Иван Любенко

Киевский лабиринт

Высоко передо мною

Старый Киев над Днепром,

Днепр сверкает под горою

Переливным серебром.

Хомяков А. С.

1. Киев

25 мая 1916 г., среда

Лиловые сумерки постепенно тушили день. На темно-синем небе поочередно вспыхивали звезды. Казалось, невидимый фонарщик подносил к ним свой горящий фитиль. Света добавляли и снопы искр, вылетавшие из паровозной трубы. Локомотив бежал по рельсам Московско-Киево-Воронежской железной дороги все быстрее. С муравьиным упорством он тащил за собой бесконечный ряд разноцветных вагонов. Позади остались Малоярославец, Тихая Пустынь, Брянск, Нежин и Бобровицы. А впереди уже виднелся купол колокольни Софийского собора. До Киева оставалось меньше двух верст.

Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник Министерства иностранных дел, рассеянно смотрел в окно вагона первого класса. На столике лежала книга «Киев и его окрестности». Впервые за последние три года он получил отпуск. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что с того времени, как он был вынужден бросить адвокатскую практику и вернуться к работе «рыцаря плаща и кинжала», минуло почти три года. Тогда, накануне великой войны, чтобы раскрыть дерзкое убийство второго секретаря посольства, ему пришлось совершить путешествие в Персию. Но и 1913 год оказался для бывшего присяжного поверенного непростым. Чего стоило расследование в Ставрополе «самоубийства» купца второй гильдии Тер-Погосяна? Кто знал, к чему оно приведет? А разгром банды Зелимхана в Кавказских горах? Да и 1915‑й — год вроде бы спокойного жительства в Петрограде, таковым для Ардашева не стал. Город трепетал от страха, узнавая подробности все новых и новых смертоубийств модисток, совершенных маниаком-стихотворцем. Даже главный сыщик столицы Владимир Филиппов оказался бессилен против душегуба. И только вмешательство Клима Пантелеевича помогло вывести супостата на чистую воду. А теперь он ехал в отпуск, который пришлось взять по настоянию жены. Вероника Альбертовна еще в начале мая отправилась погостить к двоюродной сестре в Киев. Всю последнюю неделю она слала супругу телеграммы и просила, чтобы он не тянул с приездом. Пришлось идти к начальству с прошением. Князь Мирский, возглавлявший отдел Ближнего Востока МИДа, лишь тяжело вздохнул и подписал бумагу.

Поезд, подрагивая на стрелках, замедлил ход. За окном уже мелькали вспомогательные железнодорожные строения. Путешествие длиною в 1705 верст наконец завершилось. Заскрипели тормозные колодки, и состав остановился прямо перед вокзалом. Это было обычное каменное здание в два с половиной этажа, построенное еще в 1870 году. Оно служило для обеих железных дорог, проходящих через Киев. Внутри имелись отдельные покои для приема высочайших особ.

Пассажиры начали выходить на перрон. Погода стояла майская. Градусник перед входом в вокзал показывал 10° по Реомюру[1]. Легкое серое пальто и широкополая шляпа надежно защищали статского советника от слабого северо-западного ветра, доносившего из паровозной топки запах угля-курняка. Артельщик, прочитав в глазах Ардашева согласие, тут же выхватил у него желтый глобтроттер и потащил к стоянке экипажей, находившейся на привокзальной площади. Извозчик, завидев издали знакомого носильщика, бросился ему навстречу.

— Куда прикажете, васкродь? — с заискивающей улыбкой, осведомился возница.

— На Большую Владимирскую, к дому Могилевского, где магазин «Свет»…

— Это мы в два счета! — воскликнул автомедон. — Обойдется в рупь.

— Договорились.

Дождавшись, пока пассажир расплатится за багаж, извозчик тронул экипаж.

Еще находясь в Петрограде, Клим Пантелеевич попросил супругу, чтобы его никто не встречал. Ардашев не любил причинять беспокойство даже родственникам. К тому же он не испытывал особой любви к высокомерному двоюродному свояку. В памяти остался его приезд в Ставрополь. Тогда, в 1908 году, Терентий Петрович Могилевский — муж кузины Вероники Альбертовны — весьма скептически отзывался об увлечении провинциального адвоката литературой. Видимо, председатель Киевского биржевого комитета, дослужившийся до действительного статского советника и будучи на десять лет старше присяжного поверенного, счел себя персоной, которая имела право не только смотреть свысока на жизнь хозяев, но и рассуждать о ее правильности. Потому-то и ехал Ардашев к Могилевским скрепя сердце. Откровенно говоря, он надеялся провести в Киеве неделю, или в крайнем случае дней десять. «Этого времени с лихвой хватит, чтобы лично увидеть все достопримечательности матери городов русских, — полагал статский советник. — Тем более что я уже проштудировал почти весь путеводитель. Да и Веронике пора возвращаться домой. Уж слишком неспокойное наступает время».

Несмотря на то что в войне наметился перелом, будущее Ардашеву виделось весьма туманным. Да, в феврале Россия одержала целый ряд важных побед на Кавказском фронте. Великий князь Николай Николаевич вступил в Эрзерум. Армения теперь полностью в руках России. В результате блестящей наступательной операции турки потеряли более сорока тысяч убитыми и ранеными, в плен попало тринадцать тысяч солдат и офицеров, захвачено триста двадцать пять пушек. В случае занятия Керманшаха дорога на Багдад для наших частей будет открыта. В апреле мы взяли Трапезунд. Теперь давняя мечта о русском Константинополе может стать явью. Но… велика вероятность появления разногласий среди союзников. Вполне возможно, что в этой ситуации достаточно остановиться на создании нового государства, возникшего на развалинах Османской империи, которое бы находилось под влиянием стран Согласия. «Россия и так огромна. Аннексировать Турцию — значит, как бы парадоксально это ни звучало, ослабить страну. Главное — контролировать проливы, ключ к Черному морю… К тому же слияние Русской православной церкви с греческим патриархатом чревато возникновением противоречий среди духовенства, которое сейчас занято выяснением отношений с Григорием Распутиным. Да, этот «старец» зашел слишком далеко. И рано или поздно с ним расправятся, и скорее всего это сделают англичане, — мысленно предположил статский советник. — Положение союзников в Персии совсем незавидное. В Месопотамии генерал Тоушенд сдался после 148‑дневной осады. Турки празднуют победу. Надо отдать должное и немцам. Со свойственной им настойчивостью они, точно кроты, методично подрывают государственные устои не только России, финансируя большевиков, но и Британии. Как теперь выяснилось, вспыхнувшее кровопролитное восстание в Дублине было организовано германскими шпионами, прибывшими под видом коммивояжеров».

Клим Пантелеевич с интересом рассматривал город. И он ему сразу понравился, потому что в облике Киева читалось что-то старое, до боли знакомое. Казалось, статскому советнику уже довелось когда-то побывать здесь. «Вероятно, — рассудил он, Киев очень близок к Ставрополю». Это сходство заключалось и в холмистой местности, и в бесчисленных каштановых аллеях, и вишневых садах, и улочках с добротными купеческими особняками из красного кирпича. Вечерами здесь так же, как и в Ставрополе, теплились желтым светом керосиновых ламп глазницы глинобитных домов с соломенными крышами. И огонь этот был южный, теплый, какой бывает только на Кавказе и в Украине. Зато на широких проспектах текла совсем иная жизнь, с лоском и роскошью, свойственная, пожалуй, Москве и Петрограду. Каменные пяти- и даже семиэтажные здания с венскими и итальянскими окнами в человеческий рост, роскошные, непохожие друг на друга дворцы, трамваи Спрэга, американские «Форды» и французские «Рено», огромные витрины дорогих магазинов, освещенные электрическим светом, шарообразные фонари, поднятые на невиданную высоту, — все придавало городу черты европейской столицы.

С наступлением сумерек Киев казался еще прекрасней, становился уютным, домашним. А Днепр!.. Эта широкая река, опоясавшая город голубой лентой, уносила свои воды дальше, за пороги, в степи Херсонеса, к самому Черному морю. Над городом, на правом берегу великой реки, возвышался памятник Святому князю Владимиру. Его трехсаженный крест, подсвеченный электричеством, теперь служил маяком для проходящих мимо судов и, сказывали, был виден за сорок верст.

Фиакр стучал по мостовым, переезжал с одной улицы на другую и наконец остановился перед высоким домом в четыре этажа. Не успел Ардашев расплатиться с возницей, как из парадного вышел немолодой высокий мужчина с поредевшей черной шевелюрой и бакенбардами, сросшимися с пышными усами. По всему было видно, что он старался выглядеть моложе своих лет. Об этом свидетельствовали явно крашеные волосы и нафабренные усы. Возраст выдавали брови, в них из-под краски пробивалась седина, и морщинистое, точно моченое яблоко, лицо. Действительный статский советник еще в прошлом году разменял седьмой десяток. Рядом с ним стоял лакей, который тут же взял у Ардашева его чемодан.

— Наконец-таки пожаловал, — выдавил из себя улыбку хозяин и протянул руку. — Сколько же лет мы с тобой не виделись?

— Восемь.

— Да, летит время. Как добрался?

— Долго стояли на станциях, пропускали эшелоны с солдатами.

— Ничего не поделаешь — война, — вздохнул Могилевский и, будто извиняясь, сказал: — Вероника с Еленой уехали прогуляться по магазинам, но должны вот-вот вернуться. Они на авто. С ними извозчик моего автомобиля или, как теперь говорят, chauffeur. Ты сильно голоден? Будем ждать их или сядем ужинать?

— Думаю, подождем.

— Тогда предлагаю скрасить ожидание бутылкой Шамбертена.

— Прекрасная идея.

Покои Могилевского располагались на втором этаже. Супружеская чета вполне довольствовалась десятью комнатами, включая гостевую. Остальные сдавала. Весь первый этаж арендовал магазин «Свет» и несколько коммерческих контор. Кроме доходного дома действительный тайный советник в отставке владел еще и мыловаренной фабрикой.

Когда бутылка почти опустела, в прихожей послышался радостный возглас:

— Лена, смотри, это трость Клима! Клим приехал!

В гостиную влетела радостная Вероника Альбертовна.

2. «Аврора»

Филера он заметил сразу. Тот шел за ним не спеша, останавливаясь и пялясь в подсвеченные изнутри витрины модных магазинов. Стараясь от него оторваться, он запрыгнул в трамвай у Царской площади. Но и шпик был не промах: нанял пролетку и упорно следовал за вагоном. Тогда пришлось сойти на остановке, как раз напротив Греческого монастыря. «Топтун» был опытный, и уйти от него никак бы, наверное, не удалось, если бы не 17‑й трамвай. Заскочить в него пришлось почти на полном ходу. Кондуктор то ли от неожиданности, то ли от страха, раскричался, грозя штрафом. Но, получив целковый, тут же успокоился. Доехав до Константиновской, он сошел. Петлял еще два квартала — все проверял, нет ли за ним слежки. Убедившись, что «хвост» безнадежно отстал, сел на 16‑й трамвай и, добравшись до Ярославской, вышел.

Шесть окон третьего этажа большого дома с узорчатыми пилястрами, фронтонами и карнизами были завешены плотными портьерами. «Стало быть, все нормально — собрание состоится», — решил про себя незнакомец. Не обращая внимания на вопросительный взгляд привратника, он быстро миновал два лестничных пролета. Стоило нажать на пуговицу электрического звонка квартиры № 9, как мгновенно отворилась дверь. Его ждали.

Наум Шмулевич Якобсон давно находился на нелегальном положении. Иван Потребов, Сергей Загорулько и вот теперь Семен Израилевич Гоцман — лишь часть имен и фамилий, указанных в его поддельных видах. Бывший фельдшер, организатор летучего боевого отряда «Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России» (БУНД) стал на путь террора в двадцать пять лет и давно числился во всеимперском розыске. Соратники дали ему кличку Лекарь. Киевское Охранное отделение охотилось за ним с самого 1905 года. Непримиримый борец с царизмом разыскивался за череду громких политических убийств, совершенных в Киеве, Харькове и Одессе еще перед войной. Его давно ждала виселица. Правда, последнее время о нем не было ни слуху ни духу. Якобсон будто в омут нырнул. Однако по сведениям, полученным из заграничной агентуры всего месяц назад, он был замечен в Цюрихе, где неоднократно встречался с Владимиром Ульяновым и Григорием Сокольниковым (Гиршем Янкеливичем Бриллиантом). Последний как раз и уговорил его порвать с Всеобщим еврейским рабочим союзом и вступить в РСДРП, которая осудила призыв БУНДА к еврейским рабочим выступить на защиту отечества. О том, что именно Лекарь и был тем самым объектом, за которым следил филер, офицеры, ведавшие политическим сыском, не знали. Он попал в поле зрения наружного наблюдения случайно, когда встречался в портерной с одним из бывших политических ссыльных, над которым давно висела «фотогеновая лампа» жандармов. «Топтун» и должен был в итоге выяснить его личность, да вот незадача — «дичь» упорхнула.

Семен Израилевич Гоцман (по данным последнего паспорта) торопился на встречу с весьма почтенной публикой. Его ждал совет старшин общественного собрания «Аврора». После либеральных указов Николая II такого рода собраний и клубов насчитывалось в России великое множество. По данным сыскной полиции, члены «Авроры» приходили сюда не столько для общения, сколько для того, чтобы засидеться за картами до первой утренней звезды. Отсюда, вероятно, происходило и название. Поскольку завсегдатаи были людьми уважаемыми, то власти смотрели на это сквозь пальцы. Однако имелась и другая, менее известная полиции причина, заставлявшая старшин собираться раз в неделю. В «Авроре» заключались миллионные сделки, продавали и покупали дела, решали судьбу местных политиков или чиновников. Поговаривали, что ставленники «Авроры» были и в самом Петрограде. Словом, в этих специально снятых восьми меблированных комнатах принимались иногда судьбоносные решения не только для Киева, но для всего юго-западного края. По особой протекции доверенных лиц старшины могли выслушать просьбу любого человека, если, конечно, от его предложения предполагалась выгода клубу.

Вот и сегодня здесь ждали гостя. Еще пару лет назад ему бы отказали в аудиенции. А сейчас наступало иное, смутное время. Поезд под названием «Российская империя» был готов сойти с рельс в любой момент. Он уже не слушался машиниста… А что будет со страной через год, два или три? Кто станет у руля? Ощущение неопределенности овладевало каждым, кто хоть изредка почитывал газеты и был способен мыслить.

Несколько дней назад сахарозаводчику Кролю передали из-за границы письмо от его старого приятеля, который давно скрывался от властей за рубежом. Тот просил принять и выслушать на заседании «Авроры» посланника некоего Ульянова (Ленина), которому пророчили завидное политическое будущее в партии социал-демократов. Посовещавшись с членами клуба, Моисей Соломонович согласился.

И вот теперь в просторной зале, кроме упомянутого сахарозаводчика восседали: хозяин ювелирных и часовых магазинов Лейб Гиршман, известный присяжный поверенный Гриль, управляющий «Киевским обществом взаимного кредита» Соломон Шанс, Менахем Гайденвурцель — директор Торгового дома «М. Гайденвурцель и сыновья», хозяин свечных, воскобелийных и воскобойных заводов Марк Иохельсон, нотариус Исаак Сумневич, директор «Паровой фабрики масляных красок» Аарон Байвель и банкир «Киевского учетно-ссудного общества взаимного кредита» Лазарь Шефтель.

Сегодня эти люди имели значительный вес в обществе и представляли торговые и финансовые круги Киева. С их мнением считались, а их самих уважали. Но почти каждый из присутствующих прошел трудный и долгий путь. В памяти многих сохранились примерно одни и те же безрадостные картины детства: грязный пустырь еврейского подворья, где в полном беспорядке, прилипнув друг к другу стенами, стояли тесные сарайчики. В них ютились люди. Обычное жилье небогатой еврейской семьи состояло тогда из одной-единственной комнаты с провисшим потолком, который удерживался лишь благодаря столбу с поперечной балкой. Четверть пространства жалкого помещения занимала печь с лежанкой. На ней, в грязном тряпье, копошились дети. Тут же в углу стояла широкая некрашеная деревянная кровать. У одной стены — сундук с вещами. У другой — длинная скамья да грубо сколоченный стол. По стенам прибиты полки. На них в беспорядке навалены книги в порыжевших, истрепанных переплетах. Кадушки с водой, черпак, лохань да ведро с помоями. Наступает вечер пятницы. Один из мальчиков сидит за столом перед раскрытой книгой. Он водит по строчкам пальцем и шевелит губами. Мать возится у горячей печи. Все ждут не дождутся свежих калачей. Запах поджаристого теста кружит голову. В пустом желудке мальца давно «квакают лягушки», и он искоса поглядывает туда, откуда плывет сладкий аромат. Скорей бы зашло солнце, и на небесном куполе зажглась первая вечерняя звезда… Эх, детство!.. Вспомнились уроки в хедере[2], когда ребе[3] в котелке набекрень, из-под которого виднелась желтая подковка лысины и краешек ермолки, за непослушание лупил хедерников линейкой по рукам и заставлял, раскачиваясь, точно гребцов в лодке, распевать стихи из Пятикнижия Моисея. Потом наступило время бар-мицва, и тринадцатилетние мальчики, достигшие религиозного совершеннолетия, пели мафтир[4] в синагоге… И мама, зажегши свечи, вдруг взмахнет над ними сложенными вместе ладонями, как крылами, и воскликнет: «Гут шабес!»[5]… Все было, но прошлое ушло и растаяло, как утренний сон…

Дождавшись, пока визитер займет предложенное место, сахарозаводчик Кроль изрек:

— Господа, познакомьтесь: Семен Израилевич Гоцман. Он представляет интересы некой организации, которая, по его словам, будет бороться за права и интересы еврейского населения. Она называется РС… Д… А впрочем, — негоциант махнул рукой и повернулся в сторону незнакомца, — вы сами, голубчик, обо всем и расскажете. Вам отводится четверть часа.

На лицах старшин застыла холодная надменность, присущая хозяевам жизни.

Якобсон поднялся из-за стола и, пригладив тощие усики и реденькую бородку клинышком, сказал:

— Позвольте рекомендоваться: я член Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В ее рядах много наших единоверцев. Вы не хуже меня знаете, как царизм относится к нашему народу. В своде законов Российской империи насчитывается почти полторы сотни законов, ограничивающих права и свободы иудеев. И как только наша партия придет к власти, все законодательные акты, унижающие наше достоинство, будут отменены. В новом правительстве мы будем иметь большинство. В этом нет никакой фантазии. Моя уверенность основана на трезвом расчете. Но для того, чтобы приблизить это время, нам нужна ваша финансовая помощь. Собственно, разрешение этого вопроса, как вы понимаете, и является целью моего визита.

— А кто в вашей партии главный? — осведомился присяжный поверенный Гриль.

— Высшим органом является съезд партии. А в период между съездами — Русское бюро Центрального комитета РСДРП. «Русское», значит, действующее в России, — пояснил он. Бюро состоит из членов ЦК.

— А чем ваша РСДРП лучше БУНДА или ПОАЛЕЙ ЦИОНА?[6] — поигрывая золотой цепью от карманных часов, спросил директор «Паровой фабрики масляных красок».

— Как вам, наверное, известно, несколько дней назад в Киеве завершилась конференция, на которой делегаты БУНДА высказались за поддержание правительства в борьбе с внешними врагами. Это решение ошибочное… Не скрою, некоторое время назад я так же был членом «Всеобщего еврейского рабочего союза», но мне пришлось выйти из этой организации. И теперь я лишний раз убеждаюсь в правильности сделанного мною выбора.

— Вот те на! — хлопнул в ладоши банкир Лазарь Шефтель. — Что ж вы предлагаете? Сдать страну немцам?

— Ни в коем случае! Мы должны желать царизму поражения в войне, поскольку именно разгром России поставит действующий режим на грань гибели. И это поможет нам взять власть. А следующим этапом будет революция в Германии. И позже, когда немецкие рабочие скинут в пропасть истории капиталистов-душегубов… — Он запнулся, понимая, что зашел слишком далеко, но все-таки закончил фразу: — Мы прекратим кровопролитие и построим новое общество.

— А перед вами, молодой человек, и есть те самые «капиталисты-душегубы», которых вы только что изволили упомянуть, — недовольно пробубнил Гайденвурцель. — Так что ж получается: сначала мы дадим вам денег, а потом вы нас «в пропасть истории» сбросите?

— Ну что вы… — смутился гость. — Мы за свободные рыночные отношения, а контроль государства нужен лишь в части исполнения его обычных функций: охрана правопорядка, оборона границ и тому подобное.

— Допустим, — не успокаивался директор Торгового дома. — А как ваша РСДРП относится к религии?

— Положительно, — нетвердо произнес посланец и опустил глаза.

— Хорошо, если бы так… А то ведь я помню, как в Вильно в день Йом-Кипура активисты БУНДА натравливали учеников на своих мастеров, и юнцы, поджигаемые провокаторами, бросали камни в окна зажиточных единоверцев, а потом ворвались в синагогу, стали распивать пиво, сквернословить и приставать к молящимся. Разве это не плоды усилий БУНДА, который не так уж сильно отличается от вашей РСДРП? Неужели вы пойдете в революцию с этими забывшими свои корни юнцами? Или это вы их такими делаете? Если так, то вы нас разочаровали. Договариваться с людьми без моральных принципов невозможно. Неверующие, как каторжники, все равно рано или поздно обманут. Простите, но наличие бороды не делает козла раввином.

— К сожалению, вы меня неправильно поняли, — опустив глаза в стол негромко выговорил Лекарь. Его пергаментное лицо стало белым. Но, сделав над собой усилие, он продолжил: — Такое положение вещей нам совершенно чуждо. На последнем съезде РСДРП мы провозгласили программу подготовки совершения буржуазно-демократической революции, которая должна дать всем народам Российской империи равные права, в том числе и право свободного вероисповедания.

— В случае нашей помощи мы могли бы рассчитывать на благодарность новой власти? — спросил банкир, пробуравливая революционера острым взглядом.

— Безусловно. Не скрою, мы бы хотели сотрудничать с вами на постоянной… ежемесячной основе.

— Господа, мы совсем замучили гостя расспросами, — поднимаясь, заключил Моисей Соломонович и, щелкнув крышкой золотых часов, добавил: — Время вышло. — Он развернулся всем телом к визитеру, улыбнулся одними губами и спросил: — Как долго вы намереваетесь пробыть в Киеве?

— Два-три дня.

— Вот и прекрасно. Сегодня мы обсудим ваше предложеньице, а завтра в полдень в ресторане гостиницы «Гранд Отель», на Крещатике, двадцать два, вас будет ждать конверт с нашим ответом. Отобедаете за наше здравие. Не беспокойтесь, я обо всем распоряжусь. В «Гранд Отеле» у нас открытый счет. Столик будет заказан на имя Семена Израилевича Гоцмана. Правильно? — Он хитро улыбнулся.

— Да-да, — смутился тот.

— Вот и славно.

— Весьма польщен знакомством, господа, — затряс бородкой гость. — Позвольте откланяться.

— Не смеем задерживать, — приторно улыбнулся Моисей Соломонович.

Едва за Якобсоном закрылась дверь, как появились лакеи с напитками и закусками. Гости перешли к ломберным столам. Электрический свет приглушили, и на портьерах, точно живые, заплясали тени. Подали поднос с нераспечатанными колодами дорогих глазетных карт. Началась игра.

3. Ротмистр Штарберг

Киевское губернское жандармское управление располагалось в доме № 10 по Илларионовскому проспекту. Именно из его дверей вышел высокий господин с длинными английскими усами, в модной фетровой шляпе модели «Хомбург», отличавшейся узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на тулье. Темно-синяя костюмная пара, белая сорочка с темным галстуком и лакированные туфли довершали его наряд. В руках он держал трость. На вид ему было лет тридцать пять. Только вот короткая стрижка, тяжелый внимательный взгляд и уверенная походка выдавали в нем военного. Ротмистр Штарберг служил в киевском жандармском управлении уже восьмой год. За это время он повидал немало. Приходилось проводить обыски, сидеть часами в засадах, участвовать в погонях. Чаще всего это происходило на Подоле, где цвели и множились сборища анархистов, эсеров, бундовцев, социал-демократов и сторонников Поалейциона. Однажды ему удалось даже отыскать подпольную типографию, устроенную в подвале заброшенного дома. Эта удача была бы невозможной без использования агентурной сети, которую Александр Петрович кропотливо плел все последние годы. Порой получались весьма интересные комбинации, когда информация от одного источника перепроверялась сведениями от другого. Такое случалось, если информаторы служили в одном и том же ведомстве и совсем не подозревали, что сообщают об одном и том же событии. Вот и сейчас он шел на встречу с агентом.

Ювелир Лейб Гиршман попал в разработку случайно. Виной всему была его жадность: семь лет назад он польстился на сомнительную сделку (соблазнила низкая цена) и купил золотой брусок весом в два фунта. Золото, как уверял посредник, имело совершенно чистое происхождение. Этот гешефтмахер получил профит дважды. Первый раз, когда покупатель и продавец выдали ему проценты за то, что свел их вместе, а второй, когда, будучи агентом охранки, донес об этом Штарбергу. Сказать по правде, никаких сведений о преступном происхождении слитка ни у полиции, ни у жандармерии на тот момент не было.

Вербовка ювелира проходила по всем правилам. Сначала состоялся нелицеприятный разговор с глазу на глаз. Штарберг, будучи тогда еще штабс-ромистром, в красках обрисовал Гиршману его ужасное и недалекое будущее. Затем он молча выкурил папиросу и сполна предоставил жертве возможность воспользоваться собственной фантазией о своей незавидной доле в обществе воров, насильников и грабителей.

Когда маленькие поросячьи глазки уже наполнились слезами и начала подрагивать нижняя губа, офицер принялся успокаивать его словами о том, что «не так уж страшен черт, как его малюют», что «хороший адвокат всегда может убавить срок», и что «в остроге тоже люди сидят»… Вот тут-то нервы торговца не выдержали, и он разрыдался по-детски, в голос. Не проронив ни слова, визави достал портсигар и, чиркнув карманной зажигательницей, пустил в потолок длинную струю дыма.

— Не губите! — взмолился коммерсант, вытирая мятым платком глаза. — Заплачу любые деньги, только в тюрьму не сажайте.

— Что ж, пожалуй, я готов сделать для вас одолжение, хотя… это будет совсем не просто, — ледяным голосом выговорил жандарм.

— Прошу вас!

— Но это только ради нашей дружбы.

— Спаситель! — прошептал Гиршман и громко высморкался в платок.

— И заметьте, вам моя помощь обойдется совершенно бесплатно. Придется лишь подписать кой-какую бумаженцию.

Ювелир замер и насторожился.

— Нет-нет, не волнуйтесь, — успокоил его офицер. — Это не вексель и не закладная. Речь вообще не идет о финансовом документе.

А дальше проходило все, как учили на курсах отдельного корпуса жандармов. Первые пять-семь дней после вербовочной беседы и подписки о согласии на сотрудничество вербовщик опекал своего подопечного, как мать первоклассника. Первая неделя — самое трудное время для человека, согласившегося быть доносчиком. Он не находит себе места и бесконечно сомневается в правильности сделанного им выбора. И здесь надобно его поддержать и убедить, что он уже служит отечеству. Видеться с ним следует каждые два-три дня. Имелись случаи, когда вербуемые, забытые куратором, накладывали на себя руки, оставляя покаянные письма.

