную. Рабовладельцы хотели создать в нашей стране праздную аристократию. Разбив их, мы учредили трудящуюся демократию. И, зарабатывая сами себе на жизнь, мы утверждаем мораль выигранной нами войны, торжествующий дух нашей страны и нашего века. Молодой американец, пребывающий в эти дни в праздности, принадлежит не нашему веку, а былым полуварварским временам; он более ограничен в своих воззрениях на жизнь, чем самый отсталый батрак или только сегодня прибывший к нам новичок-эмигрант, годный пока лишь на то, чтобы рыть канавы. Каким процветающим станет теперь наш улей, когда мы изгнали всех трутней. От рабовладельцев нельзя было ждать ничего, кроме зла. Оборотной, скрытой от нас стороне Луны не дано увидеть светлую землю, и как бы ни шло движение светил, там всегда будет темная ночь. Да, мы будем теперь трудиться. Будем жить, как приличные люди, с пользой для человечества. И я искренне рад, что у вас есть профессия. Молодежь, вырастающая в кругу литераторов или ученых, иногда поддается соблазну им подражать; молодые люди готовятся стать литераторами, не подумав, что надо сперва получить какую-нибудь специальность. Они думают прокормиться пером — и ошибаются. Наивно считать, что это надежный заработок; по собственной воле они обрекают себя на неверное существование. Каждый, кончающий университет, как и всякий другой, должен иметь прежде всего какое-нибудь ремесло, занятие, профессию. И тогда, обеспечив себе безбедную жизнь, он может пытать свои силы в науке и литературе.

— Я думаю снова открыть юридическую контору, — сказал Колберн.

— Пожалуй, и мне пора открыть кабинет и начать принимать пациентов, — подхватил Равенел.

— Вот в этом я не уверен, — заметил Колберн.

— Я и сам не очень уверен, что врачебная практика нас прокормит, — сказал Равенел, подсчитывая в уме, на сколько ему еще хватит оставшихся сбережений.

Тем не менее через неделю Новый Бостон обогатился кабинетом врача и нотариальной конторой.

— Папа, теперь, когда ты практикующий врач, я гораздо охотнее буду лечить у тебя Рэвви, — объявила отцу Лили.

— Да, женщины требуют вывески, — комментировал доктор. — Удивительно, как на них действуют шум и реклама. Если я завтра дам объявление, что принимаю по женским болезням, ко мне сбегутся толпой все новобостонские дамы, пусть даже я буду полнейшим профаном. От легкомыслия женщин можно сойти с ума. Мне кажется иногда, что люди так долго взбирались к вершинам цивилизации потому, что мужчине пришлось всю дорогу тащить на горбу свою спутницу.

— Фу, папа, «тащить на горбу» — так говорят только негры. Ты ведь гонитель таких выражений, папа.

— Для этого делаю исключение. Да яркость и выразительность.

— А миссис Пойзер считает, что бог сделал женщину дурочкой, чтобы она могла стать достойной подругой мужчины.

— Миссис Пойзер, конечно, дама большого ума, как и сын ее Айк, — ответствовал доктор, который мало следил за изящной литературой.

— Хорошо, иди принимай своих пациентов и не вздумай лечить миссис Пойзер пилюлями, которые ты прописал миссис Партингтон.[180] Не надо их путать, — сказала ему Лили.

Колберн не жалел, что провоевал эти годы; свое участие в битве при Сидер-Крике он не сменял бы даже на тысячу долларов. Но порой ему приходила в голову мысль, что если бы он не дрался, а сидел бы спокойно дома, то был бы, наверно, устроенным, процветающим адвокатом. От его капитанского жалованья у него ничего не осталось. Он получал тысячу пятьсот шестьдесят долларов в год. Тридцать долларов ежегодно съедал подоходный налог, десять долларов в месяц он терял каждый раз, когда был на штабных должностях; падение курса бумажных денег тоже отняло у Колберна около пятисот долларов. Кроме того, он щедро давал взаймы друзьям офицерам. Кое-кто из них уходил на тот свет вместе с долгами; Ван Зандт просто забыл отдать взятые двести долларов; Картер погиб в бою, не вернув такую же сумму. При всем том сбережения, оставленные Колберну его покойным отцом, позволяли ему теперь без особой поспешности заложить основу для будущих заработков. На жизнь ему одному этих средств безусловно хватало. Но вот вопрос — может ли он жениться? Деньги все еще были весьма неустойчивы, и цены быстро росли. Даже в мирные годы двоим на тысячу долларов было трудно прожить. А после войны — да еще троим — и подавно. Для человека, твердо решившего оставаться холостяком, Колберн, пожалуй, излишне много размышлял на подобные темы. И мысль об Уайтвуде, у которого в банке лежало никак не менее восьмидесяти тысяч долларов, вызывала у Колберна попеременно то зависть, то ревность, а порой оба чувства сразу.

И вот барыши, о которых он так мечтал отнюдь не из глупой корысти, а имея в виду свои тайные замыслы, стали к нему притекать — не потоками, правда, пока, а скромными ручейками. Началось с пустяков: кое-кто из сограждан решился дать заработать молодому юристу, снисходя к тому, что он три года сражался за родину. Но вот как-то раз ему поручили крупное дело и уплатили авансом такую солидную сумму, что Колберн даже не взял эти деньги домой, а сразу понес в банк. Юридический опыт у Колберна был невелик, и потому, не уверенный, что успешно справится с делом, он пошел к своему коллеге, с которым вместе учился и который за эти четыре года понаторел в юридической практике, и предложил ему взять это дело вдвоем.

— Вы составляете план защиты, — сказал ему Колберн, — а я выступаю в суде. Подготовьте скелет моей речи, и я облеку его в плоть и представлю присяжным. Если вы помните, я ведь лихой говорун, и надеюсь, что дам судье над чем поломать голову.

— Согласен помочь вам за треть гонорара, — ответил коллега, который терпеть не мог выступать в суде.

— Уговорились!

Они выиграли дело, поделили заработок, как было условлено, но вся слава досталась Колберну, который так ярко выступил, что сразил всех присяжных. Молодые юристы решили начать совместную практику, и вскоре их фирма дала им известность, а в дальнейшем должна была принести и немалый доход. Казалось, что близок момент, когда Колберн сумеет не впустую сказать одной молодой особе: «Одаряю тебя всем, чем владею на этом свете».

ГЛАВА XXXVI

Два предложения

И вот настал день, когда Колберн пришел к миссис Картер с букетом в руке. Те из моих читателей, кто и сами любят цветы, могут, пожалуй, сказать, что здесь нет ничего примечательного. Но заметим, что Колберн, любя домашних животных и вообще все невинное, чистое в мире природы, был удивительно равнодушен к цветам, видел в них лишь мало-существенную деталь пейзажа. Он был не прочь, разумеется, погулять по лугам, пестревшим лютиками и одуванчиками, но нагнуться при том и сорвать для себя цветок ему хотелось не более, чем вырвать с корнем росшие рядом клены. Короче, он был до странности чужд всякой страсти к цветам и мог бы спокойно прожить свою жизнь в стране, где цветов не бывает совсем, ничуть о том не печалясь. Так что, только любовно проникнув душой в склонности миссис Картер, он мог решиться купить ей цветы в подарок.

Колберн был не на шутку удивлен, заметив, как радостно вспыхнула Лили, принимая подарок, но приписал ее радость прежде всего цветам и лишь во вторую очередь тем особым мотивам, какие могли заставить его поднести ей букет. Он глядел неотрывно, как Лили, очень веселая, наливала в вазу воду, расставляла цветы, сперва отнесла букет на каминную полку, отошла посмотреть, хорошо ли, прищурилась, пере-ставила вазу к себе на рабочий столик, посмотрела еще раз, одобрила, довольно вздохнула и села в свое кресло. Гладкое черное платье удивительно шло к ее грациозной фигуре Дианы, а волнистые светлые волосы под темным вдовьим чепцом по контрасту казались ему еще много прелестнее, нежели раньше. Исполненная неиссякающих сил и новых надежд молодость вернула ей прежнюю гармонию линий, нарушенную сперва материнством, а после — тяжелым горем. Ее нежно-белая, удивительно гладкая кожа стала казаться розовой и снова как бы просвечивала, так что было приметно быстрое биение жилок. В ее синих глазах, правда, не стало теперь безудержной прежней веселости, но зато они больше могли поведать о жизненном опыте, мыслях и чувствах ее повзрослевшей души. Простим же мистеру Колберну, если он глядит на нее в эту минуту пристальнее, чем на стоящие к вазе цветы, и еще удивляется восхищению Лили букетом, который рядом с ней стал совсем неприметным.

— Хочу вам сказать… — начала было Лили и осеклась. Она хотела отметить, что это первый букет от него, и посмеяться над тем, что он столько времени не мог догадаться, как она любит цветы. Но промолчала, подумав, что как раз потому, что Колберн никогда не дарил ей цветы, этот букет, может статься, особенно важен и совсем не предмет для шуток.

— Я хотела сказать, — опять начала она после маленькой паузы, — что уже не люблю так цветы, как любила их прежде. Они приносят мне память о Луизиане, а ведь я… разлюбила ее. Но это дурная благодарность за ваши цветы, — добавила Лили после второй, более длительной паузы. — Вы мне доставили радость. Вы верите?

— Конечно, — ответил Колберн. Он был многократно вознагражден за букет тем любовным вниманием, которое Лили оказала его подарку.