Убедившись, что Браслет — а именно такое прозвище было присвоено Гиршману — спокоен и готов к работе, Штарберг назначил новое rendez-vous, во время которого новоявленный помощник получил первое, совсем пустяковое, задание. По теории вербовки оно и должно было быть простым и формальным, потому что носило проверочный характер и показывало лишь степень готовности агента к работе. Суть его заключалась в том, что в клубе «Аврора» Браслет должен был завести разговор о тяжелой доле его единоверцев в России, о цензе оседлости, запрете на право владения землей, о невозможности для молодежи выбрать любое образование, о том, что российское законодательство в основе своей дает евреям лишь право торговли, ростовщичества и маклерства. С поручением Гиршман справился на «отлично». С тех пор «Аврора» была под надежным надзором жандармского управления, а ювелир заработал себе репутацию поборника прав еврейского населения.

Прошло семь лет. Ювелир разбогател и открыл в Киеве еще два магазина. К торговле украшениями добавился и гешефт с часами. Теперь он торговал в Одессе, Харькове и Житомире. Если бы не война, то наверняка бы добрался и до Москвы, и до Петрограда.

Александр Петрович за эти годы получил лишь очередное звание и небольшую прибавку к жалованью.

Штарберг старался не беспокоить агента без особой надобности. Общались они, как правило, раз в месяц. А вчера Браслет сам протелефонировал своему куратору и попросил о срочной встрече. Место и время были обговорены заранее.

Завидев у перекрестка извозчика, ротмистр остановил закрытый экипаж и покатил по мостовой.

4. Операция «Лекарь»

В Киеве стоял теплый майский вечер. В окне второго этажа на Илларионовской № 10 горел свет.

Начальник губернского жандармского управления полковник Алексей Федорович Шредель вел совещание.

— Итак, господа, давайте подытожим: завтра в полдень клуб «Аврора» прояснит свое отношение к финансированию эсдеков[7]. В ресторане гостиницы «Гранд Отель» неуловимый Наум Якобсон (Лекарь), находящийся во всероссийском розыске, получит конверт. В нем будет ответ, который и решит судьбу «Авроры». Посмотрим, как далеко зашли эти финансовые воротилы… С некоторых пор мне стало казаться, что они заигрались как в прямом, так и в переносном смысле. Но все решится завтра… — Полковник внимательным взглядом окинул подчиненных и добавил: — Операцию по задержанию Лекаря должны провести так, чтобы слово «неуловимый» к этому преступнику больше не применялось. Прошу высказать соображения по существу дела.

— Разрешите? — поднялся ротмистр Штарберг.

— Сидите-сидите, Александр Петрович, — махнул рукой начальник.

— Благодарю. Следует расставить наружное наблюдение по всему маршруту «объекта». Пусть филеры передают его друг другу. Необходимо задействовать максимальное количество людей. Своего штата нам не хватит. Придется обратиться за помощью в сыскную полицию. Причем нам нужны самые опытные агенты. Они должны заранее ожидать прихода Якобсона в залу ресторана. Думаю, за столиками хватит и двух человек. Также наши люди должны быть на кухне (с тем, чтобы не позволить Лекарю уйти через черный ход), на втором этаже и в мужской комнате (через окно ретирадника можно выбраться во внутренний двор гостиницы). Двум агентам надлежит дежурить в вестибюле. Кроме того, свободный первый извозчик, так же как и водитель такси, должны быть из числа наших офицеров. Я буду во второй коляске.

— Позвольте, а где же вы собираетесь его брать? — Шредель вопросительно поднял брови.

— Задержать Якобсона мы можем только после того, как он покинет гостиницу и проедет на извозчике или автомобиле хотя бы два квартала. Никак не раньше. В противном случае всем будет ясно, что на него навели старшины «Авроры». В итоге мы не только рискуем потерять доверие эсдеков к клубу, но и ставим под удар нашего агента. Кроме того, я вполне уверен, что и сами старшины захотят выяснить, каким образом и от кого мы узнали о посланце РСДРП. И если даже Браслет окажется в безопасности, то проку от него уже не будет, поскольку «Аврора» побоится устраивать подобные встречи и останется чисто игровым клубом. Брать Лекаря буду лично я.

— А вы что скажете, Илларион Максимович? — постукивая карандашом о стол, выговорил начальник и посмотрел на своего помощника.

— У меня, Алексей Федорович, иное мнение, — не вставая, ответил ротмистр Мазельский — высокий, сухощавый офицер с аккуратными усиками под слегка крючковатым носом и набриолиненными волосами. — Я глубоко убежден, что задерживать Лекаря нужно у стойки портье. Во-первых, табльдот к полудню уже закончится. Во-вторых, находясь в зале, преступник окажется в своеобразной мышеловке. И здесь я вполне соглашусь с Александром Петровичем в отношении всех расставленных постов, кроме тех, что на улице. За счет их у нас освободятся филеры, которых мы можем использовать внутри гостиницы. Что касается опасения в отношении Браслета, то пора бы вообще разогнать этот карточный вертеп вольнодумства. Знаете, я бы с удовольствием пообщался с каждым из этих денежных мешков в своем кабинете. Уж больно далеко зашли эти господа, и пора их ставить на место.

— Я полностью согласен с Илларионом Максимовичем, — заключил Шредель. — Операцию пора завершать. Арестовывать Наума Якобсона надо не в зале ресторана, а в вестибюле. Так безопасней. После того как объект прочтет письмо, официант должен будет пригласить его к телефону. (Скрутить Лекаря легче, когда его правая рука занята телефонной трубкой.) Звонок должен раздаться сразу после того, как официант (переодетый наш офицер) принесет ему конверт. Сообразно этому расставьте посты. Руководство операцией «Лекарь» возлагаю на вас, Илларион Максимович. Что касается судьбы Браслета, то свою задачу он выполнил. Надобно его отблагодарить. — Он повернулся к Штарбергу. — Александр Петрович, подготовьте свои соображения на этот счет. Вот и все. А дальше — поживем-увидим-с. С богом, господа!

Когда дверь за офицерами закрылась, полковник расстегнул верхнюю пуговицу мундира и откинулся на спинку кресла.

5. Прогулка

26 мая 1916 г., четверг

Что может лучше и быстрее утешить женщину после долгой разлуки с любимым человеком? По мнению Клима Пантелеевича, на это годились только две вещи: любовь и дорогой подарок. И если с первым слагаемым проблем у Ардашева не было, то чтобы обрести второе, требовалось на следующий день посетить хотя бы несколько магазинов. Именно посетить, а не привезти презент с собой, потому что нет выше наслаждения для дамы, чем сладостное предвкушение скорого обладания предметом своего вожделения, с непременным фланированием у витрин, прилавков и полок, когда каждый раз сомневаешься, та или эта вещица тебе нужна?

Признаться, сама Вероника Альбертовна не могла ответить на вопрос, чего же ей, в самом деле, не доставало. И, переходя от одного магазина к другому, она все больше затруднялась в выборе подарка. Сие обстоятельство не ускользнуло от внимания Клима Пантелеевича. Дабы не проводить весь день в бесконечных скитаниях по Крещатику, он предложил зайти в один из ювелирных магазинов, который встретился на их пути еще на Царской площади.

— Позволь, дорогая, — сказал Ардашев, — подарить тебе часы. Твоя модель уже вышла из моды, да и к тому же там нет драгоценных камней, а это несправедливо по отношению к такой красавице, как ты.

Вероника Альбертовна зарделась, точно юная гимназистка. И трудно было сказать, какие именно слова были ей более приятны: о часах или о красоте. Да и какая разница? «Спасибо тебе, господи, — мысленно проговорила она, — что, несмотря на мой уже забальзаковский возраст, Клим по-прежнему в меня влюблен». Она зажмурилась и улыбнулась совсем по-детски, как когда-то радовалась теплому солнечному лучику, будившему ее летним утром или пушистому котенку, с которым играла на улице. А вообще-то, если говорить честно, она была счастлива рядом с мужем. Правда, иногда это счастье становилось беспокойным и напоминало разорванное в клочья небо во время грозы. Такое случалось, особенно тогда, когда он брался за расследование какого-нибудь опасного дела. Поиски преступника иногда ставили бывшего присяжного поверенного на край гибели, но — и опять хвала Вседержителю! — ему всегда удавалось выйти победителем. «Видимо, у Климушки много ангелов-хранителей, — рассуждала она. — А что будет, когда он исчерпает отпущенный ему лимит небесного покровительства?» В такие минуты, не найдя успокоительного ответа, Вероника Альбертовна старалась отогнать от себя плохие мысли, справедливо полагая, что они могут принести в их дом несчастье.

Между тем ювелирный салон «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» уже отворил перед посетителями дубовые двери. Звякнул входной колокольчик. За стойкой засуетился приказчик. Напротив, у окошка с надписью «Починка хронометров», копошился какой-то старик в пенсне.

— Чем могу служить? — склонив голову в вежливом поклоне, осведомился полный господин с лысиной, которую чуть прикрывали редкие волосы. Господин источал запах одеколона «Гелиотроп», находился в прекрасном расположении духа и был явно доволен собой. «Вероятнее всего, это не приказчик, а хозяин, — рассудил статский советник. — Об этом говорят два перстня-печатки, жемчужная заколка в галстуке и толстая цепочка золотых часов, свисающая с жилетного кармашка. Как известно, иногда приказчики ювелирных салонов надевают на себя побрякушки, чтобы показать товар лицом… Но вот дорогой коверкотовый костюм, пошитый по английскому фасону, обошелся его обладателю рублей в тридцать-сорок. А это месячное жалованье продавца. Стало быть, нас обслуживает сам хозяин».

— Мы бы хотели выбрать золотые дамские часы, украшенные камнями, — пояснил Ардашев.

— Да-да, вы пришли по адресу, — задыхаясь от свалившейся на голову удачи, выпалил ювелир. Он улыбнулся, но, видно, от волнения у него свело скулы, и вместо улыбки на лице застыла гримаса не искренней радости, а излишнего подобострастия. — Соблаговолите полюбопытствовать, специально для вас, можно сказать, хранил… знал, что вот-вот появится серьезный покупатель. — Он вынул из-под прилавка красную коробочку. — Брегет, двухкрышечное исполнение (верхняя — золотая, нижняя — платиновая — усыпана алмазами). — Негоциант щелкнул механизмом. — Эмалевый циферблат с ажурно исполненными римскими и арабскими цифрами. С ним удачно сочетаются изящные стрелки. Стекло оптическое, полированное. Механизм собран на пятнадцати рубиновых камнях. Прилагается золотая поясная цепочка. И цена — сущий пустяк! — всего тысяча рублей. Согласитесь, для такого произведения ювелирного искусства это не деньги. Есть еще и часы-кулон, но они, сказать по правде, не составят конкуренцию этой вещице.

Вновь раздался звон входного колокольчика, и внутрь вошла довольно приметная пара: очаровательная брюнетка лет тридцати шести в голубой шляпке, с едва заметной родинкой над верхней правой губой, а за ней статный молодой господин с тростью, в костюме и котелке.

— Простите, покину вас на минуту, — извинился ювелир и шагнул к покупателям.

— Нравится? — осведомился Клим Пантелеевич у жены.

— Да-а! — восхищенно выдохнула она.

— Тогда берем.

— Милый, ты меня балуешь, — пропела на ухо мужу Вероника Альбертовна.

— Нет-нет, я просто люблю тебя, — шепнул он.

В это время до статского советника донесся голос незнакомца, который разговаривал с заметным польским акцентом. Оказывается, он тоже решил преподнести даме часы, украшенные дорогими камнями. Хозяин на миг растерялся, но потом ринулся к витрине и вернулся уже с кулоном, о котором только что упоминал. Пока парочка рассматривала изделие, ювелир вновь возник рядом с Ардашевыми.

— Определились? — заискивающе осведомился он.

— Да, мы покупаем эти часы.

Клим Пантелеевич достал из портмоне десять радужных[8] и положил на витрину.

Коробочка с часами была тут же упакована и вручена счастливой обладательнице редкого брегета.

— Пожалуй, покупку надобно обмыть. Предлагаю позвонить твоей кузине. Пусть подъезжают с Терентием на Крещатик, посидим где-нибудь.

— Прекрасно…

Испросив разрешения воспользоваться телефоном, Клим Пантелеевич переговорил с Могилевскими. Они были еще дома и с радостью приняли предложение. Терентий Петрович рекомендовал посетить ресторан гостиницы «Гранд Отель», который находился на Крещатике под нумером 22. Встретиться договорились без четверти двенадцать.

Уже на улице, улыбаясь, Клим Пантелеевич проговорил:

— Итак, до нашего праздничного обеда еще уйма времени. Предлагаю осмотреть город. Надеюсь, ты будешь моим чичероне?

— Я бы с удовольствием, но, если честно, кроме нескольких магазинов, я ничего не знаю, — опустив глаза, проронила супруга.

— Сей факт прискорбный, сударыня, — покачал головой Ардашев. — Но ничего. Попробую устранить этот недостаток. Тогда слушай. Начнем с Крещатика. Трудно поверить, что еще пятьдесят лет назад на месте этих величественных особняков стояли одноэтажные хатенки, обнесенные дощатыми заборами, выкрашенными в неприятный желтый цвет. Все изменилось с появлением железной дороги. Город стал быстро отстраиваться. Расцвела торговля, поднялась промышленность. В конце концов Киев превратился в то, что ты видишь. Сегодня здесь проживает полмиллиона человек. А свое название Крещатик получил от источника, ставшего местом крещения киевлян. Тогда он находился в самом конце Крещатицкой долины. Протяженность улицы — более версты. Она начинается отсюда, от Царской площади, и заканчивается у площади Богдана Хмельницкого, ее еще называют Бессарабкой. А вообще в Киеве восемнадцать площадей, двести тридцать две улицы и шестьдесят девять переулков.

— Откуда ты это знаешь, если раньше здесь никогда не бывал?

— У меня есть привычка: перед тем как ехать в незнакомый город, я стараюсь как можно больше о нем прочитать и изучить карту местности. Собственно, этим я и занимался всю дорогу. Зато нам теперь не нужен гид.

— А Днепр глубокий?

— Не очень. Здесь, у Киева, по фарватеру от пяти до девяти аршин. Правда, низменности ежегодно затапливаются весенним разливом. Весной 1845 года вода поднялась почти на одиннадцать аршин выше обычного уровня.

— Может, ты мне еще скажешь, чей это особняк? — кокетливо справилась супруга.

— Это здание Купеческого клуба. Его возвели еще в 1882 году. Говорят, строительство обошлось купеческому собранию в сто сорок тысяч рублей. На втором этаже размещена одна из лучших концертных зал Киева, она рассчитана на тысячу зрителей.

— У тебя феноменальная память! А это памятник императору Александру II?

— Да. Его воздвигли пять лет назад, в ознаменование пятидесятилетия освобождения крестьян от крепостной зависимости. Автор — итальянский скульптор Ксименес Этторе. Давай подойдем поближе.

Царь-освободитель стоял в мантии с непокрытой головой. У подножия высокого пьедестала из розового гранита была запечатлена бронзовая группа, изображающая Россию и крестьян, благодарных за дарованную им свободу. К боковым колоннам пьедестала, соединенным полукруглым парапетом, прислонились две аллегорические группы, олицетворяющие Милосердие и Правосудие. А на центральной колонне, под статуей императора — двуглавый орел с надписью: «Освободителю-царю благодарный Юго-Западный край. Год 1911».

К монументу вела лестница из серого гранита с двумя боковыми выступами. На них были установлены канделябры с электрическим освещением.

— Деньги на памятник собирали всем миром, по подписке. Он обошелся в двести тысяч рублей. Во время его освящения присутствовала вся императорская семья.

Постояв немного на площадке, Вероника повернулась и, указывая на величественное здание с высокими арочными окнами второго этажа, спросила:

— А это что? Университет?

— Нет. Это Городская публичная библиотека. Она построена несколько лет назад. В ней насчитывается полмиллиона книг, то есть по книге на каждого жителя.

Ардашевы вновь вышли на Крещатик и направились в сторону Думской площади. Навстречу шагали студенты, прогуливались военные, торопились куда-то приказчики и кухарки. По дороге, шурша шинами, проносились автомобили. За ними, отбивая подковами одну и ту же незамысловатую чечетку, неторопливо следовали экипажи и бежал по маршруту беспокойный трамвай № 2, оповещая прохожих треньканьем электрического звонка. На задней площадке нервно курил какой-то пассажир. Ночной дождь прибил к брусчатке пыль, и от этого город казался чистым. Пахло сиренью и зеленью каштанов. Пройдя здание Главпочтамта, Клим Пантелеевич заметил виднеющуюся впереди вывеску: «Гранд Отель». Саженей через сто на серой стене уже читался двадцать второй номер дома.

До встречи с Могилевскими оставалось совсем немного времени.

6. Спасительная трость

А бигос греется; сказать словами трудно

О том, как вкусен он, о том, как пахнет чудно!

Слова, порядок рифм, все передашь другому,

Но сути не понять желудку городскому!

Охотник-здоровяк и деревенский житель —

Литовских кушаний единственный ценитель!

Но и без тех приправ литовский бигос вкусен,

В нем много овощей, и выбор их искусен;

Капусты квашеной насыпанные горки

Растают на устах, по польской поговорке.

Капуста тушится в котлах не меньше часа,

С ней тушатся куски отборнейшего мяса,

Покуда не проймет живые соки жаром.

Покуда через край они не прыснут паром

И воздух сладостным наполнят ароматом.

Готово кушанье…

Адам Мицкевич, перевод С. Map (Аксеновой)

В зале ресторана народа было не много. Тихо, под спущенный модератор, играл рояль. За столиком сидели Могилевские и Ардашевы.

— Знатный подарок! — разглядывая коробку с часами, восхитился Могилевский.

— Умеет Клим угодить жене, ничего не скажешь, — вторила мужу Елена.

Увидев нетерпеливо-блуждающий взгляд официанта, Терентий Петрович спросил:

— Ну что, дорогие мои, разобрались с меню? Пора заказывать.

— Тут столько названий, что я, право, запуталась, — призналась Вероника Альбертовна, листая объемистую папку.

— Помнится, в Ставрополе Клим угощал меня всякими изысками кавказской кухни. Никогда не забуду его хитрую выдумку с бараниной по-чабански. Мясо, завернутое в баранью шкуру, жарилось под костром, в земле. Да, удивил ты меня тогда!

— Это его любимый трюк, — гордо заметила Вероника Альбертовна.

— А сейчас позвольте мне удивить вас. Давайте-ка я сам закажу что-нибудь интересненькое из старых польских рецептов.

— Терентий большой знаток старопольской кухни. Доверьтесь ему — не пожалеете, — посоветовала Елена.

— Именно так мы и поступим, — улыбнулся Клим Пантелеевич.

Поймав взгляд гостей, официант мигом очутился рядом.

— Чего изволите? — прощебетал он.

— «Цомбер из кабанины в соусе из боярышника», «флячки по-польски» с пульпетами, «бигос», «картофель по-пастушьи»… ну и выпить: господам «Лонцкую сливовицу», а дамам — крупник с медом и травами.

— А разве в Киеве сухой закон не действует? — удивился Ардашев.

— Действует, конечно, — рассмеялся Могилевский. — Но для таких клиентов, как я, «Гранд Отель» делает исключения. — Он вновь продолжил заказ: — На десерт — чай с шафраном и мазурек.

— Все будет готово и подано через двадцать минут. Не извольте беспокоиться, — выговорил официант, поклонился и исчез.

— А ты, Терентий, и впрямь большой дока в польской кухне, — сказал Ардашев.

— Спасибо Войцеху Станиславовичу.

Увидев непонимание в глазах Клима Пантелеевича, он пояснил:

— Мыловаренное дело я купил сразу после отставки. Управляющего оставил прежнего. Он поляк. Фамилия его Дрогоевский. Умудряется завозить к нам морем розовое масло из Болгарии через нейтральную Румынию в Одессу. Суда под румынским флагом ходят свободно. Приходится изворачиваться. А куда деваться? Война… Войцех — образцовый работник. Есть, правда, у него две слабости: дамы и чревоугодничество. До первого мне нет никакого дела (это проблемы его жены), а вот ходить с ним в ресторан очень полезно. Настоящий гастроном. Закажет все самое лучшее. Вот и в польской кухне я поднаторел только лишь благодаря ему. Он, его помощник и я иногда в картишки поигрываем. В нашу компанию входят несколько человек. Может, метнем банчок вместе?

— Отчего бы и нет? — согласился Ардашев.

В этот момент Клим Пантелеевич обратил внимание на молодого человека, усевшегося через два столика напротив. Случайно они встретились взглядами, и статский советник вдруг вздрогнул, точно по его телу пропустили электрический заряд. «Да, это он — Якобсон Наум Шмулевич. Разыскивается за несколько убийств. То ли анархист, то ли бундовец. Я видел его фото на одной из станций. Только в полицейском листке всеимперского розыска он был без усов и бороды. Но взгляд тот же самый: смотрит в упор, точно ствол на тебя направил и приготовился нажать на спусковой крючок». Ардашев незаметно огляделся. «Ага! Да он под присмотром! Только как-то топорно филеры работают, если я их сразу раскусил. А вот и официант. Получил заказ и ушел. Но почти сразу вернулся. На подносе чашка кофе и еще что-то. Конверт? Да. Он распечатал письмо. Прочитал. По лицу пробежала судорога. Дважды отхлебнул горячий кофе и поставил. У дверей возник портье. Он прошел через всю залу. Официант тем временем прошмыгнул в вестибюль. Все сходится. Я не ошибся. Надо действовать…»

— Простите, я на минуту, — тихо проговорил Ардашев и поспешил к выходу.

— Куда это он с тростью? — удивился отставной статский генерал.

— Сказал на минуту, — неуверенно пожала плечами Вероника Альбертовна. Она обратила внимание, что рядом со столиком незнакомца появился портье, который что-то ему сообщил. Оставив на белой скатерти несколько монет, тот взял шляпу и, опустив руку в карман пиджака, проследовал за служащим гостиницы.

Едва за ними закрылась дверь, как двое господ бросились в вестибюль. Но почти сразу оттуда донесся выстрел, потом еще один, послышался звон разбитого стекла, крик «стой!» и чье-то захлебнувшееся «аа-а!»…

Все произошло так стремительно, что сидящие в зале посетители не сразу поняли, в чем дело. Тапер продолжал играть, как будто ничего не случилось. Первым пришел в себя Могилевский.

— Там же Клим, — растеряно пробормотала Вероника Альбертовна. — Его могли убить…

— Оставайтесь здесь. Я во всем разберусь. Уверен — с ним все в порядке, — успокоил дам Могилевский.

Терентий Петрович оказался прав. Когда он приоткрыл двустворчатую дверь, то увидел следующую картину: в аршине от гостиничной стойки лицом вниз лежал портье. Он был мертв. Пуля, судя по всему, угодила ему в сердце. Чуть поодаль от него, истекая кровью, с пробитыми легкими, хрипел знакомый официант, а у самых парадных дверей, с проткнутой шеей червяком извивался на полу тот самый господин Якобсон, сидевший за два столика от них. Вдруг он дважды вздрогнул и испустил дух. Рядом с ним валялся «браунинг». Ардашев стоял тут же, наблюдая за последними конвульсиями анархиста. Он был совершенно спокоен. В правой руке Клим Пантелеевич сжимал ручку трости, которая переходила в длинный заостренный клинок. В левой — он держал ножны. Прямо в лицо Ардашеву смотрели два ствола. Один из их обладателей, увидев Могилевского, приказал:

— Назад. Из залы не выходить.

Бледный от страха, на ватных ногах, Терентий Петрович вернулся к столику и упал на стул.

— Ну что? Что с Климом? Он жив? — дрожащим голосом вымолвила Вероника Альбертовна.

— Да-да, с ним все в порядке, — глядя куда-то в сторону еле слышно пробормотал Могилевский. — Но, по-моему, он только что убил человека…

— Аа-а! — вскрикнула Вероника Альбертовна и потеряла сознание. Ее руки плетьми упали вниз.

7. Рваная купюра

Допрашивать Ардашева стали только через полчаса после задержания. Все это время он ютился на табурете в темном помещении с низким потолком, без окон, напоминавшим большой гроб. Наконец дверь отворилась, и под охраной его провели на второй этаж.

В просторной светлой комнате, под портретом государя, восседал жандармский офицер и что-то писал ровным каллиграфическим почерком. Он молча указал на стул, промокнул деревянным пресс-папье лист, и, подняв глаза на Ардашева, сказал:

— Я ротмистр Штарберг. А кто вы такой?

— Клим Пантелеевич Ардашев, статский советник МИДа.

— Да? Это в министерстве иностранных дел учат убивать одним ударом потаенного кинжала? — ротмистр буравил Ардашева немигающим взглядом. — Неужто после всего, что случилось в «Гранд Отеле» вы будете продолжать настаивать, что вы служащий МИДа?

— Именно так, — спокойно ответил Клим Пантелеевич и, посмотрев куда-то в угол, устало заметил: — Послушайте, я уже многократно отвечал вам на этот вопрос, когда мы ехали в автомобиле. Если вас не устраивают мои документы, пошлите запрос на Певческий мост[9] по телеграфу. Все сразу станет на свое место.

— В том-то и дело, что телеграмма отправлена, а ответа до сих пор нет.

— А кому вы ее адресовали?

— Что значит «кому»? В МИД…

— Я же говорил вам, что следовало обратиться к моему непосредственному начальнику — князю Мирскому, либо в отдел Ближнего Востока. В противном случае бюрократические проволочки могут затянуться на целые сутки. Один чиновник отпишет бумагу другому, тот — третьему…

— Ничего, подождем. Нам торопиться некуда.

— Зато я глупо трачу время своего отпуска. Вот и помогай после этого людям. Вместо благодарности сажают в чулан, допрашивают…

В этот момент в комнату вошел начальник губернского жандармского управления. В руках он держал картонную папку и трость Ардашева. Ротмистр поднялся.

— Продолжайте, Александр Петрович, продолжайте, — махнул рукой полковник и опустился на стул.

— Следующий вопрос: почему перед тем, как портье подошел к столику, за которым сидел государственный преступник, вы поспешили в вестибюль?

— Боюсь, ответ будет вам неприятен: во‑первых, этот молодой человек обратил на себя мое внимание тем, что сильно нервничал; и вот тогда я вспомнил, что видел его фотографию на станции, как лицо, находящееся во всеимперском розыске; это был Якобсон Наум Шмулевич; во‑вторых, мне не составило большого труда заметить филеров; в‑третьих, самую большую и непростительную ошибку совершил ваш человек, выдававший себя за портье. Зайдя в залу, он должен был прежде справиться у официанта, за каким столиком сидит господин такой-то, то есть тот, кого просили к телефону. Ему ведь наверняка назвали только фамилию посетителя. Но откуда он мог знать, где тот находится? Вообще такое возможно лишь в том случае, если портье лично знает гостя. Других вариантов быть не может. Однако это обстоятельство было полностью проигнорировано, и портье сам зашагал к «объекту». Этим, я уверен, он и выдал себя. В-четвертых: официант сразу поспешил в вестибюль. Стало быть, решил я, там и будут брать этого преступника, который уже наверняка почувствовал неладное и окажет сопротивление. Именно поэтому, я и спрятался за ближайшей к зале колонной. И когда этот ваш анархист, эсер или эсдек — уж простите, не знаю, кто он на самом деле, — застрелил сначала портье, а потом пульнул в официанта, я, находясь от него на расстоянии вытянутой руки, пустил в дело клинок из трости. Понятно, что гораздо лучше было бы взять его живым. Но дело в том, что я оставил «браунинг» в доме своего родственника. Подумал: день, Крещатик, прогулка, ну что здесь может случиться? Ан нет, случилось! Рисковать в данной ситуации было очень опасно. Этот сумасшедший революционер легко бы продырявил меня, замешкайся я хоть на мгновенье. Так что не обессудьте, господа, что так получилось. Хотел вам помочь…

— К сожалению, Клим Пантелеевич, мы вынуждены признать вашу правоту, — вмешался в разговор полковник. — Да, один наш офицер был убит сразу, а другой — ротмистр Мазельский — скончался в больнице. Пуля так разворотила его легкие, что спасти Иллариона Максимовича не было никакой возможности. Доктора оказались бессильны. — Заметив недоуменный взгляд ротмистра, Шредель пояснил: — Мы получили ответ из МИДа. Более того, мне протелефонировал сам князь Мирский. Он поведал мне о ваших достижениях еще в ту пору, когда вы были присяжным поверенным в Ставропольском окружном суде. Знаете, я вспомнил, что несколько лет назад читал, как вы раскрыли запутанные убийства на борту парохода «Королева Ольга»… А тайна персидского обоза?.. Я тогда все никак не мог поверить, что такое возможно. Хотел бы выразить вам свое почтение. — Он поднялся и протянул руку: — Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель, Алексей Федорович.

Ардашев поднялся, и, отвечая на рукопожатие, сказал:

— Рад, что это небольшое недоразумение разрешилось.

— Приношу вам свои извинения, — смущенно вымолвил ротмистр. — Сами понимаете, служба…

— Ничего-ничего…

— А вы надолго к нам? — осведомился полковник.

— Может быть, на неделю или дней на десять.

— Так мало?

— Даже много, — усмехнулся статский советник. — Поляки говорят: «Гость и рыба на третий день попахивают».

— А я, грешным делом, уверовал, что мы сможем воспользоваться вашими советами. Помнится, читал где-то, что нет таких преступлений, которые вы не смогли бы раскрыть. Жаль, — вздохнул полковник и, помедлив в нерешительности, вынул из папки половинку разорванной десятирублевой купюры, которую и протянул Ардашеву.

— Тут вот что… Нашли в кармане убитого. Что скажете?

Клим Пантелеевич повертел в руках часть банкноты, посмотрел на свет и заключил:

— Полагаю, что это своеобразный пароль. Вторая часть должна иметь не только одинаковый номер, но и подходить во всех точках разрыва. Выходит, этот ваш эсер…

— Социал-демократ, — уточнил ротмистр.

— Пусть так. Ясно, что он собирался с кем-то встретиться. А откуда он следовал?

— Из Швейцарии. Об этом говорит отметка в его поддельном заграничном паспорте.

— Стало быть, — продолжал рассуждать Ардашев, — его ожидает человек, который профессиональным революционером, по-видимому, не является.

— Отчего вы так решили? — насторожился полковник.

— Эту часть ассигнации ему выдали еще за границей. Вероятно, тот второй не из его круга. Своим незачем устраивать этот шпионский цирк. Ведь эту половинку, скорее всего, оторвали здесь и отвезли за границу. Революционерам такие премудрости чужды. Так бывает, когда сводят людей из совершенно разных организаций, либо… если резидент отправляется на встречу с агентом.

— Ого, куда вы клоните! — покачал головой начальник жандармского управления. — Если это так, то придется связываться с военной контрразведкой… Хотя, я полагаю, дело останется у нас. Убитый — политический преступник. Однако спасибо вам, Клим Пантелеевич, за помощь. — Он протянул трость. — Вот ваше грозное оружие. Возвращаю. Для следствия оно никакого значения не имеет. Я приказал, чтобы его отмыли от крови.

— Благодарю.

— Однако я обязан спросить, имеется ли у вас разрешение на трость с потаенным кинжалом? Вам, должно быть, известно, что согласно статье двести восемнадцатой «Свода Уставов о предупреждении и пресечении преступлений» «запрещается всем и каждому: первое — носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает, и второе — носить трости со встроенными в них потаенными кинжалами, клинками и другими орудиями».

— Разрешение на «браунинг» и трость я могу вам представить. Они находятся среди моих вещей в доме господина Могилевского.

— В этом нет надобности. Достаточно вашего слова. Простите за дотошность, но я не мог не задать вам этого вопроса. Вас доставят на нашем автомобиле. Не обессудьте, если что-то не так…

— Нет-нет, я не в претензии. Позвольте откланяться. Дома, наверное, переживают.

Когда Ардашев уже подошел к двери, полковник окликнул его:

— А все-таки, Клим Пантелеевич, если вы еще не уедете в Петроград, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь хотя бы советом?

— Безусловно.

— Ловлю на слове, — улыбнулся Шредель.

— Ах да, простите, — повернулся Ардашев, — чуть не забыл: купюра-то фальшивая.

— То есть как? — воскликнул ротмистр.

— Серия у нее «KR» вместо «КЯ». Латинских букв на наших ассигнациях не бывает. Честь имею, господа.

8. Букет из ассигнаций

27 мая 1916 г., пятница

I

Баронесса Мария Константиновна Красицкая чувствовала себя теперь на двадцать лет моложе, то есть, шестнадцатилетней. Ровно столько ей было, когда она первый раз влюбилась. Тогда ей вскружил голову красавец юнкер из пехотного училища, приехавший в соседнее имение погостить к своей тетушке. Она хорошо помнила и первое свидание, и первый поцелуй… Их тайные, так неожиданно начавшиеся встречи так же внезапно оборвались, как и начались. Скоропостижно скончалась мать молодого человека, и он уехал в Киев.

Потом было замужество, продолжавшееся до сих пор, но той остроты ощущений, которые она испытывала с мужем в первые годы совместной жизни, уже не было. Чувства притупились, как старые, поеденные ржавчиной ножи, а потом и вовсе исчезли. Она продолжала жить по инерции с уже немилым супругом, но где-то в глубине души надеялась встретить человека, который любил бы ее так, как когда-то тот юнкер, слагавший в ее честь стихи.

Только чудеса, если в них верить, иногда случаются. Всего месяц назад, коротая время в очередной скучной прогулке по магазинам Фундуклеевской улицы, она ненароком оступилась и сломала каблук. Ее повело в сторону, но незнакомец, проходивший мимо, подхватил ее за локоть. Оглянувшись, она увидела высокого мужчину лет двадцати пяти, с черными американскими усиками. Он улыбнулся, тут же остановил извозчика, и они вместе доехали до ближайшего обувного салона, где Мария выбрала себе новую пару. Только вот расплатиться молодой человек ей не дал, а сделал это сам. А потом предложил выпить шампанского по случаю новой покупки. Мария согласилась, и он взял отдельный кабинет в «Континентале». Незнакомец наговорил ей бездну des jolis riens (милых пустячков). Домой она вернулась за полночь, но все равно раньше мужа, который все пятничные вечера часто засиживался за картами до утра.

Григорий — так звали нового возлюбленного — имел семью, в браке был несчастлив, но тоже опасался скандалов. Поэтому они встречались всегда в разных гостиницах или меблированных комнатах. Кстати, он именовал себя графом и оставил ей свою визитную карточку. Правда, попросил, чтобы она ее спрятала подальше.

После первого знакомства прошел месяц. С самого первого дня Григорий пытался делать ей подарки, но она всегда убеждала его забирать их назад — боялась, что муж заподозрит измену. И тогда, устав от ее отказов, он преподнес ей букет из ассигнаций. Это были розы, свернутые из сотенных купюр. Они были как настоящие, только из денег, и были выполнены на заказ. «Представляю, как удивилась мастерица, когда ей поручили выполнить эту работу, — подумала Мария и улыбнулась приятным воспоминаниям». Да, она спрятала «розы» в комод. А что было еще с ними делать? Развернуть и отнести в банк? Жалко… А вчера она все-таки пошла навстречу его уговорам и разрешила подарить ей золотые часы-кулон. Теперь они лежали здесь, в ее прикроватной тумбочке. Ничего страшного, мужу она скажет, что купила их сама.

Глядя в потолок, словно на экран синематографа, баронесса вспоминала вчерашний вечер: ювелирный салон, ресторан «Ренессанс» на Прорезной, отдельный номер в отеле, его сильные и такие нежные руки…

Из приятного забытья ее вывел зуммер электрического звонка.

II

Хозяину ювелирных и часовых магазинов Лейбе Гиршману грех было жаловаться на свою судьбу. Выросший в маленьком штетле[10], в семье часового мастера, он рано проявил интерес и к накопительству, и к родительскому ремеслу. Уже в семнадцать лет, после смерти отца, Лейб унаследовал его крохотную мастерскую. На этом он не остановился, а пожелал освоить еще и ювелирное дело. Так уж случилось, что в пайке, огранке и шлифовке он выдающихся успехов не достиг, зато научился выгодно продавать работы малоизвестных мастеров, открыв небольшой магазинчик, куда ювелиры-одиночки отдавали свои изделия. За первым магазином последовал второй, потом третий… В последние годы к ювелирному гешефту добавился и часовой, а война, как ни странно может показаться на первый взгляд, только способствовала увеличению продаж. В этом не было ничего удивительного: инфляция росла, курсы валют падали, и неизвестность завтрашнего дня заставляла состоятельных киевлян сметать с полок ювелирных магазинов любой товар. Золото, платина и драгоценные камни всегда оставались главными и самыми надежными вложениями в трудные времена. Скупали все, даже золотые и платиновые коронки в зубоврачебных кабинетах.

Лейб Меерович был совершенно уверен в том, что успех его не был случаен. А разве могло быть иначе? Ведь он свято выполнял правила, которые ему прививали с детства: честно вел дела, не терял понапрасну времени, держался подальше от плохих людей, не говорил лишнего, не гневался, старался быть приветливым, не наживал врагов, отдавал долги и вовремя платил жалованье своим работникам. Даже сотрудничество с ротмистром Штарбергом стало для Гиршмана скорее благом, чем злом. Теперь благодаря жандарму он чувствовал себя вполне защищенным от разного рода мелких неприятностей. Именно мелких, но не крупных, как это случилось второго дня. «Надо же так вляпаться! Только все наладилось — и на тебе! Этот франт с американскими усиками подсунул мне столько фальшивых купюр. Ладно бы только червонцы. Но что, если еще и сотенные?.. Они гроша ломаного не стоят», — расстраивался негоциант и его лоб покрывался испариной.

Правда, подделку он определил не сразу, а только в полдень следующего дня. Гирш обратил внимание, что вторая буква серии на «красненькой» указана «KR» вместо «КЯ».

Отпустив раньше времени старика часового мастера и его молодого помощника, он закрыл магазин и зашагал — благо тут было недалеко — на Крещатик, 16, где располагалось «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита». Лазарь Самуилович Шефтель — управляющий банком и один из старшин «Авроры» — был на месте. Он выслушал Гиршмана и, взяв червонцы и «радужные», самолично отправился к кассиру. Вернулся минут через двадцать. Вердикт его был неутешителен: все ассигнации фальшивые. И если десятки можно было распознать по ошибочной букве «R», то для сотенных пришлось использовать специальный микроскоп. Только с его помощью удалось заметить небольшие дефекты бумаги по краям купюры, которая ворсилась сильнее допустимого. Впрочем, определить это было не так просто.

Ювелир закрыл лицо руками.

— Слушай, Израиль, наш Бог есть Бог единый… — залепетал он молитву, но прервался и сказал: — Я потерял целых пятьсот тридцать рублей! Это немалые деньги. Может, попытаться ими где-нибудь расплатиться?

— Гоните такие мысли прочь! — строго заметил банкир. — Вы зарабатывали свою репутацию годами, но можете лишиться ее за одну минуту. Как только вскроется факт использования вами подделки, полиция примет вас за одного из участников шайки фальшивомонетчиков. Если вам не дорога собственная жизнь, то подумайте хотя бы об «Авроре». Пятно на вас — пятно на всех членах клуба.

— Что же мне делать? — потирая переносицу, спросил Гиршман.

— Велик и милостив наш Адонай![11] Он обязательно поможет… Забудьте об этих деньгах. Оставьте мне несколько банкнот в качестве образцов для моих кассиров. Остальные — заберите себе. Пусть они будут для вас напоминанием о том, что нужно быть внимательным и осторожным. Мне кажется, сейчас не стоит уведомлять об этом полицию. Кто знает, насколько они вам поверят.

— Вы правы, — вздохнул Лейб, засунул несколько ассигнаций в бумажник из шагреневой кожи и поплелся к дверям.

Уже на улице, бесцельно глазея по сторонам, он вдруг заметил, как из магазина модной одежды «Шик паризьен»[12] вышла та самая дама с родинкой над правой губой, для которой и были куплены часы-кулон. На этот раз Лейб решил не торопиться. Он, точно опытный филер, бродил за ней по пятам, надеясь встретить ее недавнего спутника и потребовать от него либо возврата вещицы, либо оплаты покупки настоящими деньгами. Только проездив за дамой два с лишним часа, он так и не дождался появления того самого господина. Теперь ничего не оставалось, как «проводить» ее до дома.

Перед трехэтажным особняком на Миллионной улице, куда вошла незнакомка, на глаза Лейбу попался дворник. За серебряный двугривенный тот поведал, что сия госпожа есть «ее превосходительство баронесса Мария Константиновна Красицкая». Ее муж, старше ее лет на пять, сам водит заграничную моторную коляску. Барон еще не приехал.

«Что ж, вполне удачный вариант. Семейка не бедствует, — рассудил ювелир. — Надобно заглянуть к дамочке прямо сейчас, пока нет ее благоверного, и рассказать ей обо всем, как есть. А впрочем, — в голове у него мелькнула хитрая мыслишка, — в таком деле торопиться не следует. При должном старании можно и гораздо больший профит получить… Правда, придется изменить своим правилам, но ведь и я обманут. Неужели я не могу восстановить справедливость в двух- или трехкратном размере?» — Не раздумывая больше ни минуты, он нажал на пуговицу электрического звонка.

III

— Разрешите представиться: Лейб Меерович Гиршман. Имею салоны «Часы и драгоценности Л. Гиршмана» в Киеве, Одессе, Харькове и Житомире. Вы меня припоминаете? — переминаясь с ноги на ногу выговорил торговец. — Второго дня я продал вам часики. Ваш спутник — этот молодой красавец — заплатил за них пятьсот тридцать рубликов. Помните?

— Ах да, конечно, — пролепетала миловидная дама и смутилась. Над ее верхней губкой, как раз там, где поселилась родинка, забилась маленькая нервная жилка.

«Господи! До чего же она прекрасна», — невольно изумился визитер.

— Как часики? В порядке? — расплывшись в натянутой улыбке, справился он.

— Все прекрасно. — Она пожала плечами. — А что?

— Вы позволите мне присесть? — теребя край котелка, осведомился Гиршман.

— Да-да, конечно. Присаживайтесь, куда вам будет угодно. — Она указала рукой на стул и кресло. Сама опустилась на край дивана. — Простите, что сразу не предложила, но вы появились так неожиданно. Вот я и вышла к вам по-домашнему, в пеньюаре. Не обессудьте.

— Нет-нет, ничего, — сконфуженно забегал глазами ювелир, стараясь не смотреть на открывшуюся коленку хозяйки.

— Итак, я вас слушаю…

— Простите-с… — Он поднял глаза и изрек извинительно: — Я даже не знаю, как вас величать.

— Ах да, — поправляя непослушную прядь волос согласилась очаровательная брюнетка. — Моя постоянная забывчивость… Я баронесса Красицкая, Мария Константиновна.

Лейб Меерович скромно кашлянул в кулак и пояснил:

— Так вот-с, деньги, которые заплатил ваш… знакомый… оказались фальшивые. Извольте убедиться, сударыня. — Он вынул портмоне и достал свернутые вдвое купюры.

— Как это? — оторопело вымолвила дама, хлопая длинными ресницами.

— А вот смотрите, — уже смелее заговорил гость. Он поднес десятку к свету. — Здесь вместо русской буквы «Я» стоит латинская «R». Где такое видано? А сотни я носил в банк. Их рассматривали под микроскопом. Все до одной поддельные. Вот так-то, мадам…

— А вы уверены, что это именно мы вам дали эти ассигнации?

— Помилуйте! А кто ж еще? — торговец удивленно воззрился на собеседницу.

— Насколько я помню, там была еще одна пара, — неуверенно произнесла она.

— Вы правы, — кивнул Лейб. — Была. Только у них часы почти в два раза дороже ваших. Тот господин одними радужными расплачивался. К ним у меня претензий нет. Но, — он придвинул к дивану стул, и почти в упор уставился на красавицу, не отводя глаз, — я могу, конечно, и в полицию обратиться. Дом теперь я ваш знаю…

— Ну что вы? Зачем же полицию беспокоить. Может быть, чаю с ромом или кофе с коньяком?

— Благодарю за предложение, только думаю, что засиживаться мне не с руки. Не ровен час, супружник ваш вернется. А потому пусть этот… ваш кавалер принесет мне завтра в магазин три тысячи рублей. Жду его до закрытия. В противном случае мне придется обратиться в полицию, — вставая выговорил Лейб. — А там, сами понимаете, — благоверный ваш сразу об адюльтере узнает.

— Постойте, постойте. Это какое-то недоразумение. Мой друг совсем ни при чем. Его, вероятно, тоже обманули и подсунули фальшивки.

— Может, и так, а может, и нет… Я не судебный следователь, мне недосуг разбираться.

— А почему так много? Почему три? — глядя на него снизу вверх, удивилась хозяйка.

— Что ж, если хотите поторговаться — пожалуйста, — усмехнулся он, обнажая зубы с золотыми пломбами. — С такой красавицей, как вы, я не прочь договориться и о меньшей сумме. Так как? Начнем‑с?

Баронесса вспыхнула и резко поднялась.

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне!

— Но и вы — не цыганка на базаре. Ладно. Жду до восьми. Не будет денег — пойду в участок, — через плечо бросил Гиршман и направился в переднюю.

Он быстро нанял фиакр и покатил к себе, на Николаевскую.

Настроение у ювелира было отвратительное. Будто это и не он был вовсе, а кто-то другой — тот, который спал в нем все эти годы и ждал своего часа, чтобы выйти наружу. И вот он явился и начал действовать так, как Лейб Меерович никогда бы не поступал…

Коляску немилосердно трясло, пропотевший воротничок тер шею, и до самого дома Лейба не покидало ощущение, что он совершил тяжкий грех — нарушил одну из моисеевых заповедей.

9. Тайная встреча

28 мая 1916 г., суббота

В ресторане «Метрополь» на Фундуклеевской, 17, играл струнный квартет. Музыка лилась тихо и ненавязчиво. Зал был почти полон. Публика отдыхала. Дамы в модных нарядах гордо восседали за столиками в обществе своих кавалеров. Приглушенный электрический свет центральной люстры добавлял домашнего уюта, а красные лампочки бра — интима.

Официанты обслуживали быстро, но без суеты. Под потолком клубился папиросный и душистый сигарный дым. В одном из кабинетов, у ширмы, сидел молодой человек стриженный а‑ля бокс, в темной костюмной паре, белой сорочке с темным галстуком, в котором красовался большой поддельный рубин. На его столике стоял только стакан чая на блюдце. Он имел несколько растерянный вид и, прикрыв рот рукой, что-то негромко кому-то говорил. А этот второй находился по другую сторону плотной черной занавеси.

Судя по виноватому и подобострастному виду, молодой человек оправдывался. Его не перебивали. Но когда на сцене появилась миловидная исполнительница и объявила романс на стихи Некрасова, молодого человека попросили помолчать. Он послушно кивнул, поник и с явно обиженным видом уставился в зал.

Отпусти меня, родная,

Отпусти не споря!

Я не травка полевая,

Я взросла у моря.

Под слаженный аккомпанемент струнного ансамбля полилось чистое и мягкое сопрано.

Не рыбацкий парус малый,

Корабли мне снятся,

Скучно! в этой жизни вялой

Дни так долго длятся.

Здесь, как в клетке, заперта я,

Сон кругом глубокий,

Отпусти меня, родная,

На простор широкий,

Где сама ты грудью белой

Волны рассекала,

Где тебя я гордой, смелой,

Счастливой видала.

Ты не с песнею победной

К берегу пристала,

Но хоть час из жизни бедной

Торжество ты знала.

Пусть и я сломлюсь от горя,

Не жалей ты дочку!

Коли вырастет у моря —

Не спастись цветочку,

Все равно! сегодня счастье,

Завтра буря грянет.

Разыграется ненастье,

Ветер с моря встанет,

В день один песку нагонит

На прибрежный цветик

И навеки похоронит!..

Отпусти, мой светик!..

Когда артистка дважды пропела последнюю строчку, зал разразился аплодисментами. Несколько человек с букетами устремились к сцене.

— Итак, сударь, давайте снова вернемся к нашему разговору, — раздался резкий, повелительный голос из-за ширмы.

— Да-да, — закивал молодой человек, подвигая стул еще ближе.

В этот момент вновь заиграла музыка, и слов опять было не разобрать.

Вскоре молодой человек поднялся, взял шляпу и поспешил на выход. Чай так и остался нетронутым.

10. Три трупа на Крещатике

29 мая 1916 г., воскресенье

Не прошло и трех дней, как Клим Пантелеевич сделал подарок жене, а часы перестали идти. Вернее, стрелки двигались, но запаздывали, а иногда и вовсе останавливались, когда им вздумается. Немало раздосадованный случившимся, статский советник решил наведаться к продавцу. После завтрака он купил в киоске свежую газету и, чтобы было комфортно читать, нанял запряженную парой двухрессорную пролетку на резиновых шинах.

— На Крещатик, к ювелирному магазину Гиршмана, — бросил он извозчику.

Надо сказать, что утренний Киев в конце мая напоминал Ардашеву прехорошенькую семнадцатилетнюю гимназистку, впервые отправившуюся на свидание. От улиц веяло свежестью, пахло сиренью, а небо с облачками-овечками отражалось в витринах и окнах, как в голубых девичьих глазах. Места отдыха горожан — Бибиковский бульвар, Мариинский, Александровский и Университетский парки, Купеческий и Царский сады — были райскими местами! Пирамидальные тополя, белые акации, шелковицы и грецкие орехи — это ли не красота? Деревья служили пристанищами развеселых птичьих стай, чьи нескончаемые свадьбы длились с утра до вечера. А люди? Они здесь тоже казались другими, не такими, как в Москве или Петрограде, где все только и были заняты своими делами. «Киевляне улыбчивы и приветливы, какими бывают жители небольших городков юга России, — вглядываясь в лица прохожих, не без удовольствия отмечал статский советник. — Хорошо бы устроить какой-нибудь пикник на берегу Днепра или в Пуще-Водице, да на лодке покататься, на лилии посмотреть… Говорят, там сказочно красиво», — размечтался он, разворачивая газету.

Уже с первой страницы «Современного слова» благодушное настроение стало потихоньку улетучиваться, как утренний пар над рекой. Новости с фронта не радовали. Война принимала затяжной характер и, как смерч, затягивала в смертельную воронку целые народы. На Западном фронте шли упорные бои. Немецкие бомбометы уничтожили железнодорожную станцию Вилейка. В России уже призывали студентов, вводили новые налоги, повышалась оплата за проезд в общественном транспорте. За два золотых рубля давали один северо-американский доллар, а за десять золотых — один британский фунт.

Для переброски войск не хватало ни паровозов, ни вагонов.

Между тем в Петрограде поэт Валерий Брюсов выступал с лекциями, и билеты раскупались задолго до выступления.

В эти дни столица весьма скромно праздновала пятидесятилетие работы мирового суда в России.

Газета сообщала, что британцы, выдавшие стальные шлемы солдатам на французском фронте, с удовлетворением отметили резкое уменьшение ранений в голову.

В то же время американо-еврейский комитет обратился к папе Бенедикту XV с призывом обратить внимание понтифика на бедственное положение евреев в воющих странах.

Третья страница, посвященная зарубежной прессе, извещала, что, по сообщению американской газеты «Evening World», в законопроекте об обороне Соединенных Штатов, внесенном в конгресс, предусматривалась покупка изобретения, применение которого делало почти ненужным другие оборонительные средства. Речь шла о радиодинамической мине, так называемом «истребителе Гаммонда», которой руководили либо с берега, либо с судна, либо с воздушного аппарата. Причем с воздуха она управлялась с расстояния до двухсот миль. Начиненная взрывчатым веществом весом в одну тонну, она могла двигаться под водой со скоростью двадцать семь миль в час. В то же время возможно и надводное движение в виде миноноски». В таком случае скорость доходила до пятидесяти семи миль. Контролировал ее движение всего один человек. Для этого ему был лишь необходим телескоп и электрический ключ. Мина была снабжена прожектором, поэтому могла использоваться и ночью. Выходя из зоны управления одной станции, она с легкостью переходила в другую. «Поэтому американское правительство, — указывалось в заметке, — планирует строительство соответствующих пунктов управления по всему южному побережью Соединенных Штатов. Изобретатель Гаммонд вполне успешно провел испытания по ведению мины с аэроплана, находясь от нее на весьма почтительном расстоянии. Недалеко то время, — уверенно писала «Evening World», — когда армия Соединенных Штатов Америки будет оснащена только самым современным оружием».

«Да, — вздохнул Ардашев, — наука, подгоняемая войной, делает все новые и новые открытия». Увидев вывеску «Часы и драгоценности Л. Гиршмана», он сложил газету и остановил возницу. Клим Пантелеевич отдал кучеру два двугривенных и направился к магазину.

Жалобно зазвенел дверной колокольчик, но хозяин не появился. Стойка была пуста. На полу, прямо к ногам, текла едва заметная темно-багровая струйка. Статский советник шагнул к прилавку и заглянул за него. «О боже!» — чуть не воскликнул он вслух. Неловко поджав под себя правую руку, на боку лежал ювелир. Левая рука с перстнем откинулась назад. В галстуке виднелась жемчужная заколка. Часы выпали из жилетного кармашка и, наверное, бы укатились, не будь они на толстой золотой цепочке. Горло Гиршмана было перерезано от самого уха. Напомаженные и тщательно уложенные волосы свесились вниз, обнажив заметную плешь. Холодные глаза удивленно смотрели в стену. Вся одежда несчастного пропиталась кровью. Витрины в шкафах были пусты, ящики выдвинуты. На полу змейкой извивалась золотая цепочка, рядом — кулон, в углу — серебряная ложка, которую обычно дарят новорожденным. Пахло кровью и все тем же знакомым «Гелиотропом».

Ардашев толкнул носком ноги приоткрытую дверь соседней комнаты с вырезанным окошком и надписью «Починка хронометров». Петли скрипнули, и в ту же секунду выскочила кукушка и истерично прокричала десять раз.

И здесь, во второй комнате, смерть правила бал. И старик, и его молодой помощник не избежали ножа. Первый был заколот в сердце, второй, судя по растекшемуся на сорочке красному пятну, — в печень. «Били умело, мастера. Скорее всего, их было двое… хотя, с неповоротливым ювелиром, стариком и его тощим подмастерьем мог справиться и один физически крепкий человек». «Хорошенькое начало дня», — горько усмехнулся статский советник.

Вдруг звякнул дверной колокольчик, и послышались шаги. Клим Пантелеевич выглянул. Прямо посреди комнаты стоял мальчишка, разносчик газет. Увидев Ардашева и разбросанные пустые ящики, он попятился назад, выбежал на улицу и принялся звать полицию.