— А ведь странно, что вы так равнодушны к цветам, — заметила Лили, возвращаясь к своей первой мысли.

— Уж так несчастливо я создан, — одним удовольствием у меня в жизни меньше. Я думаю, это примерно то же, что не чувствовать музыки.

— Но как можете вы так любить стихи и быть равнодушным к цветам?

— Когда-то я знал скульптора, совсем равнодушного к опере! У меня был солдатик в роте, днем он отлично все видел, а при свете луны становился слепым. Должно быть, иные способности развиваются неравномерно в нашей душе, а то и вовсе отсутствуют. Вот у меня сюртук, так сказать, без петлицы, некуда сунуть цветок. Я готов обнять всю природу — с большим удовольствием; а цветы — мне этого мало.

— Ну, а дети? Вы любите их? А они ведь те же цветы.

— Дети — живые создания. Они болтают без умолку, открывают свою душу, без оглядки идут за вами.

«Ах, вы любите, значит, тех, кто без оглядки идет за вами», — подумала миссис Картер, улыбаясь при этом признании Колберна. Как-то так получилось, что она за последнее время с интересом и с удовольствием изучала его характер.

С этого дня на рабочем столе у Лили всегда стоял свежий букет, хотя, надо сказать, что свободных денег у Колберна хватало пока что только на самое нужное. Но вскоре рядом с букетами Колберна появились другие — от второго поклонника этой дамы. Молодой Уайтвуд был настоящий любитель цветов и самолично выращивал их у себя в теплице. До того он не смел подносить букеты хорошенькой вдовушке. Но, увидев букеты Колберна, расхрабрился и сам и, конечно, сумел далеко обогнать соперника в роскоши своих подношений. Кстати, будет неправильно умолчать здесь совсем об этом застенчивом господине. Он играл не последнюю роль на вечерних собраниях в гостиной у Равенелов и много беседовал с доктором на ученые темы. Притом он обычно сидел на краешке стула, столь замысловато перекрутив свои тощие ноги, что их сверхъестественная костистость самым прискорбным образом бросалась в глаза. Колберн и Уайтвуд заметно побаивались друг друга. Колберн не мог не признать, что восемьдесят тысяч наличными будут весьма и весьма уместной прибавкой к красоте и достоинствам миссис Картер, и полагал, что, поскольку, по всей вероятности, они будут ей вскоре предложены, трудно надеяться, что она их отвергнет. Со своей стороны, Уайтвуд готов был смиренно признать превосходство Колберна в занимательной светской беседе и еще поклонялся ему, как ветерану войны. Как мог он, не бравший оружия в руки, помогавший общему делу только словами и деньгами, равняться с боевым офицером, проливавшим кровь за отчизну, рисковавшим жизнью за дело всего человечества? И потому, когда Колберн беседовал с Лили, скромный Уайтвуд вел разговоры с доктором. Он болезненно сознавал свою скованность в светском обществе и завидовал ловким манерам, непринужденности этих южан. Пытаясь как-то решить для себя мучительные сомнения, он даже однажды провел с Равенелом беседу по данному поводу. (Надо заметить попутно, что эти заботы Уайтвуда не должны нам мешать объективно судить о его достоинствах, — он был и серьезным и искренним человеком.)

— Не могу я понять, — заявил он довольно уныло, — как могут быть люди одной национальности столь несхожи, полярно различны в манерах, как южане и северяне.

— Разница коренится в различных системах их жизни, — отвечал Равенел. — Рабовладельческий Юг был олигархией и копировал нравы европейских дворян. А Север был демократией: каждый хотел стоять сам на своих ногах, а не ездить верхом на соседе, и никто не пытался выдать себя за кого-то другого. Потому в ходу были честность, прямодушие, искренность — и в словах и на деле. К тому же каждый на Севере изо всех сил трудился, и для культивирования изящных манер просто не было времени. Лощеность южан — поверхностная, полуварварская; они напоминают мне в этом поляков и другие народы, живущие при тираническом, рабовладельческом строе. Но не будем, конечно, скрывать, что северяне сухи и чопорны. Коренной новобостонец, ни разу не выезжавший из своих родных мест, уж очень сильно походит на арктический айсберг. Он даже воздействует, я бы сказал, атмосферически на окружающую среду, понижает температуру воздуха. Помню, у нас говорили, что когда теплый воздух Луизианы соприкасается с приехавшим янки, то выпадают осадки, надо ждать проливного дождя. Возможно, здесь что-то преувеличено.

Уайтвуд засмеялся, хотя и несколько грустно.

— Но от янки много и пользы, — продолжал свою лекцию доктор. — Они взбаламучивают атмосферу, но притом и очищают ее. Мне, южанину, горько и унизительно сознавать, что без янки, с их жесткой, негибкой моралью, мы утвердили бы у себя рабовладельческий строй, самое гнусное рабство со времен Древнего Рима.

Уайтвуд взглянул на Лили. Она улыбалась с покорностью, разделяя, как видно, суждение отца. Ее разрыв с рабовладельчеством и с мятежом был навсегда, окончательным.

Все это время Колберн по-прежнему жил в Новобостонской гостинице и продолжал ежедневно встречаться с доктором, миссис Картер и Рэвви. Когда они, в самый разгар июльской жары, уехали на неделю на взморье, а Колберн из-за занятости делами не смог им сопутствовать, он сильно скучал, хотя у него в Новом Бостоне были сотни знакомых. Добавочным огорчением было и то, что Уайтвуд поехал сопровождать Равенелов. Когда они возвратились домой в сопровождении все того же владельца восьмидесяти тысяч долларов, Колберн весьма испытующе поглядел в глаза миссис Картер, как бы желая узнать, не случилось ли с ней на курорте чего-либо очень важного. Заметив его взгляд, она залилась яркой краской, и это пуще того обеспокоило Колберна и дало ему новую пищу для длительных размышлений. «Если они помолвлены, то, конечно, сказали бы мне», — подумал он про себя, но уже не смог успокоиться.

Вечером на другой день Колберн вышел из душной комнаты в одну из малых гостиных отеля и хотел заглянуть на балкон, полюбоваться при свете луны на сплетшиеся раскидистыми ветвями могучие новобостонские вязы, но, подходя, услыхал приглушенные голоса — мужчины и женщины. Пока он стоял в нерешительности, с балкона в гостиную поспешно прошел молодой Уайтвуд, и следом за ним миссис Картер.

— Я прошу вас, мистер Уайтвуд, никому об этом ни слова, — тихо сказала она. — Полагаюсь на вас. Я тоже буду молчать.

— Разумеется, я никому не скажу, — ответил молодой человек.

Он молвил это так тихо, что Колберн не смог распознать, печален он был или радостен.

Войдя с залитого лунным светом балкона в гостиную, где лампы были погашены, чтобы не привлекать мошкару, они не приметили невольного свидетеля их разговора. Уайтвуд откланялся и ушел, а миссис Картер вернулась назад, на балкон. Чтобы не возбуждать излишнего любопытства читателя, я сразу скажу, что случилось. Мистер Уайтвуд предложил миссис Картер руку и сердце, получил от нее отказ, и Лили просила его хранить об этом молчание, потому что… она и сама не могла бы точно сказать — почему, но ей так хотелось.

Колберн стоял в гостиной в страшнейшем волнении, какого еще не знавал никогда в своей жизни. Запас стоицизма, привитого ему походами, битвами, голодом, оказался, как видно, недостаточным для данного случая, не спасал от ужасных последствий того, что ему вдруг открылось. Значит его Рахиль, которую он верно ждал все эти четыре года,[181] опять для него потеряна. Но, может быть, он ошибается? — вопрошал его голос не угасшей еще до конца последней надежды. Ведь все это только догадки, не более того, и то, что он слышал сейчас, допускает различные толкования; да и соперник его не выглядел победителем. Надо пойти к миссис Картер, спросить ее напрямик, решить разом свою судьбу. Она скажет ему всю правду, узнав, какие мотивы заставляют его, Колберна, задать ей такой вопрос. И что бы она ему сейчас ни ответила, отказала она Уайтвуду или приняла предложение, все равно он раскроет ей сердце, скажет все до конца, и это надобно было сделать давным-давно. Неужели у него недостанет на это мужества? Или он не сумеет взглянуть прямо в лицо своей доле и будет щадить свое самолюбие, когда дело идет о его великой любви? И разве она, прелестнейшая из всех женщин, каких ему, Колберну, доводилось встречать на своем веку, разве она не заслуживает, чтобы он ей открыто и прямо сказал, что его сердце отдано ей, только ей, и теперь в ее воле принять его или отвергнуть. Он был сейчас весь во власти огромного, захлестнувшего его с головой, страстного чувства. Эти порывы, вообще говоря, были свойственны Колберну, но три года назад он еще был бы, пожалуй, недостаточно зрелым душой для такого подъема.

Он подошел к балкону, отвел рукой узорчатую тяжелую занавесь и стал рядом с Лили.

— Ах, это вы! — воскликнула Лили. — Как вы меня напугали! — Потом, помолчав немного, спросила: — Когда вы вошли?

— Вот уже три минуты, как я в гостиной, — ответил ей Колберн и перевел дыхание. — Скажите мне, миссис Картер, что вы просили сейчас Уайтвуда никому не рассказывать?

— Мистер Колберн! — вскричала она, пораженная, что он задает ей подобный вопрос.