«Теперь уходить бессмысленно, — рассудил бывший присяжный поверенный. Он вернулся в первую комнату, достал носовой платок, обернул им ручку телефона и, услышав далекий голос барышни, изрек: — Полицию. Срочно…» Соединения еще не было установлено, как, отбросив колокольчик к потолку, распахнулась входная дверь, и в лицо статского советника уставились два вороненых ствола Смит-энд-Вессона.

11. Старый знакомый

Никогда не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже.

Чешская пословица

I

Четвертый день пребывания в Киеве стал для Клима Пантелеевича таким же малоприятным, как и второй. Разница заключалась лишь в том, что на этот раз его сразу же заковали в малые ручные цепочки и доставили в сыскное отделение, располагавшееся в доме 17/5 на углу Владимирской и Большой Житомирской. Здесь задержанным занялся не кто-нибудь, а гроза всех местных ширмачей[13], шопенфиллеров[14] и шкиферов[15] Николай Дмитриевич Ткаченко. Этот невысокого роста человек среднего телосложения, стриженный под машинку, с вздернутыми вверх усиками, так сразу и представился:

— Ткаченко Николай Дмитриевич — начальник сыскного отделения. А вы кто будете-с?

— Ардашев Клим Пантелеевич, статский советник, служу в МИДе.

— О! Статский советник? Вона как! Величина! А я все в коллежских секретарях маюсь… да-с. Только я вас, ясновельможный пан, вполне серьезно спрашиваю: кто вы есть на самом деле? Вид-то небось поддельный?

Ардашев не ответил.

Полицейский покачал головой, вздохнул и вымолвил:

— Ну що? Зараз як в окропи муха?[16]

— Я на вашей мове не размовляю[17], — с усмешкой изрек Ардашев.

— Ага! Дерзите? — покраснел от злости начальник сыскного. — Что ж, извольте! Сейчас посмотрим…

— Послушайте, — перебил его Клим Пантелеевич, — если вас не устраивают мои объяснения, то позвоните действительному статскому советнику Могилевскому, проживающему на Большой Владимирской, рядом с магазином «Свет». Номер телефона: девяносто восемь. И Терентий Петрович вам, несомненно, подтвердит, что я у него в гостях, а вообще служу в МИДе и приехал из столицы двадцать пятого мая. К тому же по приезде я отдал паспорт дворнику на посвидетельствование.

— Ну-у, допустим, — неуверенно кивнул полицейский, — это мы, конечно, проверим. Но вопросов к вам, батенька, все равно много. Например, как вы оказались в магазине Гиршмана?

— Я туда зашел, — не без иронии ответил статский советник.

— А зачем?

— Третьего дня купил у него часы для своей жены (кстати, она тоже отдыхает вместе со мной, но приехала раньше). Подтверждением являются как сами часы, так и квитанция на их приобретение, которая в данный момент покоится на вашем столе. Я был вынужден вновь наведаться в этот магазин, поскольку часы перестали идти. Что здесь подозрительного? Откровенно говоря, вы бы и сами могли сделать такой вывод, изучив сей платежный документ.

— Это уж позвольте мне решать, как вести допрос лица, подозреваемого в тройном смертоубийстве и грабеже.

— Послушайте, я же сам просил соединить меня с полицией. Телефонистка это подтвердит. Да разве стал бы я дозваниваться до дежурного, если бы был убийцей?

— А вот потому и звонили, чтобы отвести от себя подозрение. Ничего не скажешь — умно-с! — Ткаченко поднялся, обошел стол, уселся напротив и спросил: — А теперь, сударь мой, ответьте: почему вы брали телефонную трубку через платок? Боялись пальчики оставить, да? Почему расхаживали и рассматривали трупы? Я надеюсь, покойного не обыскивали?.. Собирались сообщить нам о преступлении уже после того, как утолили свое любопытство? А могли бы и сразу городового окликнуть. Но вы этого не сделали.

— Видите ли, — неохотно начал объясняться Клим Пантелеевич, — с седьмого года по середину четырнадцатого я входил в сословие присяжных поверенных и имел практику в Ставропольском окружном суде. Для того чтобы доказать невиновность моих подзащитных, мне иногда приходилось отыскивать настоящих преступников. На моем счету немало раскрытых убийств. Вот и здесь я непроизвольно принялся осматривать место преступления, ведь я брался защищать только тех подсудимых, в чьей невиновности был абсолютно уверен… Да и потом, а что, если бы преступник еще оставался там? Возможно, я бы его и задержал.

Полицейский, казалось, Ардашева не слушал, он смотрел в пол и размышлял о чем-то своем. Вдруг сыщик поднял глаза и спросил:

— Где, говорите, практиковали? В Ставрополе?

— Именно.

— А вот это, душа моя, мы сейчас и проверим. — Он радостно потер руки и выбежал из комнаты.

Прошло несколько минут, и дверь открылась. В ней, как в картинной раме, появился образ… Каширина, помощника начальника сыскного отделения города Ставрополя. Антон Филаретович был тот же самый — маленький, толстый, с бегающими злыми глазками — но теперь какой-то обрюзгший и осунувшийся. Проплешина стала заметнее, усы поседели и опустились вниз, почти как у запорожского казака с известной картины Ильи Репина.

— Аа-а?! — Будто онемев, он показал пальцем на Ардашева и выдавил: — Вы его что, арестовали?

— А это уж, свет мой, Антон Филаретович, от вас будет зависеть.

— Антон Филаретович! Какими судьбами? — улыбаясь, воскликнул Ардашев. — Как видите, ваша мечта сбылась: меня заковали в цепи. А там, как вы и предсказывали: дальняя дорога и пересыльная тюрьма.

— Что же вы молчите, друг мой? — осведомился начальник сыскного. — Вы узнаете этого человека или нет?

— Это Клим Пантелеевич Ардашев, служил когда-то в МИДе, потом у нас адвокатствовал. Два года назад уехал в Петербург… простите, Петроград, придя наконец в себя, — произнес Каширин. Повернувшись к начальнику, он добавил: — Разрешите, Николай Дмитриевич, вас на два слова… лучше в коридоре…

— Извольте, — пожал плечами Ткаченко и вышел.

— Господа, а как же насчет кандалов? — крикнул им вдогонку скованный цепями статский советник, но дверь уже захлопнулась.

II

— Слава богу, разрешилось недоразумение, и временный мой начальничек во всем разобрался. А так, признаюсь, человек он трудный, и местами даже бестолковый, несмотря на то что грамотного интеллигента из себя корчит. А вот скажите, разве может хохол быть интеллигентом? Не-а, ни в жисть! — подливая в чай Ардашева гавайский ром, рассуждал старый знакомый из южной губернской столицы. — А знаете, что я вам скажу: меня это тройное убийство вообще не интересует. Мне на него — тьфу-тьфу — наплевать. Не мое это дело. Какая мне разница, кто здесь кого и за какие грехи порешил? Меня известный вам Ефим Андреевич Поляничко сюда за другим, более важным делом откомандировал. Вот и комнатку местные сыскари выделили, хоть и маленькая — зато с окном, и вид хороший — прямо на сквер… Вы, Клим Пантелеевич кушайте, не стесняйтесь, — Каширин придвинул гостю вазу с пряниками.

— Кстати, как он там поживает? — тепло улыбнулся бывший адвокат. — Пенсион ведь давно заработал, а не успокаивается — все со злом борется…

— А! — махнул рукой полицейский. — Только, что кажный год обещает уйти. Вот уже и надворного получил, а все сидит. Но уверяет меня, что осенью освободит место. Вы же знаете, я этого светлого дня уже девять лет жду. В прошлом месяце титулярного пожаловали… Поощрений и благодарностей у меня — стены в Зимнем дворце можно оклеить. И медалька… А как я банду Рваного брал! И ведь не побоялся тогда, смело на пулю пошел! Да… ранили‑с, но ничего, шрамы затянулись. Эх, Клим Пантелеевич, дорогой вы мой! Помните, как мы славно на «Королеве Ольге» по Средиземному морю вояжировали! Помните? Как жили — не тужили… А какие мадамы по палубе фланировали!.. А теперь — война, калеки на улицах, вдовы в черных платках…Зачем? Кто все это выдумал?.. А царь-батюшка наш, — он понизил голос почти до шепота, — как заводная механическая сорока, все о патриотизме талдычит… Оружием трясет, германца напугать хочет, а зад-то у солдата голый, и в котелке у него тюря! И невдомек государю нашему самодержцу, что у народа терпения почти не осталось. А что будет, когда оно совсем кончится? А я отвечу: смоет всех одной волной. И меня, и вас, и всю августейшую семью — всех! — Каширин плеснул в пустой стакан чистого рому и выпил залпом, как водку. Зажмурился, занюхал рукавом и продолжил: — Правда, кровавое варьете продлится недолго. Всем скоро свобода надоест. И вот тогда живоглоты выберут из своих рядов самого чудовищного и жестокого правителя. Бояться его будут, как кролики удава, смотреть снизу вверх, отдавать ему на заклание жен, детей, родителей и славить, славить, славить!..

— Здесь с вами трудно не согласиться. Но уж слишком жуткую картину вы нарисовали. Прямо апокалипсис какой-то. Признаться, не хотел бы я дожить до такого времени.

— Не волнуйтесь. Вас и меня убьют в самом начале. Меня ведь в Ставрополе многие не любят. Да и вы тоже вызываете у народа зависть и злобу.

— Разве? Вот уж не знал, — покачал головой Ардашев.

— Да-с. Вы слишком успешный, вам все удается, а это многих раздражает.

— Откровенно говоря, я об этом не задумывался. А впрочем, возможно, так оно и есть, — кивнул Клим Пантелеевич. — Однако хотелось бы узнать, за каким делом вы сюда командированы, если даже тройное убийство на Крещатике вас не особенно беспокоит?

— За делом государственной важности, — с серьезным видом заметил полицейский и откусил пряник. — Признаться, вполне надеюсь на вашу поддержку. Ткаченке я так и сказал, мол, Клим Пантелеевич только один и может нам помочь. Тут вдумчивый подход нужен. А нахрапом, казацким наскоком, как у нас это любят, только все испортим. Вот он и велел мне все тонкости с вами обсудить. Да-с…

— Извольте.

— Речь идет о фальшивых ассигнациях. Их в Ставрополе в последнее время развелось видимо-невидимо. Вот, смотрите. — Он достал бумажник и выудил две купюры: одна достоинством в десять рублей, другая — в сто. Вот эта, — он указал на десятку, — имеет неправильную серию: буква «Я» наоборот, как будто латинская. А сотенная на вид — настоящая, водяные знаки в порядке, но если краешек потереть — лоснится, точно клозетная бумага.

Ардашев взял одну банкноту, потом другую, посмотрел на свет, пощупал и понюхал.

— А что это за две жирные перекрестные линии? Жирные пятна? Смотрите, они и на «радужной», и на червонце.

— Да мало ли! — полицейский махнул рукой. — Мы их у одной торговки изъяли на Нижнем базаре.

Не обращая внимания на Каширина, Клим Пантелеевич вытащил из кармана складную лупу и бумажник, из которого извлек свою сотенную. Положив рядом две банкноты, он начал их внимательно исследовать.

Прошло минуты три. Каширин уже начал скучать.

— Кажется, нашел, — проговорил статский советник.

— Что?

— Различия между настоящей купюрой и фальшивой. В последней, во фразе «ЗА ПОДДѢЛКУ КРЕДИТНЫХЪ БИЛЕТОВЪ ВИНОВНЫЕ ПОДВЕРГАЮТСЯ ЛИШЕНIЮ ВСѢХЪ ПРАВЪ СОСТОЯНIЯ И ССЫЛКѢ ВЪ КАТОРЖНУЮ РАБОТУ» в конце слова «виновные» вместо буквы «е» стоит все так же «я», что является орфографической ошибкой. Вот, убедитесь сами.

Полицейский взял лупу и стал рассматривать обе купюры.

— Вы правы! — воскликнул он. — Ай да Клим Пантелеевич!

— Фальшивомонетчик, видимо, не дружит с правилами русского языка. Он использовал окончание, относящееся к женскому роду.

— Для того чтобы правильно написать, ему грамматику знать не обязательно. Сиди, смотри и срисовывай. Я вот понять не могу, как это они допускают такие промахи? Неужто нельзя обратить внимание на детали?

— Можно, конечно, но человек — существо рассеянное. В особенности это присуще художникам и граверам. Они ведь всегда витают в облаках. Вы, надеюсь, помните, как во время японской кампании в Маньчжурию хлынули поддельные русские кредитные билеты в один рубль? Они были весьма недурного качества, но отличить их от подлинных денег мог каждый. Для этого лишь надобно было знать, что на оборотной стороне, в правой части, японский фальшивомонетчик выполнил «Извлечение из Высочайшего Манифеста о кредитных билетах» в виде бессмысленного набора русских и латинских букв, которые лишь своим общим видом напоминали настоящий текст на наших рублях. Была еще и японская трехрублевка. Но там японцы намудрили с равномерностью полей и красок. И все-таки уже после войны эти фальшивки можно было встретить даже в Центральной России. Однако то, что видим мы — весьма высокого качества. Ведь на сотне водяной знак — точное изображение профиля императрицы Екатерины Второй… И на десятке водяные знаки в порядке. — Ардашев помолчал немного. А потом спросил: — А почему вы решили, что след ведет в Киев?

— Как только фальшаки у нас объявились, мы начали трясти агентуру, и Колька-Пройди-Свет обнадежил меня, что выведет нас на распространителя, который якобы приехал из Киева… Только на следующий день бывшего конокрада нашли убитым — кто-то изрядно потыкал его финкой. И мы опять оказались ни с чем. А тут и полицмейстер, и губернатор торопят, давайте, отыскивайте каналы… Ефим Андреевич думал-думал, а потом распорядился: «Езжай, — говорит, — Антон Филаретович, в Киев. Попытайся на месте во всем разобраться. Авось удастся с другого края за ниточку потянуть. Глядишь, клубок и распутаешь». В Киеве я сижу уже вторую неделю, а толку никакого. Я уверен, тут нужен другой подход, необычный… А вы, как известно, мастер головоломки разгадывать. Вот я и посчитал, что без вашей помощи нам удачи не видать. Так что на вас единственного и уповаю.

— Зря вы на меня надеялись. В Киеве я пробуду недолго, дней десять или от силы две недели. Я, как вы понимаете, приехал сюда отдохнуть, а вместо этого попадаю в разного рода переплеты: то эсдека в «Гранд Отеле» пришлось на суд Божий отправить, то сегодня на три трупа натолкнулся…

— Ого! — изумился Каширин. — Про случай в отеле я слышал, только и подозревать не мог, что это вы. Нам же оттуда передали фотокопию половинки фальшивой десятки. Она тоже приобщена к разыскному делу.

— Вот я и говорю: мне, если хотите, уже перед супругой неудобно. Два дня я протолкался в следственно-судебных камерах, оправдываясь и давая объяснения.

— А это потому, Клим Пантелеевич, что вы притягиваете к себе несчастья.

— То есть как?

— А так. Господь наделил вас даром отыскивать преступников, быть своего рода проводником Немезиды. Потому он и посылает вас туда, где творятся злодеяния. Так что не откажите, помогите, как говорится, по старой памяти. — Каширин опять наполнил свой стакан ромом и долил Ардашеву. Бутылка опустела.

— Выпьем за успех? — предложил полицейский.

— Лучше за встречу. Я ничего вам обещать не буду, Антон Филаретович. Не мое это дело фальшивомонетчиками заниматься. Однако я всегда к вашим услугам. Чем смогу — помогу. — Статский советник отхлебнул два глотка, поднялся и сказал: — Благодарю за теплый прием. Во всяком случае, дней семь я уж точно здесь задержусь… Хочется и в самом деле отдохнуть, отвлечься и забыть о грешном мире… Честь имею.

— Нет-нет, пойдемте, я провожу вас, если позволите, до самого дома. Поговорим. Вы человек умный и собеседник интересный, — засуетился сыщик, снимая со стула пиджак.

На улице попался свободный извозчик. Правда, он был какой-то необычный. Пролетка с двойными рессорами и откидным верхом блестела от чистоты. Казалось, что он опустился прямо с небес. На ярко начищенной сбруе висели три колокольчика. Возница, облаченный в зеленый суконный армяк, не торговался вовсе, а поклонился и спросил адрес. Ардашев назвал. Кучер взмахнул вожжами и коляска, звеня колокольчиками, покатила по мостовой мягко, точно по снегу.

— А про грешный мир это вы правильно заметили, — задумчиво проговорил Антон Филаретович. — А в России он вдвойне грешный, потому что в отличие от Европы мы не живем, а выживаем. Так всегда было, и так, к сожалению, и останется, пока русские люди сами себя уважать не научатся. А произойти это может только в том случае, если каждый из нас к ближнему будет относиться так, как к самому себе, то есть с добром и уважением.

«Надо же, — удивился Ардашев, — какая метаморфоза с человеком случилась. Каширин всегда считался полицейским без стыда и совести, мздоимцем, карьеристом и еще бог весть каким прохиндеем… А тут — на тебе: о нравственности рассуждает, о самоуважении народа… Чудеса!»

— Я в прошлом году супружницу похоронил. Трое детишек осталось на плечах: Дашеньке — десять, Алефтинке — пятнадцать, а Гриша совсем взрослый уже — студент, на доктора в Москве учится, — грустно продолжал сыщик. — Алефтина теперь за мать — готовит еду и сестренку в женскую гимназию с собой водит… Две недели пил. Службу забросил. Казалось, без нее, без моей Наташеньки, с ума сойду. А батюшка — отец Иллидор — дал мне несколько тоненьких церковных книжек. «Прочти, — говорит, — сын мой, может, и полегчает». Я ведь, по правде говоря, к вере нашей без должного внимания относился. Нет, воскресные службы в Андреевском храме посещал, но не столько для души, сколько для Натальи Николаевны… хотел ей приятное сделать. Да… А книги эти, будто какую-то дверцу в моей душе открыли, и вот теперь стоит мне опять что-нибудь дурное сказать или даже помыслить, как кто-то внутри меня будто вздыхает с укоризной. И я тотчас же обо всем плохом думать перестаю. Хотел бы я знать, кто это такой внутри меня поселился?

— Имя известное, Антон Филаретович.

— И кто же?

— Совесть.

Каширин замолчал и ушел в себя. Он смотрел по сторонам, но ничего не видел. Казалось, что сейчас он мысленно говорил с ней, с Наташенькой. Когда пролетка остановилась, Антон Филаретович будто очнулся. Повернувшись к Ардашеву, сыщик сказал:

— Вот и приехали. Слава богу, все хорошо закончилось. Значит, вы не против, если я зайду поговорить к вам разок-другой? Не обязательно о деле, а хоть просто так.

— Всегда рад, Антон Филаретович. Только чтобы застать меня, лучше прежде позвонить. Номер телефона: 98.

— Благодарю.

Ардашев хотел расплатиться с возницей, но сыщик запротестовал.

— Нет-нет, что вы! Не извольте беспокоиться. Мне надо назад, в сыскное. А завтра в полицейском управлении будет совещание. Его высокоблагородие господин Горностаев проведет его самолично. Вот я и обрадую его вашим открытием по поводу фальшивок.

— Желаю удачи.

— Честь имею.

Тяжелая парадная дверь доходного дома закрылась. Экипаж тронулся. Поднимаясь по ступенькам, Клим Пантелеевич все никак не мог забыть слова Каширина о том, что господь наградил его (Ардашева) способностью отыскивать злодеев. Когда рука уже потянулась к пуговке электрического звонка, статский советник остановился. «Итак, фальшивый червонец появился в Швейцарии, Киеве и Ставрополе. К тому же в Ставрополе на нем, как и на сотенной, остались непонятные жирные полоски крест-накрест. В довершение ко всему «радужная» имеет явный признак подделки, различимый простой четырехкратной лупой. На данный момент это все, что есть в рассуждении фальшивомонетчества. Но кроме этого имеется еще два никак не связанных между собой смертоубийства. Ну, в одном — мой грех, а вот в трех других — неизвестно чей… В общем, как всегда бывает в начале: все странно и непонятно, точно в тупик попал и не знаешь, как из него выйти. Хотелось бы, конечно, отыскать ту единственную тропинку, которая приведет к выходу. Правда, пока слишком мало исходных данных, чтобы делать определенные выводы. Что ж, посмотрим, какие испытания мне приготовила судьба и как я выберусь из этого киевского лабиринта», — мысленно проговорил он и нажал на звонок.

12. Roulette[18]

I

Не успел Клим Пантелеевич расстаться с Кашириным, как уже в передней ему встретился двоюродный родственник.

— А что, Клим, ты, когда-нибудь играл в рулетку?

— Пару раз приходилось, — поскромничал статский советник.

— Выходит, в этом деле ты новичок. Но ничего, научим… Предлагаю составить мне компанию прогуляться в игорный дом. — Терентий Петрович заговорщицки улыбнулся. — Правда, дело это не совсем легальное, а проще сказать, и вовсе запрещенное. Клуб «Босфор» располагается на левом берегу Днепра. Слава богу, среди его посетителей немало серьезных людей и о неприятностях можно не думать. Полиция туда никогда не наведывается. А если и захаживает, то инкогнито, чтобы самим поразвлечься. Это, конечно, не Монте-Карло и даже не Кисловодск, но все же время провести можно неплохо и заодно пощекотать нервишки. Однако с женами там лучше не появляться, — он хихикнул в кулак, — в номерах «Босфора» водятся такие нимфы, что забудешь обо всем на свете! Это тебе не Ямская!..[19] А нашим хозяйкам я взял билеты на новую американскую фильму «Шерлок Холмс». Они безумно обрадовались. В роли знаменитого сыщика снялся американский актер Уильям Жиллетт. Ее показывают на Фундуклеевской в «Биоскопе».

— Вижу, ты все уже решил за меня… Но в твоем предложении есть резон: после полицейской кутузки самое время расслабиться, — согласился Клим Пантелеевич.

— Тебя забирали в участок? — удивленно поднял бровь Могилевский.

— И даже надели оковы. Потом, правда, сняли, отпустили, напоили чаем с ромом и доставили сюда.

— Верно, опять кого-нибудь прикончил? — дрожащим голосом осведомился Терентий Петрович.

— Помилуй! Ты уже совсем зачислил меня в разряд кровавых душегубов. На этот раз, представь себе, меня опередили, — съязвил Ардашев. — Причем на месте преступления осталось три трупа. Моя вина лишь в том, что после убийцы я там оказался первым. Меня тут же задержали и доставили в сыскное отделение. Допрашивал сам начальник. Но, слава богу, у них оказался мой старый знакомый — прикомандированный из Ставрополя Антон Филаретович Каширин. Вот он-то меня и выручил.

— А кого, позволь узнать, убили? — с волнением спросил Могилевский.

— Ювелира Гиршмана, старика часового мастера и его помощника. Судя по всему, это было ограбление. — Ардашев задумался на миг и добавил неуверенно: — Но если преступникам нужно было золото и драгоценности, то зачем им понадобилось расправляться с Гиршманом? Зачем ему перерезали горло?

— Бог ты мой! — закрыл лицо руками родственник. — Лейбе Мееровичу перерезали горло! Этого не может быть!

— Вы знакомы?

— Конечно, — закивал Могилевский и принялся утирать платком, выступившие на лице капельки пота.

— Давно?

— С полгода, наверное. Нас свел мой управляющий. Он вместе с Кульчицким часто захаживал в «Босфор». Гиршман был любитель поиграть и в карты, и в рулетку.

— А кто такой Кульчицкий?

— А разве я не говорил? Это мой приказчик, помощник управляющего. Он у меня с января. Веспазиан Людвигович занимается растаможкой товара, который идет через Румынию.

— Розового масла?

— Не только. Мы и другие компоненты завозим из-за границы. Оливковое масло, масло пальмовых ядер, кокосовое, корицу…

— А растаможиваете в Одессе?

— Нет, на киевской таможне. Ящики так и идут сюда с пломбами. Здесь их вскрывают, осматривают, мы платим пошлину и забираем… Кульчицкий — молодец, продувная бестия. Без него нам бы туго пришлось. Он на таможне все ходы-выходы знает. Знаком не только со всеми ревизорами и контролерами, но даже и с пакгаузным смотрителем. А к управляющему в кабинет заходит как к себе домой.

— Повезло, стало быть, с приказчиком.

— Да уж.

— Когда едем играть?

— Через полчаса буду готов. После твоих известий надо собраться с мыслями, привести себя в порядок.

— Хорошо, — кивнул Клим Пантелеевич и прошел в гостиную, откуда раздавался смех Вероники Альбертовны.

II

Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.

(Пословица)

Клубный дом «Босфор» никакой вывески не имел. С улицы это был небольшой ресторан с одноименным названием. Зато внутри, если пройти прямо по коридору, можно было обнаружить дверь с едва заметной надписью «Клуб». За ней и открывалось царство азарта, денег, мимолетной фортуны и крушения надежд.

В рулетку Ардашев играл нечасто. Последний раз он стоял за зеленым столом лет пять назад. Это случилось на Кавказских Минеральных Водах, в Кисловодске. Тогда по всем игорным домам прокатилась серия загадочных смертоубийств. Возле каждого трупа злоумышленник оставлял карту из глазетной колоды. Загадочности происходившему добавлял тот факт, что пациент местной больницы для душевнобольных — повредившийся в уме нотариус — предсказывал убийства за несколько дней до их совершения. Причем он рисовал именно ту карту, которую потом находили на месте преступления. Мало того, безумец изображал и способ душегубства. Распутать главное «Убийство на водах» — именно так была озаглавлена статья в газете «Кавказский край», — повлекшее за собой все остальные, удалось не сразу, но все же расследование завершилось удачно. Правда, для этого тогдашнему присяжному поверенному Ставропольского окружного суда пришлось походить по казино и игорным домам. Там-то он и выработал свои собственные принципы игры.

Справедливости ради стоит заметить, что психологические установки карточных правил не особенно отличались от тех, которые статский советник применял для рулетки. К примеру, так же как и перед игрой в «железку»,[20] перед рулеткой Клим Пантелеевич уделял внимание душевному настрою, с которым шел на игру. Внутри себя он пытался отыскать предчувствие грядущего везения. И если в глубине души поселилось хоть маленькое сомнение — к столам не подходил. Кроме того, Ардашев настраивался на отдых, а не на желание разбогатеть от игры. Что касается рулетки, то он всегда приходил с солидной суммой денег, которая давала ему возможность достаточно долго придерживаться выбранной им стратегии. Хотя, по мнению статского советника, не было большой разницы от того, какую систему он выбирал. «Мартингейл» (игра начинается с заранее выбранной минимальной ставки, но после каждой неудачи игрок увеличивает ставку: 1–2–4–8–16–32 и так далее, а в случае выигрыша он опять возвращается к минимальной ставке), «Даламбер» (при проигрыше ставка увеличивается и уменьшается при выигрыше; в данном случае ставки увеличиваются и уменьшаются не в два раза, а на единицу ставки) или «Лабушер» (здесь надобно записать на листке любую последовательность цифр, например, 2, 3, 1, 4. Последовательность должна быть короткой. Это и станет гарантом успешной игры. Первая ставка определяется по сумме крайних чисел, то есть это 2 и 4, что составляет 6. Если ставка выиграла, следующая будет равна сумме внутренних цифр: 3 и 1, то есть 4).

Ставки, считал Клим Пантелеевич, должны обязательно отличаться постоянством. Переходить от одной стратегии к другой в течение вечера ни в коем случае нельзя.

К тому же следует определить для себя наивысшую точку игры — такую, когда волнообразный график выигрышей достигнет десяти процентов от имеющейся наличности. Рано или поздно это обязательно произойдет, и вот тогда необходимо соблюсти самый главный принцип: вовремя отойти от стола. В такую минуту статский советник неторопливо выпивал стакан сельтерской, окидывал пренебрежительным взглядом беснующихся игроков, забирал свои деньги и отправлялся домой. Вообще, вовремя «отойти от стола» — одно из главных качеств человека, о котором многие нередко забывают. А зря — фортуна переменчива. И за ней может наступить крах. Так не стоит ли в таком случае сделать перерыв, сменить род занятий или устоявшийся образ жизни?» — говаривал иногда статский советник.

В игорной зале, облитой электрическим светом, за зелеными столами толпились люди. Все было сделано по правилам казино. Глухие темные портьеры надежно скрывали окна. Каждый из присутствующих был уверен, что повезет именно ему. Ардашеву сразу бросились в глаза два типажа (именно так он часто именовал интересных с виду незнакомцев, чей внешний вид мог легко подойти для персонажей его литературных произведений). Сухощавый господин лет пятидесяти с нафабренными усами и высоким накрахмаленным воротничком сидел с разграфленной бумажкой, отмечая выпавшие номера и, очевидно, надеясь вывести какую-то закономерность. А прямо у стола ожидал скорого вердикта фортуны молодой человек лет тридцати, пытавшийся отыграться и победить казино. Наклонившись всем корпусом, игрок жадно следил за костяным шариком, скачущим по кругу. Он только что поставил все деньги на каре[21] 14–18, но шарик не послушался и, просвистев, остановился на цифре «29». Неудачник застыл как оглушенный, а потом тихо удалился.

У дальнего стола играли несколько человек весьма пестрого вида и загадочных профессий. Какой-то купеческий альфонс со своей уже немолодой возлюбленной, мелкий чиновник, надеявшийся схватить за хвост «птицу удачи» и, вероятно, содержатель извозчичьей биржи или антрепренер. Вдруг от них отделились два человека приличного вида и, улыбаясь, направились к гостям.

— А вон и они, мои дьяволы-искусители, — радостно вскинул руки Могилевский.

— Принимайте пополнение. Мой родственник из Петербурга: Клим Пантелеевич Ардашев. В рулетке он новичок. Надеюсь, господа, на вашу помощь.

— Войцех Станиславович Дрогоевский, управляющий мыловаренной фабрикой, — протянул руку упитанный, похожий на круглый пробковый поплавок мужчина лет сорока с толстым крестьянским носом, густыми пшеничными усами, как у Бисмарка, и моноклем на шнурке.

— Веспазиан Людвигович Кульчицкий, помощник Войцеха Станиславовича, — рекомендовался невысокий смуглый человечек с острыми скулами. Нос с горбинкой и тонкие, узкие, постриженные над верхней губой усы делали его похожим на жителя юга Италии. — Милости просим к нам, — сказал он, протягивая руку с едва заметным красным пятном на запястье.

Вся компания прошла к столу, началась игра.

Ардашев поменял деньги и получил фишки. Он начал с небольших ставок. На этот раз он выбрал стратегию «змейки».[22] Ставки были сделаны, крупье раскрутил рулетку и пустил шарик. Перескакивая через лунки, шарик остановился на цифре «36». Именно на нее поставил невысокий лысоватый господин, которому и достался весь банк. Ставки возросли. Снова началась игра, но удача обходила Клима Пантелеевича стороной. Проигрался в дым и управляющий, и его помощник, и даже сам Могилевский. В прибытке оставался лишь плешивый незнакомец.

— Надо же, как нам не везет! — в сердцах взмахнул руками Войцех Станиславович.

— Послушайте, сударь, — обратился к нему статский советник. — Вы не могли бы одолжить мне всего на пару минут ваш шнурок от монокля?

— Могу, конечно. Но зачем он вам?

— Сейчас увидите.

Управляющий отвязал шнурок и передал его Ардашеву, который отстегнул из внутреннего кармана английскую булавку и, незаметно для других игроков, привязал ее на конец шнурка. Сделав ставку опять на «змейку», он дождался того момента, когда шарик вновь попал на цифру везучего лысого незнакомца и в эту же секунду вытянул над столом руку со шнурком и булавкой на конце. Неожиданно булавка натянулась и отклонилась в сторону шарика под тупым углом.

— Как видите, господа, — громко проговорил Ардашев, обращаясь к играющим, — крупье и этот господин — заурядные жулики. Очевидно, под столом вмонтирован достаточно сильный магнит, который поворачивается с помощью педали, спрятанной во внутренней части правой передней ножки. В самом же шарике имеется углубление; в него вставлен металлический стержень. — Статский советник взял в руку шарик и добавил: — Как вы понимаете, теперь осталось выяснить, имеет ли отношение к этому мошенничеству казино.

«Удачливый» игрок попытался шагнуть назад, но тут же был схвачен Кульчицким. Крепко, точно клещами, тот схватил игрока за руку. Не успел исчезнуть и крупье. Прижатый к столу остальными, он затравленно озирался по сторонам.

К столу стали подходить люди из другой части залы. В помещении начал нарастать шум. Вскоре появился администратор с тараканьими усами и в пиковой жилетке. Его сопровождали два помощника весьма крепкого телосложения. Узнав, в чем дело, администратор что-то прошептал своим спутникам, и те тотчас же увели за собой крупье. Его сообщник тоже не сопротивлялся и послушно зашагал вслед за остальными.

— От имени заведения приношу извинения за случившееся. Мы проведем тщательный разбор и выясним, кто и когда сумел установить в стол этот механизм с магнитом, — заверил администратор. — Игра остановлена. Нам надобно проверить другие столы.

— А как же наши деньги? — возмутился Могилевский. — Кто их нам вернет?

— К сожалению, ничего другого я сказать не могу. Надобно провести внутреннее расследование. Прошу всех освободить залу, — настойчиво проговорил администратор. — Наш игорный дом через десять минут будет закрыт.

То тут, то там еще слышались недовольные возгласы, но народ тем не менее потянулся к выходу.

— По-моему, дорогой Клим Пантелеевич, вы разворошили осиное гнездо, негромко заметил помощник управляющего. — Смотрите, как они забегали, засуетились…

— Точно, — кивнул Дрогоевский. — «Счастливый» игрок — человек казино.

Уже на улице Клим Пантелеевич обратил внимание на высокого господина с эспаньолкой и усами à la Napoleon III, который отвел Могилевского в сторону и принялся что-то ему втолковывать. Затем он развернулся и, приблизившись к Ардашеву, спросил:

— Простите, как я выяснил, вы и есть бывший присяжный поверенный Ставропольского окружного суда, о котором несколько лет назад писали все российские газеты?

— Насчет «всех российских газет» это вы, пожалуй, преувеличили… Но в одном вы правы: раньше я действительно состоял в сословии адвокатов. Однако чем обязан?

— Позвольте рекомендоваться: Лазарь Самуилович Шефтель, владелец банка «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита» и старшина клуба «Аврора». Тут вот какое дело… — неуверенно начал он. — Второго дня был убит один из наших старшин — ювелир Гиршман. Наверняка вы слышали об этом ужасном преступлении?

— И даже видел.

— Вот как?!

— Да. Я пришел туда, чтобы отремонтировать часы моей супруги, купленные там накануне. В магазине меня полиция и застала.

— Гм-м, тем лучше, — пробормотал Шефтель и объяснил: — Видите ли, Лейб Меерович наведался ко мне буквально за два дня до смерти. Он жаловался, что какой-то покупатель — этакий молодой красавец с дамой несколько старше его — купил дамские часы-кулон за пятьсот тридцать рублей. Все ассигнации оказались фальшивыми.

— А какие именно были купюры, помните?

— Пять сотенных и три червонца. Да вот, полюбопытствуйте. — Он вынул из кармана две бумажки. — Я их на всякий случай с собой прихватил.

— Позволите взглянуть?

— Конечно.

Статский советник повертел деньги в руках, помял их и поднес к носу.

— Странно… — пробормотал он.

— Что-что? — не понял собеседник.

— Нет, это я так… не обращайте внимания. Ну и… — Ардашев поднял глаза, — что же дальше?

— А дальше получается, что у покойного Гиршмана полиция может обнаружить фальшивые купюры. А это пятно на весь клуб. И кто знает, чем для всех нас это может закончиться. Думаю, выражу мнение всех членов «Авроры», если попрошу вас провести самостоятельное расследование убийства Лейба Мееровича Гиршмана.

— Я не могу взяться за это дело, поскольку не собираюсь задерживаться в Киеве. Вероятно, уже на следующей неделе я уеду. К тому же я уже не занимаюсь частными расследованиями.

— Помилуйте! Я только что явился свидетелем, как вы разоблачили целую шайку мошенников из «Босфора».

— Это случилось само собой, — пожал плечами Ардашев.

— Вы не волнуйтесь, мы вас щедро отблагодарим. Я же понимаю, это дело коммерциозное, — и он опять полез в карман.

— Нет-нет, — остановил его Клим Пантелеевич, — не надо никаких денег…

— Но почему?

— Лучше оставьте мне эти фальшивые купюры… до утра. А утром вы можете их забрать.

— Но зачем вам подделки? — удивился банкир.

— Так… посмотрю.

— А! Понял! Вы все-таки беретесь за дело, но ничего не хотите мне обещать, да?

— Не совсем… Мне интересно понять, откуда эти фальшивки пришли. Вполне возможно, что они имеют отношение к убийству вашего знакомого… Но это всего лишь гипотеза.

— Знаете, я тоже об этом подумал, когда узнал о смерти Лейба Мееровича.

— Да? А почему?

— Когда мы с ним расстались, я отчего-то был уверен, что Лейб не успокоится, а примется искать того молодого человека, который и расплатился с ним фальшивками. А это, как вы понимаете, далеко небезопасно. Покойный никак не мог смириться с убытком.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво проговорил Клим Пантелеевич. — Все-таки завтра вам следует сдать купюры в полицию. Без ваших сведений им будет трудно выйти на след фальшивомонетчиков. Это, если хотите, ваш гражданский долг.

— Но я уже исполнил свой долг, обратившись к вам — честному и порядочному человеку, который, если захочет, сможет отыскать преступников быстрее любых полицейских ищеек… Вообще-то я пришел вас просить распутать убийство нашего уважаемого старшины. Что же до фальшивомонетчиков, то они меня интересуют не более, чем вопрос: пойдет ли сегодня ночью дождь или нет… Простите меня за то, что отнял у вас драгоценное время. Купюры оставьте себе. Надеюсь, мы еще встретимся. А сейчас позвольте откланяться.

— Честь имею.

Стоило Шефтелю удалиться, как к Ардашеву подошел Могилевский вместе со своими работниками.

— Ох и приставучий этот банкир, точно репей, — раздраженно выговорил статский генерал. — Пока своего не добьется — не отпустит. Все выспрашивал у меня, вызнавал, тот ли это Ардашев, который расследовал разного рода уголовные дела или нет… Что ему от тебя было нужно?

— Хотел, чтобы я расследовал убийство одного из старшин клуба «Аврора», того самого ювелира, продавшего мне часы для Вероники.

— Ты согласился?

— Нет.

— И правильно.

— А что, господа, раз уж не удалась экскурсия в игорный дом, то, может, покажете мне мыловаренную фабрику? — предложил Клим Пантелеевич.

— Отличное предложение! Тем более что в моем сейфе пылится бутылка мартелевского коньяка, — воскликнул Могилевский.

— Хорошая идея, — согласился управляющий и махнул проезжавшему мимо таксомотору.

13. Мыльные хитрости

Привратник, дежуривший у ворот мыловаренной фабрики, немало удивился, увидев все начальство разом в столь поздний час. Он уже вскипятил чайник на примусе и собирался спокойно поблаженствовать перед сном, вкушая малиновое варенье, а тут — на тебе! — подкатил таксомотор, а в нем: хозяин, управляющий, приказчик и еще какой-то неизвестный, но очень важный господин. Сторож гремел ключами, отворяя ворота, и долго не мог попасть в замочную скважину. Наконец механизм дважды щелкнул и створка подалась назад.

Старик подошел к электрическому щиту и включил рубильник. Двор залился светом. Глядя на приказчика, он спросил:

— Котел зажигать али как?

— Ты что, старый, совсем ополоумел? — удивился Веспазиан Людвигович. — Рабочий день уже закончился.

— Вас не поймешь, — недовольно пробурчал старик и отошел в сторону.

— Итак, господа, с чего начнем? — осведомился Терентий Петрович. — С коньяка или с производства?

— Коньяком, думаю, лучше закончить, — улыбнулся Клим Пантелеевич.

— Тогда вперед.

— Лучшего экскурсовода, чем мой помощник, не найти, — проговорил управляющий. Так что вам, Веспазиан Людвигович, и карты в руки.

— С удовольствием. Что ж, господа, прошу в цех. — Приказчик открыл дверь и пропустил процессию внутрь.

Взору Ардашева открылись весы на резных ножках, за ними — бочкообразные металлические барабаны, чуть поодаль — огромные чаны.

— Вообще-то мы делаем мыло горячим и холодным способом. Холодный — наиболее правильный. При нем мыло лежит на стеллажах в специальной комнате пять-восемь недель. Срок зависит от сорта. Но чем дольше мыло вызревает — тем лучше. Это как сыр или коньяк. Старость делает их только ароматнее. Горячий же способ позволяет ускорить производство (мыло остывает всего за двенадцать часов). Он подходит для недорогих сортов. Такое мыло мы не разрезаем, а отправляем оптовым покупателям по почте. Получив этот большой прямоугольный брикет, они режут его на вес и продают. Процесс приготовления горячим способом прост. Для начала мы взвешиваем на весах растительные масла или животные жиры в нужной пропорции по отношению к щелочи. Потом в котле растапливаем жиры на газовых горелках. В это время щелочь смешивается с водой. Именно щелочь нужно сыпать в воду, а не наоборот, поскольку это может привести к опасным последствиям. Вообще тут следует быть очень осторожным, так как щелочной раствор прожигает кожу человека до самой кости. Только после того, как жиры и щелочной раствор, находящиеся в специальных раздельных емкостях, опущенные в чаны с холодной водой, остынут до 48 °R[23], их можно смешивать и доводить до нужной густоты. Затем все помещается на медленный газовый нагрев (закрытое крышкой). Когда мыло будет готово, добавляются краситель и эфирные масла. Затем смесь выкладывают в специальные ящики, обложенные изнутри вощеной бумагой. Ящик уносят в темное помещение на двенадцать часов. По истечении этого времени его бортики, крепящиеся на железных петлях, откидываются, и большой брусок вынимается.

— А сколько требуется эфирных масел? Например, розового? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Туалетные мыла, изготовленные горячим способом, как я уже упоминал — дешевые сорта, поэтому мы стараемся не особенно тратиться на них. Здесь главное — перебить нежелательные запахи. А для этого подойдет и мирбановое масло, и фиалковый экстракт, и сафроль… Что касается дорогого мыла, изготовленного холодным способом, то тут как раз и используется розовое масло. На фунт мыла требуется всего одна чайная ложка розового масла.

— У нас есть редкое «шелковое мыло», — вмешался в разговор управляющий. — Да-да, — подтвердил Веспазиан Людвигович. — Пустые коконы тутового шелкопряда режут ножницами и бросают в щелочной раствор. Такое мыло выходит гладким, как льдинка, и увлажняет кожу.

— Стало быть, мыла без животного жира или растительного масла не сварить? — спросил Ардашев.

— Безусловно. Но не всякий животный жир для этого годится. Например, бытует мнение, что дешевые сорта готовятся из бродячих Шариков и Котофеев. Это полнейшая чушь. В мыловарении используются лишь натуральные жиры: подсолнечное, оливковое, пальмовое, кокосовое, льняное или хлопковое масло, а также говяжий, свиной или, иногда, бараний жир.

— А нельзя взглянуть на ваши пахучие залежи? Это так интересно!

— Отчего же нельзя? — пожал плечами Могилевский. — Очень даже можно.

Склад находился в другом конце цеха. Дверь отворили и щелкнули выключателем. На ящике сидела и крутила головой огромная крыса. От яркого света она ошалела.

— А ну, тварь, пошла! — крикнул приказчик и топнул ногой о земляной пол.

Крыса нехотя соскользнула, прыгнула вниз и прошуршала в дальний угол.

— Я же просил их потравить! — негодующе затряс головой Могилевский.

— Так травили, — развел руками Веспазиан Людвигович. — Два раза…

— Уж сколько раз товар грызли! Убыток один… Вот вычту из жалованья!..

— Они, подлые, все равно набежали.

— Эти бутылки и есть розовое масло, — стремясь перевести разговор на другую тему, пояснил управляющий.

— Позволите взглянуть? — спросил статский советник.

— Конечно-конечно.

Клим Пантелеевич вынул из длинных древесных стружек темную стеклянную емкость, покрутил ее перед горящей лампочкой и даже понюхал.

— Не пахнет, — разочарованно вымолвил он.

— И не должна. Она надежно закупорена и залита сургучом.

Ардашев поставил бутылку обратно. Пробка оказалась почти на одном уровне с краем ящика.

— Не боитесь, что разобьется? — осведомился статский советник.

— Нет, болгары старательно пересыпают стружкой, — ответил приказчик.

— Но один раз бой все-таки был, — признался управляющий. — Вероятно, бутылка была бракованная, и у нее вывалилось дно. Я написал письмо отправителю. Тот извинился и учел это при расчетах. Убыток отнес на свой счет. Скоро придет новая партия.

— Когда?

— В следующий понедельник.

— Шестого июня?

— Да.

— А где вызревает мыло, произведенное горячим способом? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— В соседней кладовой. Если хотите, покажу, — засуетился Веспазиан Людвигович.

— Сделайте одолжение.

Тощий Кульчицкий бряцал ключами, гремел замком и даже стукнул носком по двери, видимо, пытаясь разогнать крыс, которые могли там оказаться.

Предосторожности оказались излишними. Лампочка под потолком осветила большие деревянные ящики с ручками и откидными бортами. На длинном широком столе они шли рядами. Из-за краев выглядывала желтая вощеная бумага. Запахи смешались и спутались так, что различить каждый в отдельности было уже невозможно. Никаких признаков присутствия представителей семейства мышиных не наблюдалось. Это обстоятельство ободрило Кульчицкого, и приказчик заметно повеселел.

— А что, Терентий, это единственная мыловаренная фабрика в Киеве? — спросил Ардашев.

— Была еще одна. Но с началом войны она выпускает мыло лишь для стирки белья. Нет у них ароматных масел. Все запасы кончились.

— Стало быть, ты монополист?

— Можно и так сказать. Однако самое время заглянуть ко мне в кабинет и прикончить «Мартель». Лимончик и шоколад имеются. Ну что, господа, согласны?

— Да! — почти хором ответили остальные.

— Вот и славно! — улыбнулся Могилевский и заторопился к выходу.

14. На Большой Житомирской, дом 3

30 мая 1916 г., понедельник

В здании полицейского управления города Киева день начался как обычно: трещал, не умолкая, телефонный аппарат, дежурный околоточный надзиратель принимал вызовы, а городовые, вернувшиеся с построения, уже почти все разошлись по своим постам.

Свежести внутри помещения не чувствовалось. Пахло чернилами, мокрым деревом мытых полов и затхлым духом почившей за плинтусом мыши. Посетителей еще не было. Справки во все присутственные дни выдавали с десяти, прошения и заявления помощники полицмейстера принимали с одиннадцати.

В служебном кабинете полицмейстера — коллежского советника Сергея Александровича Горностаева — шло совещание. Кроме хозяина кабинета присутствовал начальник сыскной полиции Ткаченко, товарищ прокурора коллежский асессор Афанасий Клементьевич Писарчук, судебный следователь 3‑го участка Владимир Павлович Имгарт и командированный из Ставрополя титулярный советник Каширин.

— Итак, господа, в самом центре города произошло дерзкое тройное убийство. Я предоставлю слово следователю, чтобы он ознакомил вас с деталями. Прошу вас, Владимир Павлович.

— Благодарю, — сухо кивнул невысокий господин с усами и в форменном мундире. — Судя по заключению врача, смерть всех трех лиц наступила почти одновременно, то есть они были зарезаны в течение очень короткого промежутка времени. Определить, сколько орудовало злоумышленников, не представляется возможным. Никаких следов, указывающих на преступников, не обнаружено. С учетом того, что в ювелирном салоне две комнаты, можно предположить, что убийца действовал один. Вполне возможно, что он подошел к хозяину и ударил его ножом в область печени, и затем уже полосонул по горлу. Справиться со стариком часовщиком большой трудности для него не представляло. Да и помощник его наверняка обомлел от страха. Если же представить, что нападавших было двое или трое, то все облегчается в разы. Несомненно, что три смертоубийства совершены из корыстных побуждений. Почти все золотые и платиновые украшения похищены. Пропало и несколько серебряных вещиц. Но в основном серебро осталось на месте. Касса вскрыта и выручка украдена. А вот бумажник Гиршмана не тронут. В нем, в специальном отделении, мы нашли несколько поддельных банкнот достоинством в десять и сто рублей, которые он держал в отделении своего портмоне. Отсюда можно предположить, что покойный знал о том, что они фальшивые и отделил их от остальных денег.

— Сам собой напрашивается вопрос, — задумчиво вымолвил полицмейстер, — не связано ли это нападение на ювелирный магазин с делом о фальшивых банкнотах?

Ответа не последовало. Полицмейстер помолчал немного и, глядя на начальника сыскного отделения, осведомился:

— Кстати, как у нас обстоят дела с поиском фальшивомонетчиков?

— Работа по поиску делателей десятирублевых и сотенных купюр ведется, отрабатываются возможности с участием агентурной сети, но пока никакого конкретного результата нет. Фальшивые купюры продолжают появляться в Ставрополе, Курске, Одессе и Харькове. Но самый большой наплыв их в Киеве. Однако это обстоятельство кажется весьма странным…

— Что вы имеете в виду?

— Как правило, фальшивомонетчики не распространяют поддельные купюры на месте их изготовления. Здесь же наоборот.

— По всей видимости, они торопятся — идет война. — Полицмейстер помолчал немного и сказал: — Агентура — это хорошо. А какие еще шаги вы собираетесь предпринять?

— Как следует из экспертного заключения, сами подделки очень высокого качества. Вероятнее всего, клише изготовлено заводским способом. Бумага не российского, а зарубежного производства. Стоит заметить, что для производства фальшивок среди множества разных приспособлений необходима шаровая мельница для размешивания красок (она довольно объемна), особый резак (как правило, не меньше квадратного аршина), сушильный шкаф и самое главное — печатный пресс. А вот он может быть либо паровым (что очень громоздко), либо электрическим. Таким образом, все оборудование занимает много места. Мы проверили здешние заводы, фабрики и артели, где еще остались паровые прессы, но ничего подозрительного там не нашли. Стало быть, у них задействован электрический пресс, который хоть и меньше парового агрегата, но все равно большой. Исходя из того, что преступники работают ночью, в данный момент мы пытаемся определить те участки города, где в ночное время наблюдается самый высокий расход электрического тока. Сужая районы поиска до нескольких улиц, мы надеемся определить помещение, в котором печатаются фальшивые банкноты.

— Надеюсь, ваша система приведет к успеху. А что с задержанным на месте происшествия господином… запамятовал фамилию…

— Ардашев Клим Пантелеевич, — помог начальник сыскного отделения.

— Точно.

— Мы проверили его. Он и в самом деле оказался там, чтобы поменять или сдать в ремонт женские часы, которые перед этим купил для своей жены. Господин Ардашев служит в МИДе, а в Киеве в отпуске. Человек он весьма интересный. Впрочем, Антон Филаретович знает его не один год.

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — поднялся Каширин.

— Сидите-сидите, мы тут работаем, а не чинопочитанием занимаемся, — махнул рукой полицмейстер.

— В Ставрополь он прибыл еще в 1907 году и сразу же стал практиковать в Окружном суде в качестве присяжного поверенного. Ардашев оправдывал своих подзащитных тем, что отыскивал настоящих преступников. Постепенно за ним закрепилась слава беспроигрышного адвоката. На его счету десятки самых разных дел, в том числе и с участием подданных других государств. Хочу заметить, что вчера, изучая поддельную «екатеринку», он отыскал в ней весьма важный признак, отличающий ее от настоящей. Клим Пантелеевич заметил, что в предложении, предупреждающем об ответственности за изготовление фальшивых денег, допущена ошибка: вместо слова «виновные» выведено «виновныя».

— Выходит, и здесь тоже, — заключил полицмейстер и, вынув из папки фальшивую «радужную», принялся изучать ее через лупу. — Да, ляпсус налицо. Стало быть, господа, мы проморгали такую важную детальку.

В кабинете повисла тишина.

— А что, если дать сообщение в газеты и указать на эту отличительную особенность? — неуверенно предложил товарищ прокурора.

— Этого делать ни в коем случае нельзя, — покачал головой начальник сыскного. — Жулики тоже об этом узнают и устранят свою оплошность. И тогда определить подделку будет еще трудней.

— Да, тут вот еще новость… Только что получил. Теперь не только в Харькове, Курске, Ставрополе, Одессе, но и в Москве появилась фальшивая пятишница. Вот получил рассылку из Экспедиции заготовления государственных бумаг. Здесь пишут о том же. — Полицмейстер надел очки и, положив перед собой лист с машинописным текстом, стал читать: — «Пятирублевый кредитный билет образца 1895 года. Бумага: с водяными знаками. Печать высокого качества. Особые приметы: лицевая сторона билета не отличается от подлинной. Оборотная сторона: в «Извлечении из Высочайшего Манифеста» слово «виновные» написано с ошибкой. Последняя буква «я» вместо «е». Кроме того, рисунок гильошированной сетки, покрывающей белое поле билета, а также той, которая служит фоном внутренней рамке, при микроскопическом изучении отличается от рисунка таких же сеток на действительном билете слабой четкостью линий…» Вот такая петрушка…

— Выходит, «пятерка» наша? — вопросил товарищ прокурора.

— Похоже на то, — кивнул Каширин.

— Только вот у нас до сих пор она почему-то не появилась, — высказался начальник сыскного отделения.

— Так ведь и десятки, и сотенные не у нас ходить начинали. Это потом, через месяц-другой, они и в Киев пришли, — заметил следователь.

— Стало быть, и здесь всплывут со дня на день, — печально заметил главный полицейский. Он закрыл лицо ладонями, будто пытаясь что-то припомнить, потом вдруг повернулся к Каширину и сказал: — А про вашего Ардашева я когда-то читал. Он, если я не ошибаюсь, в седьмом году раскрыл убийство двух французов-ювелиров, следовавших в Ставрополь, да?

— Так точно, ваше высокоблагородие, вы совершенно правы, — подскакивая, воскликнул Каширин и с удовольствием добавил: — Я самолично принимал участие в задержании преступников. Ранение получил… в руку-с.

— Вы сидите, Антон Филаретович, не вставайте. — Полицмейстер подошел к нему. — Знаете, а вы с этим бывшим адвокатом связь не теряйте. Чем черт не шутит: вдруг какую-нибудь дельную рекомендацию даст? Ведь нашел же он отличие, которое только Экспедиция заготовления государственных бумаг подтвердила. Да-с, нашел… А в нашей плачевной ситуации любой совет важен.

— Так точно, — все еще продолжая стоять, ответил ставропольский полицейский. — Ардашев, мне кажется, уже заинтересовался… А он, если за что-то возьмется — обязательно до конца доведет.

— Вот бы и нам так, — усмехнулся Горностаев. — Однако будем надеяться, господа, что мы это сделаем сами. И чем скорее, тем лучше. На этом наше совещание закончим. Давайте работать. Некогда засиживаться. Все свободны.