— Я невольно подслушал ваш разговор, — продолжал он, — но уловил только смутно отдельные фразы. И хотел бы узнать его полностью.

Колберн не знал, что оказался хозяином положения. Лили была, разумеется, удивлена и встревожена, но это не было главным. А главное, то, что ее совершенно сразило, было присутствие здесь в эту минуту любимого человека и заданный им вопрос. Могла ли она ответить ему откровенно, открыть ему правду, признаться, кому отдала свое сердце?

— Нет, мистер Колберн, я ничего не могу вам ответить, — еле слышно сказала она.

Будь он понастойчивее, она бы, наверно, все ему объяснила, но Колберн молчал. Он достаточно долго прожил лицом к лицу со смертельной опасностью и страданием, и у него достало бы мужества, чтобы раскрыть перед ней свое сердце, не требуя прежде отчета о только что происшедшей беседе с его соперником.

Он стоял перед ней, не думая более о том, что ему надо сказать, а лишь подбирая самое нужное слово. Он уже понял теперь, что Уайтвуд, наверное, сделал ей предложение и получил отказ. Волна надежды вдруг подхватила его, словно могучий прилив, снимающий корабли с рифов; и как корабль весь трепещет, обретая свободу, так и Колберн не мог успокоиться, чтобы сказать, что хотел. Тут послышался громкий, с ирландским акцентом голос Розанны:

— Ах, миссис Картер! Где же вы? Миссис Картер!

— Что случилось? — воскликнула Лили, выходя поспешно в гостиную. У Рэвви резались зубки, его лихорадило, и она была неспокойна.

— Сударыня, подойдите к ребенку, он плачет, ему нездоровится.

— Извините меня, мистер Колберн, — сказала Лили и быстро взбежала к себе на второй этаж.

Так, по воле случайных, не зависевших от нее обстоятельств Лили спаслась от весьма примечательного и не столь уж приятного для женщины совпадения — двух объяснений в любви и двух предложений руки и сердца, одно за другим, в тот же вечер. Впрочем, пока что она могла лишь догадываться об этом, да и времени на размышления у нее особенно не было. У Рэвви начались судороги, всю ночь он промучился, и Лили неотлучно находилась при нем. Ребенку слегка надрезали десны, его пухлые ножки опустили в теплую воду, напоили его лекарствами. К утру ему стало полегче. Утомленная Лили прилегла отдохнуть и проспала до полудня. И только проснувшись и найдя ребенка здоровеньким, поцеловав его тысячу раз в щечки, в пухлую шейку и толстые ножки, назвав своим счастьем, единственным утешением и маминой гордостью, только тогда она принялась одеваться и думать о мистере Колберне и, конечно, о том, что именно мистеру Колберну так хотелось вчера ей сказать. Она спустилась к обеду в сильном волнении и, выходя к табльдоту, залилась яркой краской, как это водилось с ней ранее; совершенно напрасно, впрочем, — Колберна не было. Она и сама не могла бы ответить, довольна она этим или, напротив, расстроена. Правда, к вечернему чаю ей удалось уже выяснить (вернее всего, она расспросила Розанну и коридорного), что Колберна вызвали телеграммой в Нью-Йорк и он там пробудет день-два. Отца ее не было: он уехал в минералогическую экспедицию за очередными смититами и браунитами, так что Лили могла на свободе предаться раздумьям. Как и любая другая женщина в создавшемся положении, она, очевидно, не пренебрегла этой возможностью, но, конечно, ни к каким практическим выводам прийти не смогла. Ведь женщина в таких случаях может только пассивно ждать, в то время как кто-то другой решает ее судьбу. Она зачарована и снять чары своими силами не в состоянии, эти чары снять мог только Колберн. Она была смущена своей слабостью, даже готова была вспылить: экий, право же, стыд полюбить человека, даже не зная наверное, любит ли он тебя; но — сердись не сердись, и пускай это очень стыдно — ей не дано сейчас ничего изменить, ибо факты упрямая вещь! Хоть она не обязана никому об этом докладывать, от себя-то правды не скроешь, и, признав эту истину, Лили всхлипнула от досады. Всего два с половиной года назад она выходила замуж, и еще не минуло полутора лет, как она овдовела! Увы, она шла по пути унижения, удрученная духом, но все же — об этом нельзя умолчать — готовая к новому счастью. Порой ей хотелось себе в оправдание задать всему свету простой и разумный вопрос: а почему, скажите на милость, ей его не любить? Он был так ей верен, так к ней внимателен, так отважен и благороден, что каждая женщина должна была просто быть без ума от него. Продолжая раздумывать о его совершенствах, она, трепеща, вернулась к главнейшей проблеме: да любит ли он ее? Ведь он даже словом не обмолвился ей об этом. Но, с другой стороны, он никогда не спросил бы ее о разговоре с соперником, если бы сам не решился раскрыть перед ней свое сердце. Только имея сердечную тайну великой важности, он мог потребовать от нее такого признания. Сейчас Лили уже не была так уверена, что именно в тот момент Колберн должен был высказать ей все, что думал и чувствовал. И вообще кто нам скажет, каково должно быть место и время для такого признания мужчины? Но она-то, конечно, должна была в ту минуту что-то ему сказать, поощрить его; впрочем, не все ведь потеряно, все еще впереди, если только она не задела его своим странным молчанием, если только ему не встретится женщина лучше ее, желаннее. Неужели она навсегда оттолкнула его, оскорбила своим обхождением? Как легко нам приходит на ум эта мысль, что тот, кто нам люб, отвернулся, обижен на нас! Но если действительно в ту минуту она его оскорбила, как поступить ей сейчас, чтобы он перестал сердиться, и как это сделать, не унижая себя? Ну что ж, будь что будет, пусть Колберн разлюбит ее; у нее есть малютка сын, который ее не покинет. Она обняла сынишку, покрыла его поцелуями, но уронила ему на головку две-три слезинки, а почему — о том не могли бы поведать ни он, ни она.

Обо всех этих думах Лили Колберн, конечно, не знал и ничуть не догадывался. Он был тоже жестоко подавлен сомнениями и тревогой и к тому же не мог выражать их в слезах и в лобзаниях. Боясь упустить драгоценное время, он завершил свое дело в Нью-Йорке энергично и быстро, словно вел роту в атаку. Не обидел ли он миссис Картер? Преуспел ли в тот вечер Уайтвуд? Получил ли, в самом деле, отказ? Или, может, у них и вообще объяснения не было? Не зная ответа ни на один из этих вопросов, Колберн спешил возвратиться как можно скорее назад, в Новый Бостон.

Когда в восемь часов вечера он постучал к Равенелам, Лили затрепетала. Она знала, наверное знала, что это Колберн. Правда, в течение дня она дважды ошиблась в своем предчувствии, — в дверь стучал коридорный, но теперь это было так. Лили сидела, писала письмо отцу, старуха Розанна в спальне нянчила Рэвви, дверь в спальню была приоткрыта. Лили сказала: «Войдите», — и Колберн вошел, изнуренный и бледный. За двое суток он почти не сомкнул глаз, ночами работал, а днем находился в дороге.

— Я так рада, что вы возвратились, — промолвила Лили, как всегда, от души.

— И я очень рад, что вернулся, — сказал он, садясь в кресло. — Когда вы ждете отца?

— Не знаю сама. Он велел писать ему в Спрингфилд, пока не сообщит, что закончил свои дела.

Колберн почувствовал облегчение. Еще день или два доктора здесь не будет, и это, пожалуй, кстати, если он не сумеет объясниться с Лили сегодня. Но маленькая гостиная еще меньше располагала его к объяснению, чем в тот вечер балкон; да и резкий свет газа не так вдохновлял, как сияние луны; и вообще казалось труднее сказать даже слово, когда он был виден своей собеседнице до малейших движений губ. Он не ведал еще, что, едва он начнет свою речь, скажет первое слово, она не посмеет ни разу взглянуть на него вплоть до самой минуты, когда поклянется любить его всю свою жизнь.

Женщине не под силу в такую минуту молча ждать объяснения. Она словно боится попасть в силки, знает, стоит ей замолчать — и ловушка захлопнется. Потому разговоры ведутся бог знает о чем, лишь бы помешкать, отсрочить бросок охотника.

— Вы совсем, как я погляжу, измучены вашей поездкой, — сказала она. — Как будто походным маршем прошли в Нью-Йорк и обратно.

— Ночная работа изматывает, — ответил он, не объяснив, что работал ночами только затем, чтобы вернуться как можно скорее.

— Зачем же теперь это делать? Доведете себя до болезни, как тогда на военной службе.

— Да нет. Я живу припеваючи, не голодаю, не питаюсь гнильем — а это еще повреднее, чем голод, — не стыну от холода и не трясусь в лихорадке. Захворать я могу теперь только от легкой жизни, от отсутствия всяких невзгод. Кто-то высказал мысль, что умирать — это стыд, поддаваться смерти — позорно. Быть может, оно и так, если вы не на фронте. А на фронте бывало прескверно порой, и, случалось, я раскисал и думал тогда о вас, о том, что, приди я к вам, вы, конечно, меня накормили бы.

Она ничего не ответила, только глянула ему прямо в глаза, восхищенная простотой, с какой он говорил о минувших страданиях.

— Я уповал на ваше доброе сердце, — сказал Колберн. — И уповаю сейчас.