15. Смерть в ванной комнате

31 мая 1916 г., вторник

Утро, как обычно, Клим Пантелеевич начинал с чтения газет. Эта привычка осталась еще со времен заграничных командировок. На этот раз он с интересом листал «Киевлянина». В народе поговаривали, что это любимая газета императора.

Первая страница была посвящена фронтовым новостям. На русском театре военных действий наступило временное спокойствие. Так, на Рижском фронте, «на участке к юго-западу от острова Дален, германцы довольно большими силами пытались атаковать передовые окопы. Но благодаря сильному огню артиллерии неприятель не сумел дойти до края нашего оборонительного рубежа и был вынужден ретироваться. За последние несколько недель это одна из наиболее значительных наступательных попыток противника». В другой статье сообщалось, что «последнее время германцы прекратили посылку разведочных отрядов, не желая давать нам пленных, и ограничились исключительно воздушной разведкой. А затем, вследствие резкого ветра и дождей, немцы вынуждены были сократить и воздушные полеты над нашей территорией. Их налеты на Ригу теперь редкость. Правда, на днях, после недельного перерыва вражеский «фоккер» пролетел над Зассенгофом и зачем-то сбросил за городом две бомбы. Взрывом разметало прошлогодний стог сена и убило на пастбище корову. Зато русские воздушные богатыри даже в самую неблагоприятную непогоду совершают бесстрашные полеты в тыл противника. Так, один из летчиков, предпринявший на днях воздушный рейд на Митаву, передал, что на улицах города можно было наблюдать чрезвычайное оживление. Как полагают, это встречали приехавшего в Митаву баварского короля Людвига. Вообще полеты наших самолетов проходят под постоянным жесточайшим неприятельским обстрелом и поражают смелостью. Они летают в сплошном кольце разрывных снарядов и ежеминутно рискуют жизнью… А в целом можно сказать, что на главном участке Рижского фронта в настоящее время наступило затишье, за исключением упомянутой борьбы в воздухе».

Сразу за сводками сообщалось, что «в Евпаторию прибыл Государь Император и Государыня Императрица Александра Федоровна с Наследником Цесаревичем и Августейшими Дочерьми.

На станции Их Величества были встречены Таврическим губернатором свиты генерал-майором Княжкевичем, который рапортовал Государю Императору и имел счастье поднести Ея Величеству цветы. Здесь же их Величествам были представлены депутации от дворянства, земства и города, а также от обществ: караимского, польского, греческого, армянского, магометанского, еврейского и от евреев-крымчаков. Депутации поднесли Государю Императору хлеб-соль и цветы Ея Величеству и Их Императорским Высочествам. Городской голова даровал Государыне Императрице на нужды раненых от города 30 000 рублей.

На станции Их Величествам имели счастье представиться должностные лица.

При радостных приветствиях населения и звуках гимна, исполненного оркестрами учащихся, Их Величества с Августейшими Детьми и князем Игорем Константиновичем, в сопровождении министра Императорского Двора и командующего Императорской главной квартирой, генерал-адъютанта Фредерикса и свиты, проследовали в Николаевский собор. Высокопреосвященный Дмитрий, архиепископ Таврический и Симферопольский встретил Их Величеств и отслужил молебен. После посещения собора Их Величества проследовали в соборную мусульманскую мечеть и затем в караимскую кенасу, где были также совершены богослужения.

Затем Их Величества с Августейшими Детьми посетили раненых защитников Отечества в «Приморской Государыни Императрицы Александры Федоровны санатории для раненых воинов» и пожелали им скорейшего выздоровления. Там же Ея Величество лично изволили сделать фотографические снимки вместе с находящимися на излечении офицерами».

Дальше, на третьей странице «Киевлянина», Ардашев узрел фотографию той самой дамы, которой покупал часы молодой красавец. Он легко узнал ее по родинке над губой. Только фотография была облачена в траурную рамку. Под ней черными буквами, будто выбитыми по белому мрамору, сообщалось о смерти баронессы Марии Константиновны Красицкой, найденной мертвой в ванной комнате запертого изнутри номера 145 отеля «Люнивер», расположенного на Институтской улице. «Труп обнаружила горничная, открывшая дверь своим ключом. Выехавшая на место происшествия полиция каких-либо следов насилия на теле покойной не нашла. Пол в ванной был сухой. Судя по всему, баронесса принимала ванну, потеряла сознание и захлебнулась. По утверждению судебного медика, в легких была обнаружена вода. Данный факт свидетельствует о том, что имел место несчастный случай».

«Что же получается? — задумался Ардашев. — Четверо из семерых человек, находящихся в ювелирном магазине двадцать шестого мая отправились на тот свет. В живых остался я, моя супруга и тот молодой франт. Гиршман, старик часовщик с подмастерьем и баронесса Красицкая погибли. И если причины наступления смерти у ювелира и его работников понятны, то баронесса… Что случилось с ней?»

Клим Пантелеевич раскрыл коробочку любимого ландрина, достал синюю конфетку, положил ее под язык и продолжил размышлять: «Я всегда считал и считаю, что внимательный осмотр места происшествия и воссоздание картины, предшествующей смерти человека, поможет установить причину летального исхода. Другими словами, у мертвого всегда можно узнать, как и почему он умер. Для этого, безусловно, нужен кропотливый анализ произошедшего, с учетом логического подхода к событиям. Это и есть дедукция. Распространенное мнение, что дедукция — есть расследование преступлений посредством логики, а не фактов, — слишком поверхностно. Ведь логическое умозаключение о случившемся возможно только на основании достоверно установленных фактов. К сожалению, большая часть сыщиков и судебных следователей при раскрытии злодеяний видят одни факты и совершенно не способны вывести на основании их логические выводы. Но нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что и сами факты — вещь скользкая. Ведь многое зависит от того, с какого угла на них взглянуть. Незыблемыми и неподдающимися сомнению остаются лишь события, которые невозможно опровергнуть с точки зрения наших знаний об объективной реальности, да и то с оговоркой на сегодняшнее достижение науки».

Размышления Ардашева прервал робкий стук в дверь.

— Клим, ты позволишь войти? — раздался голос родственника.

— Да, Терентий, входи.

— Видишь ли, какое дело… — начал с порога Могилевский, оглядывая комнату. Но, увидев раскрытую газету со статьей о смерти баронессы, заметно оживился и спросил: — Читал про трагедию в «Люнивере»?

— Да. А что?

— Понимаешь, — рассматривая носки своих туфель, он прятал глаза, — ее муж — мой давний приятель. И естественно, я не мог не позвонить ему и не высказать свои соболезнования по поводу случившегося. В разговоре случайно упомянул, что ты — известный не только в России, но и за рубежом частный сыщик — сейчас гостишь у меня. Александр Модестович, несмотря на подготовку похорон, тут же попросил меня устроить с тобой встречу. Он, оказывается, тоже о тебе читал в газетах. Ты как? Не против?

— Послушай, Терентий. — Клим Пантелеевич наморщил лоб. — Во-первых, я не частный сыщик, и даже когда входил в сословие адвокатов, частным сыском не занимался, потому что в России он запрещен. Это тебе не Америка, и не Англия. Во-вторых, я, будучи присяжным поверенным, в рамках своего соглашения с клиентом лишь помогал суду находить доказательства его невиновности. В‑третьих, как тебе прекрасно известно, я уже не практикую, то есть не работаю в судах. Я служу в МИДе. В‑четвертых, — все более распалялся Ардашев, — я приехал в Киев отдыхать, а не заниматься осмотром трупов. Вероника, как тебе известно, уже выразила свое недовольство тем, что я мало уделяю ей внимания. И она права…

— А в-пятых, барон ждет тебя в гостиной, — скороговоркой выпалил Могилевский и, умоляюще взглянув на статского советника, попросил: — Прими его, Клим. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Ну что тебе стоит? Он примчался, и я не мог ему отказать. Пока Вероника с Еленой совершают утренний моцион, ты можешь с ним побеседовать. А с меня — ужин в «Гранд Отеле». Ведь тот так и не состоялся. Только теперь ты больше не будешь там никого убивать, ладно?

— Ох, и послал господь родственничка, — покачал головой Клим Пантелеевич. — Ладно, веди, знакомь…

— Вот и славно, вот и договорились, — потирая ладони, произнес двоюродный свояк и первым вышел из комнаты.

16. Место происшествия

I

Заложив руки за спину, в гостиной, перед окном, стоял незнакомец. Услышав шаги, он обернулся. Это был высокий, жилистый человек с уже седеющими бачками. Прямой нос, аккуратные усики пирамидкой, тонкие губы и пронзительный взгляд говорили о его целеустремленности.

— Александр Модестович Красицкий, — представился гость.

— Ардашев Клим Пантелеевич.

— Присаживайтесь, господа, беседуйте. Не буду вам мешать, — изрек хозяин и направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, барон протянул свою визитную карточку и спросил:

— Терентий Петрович рассказал вам о несчастье, постигшем мою семью?

— Я читал об этом в газете.

— Тем лучше. Как вы знаете, согласно заключению полицейского медика, Мария захлебнулась. Только я в это не верю. Скорее всего, ее убили. Естественно, у меня нет никаких доказательств. Это только предчувствие. Я догадываюсь, для чего она пришла в этот номер. Вероятно, моя жена изменяла мне, но сейчас это уже не важно. — Он помолчал немного и вынул из кармана две сотенные купюры, собранные и заколотые таким образом, что они представляли собой бумажные розы. — Смотрите, это я нашел вчера, когда стал перебирать ее вещи. Оригинальный подарок, согласитесь… Кроме этого в прикроватной тумбочке лежали дорогие часы-кулон. Об этой покупке она мне ничего не говорила. К сожалению, все это подтверждает мои опасения по поводу ее измены.

— Позволите? — Ардашев взял «розу», распрямил ее, убрал две едва заметные иголки, и, вооружившись лупой, принялся внимательно, рассматривать «катеринку». Затем, он проделал то же самое и с другим денежным цветком. Наконец статский советник поднял глаза и сказал: — Это фальшивые купюры, вам следует отнести их в полицию.

— Правда? — удивился барон. — А как вы узнали?

— В предложении, предупреждающем об ответственности за изготовление фальшивых денег, вместо слова «виновные» написали «виновныя».

— Тогда получается, что ее любовник и есть возможный фальшивомонетчик? — неуверенно произнес Красицкий.

— Вполне возможно, но, может быть, это и не совсем так.

— Вообще-то отель «Люнивер» пользуется дурной славой. Там собирается очень разная публика, от честных игроков до шулеров. По ночам ресторан превращается в кафешантан. Есть там комната для игры в карты и на бильярде. В номерах верхнего этажа иногда проходят такие оргии!.. Вот уж не думал, что моя жена опустится до того, что станет ходить по «Люниверу». Ирония судьбы заключается в том, что по пятницам я сам часто там играю. Да‑с… — Барон закрыл лицо руками, потом снова взглянул на Ардашева и сказал: — Клим Пантелеевич, я вам хорошо заплачу… пожалуйста, отыщите этого негодяя. Он назвал портье вымышленную фамилию. Это неспроста. Иначе полиция уже давно бы арестовала убийцу.

— Об убийстве пока говорить рано. Я согласен, смерть странная, но нужны доказательства, подтверждающие вашу гипотезу. А их пока нет. Что касается денег, то я их не возьму, как и не стану обещать вам, что отыщу спутника вашей покойной супруги. Поверьте, полиция сделает это быстрее. К тому же я в Киеве ненадолго. Тем не менее я готов осмотреть место этого трагического происшествия, хотя и не знаю, — пожал плечами Ардашев, — будет ли с этого толк…

— Едем прямо сейчас?

— Да.

II

От дома Могилевского, расположенного на Большой Владимирской, до отеля «Люнивер» дорога заняла всего четверть часа. Надо отдать должное и барону. Автомобилем он управлял мастерски. Вскоре «Форд» остановился у главного входа гостиницы.

Портье узнал барона. Он вновь выразил свое соболезнование и безропотно предоставил ключ от номера. Да, комната была как раз на самом последнем этаже. Она ничем не отличалась от других номеров дорогих отелей: тот же ковер, большая кровать, два кресла, столик, стул и стол. А вот ванна удивляла своими размерами. Она была не меньше сажени. В ней могли сразу купаться два человека.

— Я понять не могу, как она в ней утонула, — тихо вымолвил барон. — Даже если представить, что она потеряла сознание…

— Но почему же? — произнес Ардашев. — Можно подмешать снотворное, дождаться, пока человек заснет, и потом просто утопить его спящим. И вода в легких окажется, и следов сопротивления не будет.

Красицкий оторопело уставился на Ардашева и проронил растерянно:

— Как просто. Почему же я сам об этом не догадался? Правда, полиция, произведя вскрытие, сказала, что ничего подозрительного не нашла. Но про снотворное никто из них даже не упомянул.

— Справедливости ради стоит заметить, что это не единственный способ лишения человека жизни в воде без нанесения ему телесных повреждений… Ну да ладно, не будем об этом. А что говорят горничная и портье? Запомнили они человека, снявшего номер?

— Нет. Горничная в номерах еще не успела убрать. А портье говорит, что постоялец так и не появился. Он оплатил номер на сутки. Увидев мою жену, портье постеснялся спросить, к кому она шла.

— Так-так, — задумчиво проронил статский советник, и, выйдя из ванной, остановился в прихожей. Рядом со шкафом в стене имелась небольшая дверца. Она оказалась запертой. — А что здесь, не знаете?

— Обычно хранят какой-нибудь инвентарь.

— А портье тот же самый, что был вчера?

— Да. Его напарник заболел, и он, бедолага, уже третьи сутки дежурит. Несмотря на это, хозяин решил его рассчитать. Провинился. Данные паспортов не записал. Уверяет, что все из-за усталости.

— Надобно с ним побеседовать. Пойдемте.

Портье выглядел измочаленным и на вопросы отвечал неохотно. Видимо, его уже изрядно извели полицейские, и ему наскучило повторять одну и ту же историю, в которой он выглядел не лучшим образом. Когда Ардашев попросил его описать внешность гостя, оплатившего комнату 145, служащий гостиницы только пожал плечами. Фамилия Ветров была выбрана, очевидно, в насмешку. Паспортные данные отсутствовали. Такая же картина обстояла и с постояльцем 146‑го номера. Он был зарегистрирован как Иванов. Выяснилось, что и его паспортные данные отсутствовали.

— Ну, хорошо. Допустим, вы не запомнили человека, который оплатил комнату под номером сто сорок пять, но, надеюсь, вы сможете описать мне человека, остановившегося по соседству?

— В сто сорок шестом? — переспросил портье.

— Именно.

— Обычный. Такой, как все. Я его видел дважды: когда он оплачивал и когда съехал.

— Это был высокий молодой человек лет двадцати пяти, с аккуратно постриженными усиками, в костюмной паре, белой сорочке, при галстуке и с тростью? И говорил он с легким польским акцентом, так?

Служащий гостиницы завороженно смотрел на Ардашева, не в состоянии произнести ни слова. В ответ он лишь кивнул.

— Что ж, ваши показания меня вполне устраивают. Пойдемте, Александр Модестович. Больше нам здесь делать нечего, — проговорил статский советник и зашагал на выход.

— Позвольте, Клим Пантелеевич, а как вам удалось установить внешность человека, снявшего соседний номер и даже указать на польский акцент? — уже на улице спросил барон.

— Это была лишь моя догадка, но она подтвердилась.

— Это описание напоминает мне одного моего знакомого.

— И кто он?

— Так, картежный игрок, волокита и бездельник. Но нет… Вздор. Этого не может быть! — барон махнул рукой и спросил: — Вас подвезти?

— Не беспокойтесь, я хочу прогуляться. Не забудьте сдать купюры в полицию.

— Именно туда я и направляюсь. Совсем некогда заниматься похоронами. Спасибо родственникам, которые оградили меня от этих неприятных забот.

— Еще раз выражаю вам свои соболезнования.

— Я все-таки надеюсь, что до отъезда вы успеете найти преступника. Вы все можете. Я много о вас слышал. Да и сейчас имел возможность убедиться в вашей проницательности.

— Однако я вам ничего не обещаю. Честь имею.

— До свидания. — Барон попрощался и прошел к «Форду». Надев шлем и кожаные водительские перчатки, он привел в движение ручку стартера, и машина завелась. Махнув Ардашеву рукой, барон умчался.

Старые липы, золотые от солнца, стояли не шевелясь. Где-то за Днепром беспокойно кричал коростель. Его «крэк, крэк» разносилось по округе и казалось статскому советнику каким-то предостережением.

Клим Пантелеевич присел на скамейку, достал коробочку монпансье, выбрал желтую конфетку и, положив под язык, принялся размышлять.

«Что касается фальшивок, то незадолго до войны в Австрии, в Боденском озере утонул высокий чиновник монетного двора Санкт-Петербурга. Этот человек был посвящен во все тайны изготовления российских банкнот. Его смерть подтвердили только австрийцы. Он был холост и вояжировал один. А что, если он жив и здоров?.. Теперь, баронесса… Итак, воды на полу не было. Следов сопротивления тоже установить не удалось. Значит, ее не топили общепринятым способом. Но почему тогда исчез любовник? И почему он снял соседний номер? А кто же тогда оплачивал комнату под № 145? Судя по всему, это был другой человек. Естественно, баронесса не впустила бы в комнату никого, кроме того молодого щеголя. Тогда возникает вполне закономерный вопрос: имеет ли он отношение к смерти баронессы? Если представить, что он пришел и увидел труп, то почему не вызвал полицию? Может, он боялся огласки адюльтера? Вряд ли. До этого он спокойно разгуливал по Крещатику с Красицкой, не обращая ни на кого внимания. Полиция расспрашивала портье только о том, кто снял номер 145, а об остальных постояльцах она и не удосужилась поинтересоваться. Все-таки если это было убийство, то оно могло произойти точно так, как в декабре прошлого года писали немецкие газеты о «Берлинском черном вдовце». Тогда все становится на свои места: и вода в легких будет, а следов насилия и брызг на полу не останется. Но для этого нужно одно условие — на край ванны должен сесть человек, в присутствии которого баронесса не стеснялась бы купаться. В данном случае это либо муж, либо любовник. Однако чтобы выдвинуть такую гипотезу, нужны доказательства. А муж… Нельзя ли предположить, что именно он расправился с неверной женой таким способом? Еще один «черный вдовец»? Вероятность такого поворота возможна, но только она очень мала. Тем не менее совсем сбрасывать его со счетов не стоит. Здесь речь идет лишь о логической правомерности данной гипотезы. А если его никто не видел, а он там был, то как он вошел и вышел незамеченным? По пожарной лестнице? В таком случае без сообщника ему не обойтись. Кстати, есть ли у него алиби?.. Ладно, эта version пусть пока подождет… Итак, доказательства. Их я смогу отыскать только в библиотеке МИДа, где мне и попалась в руки та самая «Berliner Volkszeitung»… С другой стороны, можно попытаться раздобыть ее и здесь. В Киеве достаточно библиотек. Пожалуй, начнем с самой главной, с той, что на Крещатике. Правда, сомнительно, чтобы сюда попала газета воюющей с Россией державы. Хотя чем черт не шутит?»

Клим Пантелеевич не стал останавливать извозчика, а решил пройтись пешком. Он заметил, что ему навстречу попадались в основном озаренные легкой улыбкой лица. И настроение от этого, как от ясной погоды, улучшилось, несмотря на невеселые мысли о загадочной смерти баронессы. «Лишний раз убеждаюсь в том, что малороссы более открытые и улыбчивые люди, чем жители Петербурга или даже Москвы (Ардашев никак не мог привыкнуть к новому названию столицы и потому про себя величал ее на старый манер)».

Статский советник вспомнил описание украинцев в путеводителе, где говорилось, что «малоросс нрава доброго. Он сильно привязан к своей прекрасной родине, любит свою благодатную землю и стоит на высоком нравственном уровне. У малороссов мало встречается пороков. Честность их напоминает патриархальные времена, а кражи случаются весьма редко. И на малороссийском языке нет даже слова вор, которое заменяют словом «злодiй»… Народ этот одарен умом проницательным, тонким, часто глубоким и способным к продолжительному и упорному труду… При встрече с незнакомым человеком малоросс не засыплет его словами, не поторопится выставить напоказ весь свой умственный запас, а будет вести себя сдержанно. Но иногда два-три метких слова докажут его меткий юмор или блестящее остроумие». Клим Пантелеевич тепло улыбнулся, припоминая, как мастерски, с добротой показал украинцев Николай Васильевич Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

До публичной библиотеки Ардашев дошел довольно быстро. Но в читальном зале его ждало разочарование: «Берлинер Фолксцайтунг» за декабрь прошлого года там не оказалось. Не нашлось этой газеты и в букинистическом отделе «Книжного и музыкального магазина» Идзиковского, что на Крещатике, 29, хотя реклама на щите гласила, что «всегда в продаже 110 названий русских, польских и иностранных газет и журналов, в том числе и за прошлые годы».

Не желая больше тратить время на бесплодные поиски, Клим Пантелеевич отправился на почту, благо она находилась рядом. Высокое и массивное здание выделялось за домами господ Фабрициуса и Эйсмана. Почта помещалась здесь с 1849 года и тогда была двухэтажной. Но в 1912 году начали перестройку, и теперь она представляла собой значительное по размерам сооружение, в котором кроме почты и «телефона» были еще центральный телеграф и управление почтово-телеграфного округа. Телефонная станция занимала центральную часть, а чуть поодаль принимали и выдавали простую и заказную корреспонденцию; в правой же части залы оформляли денежные письма, переводы и посылки. Войдя внутрь, Ардашев чуть было не столкнулся с управляющим.

— Честь имею кланяться, Клим Пантелеевич, — протянул руку Дрогоевский. — Какими судьбами?

— Решил позвонить на службу, узнать, можно ли мне еще немного задержаться в Киеве. Отпуск хоть и две недели, а время тревожное. Могу понадобиться в любой момент.

— Да, тут уж ничего не поделаешь — война.

— А вы, вероятно, за корреспонденцией?

— Нет, почтой вообще-то занимается Веспазиан Людвигович, мой помощник. Но он что-то захворал, и мне пришлось самому присутствовать на отправке посылок третьей категории. Помните большие прямоугольные куски, что лежали в кладовой?

— Да-да.

— Сорок пять посылок… Шутка ли! Пришлось грузовик нанимать. Теперь вот пойдет гулять по России наш товар. Надеюсь, мы еще увидимся, но не буду вас задерживать. Удачно вам дозвониться.

— Честь имею.

Распрощавшись с Дрогоевским, статский советник оплатил разговор с названным номером в Петрограде и сел в кресло. Ждать пришлось недолго. Его пригласили в третью кабину. Клим Пантелеевич плотно прикрыл дверь и снял трубку амбушюра.

…Вечер трудного дня удался статскому советнику на славу. В этом была заслуга Аркадия — повара Могилевских, знатока украинской кухни. На первое он подал борщ на говяжьем бульоне, затолченный салом, чесноком, с пережаренной свеклой и морковью, и со свежей, неизвестно где найденной капустой. Изюминка этого блюда заключалась в том, что в нем варились молодые голуби, фаршированные пшеном и укропом. Перед тем как подать супник на стол, голубей вынимали и выкладывали на блюдо. Тут же ставились небольшие тарелки с крутой гречневой кашей и сметаной в соуснике. Не обошлось и без судака по-малороссийски с отварным картофелем. Суховатый по своей природе судак был ароматен и таял во рту, как снег. Жирные сливки пропитали рыбу, сделали ее нежной, а лесные грибы и пряные травы придали совершенно изысканный вкус. Это блюдо так понравилось Ардашеву, что он не удержался и попросил рецепт. Оказалось, что приготовить рыбу было несложно. Для этого требовалось сначала выпотрошить ее и удалить кости из филе. Затем растопить ложку сливочного масла и обжарить лук до прозрачности, в лук выложить грибы и готовить на сковороде до тех пор, пока вся вода не выпарится. Филе судака следовало поместить в форму, смазанную маслом, приправить тимьяном и петрушкой. Посолить грибы, совсем немного поперчить, перемешать и выложить прямо на судака. Залить все сливками и поставить в духовую печь на полчаса. Все. Блюдо готово.

Следующим сюрпризом от Аркадия были изжаренные в сметане тетерки с каштанами. По его словам, он готовил их в кастрюле с двумя ложками сливочного масла, изредка подливая кипяток, чтобы они не пригорели. Затем добавлял бульон, стакан сметаны и тушил под крышкой, пока дичь не становилась мягкой.

К тетеркам подали каштаны, которые прежде обдали кипятком, очистили от кожуры и сварили в двух стаканах молока с маслом. Любистовка и кардамонная настойка удачно дополнили угощение. Дамы пили привычную для них вишневую наливку.

Вершиной поварского мастерства стал вафельный торт с малиновым вареньем и взбитыми сливками.

Устав от сытного ужина, мужчины удалились в кабинет. Терентий Петрович хоть и знал, что Клим Пантелеевич давно бросил курить, но все-таки предложил ему дорогую регалию. Получив отказ, он с удовольствием утонул в мягком кресле и затянулся любимой «гаваной».

— Ну и как прошла твоя встреча с бароном? — положив ногу на ногу, осведомился хозяин дома.

— Он просил меня взяться за расследование смерти жены, но я отказал, поскольку, как ты понимаешь, мы скоро уедем.

— Не торопись Клим. Я ведь еще не выполнил своего слова.

— О чем ты?

— А у тебя короткая память на чужие обещания, — хихикнул он. — У таких, как ты, хорошо брать взаймы… Сегодня утром я обещал тебе ресторан, а ты уже и позабыл… Эх!

— Да брось, не стоит об этом.

— Нет уж, сударь, не отвертитесь, завтра и пойдем.

— И куда?

— В «Гранд Отель», естественно. Ведь наш обед прервался именно там.

— Помилуй, Терентий, ты хочешь, чтобы я весь вечер вспоминал, как всего несколько дней назад я там убил человека?

— Ладно, как скажешь. Можем и другое место найти. Весьма недурная кухня в «Континентале», на Николаевской. Кстати, там отменно готовят блюда кавказской кухни. У них даже есть специальное меню.

— Заинтриговал. Отказаться невозможно. Только в «Гранд Отеле» мы собирались, чтобы отметить мой подарок Веронике. Так что за стол плачу я.

— Ладно, — с легкостью согласился Могилевский. Он выпустил кольцо плотного белого дыма и спросил: — А барон так и продолжает считать, что его жену убили?

— Да.

— А ты как думаешь?

— Я тоже склоняюсь к этой версии.

— У тебя есть доказательства?

— Думаю, через два-три дня они появятся.

— А что должно произойти за это время?

— Я жду письмо из МИДа. В нем и будет ответ.

— А почему ты сейчас не хочешь рассказать мне о своих догадках? Это так интересно!

— Видишь ли, я не обсуждаю гипотезы, которые у меня возникают в процессе расследования. Вот когда все прямые сойдутся в одной точке, тогда и поговорим. А пока, пожалуй, я пойду спать. Прости, Терентий, но я уже отвык от табачного дыма, даже такого ароматного, — поднимаясь, вымолвил Ардашев. — Спокойной ночи.

— Вот так всегда, — вздохнул Могилевский. — Ты никогда не хочешь нарушить свои правила и даже не делаешь исключений для меня. Права Вероника, когда говорит, что принципы у Клима стоят на первом месте, а семья и родственники — на втором…

Когда за статским советником закрылась дверь, Терентий Петрович бросил в сердцах:

— Эх-ма! Наградил господь родственничком!

17. Надзвичайна нарада[24]

В то же самое время, когда статский советник дозванивался в библиотеку МИДа и просил отыскать прошлогодний декабрьский номер немецкой газеты, снять с него копию на гектографе и выслать на адрес Могилевского, в кабинете начальника сыскной полиции города Киева шло чрезвычайное совещание.

Кроме самого Николая Дмитриевича Ткаченко в комнате присутствовал судебный следователь 3‑го участка Владимир Павлович Имгарт, полицейский надзиратель коллежский регистратор Иосиф Александрович Левитин, исполняющий обязанности помощника начальника, коллежский регистратор Петр Степанович Суховерский и прикомандированный Каширин. На столе у главного киевского сыщика лежало «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», а под ним — «Украинская грамматика» Игнатия Перцилло.

— Итак, пани дороги мои и ясновельможне, от наших агентов нам стало известно, что вчера в игорном зале «Люнивера» один из игроков расплатился тремя золотыми перстнями, пропавшими из ювелирного магазина Гиршмана. По нашим данным, это карточный шулер Григорий Арнольдович Непорецкий, по кличке Жоржик (его фотография есть в нашей картотеке). Вполне возможно, что именно он участвовал в убийстве Гиршмана, часового мастера и его помощника. Но нельзя исключать, что перстни могли оказаться у него и в результате картежного выигрыша.

— Второе утверждение более правдоподобно, — высказался следователь, — поскольку карточные шулера, обычно, не идут на мокрые дела.

— Ну, это правило давно устарело, — вмешался в разговор Левитин. — Когда я «вел» Непорецкого, то самолично видел его в компании с уголовниками. Их разговора тогда я не расслышал, но по характеру поведения было понятно, что Непорецкий ими руководил.

— Только это еще не все новости, — откинувшись на спинку стула, сказал начальник сыскного. — Агенты подтвердили, что видели Непорецкого и барона Красицкого за одним игральным столом в «Люнивере». Отсюда возникает вопрос: была ли гибель баронессы Красицкой в том же самом отеле подстроена?

— Простите, но я не понимаю, при чем здесь этот несчастный случай? — изрек судебный следователь. — Ни у меня, ни у судебного врача никаких сомнений насчет этого нет: она потеряла сознание и захлебнулась.

— Может, и ни при чем, голубчик. Однако я решил предъявить его фотографическую карточку портье. И что вы думаете? Он опознал в нем постояльца, который снял не сто сорок пятый, а соседний, сто сорок шестой номер, некоего Иванова. В этой связи возникают три вопроса: во‑первых, был ли знаком Непорецкий с баронессой Красицкой? Во-вторых, для чего он снял сто сорок шестой номер на сутки, и, в-третьих, кто был тем господином Ветровым, который оплатил комнату номер сто сорок пять?

— Но зачем? Зачем нам это все надо выяснять, если и так ясно, что не было никакого смертоубийства? — возмутился Имгарт.

— А затем, вельмишановний Владимир Павлович, что уж больно туманна эта смерть: утонула в ванной. Добре що не в тазу! — горько усмехнулся Ткаченко. — Я понимаю, если бы она умерла в результате сердечного приступа. Но вода в легких откуда? Она что, ныряла и захлебнулась?

— Господи, да что ж здесь непонятного! — взмахнул руками следователь. — Итак, баронесса принимала ванну, и вдруг ей стало плохо, она потеряла сознание, ее тело обмякло, и она съехала под воду. Но поскольку дама еще дышала, то вода и попала внутрь легких. Это же очень просто.

— Хорошо, батенька, допустим. Но куда делся тот, для кого она принимала ванну? Если некий неизвестный господин оплатил номер, в который позже вошла госпожа Красицкая, то почему он не пришел к ней? Ведь вы же, сокил мий, не будете со мной спорить, что, не зайдя в комнату, он не мог узнать о ее смерти, так?

Следователь лишь пожал плечами и неуверенно вымолвил:

— А если ее кавалер снял номер, оплатил его и хотел уже к ней прийти, как вдруг что-то ему помешало. Допустим, его жена появилась или еще что-то неотложное произошло на службе? А потом из газет он узнал о случившемся и, боясь обнародования его любовной связи, скрыл от всех факт назначенной встречи с баронессой.

— Ну-у у‑уж, — вытянув губы трубочкой, протянул Николай Дмитриевич. — Вам в умении строить логические цепочки не откажешь. Однако я уверен, что надобно выяснить, не была ли застрахована жизнь баронессы? Да и вообще, що за птиця цей барон?

— Предлагаю собрать о нем сведения и установить наружное наблюдение. Тем более что он водит дружбу с Жоржиком, — высказался помощник начальника сыскного отделения.

— Вот, Петр Степанович, — Ткаченко поднял указательный палец, — вы высказали очень дельное предложение. Правда, круглосуточная слежка — мера излишняя. А вот с девяти утра до девяти вечера — вполне приемлемо. Дня три будет достаточно.

В этот самый момент раздался стук в дверь.

— Разрешите? — осведомился не имеющий чина Витольд Мечиславович Осокин.

— Щось швидке?[25] — переспросил начальник.

— Только что звонили из полицейского управления. К ним явился барон Красицкий и сдал несколько фальшивых сторублевых купюр. Эти деньги, собранные в виде цветков роз, он нашел в вещах покойной супруги.

— Все?

— Да.

— Ось це новина![26]

— Разрешите идти?

— Идите.

Николай Дмитриевич поднялся, расправил усы и сказал:

— Чувствую, друзи мои, дело с фальшивыми банкнотами принимает очень интересный оборот. Все свободны, а я бегу в управление… Можливо, ще й барона там застану.

18. Прогулка

1 июня 1916 г., среда

Клим Пантелеевич был прав, когда говорил Каширину, что супруга выражает недовольство внезапно появившимися отлучками мужа, которые она связывала с событиями в «Гранд Отеле». Правда, позже, собирая воедино обрывочные фразы, сказанные Терентием Петровичем, Еленой и самим Климом, она поняла, что ее супруг случайно оказался на месте убийства ювелира Гиршмана и двух его работников. Естественно, на этот счет у Вероники Альбертовны не могло быть никаких претензий к мужу, который и отправился туда, чтобы починить, либо обменять ее часы, которые вскоре чудесным образом «выздоровели». После того как Клим попробовал их завести, они больше не останавливались, и надобность в их замене отпала. Но женщина не была бы женщиной, если бы не использовала любой предлог, чтобы упрекнуть мужа в невнимании, и в награду за его оплошность добиться каких-либо преференций. И совсем не важно, в чем они могли выражаться: в новом подарке, исполнении любого дамского каприза или нежном поцелуе. Собственно, так Вероника Альбертовна и поступила, когда Клим пришел в спальню. Ее отставленная вперед нижняя губка говорила о недовольстве и неудовлетворенности. Дабы не растягивать объяснения и не тратить время на оправдания, Клим Пантелеевич пообещал, что завтрашний день он посвятит всецело ей. После этого он выключил ночник и обнял жену…

А на следующий день, после легкого завтрака, две семьи отправились к подножию памятника Святому Владимиру. Отсюда открывался удивительный вид на Днепр, убегающий вдаль бесконечной голубой змеей. За рекой открывался ровный, как столешница, луг, который почти у самого горизонта заканчивался зубчатой стеной черниговских лесов.

От памятника Могилевские и Ардашевы сошли по крутому спуску к площадке, к Подолу. С этого места он казался не частью Киева, а совершенно отдельным большим городом с десятками церквей и кварталами разновеликих домов. Купола колоколен, возвышавшиеся над домами, играли на солнце, отдавая небу свой золотой свет.

— Там, дальше, Андреевская церковь, — пояснил Терентий Петрович. — Видите? Ее очертания особенно заметны сейчас, в ясную погоду.

На площадке работал буфет. Ардашев заказал всем кофе и десерты. Свою чашку он выпил без особого удовольствия и даже поморщился, но промолчал; не стал (как в былые времена) учить буфетчика правильному способу приготовления этого напитка. «Зачем? — мысленно рассудил статский советник. — Этих людей все равно не переделаешь, они крали и будут красть (не докладывать, не досыпать) и поить нас всякой дрянью. Такое уж бесстыжее племя. Жаль, что в России подобные экземпляры множатся делением, как одноклеточные… И ведь не переродятся никогда! — Он вдруг улыбнулся своим мыслям: — Помнится, Антон Чехов вспоминал, как в детстве отец заставлял его ходить по трактирам и собирать на кухне заварку от испитого чая. Ее сушили, подкрашивали, а потом продавали в лавке отца, как «чай для прислуги». Но вот стоило Антону стать самостоятельным, не зависящим от чьей-либо воли человеком, как он преобразился, превратившись в совесть нации. «Надо по капле выдавливать из себя раба», — писал он. Да, Чехов, пожалуй, один из немногих, кто на своем жизненном примере показал, что его суждения о чести, образованности и порядочности могут поселиться не только на страницах его произведений, но и в нем самом».

Прямо с площадки Могилевский повел гостей вверх, по дорожке, проложенной по откосу. Вскоре они достигли верхней площадки горы. Оттуда открылся вид на Царский сад, Липки и часть Старого города. От беседки направились до водопроводной башни и к дому «европейской» гостиницы.

— Кому поставлен этот памятник? — осведомилась Вероника Альбертовна, указывая на скромный постамент.

— Бывшему киевскому генерал-губернатору Дрентельну, — пояснил Терентий Петрович. — Он скончался скоропостижно на этом самом месте во время парада по случаю празднования девятисотлетия крещения Руси в тысяча восемьсот восемьдесят втором году.

— Отсюда прекрасно виден весь Старый город! — воскликнул Ардашев. — Если я не ошибаюсь, перед нами Софийский и Владимирский соборы, так?

— Ты прав, Клим, — ответил статский генерал.

— А там что за монастырь? И костел какой-то…

— Михайловский монастырь и костел Святого Александра.

— Ах, как тут зелено! — воскликнула Вероника Альбертовна. — Прямо целое море деревьев.

— Да, теперь эти деревца уже подросли. Их высадили не так давно. Границы парка простираются до Трехсвятительной и Костельной улиц. Но я предлагаю пройтись вниз, к нижнему памятнику Святому Владимиру, к тому месту, где по преданию великий князь крестил сыновей.

Сначала пришлось пробираться вниз по Александровскому спуску по шпалам городской железной дороги до самой деревянной лестницы, которая начиналась шагах в пятидесяти от дома Купеческого собрания.

Вероника Альбертовна утомилась. Экскурсия стала ей надоедать, но она решила стоически добраться до места, а уж там и отдохнуть. Они шли еще минут десять, и наконец путешествие закончилось.

Оказалось, что памятник был построен в глубоком овраге, на дне которого стояла каменная часовня. В ней помещалась чаша, из которой струился крещатицкий источник. Сама же каменная колонна взметнулась ввысь аж на двадцать аршин. На ее вершине был установлен золотой шар с крестом. А внизу помещены две доски с надписями. На одной: «Святому Владимиру, просветителю России», на другой: «Усердием киевского гражданского общества за утверждение прав и привилегий, Императору Всероссийскому Александру I‑му».

— Ну что? Устали? — спросил Могилевский.

— А что еще вы можете предложить? Можем ли мы перейти к следующей части нашего познавательного дня? — весело прощебетала Вероника Альбертовна.

— Я приглашаю всех в Купеческий сад. Сегодня там играет оркестр оперного театра и выступает какой-то молодой певец по фамилии Вертинский. К тому же неподалеку есть одно чудесное местечко, где превосходная еврейская кухня. И я не отказался бы от фаршированной щуки или мясного кугеля.

— Хорошая идея, — согласилась Елена.

— Но только тогда не стоит идти в «Континенталь», — заметил Клим Пантелеевич. — Мой организм не выдержит такого обжорства.

— Ничего, выдержит, — улыбнулся Терентий Петрович. — Дом стоит надежно. Мы умрем, а он останется. К тому же будет лишний повод кутнуть.

Пройдя по аллее, компания вошла в Купеческий сад. Вход стоил двадцать копеек с человека. На фанерной тумбе висела яркая желтая афиша. Большими черными буквами пестрела надпись: «Крути, да не перекручивай» комедия в 4 актах. В главных ролях: П. Саксаганский, М. Заньковецкая, Л. Манько и другие.

— Первая украинская труппа, — пояснил Могилевский. — Театр деревянный, небольшой, но играют от души. Особенно хорош Саксаганский в роли прощелыги Голохвастого. Стоит ему только произнести свою коронную фразу: «Папаша, это свинство», как весь зал покатывается со смеху.

— Жаль, сегодня нет представления, — посетовал Ардашев, помогая дамам усесться за крайний столик.

Тотчас же возник официант и раздал всем меню.

На небольшой площадке играл оркестр. Солировал скрипач. Затем ведущий объявил:

— Наш печальный Пьеро. Он совсем недавно вернулся с фронта. Прошу любить и жаловать! Александр Вертинский!

Раздались аплодисменты, и появился высокий молодой человек в гриме печального клоуна. Он был высок, строен, театральная маска подчеркивала правильные черты лица. Пианист проиграл вступление, и полилась песня:

Я люблю Вас, моя сероглазочка…

Закончив петь, артист склонил голову, и к его ногам полетели цветы. Видимо, многие дамы пришли специально посмотреть выступление своего любимца.

Вдруг Ардашев услышал знакомый голос с характерным польским акцентом. Он незаметно посмотрел вправо и заметил, что за одним из столиков отдыхал тот самый молодой человек, которого он видел с покойной женой барона Красицкого в ювелирном магазине Гиршмана. Только на этот раз молодой человек был… с бароном. Они сидели и беседовали так, как будто были давно знакомы. Вновь явился официант и застыл в выжидательной позе.

— Мне кугель, пожалуйста, — сказал Терентий Петрович.

— А я возьму начиненную говяжью грудинку, — решила Елена.

— Думаю, стоит попробовать фаршированный говяжий язык, — вымолвила Вероника Альбертовна. — А ты, Клим, уже выбрал блюда?

— Пожалуй, я соглашусь на воловьи мозги с лимоном, — не сводя глаз с соседних столиков ответил статский советник.

Неожиданно Красицкий и его собеседник встали и пошли по аллее. А за ними — вот те на! — поднялся еще один человек, читавший недавно газету.

«Так-так, интересный сюжет заворачивается, — подумал Клим Пантелеевич. — За бароном, видимо, следят филеры. Придется мне стать еще одним вагоном этого поезда-слежки».

— Простите, — извинился Ардашев, беря со стола шляпу. — Я оставлю вас на некоторое время. Возможно, скоро вернусь. А если нет, увидимся дома.

Выбрасывая вперед трость, статский советник зашагал за филером. Идти пришлось недолго. Уже на Александровской барон и незнакомец остановились и о чем-то довольно нервно беседовали. Затем они прошли два десятка шагов, барон сел в свой автомобиль и уехал, а незнакомец, заметив за собой слежку, прыгнул в проходящий мимо пустой фаэтон и скрылся. Другого экипажа поблизости не оказалось, и агенту ничего не оставалось, как разочарованно созерцать удалявшийся экипаж. Клим Пантелеевич постоял немного у витрины и зашагал обратно.

…Уже дома Клим Пантелеевич достал визитную карточку Красицкого и попросил телефонистку соединить с его номером.

— Да, — раздалось на том конце провода.

— Добрый вечер, Александр Модестович. Вас беспокоит Ардашев.

— Слушаю вас, Клим Пантелеевич.

— Я видел сегодня весьма странную картину в Купеческом саду. Вы сидели за столиком с каким-то неизвестным господином, а затем ушли в сторону Александровской улицы. Все это время за вами следовал полицейский «хвост». Правда, он безнадежно от вас отстал. Скажите, насколько хорошо вы знаете человека, с которым встречались?

— Я иногда провожу с ним время за ломберным столом. Но постойте, выходит, и вы там были, и тоже за мной следили?

— Меня интересовал именно ваш знакомый…

— Это связано с обстоятельствами смерти моей жены?

— Да.

— Господи! Значит, он тогда лгал мне?

— Кто? О чем вы?

— Видите ли, я продолжил перебирать вещи моей покойной супруги — простите, но мне кажется, что теперь я имею право это делать, — и нашел визитную карточку этого прохиндея, Жоржика, где он именует себя графом Непорецким. Как-то раз такая карточка попалась мне в клубе, я спросил у него, зачем он вводит в заблуждение людей? Жоржик рассмеялся и объяснил, что они предназначаются для глупых барышень из благородных семейств, которые «клюют» на невинный обман и быстрее оказываются в постели. Этот ответ тогда меня вполне устроил. Моя жена, как вы понимаете, не относилась к упомянутой категории женщин. Но тем не менее такую карточку я у нее нашел. Естественно, сегодня я не преминул отыскать его и спросить, каким образом карточка могла оказаться у нее. Жоржик пожал плечами, сказал, что даже не представляет этого и посоветовал справиться об этом непосредственно у нее. Оказалось, что он ничего не слышал о смерти моей жены. После того как я сообщил ему подробности, он искренне выразил соболезнование. Однако, как я понимаю, вам известно несколько больше о связи Жоржика и Марии, так?

— Да. Но давайте завтра в полдень встретимся у меня. Не исключено, что могут появиться дополнительные вопросы.

— Но вы так и не сказали, какое отношение к смерти Марии имеет Жоржик?

— Завтра я все вам расскажу. И уже после этого мы решим, что делать. Договорились?

— Хорошо. Боюсь, правда, что до утра я так и не засну.

— Советую выпить коньяка и расслабиться. Только, пожалуйста, не предпринимайте никаких самостоятельных шагов и не вздумайте вновь встречаться с этим… Жоржиком. Это очень опасно. Заприте дверь. К вам в любой момент могут наведаться нежданные гости. До встречи со мной никуда не ходите.

— Хорошо…

— Тогда спокойной ночи! — Ардашев положил трубку, открыл коробочку монпансье и отправил в рот синенькую конфетку.

Напольные английские часы с надрывом пробили девять раз.

19. Господин Инкогнито

В ресторане «Метрополь» вечер был в самом разгаре. Посетители, будто чувствуя надвигающийся конец привычного жизненного уклада, стремились испить удовольствия полными бокалами.

Публика собралась пестрая: кутилы-купцы, офицеры, отбывающие на фронт, тихие и неприметные днем, но разгульные до неприличности ночью чиновники Присутствия, вдовушки, потерявшие своих доблестных мужей, адвокаты, врачи, оставшиеся в тылу, оценщики ссудных касс, словом, все те, кто желал хоть на время забыться, отгородиться и спрятаться от гнетущей действительности, от войны, бедности и неминуемой для всех смерти.

Опять играл струнный оркестр. Едва зазвучал знакомый всем проигрыш, как зал затих, и было слышно, как кто-то уронил вилку. Молодая певица, подражая манере Надежды Плевицкой, затянула старую песню каторжан.

Когда на Сибири займется заря

И туман по тайге расстилается,

На этапном дворе слышен звон кандалов —

Это партия в путь собирается.

Каторжан всех считает фельдфебель седой,

По-военному ставит во взводы.

А с другой стороны собрались мужички

И котомки грузят на подводы.

Раздалось: «Марш вперед!» — и опять поплелись

До вечерней зари каторжане.

Не видать им отрадных деньков впереди,

Кандалами грустно стонут в тумане…

Зал аплодировал неистово. На маленькую сцену посыпались цветы. Кто-то бросил золотое кольцо, завернутое в сторублевку.

У ширмы того же самого кабинета, что и несколько дней назад, сидел молодой человек со стрижкой а‑ля бокс, в темном костюме и черном галстуке. Всем своим видом он напоминал провинившегося гимназиста, которого отчитывал строгий отец. Но «родитель» находился по другую сторону плотной занавески, и потому обладатель галстучной заколки с фальшивым рубином не мог его видеть.

— Послушайте, милостивый государь, вы совершаете одну ошибку за другой. Я устал от вашего безрассудства.

— Простите, не понял-с?..

— Вот скажите, зачем вы напечатали эти дурацкие визитные карточки? Кого вы хотели удивить? А что теперь? Завтра барон пойдет на Вознесенский спуск и легко выяснит в адресном столе по номеру указанного телефона, где вы обитаете. А еще хуже, если он вместо этого отправится в полицию и обо всем там расскажет.

— Нет, не пойдет.

— Это почему?

— Он мне поверил.

— Сегодня поверил, а завтра разуверится. Сам факт того, что вы почувствовали за собой слежку, уже говорит о наличии серьезной опасности. Так что, дорогой мой, надо исправлять свои ошибки. И сделать это вы должны сегодня.

— Да, но уже поздно.

— Позвоните ему и скажите, что надобно срочно встретиться. Сообщите, что у вас есть для него очень важные сведения. Мне ли вас учить?

— А если он откажется выйти?

— Тогда придется сделать это завтра. Лучше в первой половине дня.

— Каким образом я должен его убрать? Где и как это будет происходить?

— Назовете адрес на Подоле, по которому якобы можно найти любовника его покойной жены. Запомните: улица Сретенская, дом двадцать три. Скажете, что раздобыли адрес у одной своей пассии, бывшей подруги баронессы, и узнали об этом совершенно случайно. Когда он въедет во двор, выйдет к вам из машины, заведите его за каретный сарай. Выберите нужный момент и ударьте по голове молотком. Орудие убийства приготовьте и спрячьте заранее. Метить нужно в висок. Я буду рядом и в случае надобности подстрахую вас. Да, прихватите с собой бутылку водки. Вы, кстати, умеете управлять автомобилем?

— Нет.

— Плохо. Опять мне придется за вас отдуваться, как тогда в гостинице.

— А что дальше?

— А дальше… посадите труп за руль, вольете ему в рот немного водки и скроетесь. Боюсь, барон мог кому-нибудь о вас проболтаться. И не исключено, что вы уже числитесь в полицейском розыске… А я тем временем устрою в городе небольшой развлекательный аттракцион: горящий автомобиль на одной из киевских улиц. Выберу ту, которая мне больше приглянется.

— Хорошо бы, если б барон согласился на встречу вечером.

— О! Это было бы замечательно! Ночью фейерверк смотрится интереснее. Да и риски значительно уменьшаются. Но будем исходить из реальности. Главное, заинтригуйте его, скажите, что надо ехать именно сейчас. Однако сильно не настаивайте. Если почувствуете, что он вас боится, то смело переносите встречу на завтрашнее утро. Ведите себя как обычно. Поделитесь с ним каким-нибудь анекдотом или смешным случаем. Он должен успокоиться. Ясно?

— Я все понял.

— Тогда звоните ему прямо сейчас. Телефон в вестибюле. Только съешьте хоть пару ложек салата. А то официанты вас не поймут. Ходит-ходит, не ест, не пьет, только разговаривает сам с собой. Глядишь, и в полицию донесут. Вам, должно быть, известно, что халдеи — первые полицейские сексоты? Да что я вас учу… — Человек за ширмой хохотнул. — Вы же известный уголовник и должны это знать лучше меня. Так что ступайте, я жду от вас вестей.

20. Авария

2 июня 1916 г., четверг

В полдень барон у дома Могилевского не появился. Не было его и через час. Звонки на домашний телефон остались без ответа. Предчувствуя неладное, Ардашев направился по адресу, указанному на его визитной карточке. Извозчик остановился перед трехэтажным особняком на Миллионной улице. Машины барона не было. Клим велел вознице дожидаться, а сам поднялся на третий этаж и нажал на кнопку электрического звонка. Дверь открылась. В проеме возникла толстая баба лет сорока пяти, весьма неприятного вида, то ли горничная, то ли кухарка. Осмотрев Ардашева с ног до головы, она спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Я хотел бы увидеть господина Красицкого.

— Его нет. Уехал сегодня, часов в десять. Не сидится ему дома, горюет… и на меня кричит без всякого повода… Злой, как овод, — недовольно пробубнила горничная.

— Как их превосходительство появятся, пусть позвонят мне, — сухо выговорил Клим Пантелеевич и протянул визитную карточку, на которой был написан номер телефона Могилевского.

— Не беспокойтесь, милостивый государь, передам.

Ардашев развернулся и пошел вниз. На улице ему встретился дворник.

— А скажи, любезный, ведь это ты сегодня барону Красицкому ворота открывал? — протягивая целковый, осведомился статский советник.

— Так точно, вашбродь, — пряча рубль в карман фартука, ответил бородатый мужик с бляхой.

— А в котором часу?

Дворник почесал за ухом и проговорил неуверенно:

— Точного времени не скажу, но десяти еще не было или, может, самая малость одиннадцатого.

— Уехал один или с ним еще кто-то сидел?

— Один. Никого с им не видал…

— Спасибо, голубчик, выручил, — изрек Ардашев и зашагал к коляске.

Кучер, услышав шаги, встрепенулся и, подавив зевоту, спросил:

— Куды прикажете, барин?

— На Главный почтамт, а оттуда прямиком в сыскное отделение, что на углу Владимирской и Большой Житомирской.

— Слушаюсь, — рявкнул автомедон и, смахнув ладонью сон с лица, покатил по мостовой.

«Все-таки барон не удержался и сам принялся за расследование. А что ему оставалось делать, если я не дал конкретного ответа на его просьбу взяться за это дело. Но с другой стороны, как я могу что‑то обещать людям, если МИД может вызвать меня в любое время? Хочется надеяться, что с Красицким все в порядке», — рассуждал про себя Ардашев. Он и не заметил, как коляска остановилась у знакомого здания.

На почте статского советника уже ждал большой серый конверт с сургучными печатями на его имя и отметкой «до востребования». Клим Пантелеевич распечатал конверт и тотчас же улыбнулся: на гектографе откатали не только нужную ему статью о «Берлинском черном вдовце», но и весь номер «Berliner Volkszeitung». «Ай да молодцы!» — мысленно похвалил он коллег и вернулся к экипажу.

Всю остальную дорогу он перечитывал газету и еще более убеждался в своем раннем предположении.

На углу Софиевской улицы, не доезжая до памятника Богдану Хмельницкому, толпился народ. Людей становилось все больше. Они стояли и смотрели, как в саженях десяти от них полыхало пламя и черными клубами валил дым. Фаэтон остановился. За ним встали и другие экипажи. Городовой свистел в свой нейзильберовый свисток и призывал людей разойтись и не мешать прибытию пожарной команды.

— Чай механическая коляска горит? — привставая на козлах, воскликнул извозчик и вскрикнул: — Ой, господи, так она в столб въехала вместе с человеком!

Ардашев расплатился с извозчиком, оставил ему целковый на чай и стал пробираться сквозь плотную толпу. Подойдя ближе, он почувствовал запах горелой человеческой плоти, знакомый каждому воевавшему солдату. Огонь уже съел колеса и переднее сиденье, на котором, уткнувшись головой в руль, сидел обгоревший водитель. Неподалеку валялась пустая, треснутая, оплавленная бутылка из темного стекла. Автомобиль врезался в фонарный столб и его капот деформировался. От высокой температуры крышу «Форда» повело, но номер удалось разглядеть. Это была машина барона. Горел и сам деревянный столб. Начали трещать и плавиться электрические провода. Посыпались искры. Народ в панике попятился назад.

Вскоре послышался колокол пожарного грузовика с бочкой. Люди расступились, освободив подъезд. Огнеборцы размотали рукав, но увидев, что горят провода, остановились. Они сняли с машины лопаты и принялись забрасывать пламя землей с клумб. Один из пожарных побежал куда-то, очевидно, звонить на электростанцию, чтобы обесточили всю улицу. Вскоре он появился, крикнул что-то, и заработала помпа. Вода потушила пламя очень быстро.