Она поняла, что сейчас он вернется к тому, чего не сказал ей тогда, на балконе, и враз залилась румянцем. Колберн тихо поднялся и притворил дверь, ведущую в спальню. Он стоял сейчас перед ней, и она не могла ни поднять на него глаз, ни даже вымолвить слова. Промолчи он еще хоть мгновение, она бы не выдержала и сказала ему что-нибудь нестерпимо банальное: «Почему вы стоите? Присядьте». Но она не успела, — Колберн взял ее руку в свои и вымолвил: «Лили!»

В его тоне таился вопрос, но, не в силах ответить, она заслонила лицо свободной рукой, словно оно могло выдать ему ее тайну.

— Вы ведь знаете, Лили, что я любил вас все эти четыре года, — продолжал он, склоняясь к ней и понижая голос до шепота.

Она не могла рассказать потом, как случилось, что она поднялась, припала к его груди, положила голову к нему на плечо и осталась стоять, трепеща и рыдая, изнемогая от счастья. Человек, которого ей предназначено было давно полюбить и которого она обожала всей силой своего существа, на которого полностью и беспредельно надеялась, сказал наконец ей, что любит ее, и она вверялась ему всей душой, до конца, до последней кровинки. Их разлучит только смерть; их может сделать несчастными только разлука; во всем мире в эту минуту нет никого, только они вдвоем и их взаимное счастье. Не сразу — прошло пять минут, а может, и полчаса — она вспомнила, что у нее есть ребенок.

— Пойдемте к нему, — сказала она. — Поглядим на нашего мальчика.

Взяв Колберна за руку, она повлекла его в спальню, к кроватке Рэвви. Лили ничуть не тревожило, что лицо у нее раскраснелось и волосы в беспорядке, что Розанна глядит на нее изумленно, во все глаза, из-под огромных, в серебряной оправе очков.

— Ну, разве он не красавчик? — шепнула Колберну Лили. — Теперь он и мой и ваш. Это — наш мальчик!

Розанна вскинула голову, выразив тем понимание всего, что случилось, и радость и одобрение. Я, как автор, согласен с ней. Ну а вы, мой читатель? Колберн и Лили поцеловали младенца, который пока что не знал ничего о любви, изливавшейся на него в эти минуты, любви столь огромной, что она могла без труда заполнить собой эту комнату и всю жизнь этих людей.

Счастье пришло к Лили словно великий сюрприз. Как ни стремилась она к этому счастью душой, как ни мечтала в минуты, о которых теперь вспоминала с укором себе за нескромность и дерзость мечты, но пришло оно как откровение на блестящих крылах внезапности. Среди ночи она просыпалась, не смея поверить, а потом, ликуя от радости, убеждалась, что да, это — правда. И в блаженном ее раздумье обо всем, что случилось, в этом пестром калейдоскопе видений и чувств, среди всех ее ощущений главенствующим был восторг перед собственным счастьем. Изумленно взирая, как будто бы со стороны, она видела разом двух женщин: вдову, горько рыдающую над прахом разбитых надежд, и другую — ее двойника, тоже во вдовьем уборе, но готовую заменить его на белый венчальный наряд и с лицом, озаренным восторгом.

— Как могло так случиться! — восклицала она, вспоминая, как мрачен был мир для нее полтора года назад; А потом говорила, сама улыбаясь своей правоте: «Я люблю его так, как еще никого не любила. Я вправе любить его».

После чего, на прощанье, она вызвала в памяти образ того, кто был ранее ею любим, а теперь уже мертв, по господнему соизволению. А потом стала жарко молиться за ныне любимого человека, прерывая молитву улыбкой, когда его образ вставал перед ней в ночной тьме. И еще помолилась за сына, о котором в минуты волнения почти позабыла, но он ровно и тихо дышал рядом с ней.

— Не пойму, как ты можешь любить меня, — сказала она на другой день Колберну, — я так долго противилась, я отстраняла тебя.

— И стала еще притягательнее, — ответил ей Колберн. — Да, другой человек на долгое время нас разлучил, но тем сделал тебя мне намного желаннее. Так уж вышло, любимая.

Ничего не ответив, она молча и жарко прижалась губами к его щеке. Вот и все, что Колберн и Лили сказали друг другу о ее первом браке.

— А где мы с тобой поселимся? — спросил он ее. — Ты, наверно, тоскуешь по Новому Орлеану?

— Нисколько, — сказала она. — Будем жить только на Севере. Мне здесь очень понравилось.

Она готова была тысячу раз повторять, что ушла навсегда к северянам.

ГЛАВА XXXVII

Свадьба

Равенел был в большом восторге, когда Лили, обняв его, ужасно краснея и пряча старательно личико на отцовской груди, призналась во всем, что случилось за эти последние дни и что наполняло ее великим блаженством.

— Я так счастлив, как не был, наверно, со дня твоего рождения, — заявил Равенел. — Просто трудно представить себе что-нибудь лучшее. От души тебе благодарен. Уверен, что счастье твое отныне так обеспечено, как только возможно мечтать. Он — лучший жених для тебя на всем белом свете.

— Так пусть он придет к тебе и попросит моей руки, — сказала она шаловливо. — Ты сможешь тогда немножко над ним покуражиться.

Доктор громко захохотал, настолько ему показался забавным этот проект.

— Покуражиться? Нет. Уж скорее о чем-то его просить, — возразил он. — И безусловно, я должен просить извинения у муниципальных властей, что похищаю у местных девиц такого завидного мужа. Тебе предстоит потрудиться, моя дорогая, чтобы стать достойной его.

— Не хочу даже слушать, — сказала Лили, притворно сердись. — Отцы — неблагодарнейшие из смертных. Впрочем, раз ты считаешь меня недостойной его, прибавим тебя и Рэвви, может быть, в сумме, втроем, мы достигнем его добродетели.

Свадьбу решили сыграть в сентябре, в самом начале месяца. Лили вообще не была сторонницей долгих помолвок, ну а сейчас — тем более; как и многие вдовы, решившись сменить вдовство на венчальный убор, она не хотела дальнейших отсрочек. Мужчины и вовсе не любят с этим тянуть, и Колберн просил не откладывать свадьбу, желая как можно скорее стать полновластным хозяином семейного очага и сердца своей жены.

Фамильное обиталище Колбернов стояло пустым, без жильцов, и они, пораздумав, решили пока что его подновить: покрасить, оклеить обоями, прикупить новой мебели. В течение их краткой помолвки они почти ежедневно отправлялись туда, забирая с собой и Рэвви в плетеной колясочке: счастливые, очень довольные, они расчищали заросший, запущенный сад, расставляли по-всякому мебель, то так, то эдак, решали вопрос, кому в какой комнате жить. Лучшую спальню с окном, выходящим на улицу, они предоставили доктору, а просторный чулан рядом с ней предназначили для смититов и браунитов.

— Рэвви с Розанной мы поселим в спальне напротив, — сказала Лили, — окна здесь будут в сад, и Рэвви избавится от уличной пыли. Как это славно, что у малыша будет собственный сад, и цветы. А нам останется спальня, соседняя с папиной. — Лили зарделась, как только сказала об этом, и перешла торопливо к прочим вопросам. — Комнатки наверху отведем для прислуги. А внизу — большая гостиная, столовая, кухня. Экий громадный дом, легко заблудиться. Насколько это приятнее, чем в гостинице.

Колберн, конечно, приметил с радостью и торжеством, как зарделась его невеста, но с обычной своей деликатностью промолчал.

— Ну, а комната для гостей? — спросил он у Лили.

— Мы не станем их приглашать… хотя бы первое время, Я боюсь, что нам… что тебе это еще не по средствам. Я спросила у миссис Уайтвуд, почем сейчас мясо и другие продукты. Цены просто ужасные.

Потом Лили вскричала в восторге:

— Ах, как это чудесно иметь дом, и сад, и цветы! И как счастлив будет тут Рэвви! Как мы все будем счастливы! Я сейчас ни о чем другом не могу даже думать.

— Ну, а свадебное путешествие? Ты не хочешь поездить?

— Конечно, хочу. Еще как! Но ведь это нам не по средствам. И не нужно меня соблазнять. Мы отправимся путешествовать лет через пять, отметим свою деревянную свадьбу. Может быть, к тому времени ты станешь немного богаче.

Великая церемония, утвердившая и узаконившая все эти планы, состоялась в пять часов вечера в маленькой церкви святого Иосифа. Напомним, что Новый Бостон был тогда небольшим городком, и новобостонцы интересовались делами своих сограждан — тех, что поприметнее. Поэтому свадьба молодого капитана, героя недавней войны, и вдовы погибшего в той же войне генерала привлекла много зрителей. Многократно из уст в уста передавались рассказы о том, как отец невесты пожертвовал всем, что имел, для блага отечества; как Колберн героически спас миссис Картер от целой бригады техасцев; как генерал, умирая на поле сражения, завещал капитану вдову и сиротку-сына, — и так под конец эти слухи взволновали толпу, что, когда новобрачные вышли из церкви и сели в карету, целый лес рук взметнулся, приветствуя их и махая платками. Старожилы считают, что такой замечательной свадьбы новобостонцы не знали со дня основания города.

Наконец наш Колберн женился, наконец и Лили обрела надежный очаг. Все эти четыре года каждый из них плыл своим отдельным путем по бурному морю жизни; теперь — они в тихой гавани, вместе, до конца своих дней.

Признаться, я огорчен, что должен расстаться с этой молоденькой женщиной, едва рассказав о начале ее пути. Ей двадцать три года, у нее первый ребенок, и она еще только второй раз выходит замуж. Две трети ее жизни и ее сердечных волнений, надо думать, еще впереди. Всего интереснее женщина в тридцать лет: она достигает вершины своих возможностей, входит в пору расцвета физического, морального, умственного, всего ярче блистает в обществе. Но, будучи твердо уверен, что Лили вступила на путь, ведущий ее к счастью, я полагаю уместным, по праву ее создателя, прервать рассказ о моей героине именно в тот момент, когда она сочеталась браком с моим всегдашним любимцем, мистером Колберном. И, больше того, я хотел бы еще отметить, что если я попытаюсь продолжить историю моей героини, заглянув нескромно вперед, то рассказ неизбежно получит характер пророчества и тем подорвет основательность и достоверность всей повести в целом, не говоря уже о более тяжких грехах, к которым я стану причастен. Так, например, мне придется сообщить о выборах нового президента[182] еще до того, как станет известен подсчет голосов.

И еще я скажу, за Колберна тоже не надо бояться. Правда, пока шла война, ему не везло — он не получил ни чинов, ни наград, которых заслужил. Но эти обиды, в конечном счете, закалили его характер, сделали Колберна настоящим мужчиной, способным к любой борьбе. Он излечился от ложного самолюбия, делает нужное дело не за страх, а за совесть и никогда уже не поддается тщеславию. Если бы Колберн вышел из армии в чине бригадного генерала, он, вполне вероятно, пренебрег бы своей юридической практикой, захотел бы сделаться консулом где-нибудь за границей или важным чиновником дома, а иными словами, до конца своей жизни государственным иждивенцем. А теперь он будет надеяться лишь на себя, опираться на собственный труд и талант, и никто для него никогда не станет опасным соперником, разве лишь тот, кто его превзойдет способностями; ибо в частной, гражданской жизни чины и отличия немногого стоят и политические интриги редко решают дело. Чувство собственного достоинства, которое не позволяло ему просить чинов в армии, обнаружит теперь себя в независимости характера и в бестрепетном чувстве чести, которые, я уповаю, принесут ему в конце концов славу. Участие в серьезных житейских делах избавит его от мечтательности, он станет практичным, трудолюбивым и все, что начнет, доведет до конца. Дух моральной отваги укрепит его силы, и он отдаст свои силы трудам. При любой неудаче он проявит терпение и стойкость солдата. Проведя три года на поле брани, заглянув в глаза смерти и пересилив страдание, он стал добрее и мужественнее. Он повзрослел и познал самого себя, как и весь американский народ. И у него теперь хватит энергии, физической и духовной, не только лишь для себя, но и для забот о других; он сумеет и вправе будет опекать своих ближних, направлять их труды. Он знает, конечно, что по формальным итогам трехлетней военной карьеры его могут счесть неудачником, но ничуть о том не тревожится. И это — к чести его, залог дальнейших успехов. Со спокойной уверенностью Колберн идет по жизненному пути.

Он сейчас солдат-гражданин. Он сумел устоять, сражаясь за счастье родины, он сумеет и заработать себе на жизнь. Он три года шагал по дорогам войны и дрался с врагом; теперь он снова вернулся к мирным занятиям, не менее почетным, чем был его ратный труд.

Сила нашей республики в том, что у нас миллионы таких людей.

Что до его частной жизни, то я совершенно спокоен и за счастье мистера Колберна, и за счастье его супруги.

— Я вижу, что вы превосходно ладите, — сказал молодой чете доктор через неделю после того, как они повенчались. — По-моему, я могу совершенно спокойно посвятить себя браунитам и робинзонитам.

— Папа, — ответила Лили, — я действительно чувствую, что могу наконец отпустить тебя на свободу.

Колберн слушал со счастливой улыбкой, он любил свою Лили, и она любила его, у него был растущий счет в банке, и он не отдал бы эту новую мирную жизнь за любую победу на поле сражения.

Примечания

1

В подлиннике «Miss Ravenel’s Conversion from Secession to Loyalty». Если раскрыть в переводе политическую терминологию, ходовую в те годы, когда писался роман, то заглавие будет примерно таким: «О том, как мисс Равенел, стоявшая за откол южных штатов, сделалась верной единству американской республики»

2

В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 37, стр. 58

3

Статья была напечатана без подписи автора в нью-йоркском журнале «Нейшен». Интересно отметить, что формула Дефореста «великий американский роман» (как важнейшая цель и задача американской литературы» вошла в обиход американской литературно критики и дожила до нашего времени.

4

«Литературное наследство, т. 75, Толстой и зарубежный мир», Книга первая, М. 1965, стр. 344.

5

Артиллерийский обстрел и захват мятежниками-южанами 12–13 апреля 1861 г. форта Самтер в Южной Каролине был началом гражданской войны в США.

6

В годы, предшествующие гражданской войне, создание новых штатов строго контролировалось в конгрессе США как противниками, так и сторонниками рабовладения, чтобы не дать политического перевеса той или другой стороне.

7

Змеями-медянками в Северных штатах называли «мирных демократов», явных и тайных сторонников компромисса с рабовладельческим Югом, подрывавших политическое единство и военные усилия Севера.

8

Рут-диггерам (копателями корней) называли в Калифорнии индейцев оттесненного в горы индейского племени, питавшихся растительной пищей.

9

Индейское племя, в продолжение семи лет (1835–1842) стойко воевавшее против армии США.

10

Пьер Борегар (1818–1893), начальник Вест-Пойнтской военной академии, одним из первых примкнул к мятежу и руководил нападением на форт Самтер.

11

В 1856 г. в американском сенате после резкого антирабовладельческого выступления сенатора от Массачусетса Чарлза Самнера (1811–1874) конгрессмен-южанин Брукс избил его тростью. Руководимое южанами большинство в конгрессе отказалось осудить Брукса. В годы гражданской войны Самнер — один из лидеров левых «радикальных республиканцев», отстаивавших с трибуны конгресса более решительные методы борьбы с мятежом и скорейшее освобождение негров-рабов.

12

Эта установленная в XVIII в. пограничная линия, отделявшая Пенсильванию от Мэриленда, считалась условной границей между рабовладельческими и «свободными» штатами.

13

Красный, белый и синий — цвета государственного флага США.

14

Речь идет о выходцах из канадской провинции Акадии, насильственно переселенных английскими колониальными властями в середине XVIII в. в английские колонии на атлантическом побережье (в будущем — США). В середине XIX столетия акадийцы в Северной Каролине и Джорджии принадлежали к наиболее отсталым группам фермерства южных штатов.

15

Так называли на юге США мелких фермеров, издольщиков, батраков, которые по своему нищенскому уровню жизни приближались к неграм-невольникам.

16

В 1814 г., во время войны США с Англией, новоанглийские федералисты на тайном сборище в Гартфорде выступили с угрозой отделиться от США, если президент Мэдисон не подпишет немедленный мир.

17

Так назывались церковные установления, регулировавшие светскую жизнь первых американских поселенцев-пуритан в XVII в. и оставшиеся в законодательстве США с колониальных времен.

18

Аболиционистами в США называли борцов за отмену рабства негров; янки — первоначально прозвище жителей Новой Англии, во время гражданской войны стало на рабовладельческом Юге враждебно-презрительной кличкой всех северян.

19

Беседах (итал.).

20

Сыны Енака — племя людей-исполинов, с которыми, по библейской легенде, вели войну иудеи.

21

Речь идет о Семилетней войне (1756–1763), в которой король Фридрих II воевал с коалицией европейских держав.

22

В одном из знаменитейших сражений древности, при Фарсале (48 г. до н. э.). Юлий Цезарь разгромил численно превосходившую армию римского сената под водительством Помпея.

23

Американский генерал Уинфилд Скотт (1786–1866), хотя и был по рождению и связям южанином, не принял участия в мятеже и стал на сторону Севера.

24

Избитая, плоская острота (по заглавию сборника «Шутки Джо Миллера», выпущенного английским литератором Джоном Моттли в 1739 г.).

25

Остров Пинос в Карибском море был в XVII в. базой морского разбоя.

26

В сатирической песне, популярной в годы гражданской войны, северяне грозились повесить Джефферсона Дэвиса — президента мятежной рабовладельческой Конфедерации — «на лесной дикой яблоне».

27

По библейской легенде, жена Лота, нарушив запрет, обернулась, чтобы проститься с греховным Содомом, и превратилась в соляной столп.

28

Равенел называет ведущих ученых-естествоиспытателей своего времени.

29

Оно также называется сражением при Булл-Ране. Булл-Ран — название реки, протекающей в 40 километрах к юго-западу от Вашингтона. — 21 июля 1861 г. плохо обученная армия северян под командованием генералов Макдоуэла и Паттерсона была разбита численно меньшей армией южан под командованием Борегара и Джонсона. Неудачный бой при Булл-Ране показал, что северяне не могут рассчитывать на быструю ликвидацию мятежа, и заставил правительство Линкольна приступить к реорганизации военных сил Севера.

30

Город Ричмонд (в штате Вирджиния) был объявлен столицей мятежной Конфедерации.

31

Так называли созданную в августе 1861 г. для защиты столицы и для операций в Вирджинии центральную армию северян (Потомак — река, протекающая под Вашингтоном).

32

Известная походная песня северных армий была посвящена памяти фермера-аболициониста Джона Брауна, Казненного в 1859 г., южанами-рабовладельцами:

Тело Джона Брауна тлеет в могиле,

А душа его шествует впереди…

33

Эта песня на слова порта-аболициониста Джеймса Гиббонса была сложена в 1862 г. в ответ на призыв президента Линкольна к американскому народу — вступать добровольцами в армию:

Мы выступаем, отец Авраам, триста тысяч бойцов.

Из Новой Англии, от Миссисипи спешим мы на твой зов,

Бросаем плуги и молоты, оставляем жен и детей…

34

Известное стихотворение английского поэта Альфреда Тенннсона «Атака легкой кавалерии» (1855), посвященное гибели английской кавалерийской части под Балаклавой во время Крымской войны.

35

Сражения при Геттисберге 1–2 июля 1863 г. и в Уайлдернесе (название лесного массива в Вирджинии) 5–6 мая 1864 г. принадлежат к наиболее кровопролитным битвам гражданской войны в США.

36

Первая строфа стихотворения Эдгара По «К Анн» (1849).

37

Перевод М. Зенкевича.

38

Беньян Джон (1628–1688) — английский писатель, автор аллегорического религиозно-морального романа «Путь паломника».

39

Тюрьма Либби в Ричмонде и лагерь Андерсонвилл в Джорджии, где южане держали пленных солдат и офицеров северной армии, были печально известны губительным режимом и большой смертностью заключенных.

40

Генерал северных войск, главнокомандующий в 1861–1862 гг.; был тайным сторонником компромисса с мятежниками и фактически саботировал военные усилия Севера; в дальнейшем был отстранен от командования.

41

В битве под Аустерлицем 2 декабря 1805 г. Наполеон нанес тяжелое поражение австрийским и русским войскам. При Иене 14 октября 1806 г. Наполеон разгромил прусскую армию. В битве при Ватерлоо 18 июня 1815 г. Наполеон потерпел поражение от английских и прусских войск.

42

Полковник Томас Ньюком — герой романа У. М. Теккерея «Ньюкомы» (1853) — человек долга и высоких нравственных качеств. Гэвелок — прямодушный доблестный воин, герой английского рыцарского сказания XIII столетия — «Песнь о Гэвелоке-Датчанине».

43

Ловкий наемник в романе Вальтера Скотта «Легенда о Монтрозе» (1819), сражающийся за того, кто ему больше заплатит.

44

Генерал Израиль Путнэм (1718–1790) — герой войны США за независимость.

45

Перевод И. Гуровой.

46

Дядя Тоби — один из героев романа Лоренса Стерна «Тристрам Шенди», английский отставной офицер, сражавшийся под начальством герцога Мальборо во Фландрии.

47

Орканья Андреа (1308–1368) — итальянский живописец и скульптор флорентийской школы. Речь идет о его фреске «Торжество смерти».

48

Вилберфорс Уильям (1759–1833) — английский политический деятель, знаменитый своими речами против невольничества и работорговли.

49

Паскаль Блэз (1623–1662) — французский ученый и философ. Здесь имеется в виду Паскаль — моралист и гуманист, беспощадный критик лицемерия и ханжества.

50

Генерал-майор Бенджамин Ф. Батлер (1818–1893) — американский юрист и политический деятель; с начала гражданской войны генерал северной армии. Командовал экспедиционным корпусом, захватившим Новый Орлеан, и оставался до конца 1862 г. военным губернатором Луизианы. Левый республиканец и сторонник решительных методов борьбы с мятежом, Батлер был ненавистен южанам и имел много врагов среди «умеренных» в Вашингтоне.

51

Известный американский политический деятель, связанный с рабовладельческим Югом; в 1817–1825 гг. военный министр в кабинете президента Монро.

52

Флибустьерскими (в прямом смысле слова флибустьерство — морской разбой) назывались в первой половине XIX столетия вооруженные экспедиции, снаряжавшиеся авантюристическими элементами в южных штатах для захвата чужих земель и насаждения там рабства негров. Флибустьеры направлялись главным образом в Центральную Америку и на острова в бассейне Карибского моря.

53

Ламар Мирабо (1798–1859) — американский политический деятель, экспансионист, игравший видную роль в отторжении Техаса от Мексики и присоединении его к США. Суле Пьер (1802–1870) — француз, натурализовавшийся в США, сенатор от Луизианы, тоже видный экспансионист и позднее активный участник мятежа южных штатов.

54

Кортес Фернандо (1485–1547) — испанский конкистадор, завоеватель Мексики.

55

Аарон Барр (1756–1836) — государственный деятель, вице-президент США в 1801–1805 гг., обвинялся в заговоре, имевшем целью отторгнуть часть территории США. Американский авантюрист-флибустьер Уильям Уокер в 1856–1860 гг. произвел ряд дерзких набегов на государства Центральной Америки.

56

Рабовладельцы рассматривали приход к власти республиканской партии как прямую угрозу своей политической власти. На избрание Авраама Линкольна осенью 1860 г. президентом США они ответили созданием независимой Конфедерации южных штатов (14 февраля 1861 г.) и мятежом.

57

Военно-морская и десантная операция, завершившаяся захватом Нового Орлеана, была одной из важнейших побед Севера на первом этапе гражданской войны. В декабре 1861 г. северяне заняли остров Шип-Айленд в Мексиканском заливе на подступах к Новому Орлеану и сосредоточили там крупные сухопутные и военно-морские силы. Во второй половине апреля 1862 г. военный флот северян после недельной бомбардировки фортов, прикрывавших Новый Орлеан с моря, вошел в устье реки Миссисипи. 1 мая 1862 г. армия генерала Батлера заняла Новый Орлеан, ставший в дальнейшем базой для всех операций северных войск на юге страны.

58

Фелпс Джон (1813–1885) — генерал северных войск.

59

Фаррагут Дэвид (1801–1870), адмирал северян; Портер Дэвид Диксон (1813–1891), командир отряда мортирных судов — наряду с Батлером руководители новоорлеанской операции.

60

Мильтон Джон (1608–1674) — знаменитый английский поэт и политический деятель эпохи английской буржуазной революции. В поэмах «Потерянный рай» и «Возвращенный рай», используя мотивы библейских сказаний, Мильтон создал титанический образ непокорного Сатаны.

61

Здесь — дух соперничества (франц.).

62

Карфагенский полководец Ганнибал (246–183 гг. до н. э.) одержав знаменитую в истории военного искусства сокрушительную победу над римлянами при Каннах (216 г. до н. э), дал своей армии отдых в богатом римском городе Капуе.

63

Армия ассирийского царя Сеннахериба, вторгшаяся в Иудею, была, по библейской легенде, истреблена за одну ночь «посланцем господним».

64

Хинэн Джон (1835–1873) — знаменитый американский боксер.

65

Сюзини Энрике (1840–1882) — популярный оперный певец.

66

Хвалясь своим древним родом, лейтенант Ван Зандт всерьез ссылается на пародийно-комическую книгу американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859) «История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии, написанная Дидрихом Никербокером» (1809), повествующую о Нью-Йорке в XVII в., когда он был небольшим голландским поселением. Питер Стюйвезант — правитель голландской колонии в 1647–1664 гг.

67

Библейский пророк Иезекиил предрек в мрачно-поэтических образах гибель и запустение богатого древнефиникийского города-государства Тира.

68

Это ужасно (франц.).

69

Моя дорогая (франц.).

70

Партия Баркера — здесь — противники мятежа южных штатов; Джекоб Баркер — новоорлеанский банкир и коммерсант, сотрудничавший с оккупационной администрацией северян.

71

Сэм Уэллер — находчивый разбитной слуга мистера Пиквика в романе Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837).

72

Сделавшись императором, Наполеон стал искать способов сблизиться со старой дореволюционной французской знатью (Сен-Жерменское предместье — аристократические кварталы Парижа).

73

Рашель Элиза (1821–1858) — знаменитая французская трагическая актриса.

74

Согласно известной легенде, гуси, заслышав приближение врага, пробудили заснувших римских часовых и тем спасли Рим от галлов.

75

Чернь (франц.).

76

Бейли Джарви — шотландский купец-суконщик из романа Вальтера Скотта «Роб Рой» (1818), усердный в своих похвалах «доброму старому сукну».

77

Строка из стихотворения шотландского порта Роберта Бернса (1759–1796) «Субботний вечер поселянина».

78

Ловелл Мэнсфилд (1822–1884) — генерал в мятежной армии юга и будучи начальником гарнизона в Новом Орлеане, Ловелл, перед тем как оставить город, безуспешно пытался вооружить негров-рабов, чтобы бросить их в бой с северянами.

79

Илоты — земледельцы в древней Спарте, находившиеся на положении рабов.

80

Онисим, по евангельскому сказанию, был беглым рабом Филемона, знатного колосского гражданина. Обращенный в Риме в христианство апостолом Павлом, Онисим был отослан им назад к Филемону для примирения с хозяином в духе христианской морали.

81

Не проведал ли он об интрижке полковника? Он действительно чудаковат, мой шурин. Больше похож на невинную девушку, чем на мужчину (франц.).

82

Джой Бэгсток — персонаж романа Диккенса «Торговый дом Домби и сын» (1848), недалекий, но уверенный в своей проницательности отставной офицер.

83

Популярное в США наименование Нового Орлеана.

84

Брилла-Саварен Антельм (1755–1826) — французский писатель, автор книги «Физиология вкуса», посвященной тонкостям гастрономии и кулинарии.

85

Чашечка черного кофе, рюмочка коньяку (франц.).

86

Метисы, дорогая. Он обедал у них несколько раз. Эти аболиционисты ведь льнут к ним (франц.).

87

И не ведешь к тому же свой род от полукровок. Экая незадача! Я промолчала бы, если бы он захотел позабавиться со своей окторункой. Это то, что дозволено, хоть и не очень красиво (франц.).

88

Но это все таки лучше чем жениться на окторунках (франц.).

89

Уилсон Генри (1812–1875) — американский сенатор. Наряду с Чарлзом Самнером один из лидеров левых республиканцев в конгрессе.

90

Поп Джон (1822–1892) — генерал северных войск. Потерпел поражение во второй битве при Булл-Ране 29–30 августа 1862 г.

91

Осенью 1650 г. под Дэнбаром Оливер Кромвель нанес поражение шотландской армии Карла II, которого поддерживало пресвитерианское духовенство.

92

Вейтцель Годфри (1835–1884) — начальник саперной службы в армии Батлера, генерал северных войск.

93

Мутон Альфред (1829–1864) — генерал южных войск.

94

Иосиф, герой известной библейской легенды, отверг любовные притязания знатной дамы, жены начальника стражи фараона Потифара.

95

Катилина Луций Сергий (108–62 гг. до н. э.) — римский политический деятель, пытавшийся несколько раз захватить путем заговора личную власть в Риме. Благодаря знаменитым разоблачительным речам Цицерона имя Каталины сделалось нарицательным для заговорщика, преследующего низменные личные цели.

96

Речь идет об операциях северян в бассейне Атчафалайа-Ривер в конце 1862 — начале 1863 г., имевших целью очистить от мятежников западные районы Луизианы.

97

Донкибрук деревня в Ирландии, неподалеку от Дублина, знаменитая с XIII столетия ярмарочными гуляньями.

98

Бэнкс Натаниель (1816–1894) — американский политический деятель и генерал северных войск, сменивший Батлера в ноябре 1862 г. на посту военного губернатора Луизианы и командующего армией Мексиканского залива.

99

Речь идет о популярном на Севере в начале гражданской войны плане кольцевого окружения мятежной конфедерации (в дальнейшем северное командование от него отказалось).

100

В 1863 г. в Мексике находились французские интервенты, учредившие там марионеточную Мексиканскую империю; мятежники-южане надеялись на военную помощь Наполеона III с мексиканского плацдарма.

101

На президентских выборах 1856 г. республиканская партия выдвинула кандидатом противника рабства сенатора Джона Фремонта, но он потерпел неудачу (был избран ставленник рабовладельцев Джеймс Бьюкенен); на следующих выборах, 1860 г., президентом был избран Авраам Линкольн.

102

Генерал Джон Фелпс, убежденный аболиционист, уже летом 1862 г. приступил в Новом Орлеане к формированию негритянских воинских соединений для борьбы с Югом. Когда северное командование запретило ему выдать неграм оружие, Фелпс вышел в отставку.

103

Американские негры-невольники, широко использовавшие в своем фольклоре библейские легенды, часто уподобляли себя иудеям, томившимся в рабстве у древних египтян.

104

По библейской легенде, в Васане, за рекой Иорданом, водились быки огромного роста и силы.

105

Винсент де Поль — французский миссионер и благотворитель первой половины XVII в., причисленный Ватиканом к лику святых.

106

Онисим, по евангельскому сказанию, был беглым рабом Филемона, знатного колосского гражданина. Обращенный в Риме в христианство апостолом Павлом, Онисим был отослан им назад к Филемону для примирения с хозяином в духе христианской морали.

107

Филиппс Уэндел (1811–1884) — выдающийся деятель левого крыла американских аболиционистов; в годы гражданской войны сторонник немедленного освобождения рабов и революционных методов ведения войны против мятежных рабовладельцев. В 1870-х годах примкнул к рабочему движению в США.

108

Джонсон Джозеф (1807–1891), генерал южных войск, один из военных руководителей мятежа.

109

Порт-Гудзон — сильная крепость мятежников на Миссисипи в 135 милях от Нового Орлеана. Захват ее был важной победой северных войск, поставившей под полный контроль правительства Линкольна всю реку Миссисипи. Операция была проведена 19-м корпусом армии Мексиканского залива генерала Бэнкса при поддержке речной флотилии Фаррагута. После безрезультатного штурма Порт-Гудзона 27 мая 1863 г. (описанного в романе) северяне провели полуторамесячную осаду крепости и 9 июля принудили мятежников к капитуляции (за пять дней до этого пала другая крепость мятежников на Миссисипи — Виксбург). Осаде Порт-Гудзона предшествовало весеннее наступление северных войск под командованием генералов Бэнкса, Уильяма Эмори (1811–1887) и Вейтцеля — вверх по реке Атчафалайа и реке Тэт, имевшее целью вытеснить южан с западного берега Миссисипи. Южными войсками в долине Атчафалайа командовал генерал Ричард Тэйлор (1826–1879); осажденными войсками в Порт-Гудзоне — генерал Фрэнк Гарднер (1823–1873).

110

Так назывались принятые на вооружение в северной армии гладкоствольные гаубичные орудия, сконструированные в 50-х годах во Франции.

111

Его не отыскать (лат.).

112

Сражением на Полуострове называлась неудачная кампания северян под командованием Мак-Клеллана весной — летом 1862 г. в Вирджинии, на плацдарме между реками Йорк-Ривер и Джеймс-Ривер.

113

Бичер Генри Уорд (1813–1887) — протестантский священник-аболиционист, брат Гарриет Бичер-Стоу, автора «Хижины дяди Тома». В годы гражданской войны Бичер был популярен как лектор и журналист, выступавший против рабовладения.

114

Речь идет о контрнаступлении южан летом 1863 г. в бассейне Атчафалайа-Ривер, имевшем целью ослабить давление северян на Порт-Гудзон.

115

Грин Томас (1814–1864) — генерал мятежных войск.

116

Принятое в США наименование американского национального флага.

117

Низкий бас (итал.).

118

Мужы разумные и почтенные (лат.).

119

Адамс Джон Квинси (1767–1848) — американский государственный деятель, в 1825–1829 гг. президент США, противник рабовладения.

120

Чарлз Нэпир (1786–1860) — английский адмирал, бесславно командовавший Балтийским флотом англичан во время Крымской войны 1853–1856 гг.

121

Джон Буль — прозвище Англии, братец Джонатан — прозвище США; обе клички ведут начало с XVIII в.

122

«Странствия по жизни» — аллегорическая серия из четырех картин американского художника Томаса Коула (1801–1848), широко известная в США по многочисленным репродукциям.

123

По библейской легенде, молодой певец Давид и сын царя Саула Ионафан были неразлучными любящими друзьями;

124

В «Одиссее» Гомера юный Телемак, сын Одиссея и Пенелопы, путешествует в сопровождении мудрого руководителя и советчика Ментора.

125

Эмерсон Ралф Уолдо (1803–1882) — американский философ, публицист и порт.

126

Генерал Фелпс был образованным литератором. Генерал северных войск Уильям Франклин (1823–1903) был дипломированный инженер.

127

Тони Уэллер, отец Сэма Уэллера, — тучный кучер дилижанса в романе Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».

128

Моисей — по библейскому преданию, вождь иудеев, выведший их чудесным путем из египетского рабства. Аарон — брат и помощник Моисея.

129

Первые два года войны армия северян была добровольческой. Введенный в марте 1863 г. закон о воинской повинности разрешал военнообязанному откупаться от службы или нанимать за себя «охотника». Эта поблажка состоятельным слоям населения повела ко многим злоупотреблениям и вызвала недовольство народных масс.

130

Том О’Шантер, герой одноименного шуточного стихотворения Бернса, возвращаясь ночью домой сильно навеселе, попал на шабаш нечистой силы.

131

Святого чувства любви (франц.).

132

Мишле Жюль (1798–1874) — французский историк народнического направления. Здесь имеются в виду популярные морально-философские трактаты Мишле «Любовь», «Женщина» и др. Энгельс, характеризуя Мишле, говорит о его «мещанском духе».

133

Божественного инстинкта продолжения рода (франц.).

134

Завербовать попа (франц.).

135

Жимназ — знаменитый парижский драматический театр, основанный в 1820 г. Театр Уоллэка был основан в 1861 г. в Нью-Йорке известным американским драматическим актером Джеймсом Уоллэком.

136

Я приручила попа.

137

Пресыщенно-скептической (франц.).

138

В водах подземной реки в знаменитой Пещере Мамонтов (США, штат Кентукки) американский зоолог Агассиз обнаружил несколько видов рыб, совершенно лишенных зрения.

139

Баярд (Пьер де Терайль — 1473–1524 гг.) — французский рыцарь «без страха и упрека»; здесь — символ доблестного воина; Бардольф — шекспировский персонаж («Генрих IV», «Виндзорские проказницы»), приятель Фальстафа, трусливый и нерадивый солдат.

140

Святая страсть (франц.).

141

Друг мой (франц.).

142

Приводит в отчаяние (франц.).

143

Как подобает (франц.).

144

Идите! (франц.).

145

В древнегреческом мифе титан Кронос (отождествленный в древнеиталийской мифологии с Сатурном) был низвергнут в Тартар своим сыном Зевсом (Юпитером).

146

По библейской легенде, сын царя Давида Авессалом попал в руки преследователей и погиб, зацепившись за ветви дуба своими длинными волосами.

147

Он ушел от меня по моральным причинам. В конце концов, я столь же чиста в своих чувствах, как моя кузина. (франц.).

148

Весенняя кампания 1864 г. на Ред-Ривер (к северо-западу от Порт-Гудзона), начатая по инициативе северного командования, сопровождалась большими потерями и изобиловала, по мнению американских военных историков, крупными тактическими просчетами и ошибками обеих сторон. Хотя формально целью северных войск был прорыв из Луизианы в Техас, есть основание считать (об этом говорит и Дефорест в своем романе), что северное командование находилось под тайным давлением капиталистов и спекулянтов, желавших получить скорейший доступ к богатым хлопковым и сахарным плантациям западной Луизианы. В XXX главе романа описано поражение северных войск 8 апреля 1864 г. при Сабайн-Кросс-Роде; в XXXII главе — успех северян 21 апреля в Гранд-Экоре, при переправе через Кейн-Ривер.

149

Надо учиться и у врага (лат.).

150

Образчик старого рода (франц.).

151

Голубой крови (франц.).

152

Грант Улисс Сидней (1828–1885) — генерал, с марта 1864 г. — главнокомандующий северными войсками, сыгравший крупную роль на последнем этапе гражданской войны; в 1868–1876 гг., — президент США.

153

Имеется в виду раннехристианская легенда о семерых молодых христианах, замурованных в пещере в Эфесе по приказу римского императора Деция и проспавших там двести лет до победы христианства при императоре Восточной Римской империи Феодосии II.

154

Во время неудачной кампании на Ред-Ривер весной 1864 г. саперы северян под командованием полковника Джозефа Бэйли с помощью деревянной плотины повысили уровень Ред-Ривер у Александрии и спасли тем севшую на мель флотилию адмирала Портера.

155

Полиньяк Камилл, граф (1832–1913) — генерал южных войск, французский офицер, участник Крымской войны, добровольно вступивший в армию мятежной Конфедерации.

156

Бэрдж Генри (1825–1888) — генерал северных войск.

157

Он полностью верен себе. Его кончина весьма логична (франц.).

158

Тяжелое поражение северных войск при Чанселлорсвилле в мае 1863 г, поразило общественное мнение на Севере.

159

В числе курьезных суеверий протестантской теологической литературы (особенно в США) фигурирует гипотеза, что уведенные в плен в VIII в. до н. э. ассирийскими завоевателями десять племен Израиля стали прародителями нынешних англосаксов.

160

Доктрина Предопределения — исповедовавшаяся ранними американскими пуританами кальвинистская догма, согласно которой одни люди предназначены «свыше» к добру и спасению, а другие — к злу и вечной погибели.

161

Добровольцы, вступившие в армию северян в начале войны, давали обязательство прослужить «не менее шести месяцев, не более трех лет» со дня зачисления.

162

Осенью 1864 г. генерал Филип Генри Шеридан (1831–1888) нанес южанам ряд поражений в долине Шенандоа в Вирджинии и опустошил эту плодородную местность, чтобы лишить врага продовольственной базы.

163

Битва при Сидер-Крике (река в Вирджинии) 19 октября 1864 г. была крупной победой северных войск, завершившей наступление армии Шеридана в долине Шенандоа-Вэлли.

164

Тацит Публий Корнелий (ок. 55 — ок. 120) — крупнейший древнеримский историк. Нэпир Уильям (1785–1860) — английский военный деятель и историк, автор «Истории войны на Пиренейском полуострове». Элисон Арчибальд (1792–1867) — английский историк, автор многотомной «Истории Европы».

165

Тесная темница в одном из калькуттских фортов, где в 1756 г., во время восстания индусов против английских завоевателей, погибло за ночь более ста английских солдат и офицеров.

166

Мобил (штат Алабама) — один из главных морских портов мятежного Юга. Порт был захвачен в августе 1864 г. после ожесточенного морского сражения; город сдался лишь в апреле 1865 г.

167

Склонность к излиянию чувств, откровенность (франц.).

168

14 июня 1800 г. Наполеон разгромил при Маренго численно превосходившую австрийскую армию.

169

4–7 октября 1814 г. объединенные армии 6-й антифранцузской коалиции нанесли Наполеону под Лейпцигом решающий удар.

170

Безуспешные кровопролитные бои под Питерсбергом (Вирджиния) летом 1864 г. были серьезной неудачей северян на последнем этапе гражданской войны.

171

В сражении при Ульме 17–20 октября 1805 г. Наполеон окружил и вынудил к капитуляции австрийскую армию генерала Макка.

172

14 апреля 1865 г., через пять дней после капитуляции мятежного Юга, президент Линкольн был убит агентом южан Чарлзом Бутсом. Вильгельм Оранский — один из руководителей национально-освободительной борьбы в Нидерландах, был предательски убит в 1584 г. фанатичным католиком Жераром.

173

3 апреля 1865 г. главнокомандующий мятежной Конфедерации Роберт Ли оставил столицу южан Ричмонд и 9 апреля официально капитулировал вместе со своей армией в Аппоматоксе.

174

4 июля — День независимости, обычно знаменуется в США неумеренным восхвалением американской государственности и национальных достижений.

175

Лабуле Эдуард (1811–1893) — французский либеральный писатель и публицист-американофил, автор «Истории США» (1854).

176

Карлейль Томас (1795–1881) — выдающийся английский философ, историк и публицист.

177

Сократ (469–399 до н. э.) — древнегреческий философ; здесь назван как пример высоких интеллектуальных и моральных достоинств.

178

Шерман Уильям Текумсе (1820–1891) — видный военный деятель США, генерал северных войск, победы которого, особенно знаменитый «рейд к морю» осенью 1864 г., сыграли важную роль на последнем этапе гражданской войны.

179

Плутарх (41–126) — древнегреческий писатель, автор «Сравнительных жизнеописаний» выдающихся людей древности.

180

Равенел путает миссис Пойзер из романа английской писательницы Джордж Элиот «Адам Вид» (1859) и персонажей популярных книг американского юмориста Б. П. Шиллабера (1814–1890) — досужую провинциальную кумушку миссис Партингтон и ее сына Айка.

181

По библейской легенде, Иаков, чтобы получить в жены Рахиль, семь лет отслужил пастухом у ее отца Лавана.

182

Роман Дефореста вышел в 1867 г. Следующий, 1868-й, был годом очередных президентских выборов в США.

Content

Джон Дефорест
Мисс Равенел уходит к северянам

ПЕРВЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ РОМАН О ВОЙНЕ СЕВЕРА С ЮГОМ

ГЛАВА I Мистер Эдвард Колберн знакомится с мисс Лили Равенел

ГЛАВА II Мисс Равенел знакомится с подполковником Картером

ГЛАВА III Мистер Колберн выкуривает дружескую сигару с подполковником Картером

ГЛАВА IV Действующие лица отправляются на пикник и знакомятся с новобостонскими нравами

ГЛАВА V Действующие лица получают новости из Булл-Рана

ГЛАВА VI Колберну ясно, что нужно идти на войну

ГЛАВА VII Капитан Колберн набирает роту, полковник Картер — полк

ГЛАВА VIII Храбрецы прощаются с милыми дамами

ГЛАВА IX Из Нового Бостона в Новый Орлеан (с заездом в форт Джексон)

ГЛАВА X Равенелы находят напитана Колберна недурно устроенным

ГЛАВА XI Новоорлеанские нравы, новоорлеанские дамы

ГЛАВА XII Полковник Картер берет Равенелов под свое покровительство

ГЛАВА XIII Истинная любовь и подводные рифы

ГЛАВА XIV Лили делает выбор

ГЛАВА XV Лили провожает поклонника, которого избрала, и другого, который отвергнут

ГЛАВА XVI Полковник Картер выигрывает бой; мисс Равенел — тоже

ГЛАВА XVII Картер одерживает победу, еще не начав кампанию

Глава XVIII Доктор Равенел приступает к трудоустройству негров

ГЛАВА XIX Переустройство трудовых отношений на Юге идет полным ходом

ГЛАВА XX Капитан Колберн участвует в наступлении и отважно сражается

ГЛАВА XXI Капитану Колберну представляется случай познакомиться с жизнью госпиталя

ГЛАВА XXII Капитан Колберн вовремя присоединяется к Равенелам и помогает им спастись бегством

ГЛАВА XXIII Капитан Колберн проигрывает отступление негритянского рабочего корпуса

ГЛАВА XXIV Яростный натиск, успешно отбитый

ГЛАВА XXV Семейное благополучие наперекор обстоятельствам

ГЛАВА XXVI Капитан Колберн описывает походную жизнь

ГЛАВА XXVII Полковник Картер отправляется в астрономическую экспедицию в опасной компании

ГЛАВА XXVIII Картер опять поддается соблазну

ГЛАВА XXIX Лили на вершине женского счастья

ГЛАВА XXX Полковник Картер свершает свой первый недостойный джентльмена поступок

ГЛАВА XXXI Страдания, которых могло и не быть

ГЛАВА XXXII Самый логичный выход

ГЛАВА XXXIII Лили целиком посвящает себя юному поколению

ГЛАВА XXXIV Лили не обходит вниманием и более зрелый возраст

ГЛАВА XXXV Капитан Колберн становится мистером Колберном

ГЛАВА XXXVI Два предложения

ГЛАВА XXXVII Свадьба

Примечания