Наконец примчалась карета «Скорой помощи» и две полицейские пролетки, запряженные четверками лошадей. Фотограф, судебный врач и приехавшие медики принялись за работу. Труп аккуратно извлекли из машины, положили на землю, осмотрели, сфотографировали несколько раз и накрыли простыней. Среди полицейских чинов статский советник разглядел Каширина. Подойдя ближе, он умышленно попался ему на глаза.

— Клим Пантелеевич? Каким ветром вас сюда занесло? — удивился сыщик, протягивая руку.

— Ехал к вам, да вот застрял.

— Ко мне? А что стряслось?

— Собственно, вы сами видите.

— Я из-за этого столкновения сюда и приехал. Третьего дня барон сдал нам «катеринки»-фальшаки в виде роз. А тут известие: сказали, что он разбился. Вернее, кто-то на его авто… Может, он, а может, и нет. Ткаченко и послал меня. Поезжай, говорит, Филаретыч, посмотри, что да как, разберись на месте.

— Я, правда, надеялся предотвратить его смерть.

— В смысле? — Каширин уставился непонимающим взглядом.

— Я просил его не выезжать из дому до встречи со мной и ни с кем не встречаться. Но он меня не послушал, и убийцы оказались проворней.

— Постойте, а почему вы решили, что его убили, а не он сам разбился?

— Тут слишком много деталей, указывающих на предумышленное убийство. Во-первых, обратите внимание на маленькую вмятину на капоте. Это доказывает то обстоятельство, что удар о столб был незначительным, и бензобак от него уж точно не мог загореться. Во-вторых, положения рукоятки ручного тормоза и рычага постоянного газа говорят о том, что автомобиль только начал свое движение после остановки. Он просто не успел разогнаться до опасной скорости, как тут же врезался в столб. Ну и оплавленная бутылка — третий довод в мою пользу. Я полагаю, барона убили раньше. Скорее всего, ему проломили висок. Злоумышленник ехал с трупом, выбирая безлюдную улицу и опасаясь свидетелей. Здесь, на Софиевской, он остановил авто и поставил его на ручной тормоз. Потом пересадил тело на водительское сиденье, облил керосином, вышел, снял ручной тормоз и надавил рукой на педаль — «Форд» тронулся и врезался в столб. После этого ему оставалось лишь бросить в машину горящую спичку и скрыться незамеченным. Однако вы не теряйте надежду: вдруг отыщется кто-нибудь из очевидцев.

Каширин тряхнул головой и сказал:

— У вас, Клим Пантелеевич, как всегда, все очень складно получается, но, согласитесь, все это только предположения. Нам нужны свидетели. Лишь только они могут подтвердить вашу версию. А их, к сожалению, у меня пока нет. Видите, как народ разбегается. Всем некогда, недосуг, заняты. Сознание у наших компатриотов, можно сказать, нулевое.

— Свидетель — не единственное доказательство. Главное — вскрытие. Поставьте прозектору вопрос: имеется ли гарь в легких трупа? Если она не обнаружится, значит, потерпевший был убит до пожара. Если же гарь будет наличествовать, то получается, что в момент пожара он был еще жив и дышал. Правда, он мог находиться и в бессознательном состоянии. Но это уже другой вопрос. Тут придется выяснять причину потери сознания.

— Логично, — согласился Каширин. — Но скажите, а почему, разыскивая барона, вы направились именно к нам? Мало ли где мог находиться Красицкий? Он же теперь был человеком свободным, вдовцом.

— Я знал, что полиция установила за ним наружное наблюдение. Если это так, то кому как не вам знать его местонахождение?

— Да, установила. А откуда вам известно? Я ведь вам о слежке не упоминал.

— Это результат моих совершенно случайных наблюдений. Второго дня я оказался невольным свидетелем встречи барона и молодого человека, которого я видел в ювелирном магазине Гиршмана с дамой еще двадцать шестого мая. Как позже я понял, это и была жена Красицкого. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что именно он — этот молодой франт — и передал Гиршману фальшивые деньги. Он же, по всей видимости, подарил их в виде роз и покойной жене барона. И именно этот человек причастен к ее гибели… Так вот, за столиком летнего ресторана в Купеческом саду он о чем-то беседовал с этим незнакомцем. Потом они встали и ушли; за ними увязался полицейский хвост. К сожалению, филер потерял объект слежки. Вечером я тут же позвонил барону и попросил его объяснить, для чего он встречался с этим господином. Красицкий ответил мне, что Жоржик — именно так звали его собеседника — заядлый картежник, и они часто играли вместе. А барон, перебирая вещи жены, наткнулся на визитную карточку Жоржика, в которой тот именовал себя графом. Собственно, для того чтобы выяснить причину появления карточки у покойной супруги, Красицкий и позвонил ему, условившись о встрече в Купеческом саду.

— Вы правы. Его кличка Жоржик. Он мошенник. Настоящая фамилия — Непорецкий. Теперь уже нет никаких сомнений, что он причастен к убийству Гиршмана и его работников. Ваши сведения только добавили красок в картину происшедшего. Но мне непонятно одно: откуда вам известно, что именно Жоржик расплатился фальшивыми купюрами, а не кто-то другой. Даже находясь там, в ювелирном магазине, вы не имели возможности рассматривать чужие банкноты, ведь так?

— Видите ли, перед смертью Гиршман посетил своего старого знакомого, банкира. Тот, кстати, собирался обратиться в полицию. Уж не знаю, был ли он у вас или нет, но он поведал мне, что, по словам покойного ювелира, поддельные ассигнации ему подсунул тот самый молодой человек, который и покупал часы своей даме. Как вы понимаете, нам неведомо, что конкретно после этого предпринял Гиршман. Начал ли он вымогать у баронессы деньги или, может, попросил, чтобы ему вернули только убыток? Теперь узнать это мы сможем только от Жоржика.

— Так-так, — напрягая лоб, изрек титулярный советник. — Получается, что потом баронесса обратилась к Жоржику и все ему рассказала, после чего тот расправился с Гиршманом и его служащими, ограбил магазин и, чтобы не оставлять опасной свидетельницы, прикончил и саму баронессу, так?

— Совершенно верно.

— Но как? Вода в легких присутствовала, а телесных повреждений не нашли, да и пол был совершенно сухой!

— И эта загадка легко разгадывается, — спокойно парировал Ардашев. — Видите ли, в прошлом году в Германии было закончено расследование по делу так называемого «Берлинского черного вдовца». Об этом довольно подробно писала их местная газета: «Берлинер Фольксцайтунг» (Berliner Volkszeitung). Полицейского инспектора из столицы Германии чрезвычайно заинтересовали несчастные случаи, имевшие место в разных домах города в течение последних пяти лет. Восемь женщин утонули в ванных комнатах в разное время и в разных доходных домах. Ни у одной из покойниц не было следов насилия. Горничные, оказавшиеся на местах происшествий, не видели даже капли разлитой воды на полу. Чем не наш вариант? Замечу только, что муж у всех восьми утопленниц был один и тот же — некий Курт Вальдхайм. Однако согласитесь, это обстоятельство еще не говорит о том, что он преступник, вы согласны?

— Абсолютно.

— И не было ничего удивительного в том, что после в одних случаях он наследовал богатое имущество бывших жен, а в других — являлся получателем страховых выплат. Но инспектор полиции оказался очень упорным. Он осмотрел все ванные комнаты, где утопленницы распрощались с жизнью. Оказалось, что везде размеры ванн совпадали: все были в сажень длиной. Но и этот факт еще не говорил о причастности мужа к смерти его супружниц. Инспектор понимал, что секрет таится в самом способе убийства, если такое все-таки имело место.

— А что, если им дали большую дозу снотворного, а потом утопили без всякого сопротивления?

— Вопрос вполне логичный. Только вынужден вас разочаровать: никаких снотворных либо отравляющих веществ в крови или в желудке потерпевших судебно-медицинская экспертиза не обнаружила. И вот тогда инспектор решил самостоятельно провести судебно-следственный эксперимент. Ему не оставалось ничего другого, как снять комнату с такой же большой ванной и пригласить туда свою жену. Он обставил это как некую любовную игру. И в тот момент, когда его ничего не подозревающая супруга мылась, он зашел в ванную комнату, присел на край ванны и принялся ласково гладить ее ноги. Жена улыбалась, расслабилась, воспринимая это как прелюдию к будущим ласкам. Неожиданно он дернул супругу за обе ступни на себя, и женщина резко ушла под воду. От страха и неожиданности она потеряла сознание. Вода попала в нос, но не в легкие, потому что он тут же вытащил ее. А продержи ее за ноги с полминуты — и все. Слава господу, бедняжку удалось откачать. Говорят, после этого она чуть было не развелась со своим фанатичным сыщиком. Когда инспектор рассказал подозреваемому о том, каким способом тот убивал своих жен, преступник расплакался и во всем сознался. Видимо, он только и думал о скором разоблачении и совсем измотал себе нервы.

— Вы хотите сказать, что Жоржик утопил Красицкую точно таким способом? — Каширин прищурился и замер, ожидая услышать ответ.

— Да. Это мог сделать только он. Никого другого, кроме, естественно, мужа, Красицкая в ванную комнату к себе бы не впустила.

— Теперь я понимаю, — задумчиво выговорил Антон Филаретович. — Непорецкий попросил кого-то снять сто сорок пятый номер, затем сам снял сто сорок шестой. Дождавшись, пока любовница зайдет в ванну, он постучал в сто сорок пятый. Баронесса выскочила, открыла ему дверь и вернулась обратно. Жоржик вошел, сел на край ванны и, когда та расслабилась, резко дернул ее за ноги. Продолжая удерживать, он дождался, пока та захлебнется. Потом, вероятно, вытер пол и, захлопнув английский замок, вышел. Тряпку унес с собой. Вот потому-то никто мокрых следов и не заметил.

— Вы правы.

— Меня одно смущает: этот жулик вряд ли читает немецкие газеты. Получается, кто-то его надоумил?

— Безусловно. И сделать это мог человек, который еще в прошлом году находился в Германии. Смотрите, вот копия декабрьского номера «Берлинер Фольксцайтунг». Я только что получил бандеролью гектографическую копию газеты из библиотеки МИДа. — Статский советник протянул распечатанный конверт. — Читайте, на третьей странице, тут черным, как говорится, по белому…

— Не извольте беспокоиться, Клим Пантелеевич, — прищурился Каширин. — Я и так вам положительно верю. Но газетку возьму. В полицейском управлении, думаю, толмач отыщется, переведет с германского-с. Я, если помните наш круиз на «Королеве Ольге», большей частью по-аглицки говорю… Да и то единственно благодаря Ефиму Андреевичу, который тогда мне в дорогу вместо заграничных суточных дочкин словарик всучил. «Читай, — говорит, Антон Филаретович, — иностранные словеса, учись, в жизни пригодится…» — Он повел шеей, будто ему давил воротничок, потом пожевал губами и добавил: — Семь годков прошло, а как вчера было-с.

— Продолжая свою мысль, замечу, — вернул полицейского к теме Ардашев, — что о наличии помощника или наставника у Непорецкого говорит и факт снятия неизвестным, неким Ветровым, сто сорок пятого номера в «Люнивере». Я уверен, что речь идет об одном и том же человеке, который в любой момент может устранить Жоржика, как только сочтет это нужным. Ведь жулик-фальшивомонетчик — единственная ниточка, ведущая к этому господину, свободно владеющему немецким языком.

— Сдается мне, я понял, куда вы клоните, — тяжело вздохнул Каширин. — Если это так, то все почести достанутся не нам, а совсем другому ведомству. Полиция шпионством не занимается.

— Не беспокойтесь, Антон Филаретович, к упомянутой вами инстанции некоторое отношение имею и я. Так что всегда сумею замолвить о вас доброе словечко.

— Спасибо… спасибо, Клим Пантелеевич. Премного буду благодарен… Только вот одного я понять не могу. Если все происходит так, как вы говорите, и фальшивые ассигнации — дело рук Германии, то как такое может быть? Это же позор для воюющей страны!

— Вы так считаете? Однако сам Наполеон Бонапарт не гнушался этого промысла. Еще за два года до начала войны с Россией на одной из вилл Монружа, южного пригорода Парижа, была устроена фабрика по производству фальшивых российских денег, которая позже была перевезена сначала в Варшаву, а затем и в захваченную Москву. Французы изготавливали русские двадцатипяти- и пятидесятирублевые ассигнации. Качество их было превосходное. Ни бумага, ни краска ничем не отличались от тех, что использовались в настоящих банкнотах. Крупные партии подделок свободно гуляли по России. Но один бдительный и въедливый чиновник монетного двора обнаружил, что на большинстве экземпляров было допущено несколько ошибок: использовались слова «госуларственная» вместо «государственная» и «холячей» вместо «ходячей». Когда по этому признаку изъяли все фальшивки, то их набралось аж на целых семьдесят миллионов рублей. Представляете, какой был размах у императора! По тем временам это была умопомрачительная сумма. Самая первая фабрика по изготовлению фальшивых денег, перевезенная из Монрунжа и затем Варшавы, сгорела при бегстве французов из Москвы. Однако бытует мнение, что была еще одна — в Вильно. Кстати, сам Бонапарт пытался скрыть сей недостойный Франции промысел и был страшно огорчен, когда узнал, что при отступлении офицеры, ответственные за уничтожение склада фальшивых денег в Вильно, не выполнили приказ, а поделили поддельную наличность между собой и пустили в оборот. Вот так-то! А вы говорите, позор для воюющей страны.

— Что ж, возможно, вы правы. Тогда получается, что под присмотром немецкого шпиона в Киеве печатают фальшивые пятерки, червонцы и сотенные. Это во многом усложняет дело, потому что в таком случае местные уголовники находятся под влиянием иностранного лазутчика. Такое встречается весьма редко. Я, признаться, никогда не слыхивал о подобном.

— Если не секрет, каким образом вы пытаетесь отыскать фальшивомонетчиков?

— Мы ищем печатный пресс, но пока результатов нет. На данный момент мы пришли к выводу, что использование парового пресса для печатания таких высококачественных поддельных банкнот маловероятно. Ведь эта машина создавала бы много шума, и ее почти невозможно было бы скрыть. Наверняка местные сыскари уже получили бы сведения от своей агентуры. К сожалению, они пока молчат. Другое дело — электрический пресс. Он может быть меньших размеров и прост в обращении. В его поисках мы применяем иную тактику: вычленяются самые большие участки потребления электроэнергии в Киеве, отсекаются друг от друга и проверяются по отдельности. Начинаем с районов, потом делим их на кварталы и затем на улицы и дома. Но и здесь мы успехами похвастаться не можем. Я допускаю, что на каком-нибудь заводе, фабрике или типографии кто-то использует переделанные под пресс механизмы. И потому во время наших осмотров ничего подозрительного не отыскивается. — Каширин помолчал, потом тяжело вздохнул и сказал: — А все-таки жизнь — штука непредсказуемая. Барон пережил свою жену всего на несколько дней. Судьба. Непорецкий всю семью уничтожил, под корень. Детей-то у них не было… Ума не приложу, как отыскать этого супостата. Боюсь, что на «дно» ляжет. Эх, был бы он в Ставрополе, я бы его отовсюду вытащил. Но Киев — не мой город.

— Жоржик — картежник. Вот и надо его искать среди них. Пусть ваши люди по всем злачным местам посмотрят. Может, и набредут на него.

— Это само собой, — кивнул полицейский, и, лукаво прищурившись, заметил: — Зная вас, трудно представить, что в поле вашего зрения до сих пор не попал подозреваемый в шпионстве. Наверняка ведь кто-то есть, да?

— Простите, Антон Филаретович, но я не привык гадать. Давайте лучше займемся Непорецким. Я уверен в том, что он приведет нас к разгадке, и мы выясним, кто шпион, и где именно печатаются фальшивки. И еще: буду очень вам признателен, если вы без промедления сообщите мне результаты вскрытия Красицкого.

— Всенепременно.

— Честь имею.

— Честь имею кланяться.

Клим Пантелеевич перешел с проезжей части на тротуар. Он остановился под старым тополем, вынул из кармана жестяную коробочку с надписью «Георг Ландрин», выбрал красную конфетку и отправил ее в рот. Широко выбрасывая вперед трость, статский советник зашагал в сторону Софиевской площади.

21. Встреча в Берлине

Правительство, чей Генштаб может предвидеть минимальные колебания акций на медь, сталь, хлопок, шерсть на бирже, а также следить за производством бензина и пищевых продуктов, нужных для армии, — такое правительство выигрывает сражение, еще не начав войны.

В. Николаи

Майор Вальтер Николаи — сорокатрехлетний светловолосый пруссак с правильными чертами лица, педант и трудоголик, возглавляющий германскую разведку и контрразведку, — только что вернулся из ставки Генерального штаба в Берлин. Такая поспешность объяснялась неутешительными известиями из Киева. Один из лучших агентов — Генрих Фогель — передал плохую новость: на его пути встретился известный русский специалист МИДа по контршпионажу Клим Ардашев. Это обстоятельство могло привести операцию «Фальшивая Екатерина» к краху. Дабы не совершить ошибки, майор вызвал из Вены одного из старых австрийских разведчиков — полковника австро-венгерского Генерального штаба Людвига фон Бокля, который четыре года назад, в то прекрасное время, когда в Ялте цвели магнолии, угодил в капкан, расставленный Ардашевым. Ему посчастливилось чудом спастись, избежать виселицы за тройное убийство и вернуться в Вену. Именно фон Бокль лично столкнулся со знаменитым в прошлом русским адвокатом, ставшим вновь тайным посланником МИДа России. Николаи полагал, что мнение австрийского коллеги в отношении сложившейся ситуации могло быть полезным.

Следует отметить, что майор Николаи за последние четыре года сумел поднять уровень работы немецкой военной разведки на небывалую высоту. Австрийцам было далеко до методов, применяемых их соседями-союзниками.

С самого первого дня руководства подотделом «III-B» Генерального штаба майор Николаи лично организовывал новые резидентуры не только во французских районах Эльзаса и Лотарингии, но и в России. С этой страной его связывало многое. Впервые он посетил ее, будучи еще лейтенантом, в 1896 году. Владея в совершенстве русским языком, по возвращении он представил доклад о специфике ведения разведывательной работы в России, который был настолько высоко оценен, что молодому офицеру сразу же присвоили звание капитана. Это позволило поступить в военную академию. После ее окончания Николаи вновь едет в Россию, стремясь улучшить свои знания о народе, о специфических национальных особенностях жителей этой огромной империи. Его новая докладная записка, основанная на детальном изучении русской экономики и дипломатии, гласила, что Россия, потерпев поражение от Японии, в ближайшие годы повернет оружие против Германии. Это были не пустые слова. Николаи удалось представить командованию не только планы по перевооружению российской армии и передислокации воинских частей вдоль границы с Германией, но и дипломатическую переписку с Францией о формировании франко-русского антигерманского союза. Не теряя времени, он приступает к развертыванию агентурной сети как в приграничных российских областях, так и в правительственных кругах, включая окружение императора. Его осведомителями становятся военные, театральные актеры, светские дамы, предприниматели и даже революционеры. Особенно ценными с точки зрения секретной службы явились вербовки Владимира Ульянова (Ленина) и Феликса Дзержинского, поставлявших сведения о действиях царской охранки за рубежом. Ленин получал жалованье из средств Русского отдела Третьего бюро, 125 марок ежемесячно.

В марте того же 1915‑го агент Третьего бюро Александр Парвус, являющийся соратником Владимира Ульянова (Ленина), разработал и представил германскому МИДу детальный план подготовки революции в России, который должен был привести к ее капитуляции. Все пункты этого меморандума основывались на работе Ленина «Тезисы о войне», написанной в начале сентября 1914 года. Александр Гельфанд-Парвус, член левого крыла Социал-демократической партии Германии, еще до войны имел разные торговые дела в Швеции, Турции и на Балканах, что было очень удобным для Третьего бюро. Такими кадрами дорожили.

Николаи предполагал начать финансирование всей большевистской программы в начале следующего 1917 года. К этому времени планировалось привлечь деньги не только «Рейхсбанка», но и частный капитал из-за океана, недовольный ущемлением прав еврейского населения России.

Число агентов Николаи увеличивалось день ото дня: Маргарета Гертруда Зелле, известная как танцовщица Мата Хари, Элизабет Шрагмюллер, выполнившая целый ряд секретных заданий в странах Европы, барон Август Шлюга, передавший план развертывания всей французской армии уже на пятый день войны… Имея заметные успехи, майор Николаи, теперь уже руководитель разведки, контрразведки и политического сыска Германии, приступил к созданию внутренней контрразведывательной агентурной сети. Благодаря ей всего за год на территории Германии удалось обезвредить тридцать пять вражеских глубоко законспирированных шпионов. Третье бюро стало более функциональным. Оно имело шесть подотделов, и каждый из них напрямую подчинялся начальнику Генерального штаба, который, в свою очередь, отчитывался перед самим германским императором.

Операция «Фальшивая Екатерина» была задумана майором Николаи всего год назад. Он планомерно готовил ее осуществление вместе с тремя сотрудниками Русского отдела, офицерами: Бартенвефером, Нассе и Хагеном. Все было предусмотрено до мелочей, и вплоть до последнего времени никаких сбоев не происходило. Фальшивые банкноты как тараканы наводняли Россию, подтачивая и без того подорванную войной экономику. Но, как всегда бывает в жизни, в дело вмешался его величество случай — в Киеве появился Ардашев…

— И как вы его охарактеризуете? — потягивая из крохотной чашки кофе, осведомился Николаи у своего австрийского коллеги.

— Я бы назвал его лучшим представителем нашей профессии. Он хладнокровен, умен, расчетлив, осторожен, но всегда готов пойти на разумный риск.

— А какие у него слабые места?

— Трудно сказать. Наверное, обостренное чувство справедливости. Ведь Ардашев семь лет находился в сословии адвокатов. В определенный момент можно попробовать на этом сыграть, — ответил фон Бокль, сделал маленький глоток коньяка и закурил немецкую безмундштучную папиросу.

— А карты, женщины?

— В Ялте был у него один роман, который так ничем и не закончился. Видимо, любовь к жене пересилила временное увлечение. Правда, время от времени в карты поигрывает и на бильярде… Пишет книги, вернее, писал. Пьеску какую-то состряпал… Ее поставил тамошний провинциальный театр.

— Это где?

— В Ставрополе. На Кавказе. Он оттуда родом.

— Я знаю, — кивнул майор. — Был там в шестом году. Зеленый красивый городишко. Уютный. Тишина и покой. Утопает в садах. Реки, правда, большой нет, но зато много небольших речушек, озер, родников, прудов. В пригороде — богатая немецкая колония. Торговали мясом, молоком, колбасами. Заезжал, гостил… Райское место, скажу я вам. А теперь, наверное, все разрушили… Странные эти русские: в каждом немце шпиона видят. Совсем с ума сошли.

— А мы разве нет? В августе четырнадцатого в Поронино наши жандармы арестовали по подозрению в шпионаже в пользу России этого лысого коротышку — господина Ленина. Меня вызвали. Стал я его допрашивать. А он клянется, божится, что царя ненавидит и поражения своей стране желает… Невинно убиенного брата Александра упомянул.

— Так и сказал «невинно убиенного»?

— Да.

Майор брезгливо поморщился.

— Этот самый «невинно убиенный» готовил террористический акт на Невском проспекте в Санкт-Петербурге первого марта тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, в воскресенье, в день поминовения царя Александра II. Там была уйма народу, женщины, дети… А этот паршивец снарядил бомбу со свинцовыми пулями, обмазанными стрихнином. Хотел, чтобы жертв было больше. Каким нужно быть негодяем, чтобы задумать такое злоумышление!

— Да, я знаю об этом деле. Но после ареста Ленина вмешался господин Адлер — наш крикливый депутат. Он убеждал меня, что Ленин и Австро-Венгрия — союзники в борьбе с Россией и что у нас общая задача: развал этой огромной страны на части. А потом приехал офицер из вашего ведомства и забрал его. Оказалось, что Ленин давно ваш человек. — Полковник вновь сделал глоток коньяку, выпустил струйку сизого дыма и спросил: — Что ж, он так и продолжает служить вам верой и правдой?

— Все разумные люди Европы служат нашим странам верой и правдой, — ушел от прямого ответа Николаи.

— А вообще он весьма не глуп, этот неутомимый русский пропагандист. Я читал его статью от первого ноября четырнадцатого года. А в сентябре прошлого года она была взята за основу и озвучена Лениным на конференции в Циммервальде. С небольшими изменениями он подтвердил свою позицию и в Кинтале всего месяц назад.

— Вы имеете в виду Манифест Центрального комитета партии большевиков?

— Именно. Ленин там пишет, что главной задачей партии является превращение так называемой современной империалистической войны в войну гражданскую. Он обещает трудиться над осуществлением своего плана ежедневно и ежечасно, до тех пор пока не удастся обратить оружие против своего правительства и начать гражданскую войну внутри России.

— Совершенно верно. И мы ему обязательно поможем. Для этого изыскиваем средства. В данный момент помогаем ему пересылать большевистскую литературу русским военнопленным, содержащимся в наших лагерях. Среди них есть один из друзей Ленина, который давно сотрудничает с нами. Этакий пламенный агитатор, пропагандирующий большевистские идеи. Он и организовал там всю работу. Пришлось срочно выделить на это мероприятие несколько тысяч марок.

Фон Бокль затушил папиросу и спросил:

— Послушайте, Вальтер, Ульянов обретается за границей вот уже почти пятнадцать лет. А на какие деньги, позвольте узнать, он существует? И уж точно не только на ваши гроши, поскольку Третье бюро, если и платит ему жалованье, то весьма скудное.

— Он получает переводы от матери. Как мы выяснили, они включают в себя ее пенсию и доходы от имения. Однако большую часть составляют средства, полученные от налетов на российские банки так называемых «эксов». Происхождение финансов его не смущает. Любыми деньгами он пользуется без всяких сантиментов. Правда, последнее время, поток помощи из России стал совсем слабым — власти всерьез взялись за анархистов[27]. Одни — в бегах, других рассовали по тюрьмам.

— Ленин связан с уголовниками? — удивился полковник.

— Опосредованно, через своих соратников. Один из них — некто Иосиф Джугашвили — организует «эксы» и большую часть из награбленного пересылает потом непосредственно Ленину. Мы отслеживаем эти переводы, контролируем, но не препятствуем получению. А зачем? Пока наши устремления текут в одном русле.

Николаи вновь пригубил кофе и сказал:

— Но давайте вернемся к основной проблеме. Я прихожу к выводу, что Ардашева придется ликвидировать. Возиться с ним некогда, а хлопот, как я понимаю, он может доставить немало.

— Это вы точно подметили. Он и в Персии нам навредил, и в Турции. Помнится, подполковник Сейфи-бей[28] пытался с ним поквитаться, да только сегодняшние союзнички русских, англичане, сделали это быстрее.

— Да, — кивнул Николаи, — «быстрее»… но «быстрее» не значит «лучше». Британцы смогли только прострелить ему обе ноги.

— Угу, — усмехнулся фон Бокль, — зато Ардашев через несколько лет разделался с тем англичашкой, который спустил в его сторону курок. Он проткнул майору Борнхилу горло. И случилось это все в той же Ялте. Эх, были времена! Море, барышни и магнолии… Кстати, Вальтер, вы видели когда-нибудь, как цветет черная магнолия?

— Нет, не доводилось.

— Вы много потеряли.

— Не думаю. Вот закончим войну, выстроим себе новые виллы в Крыму, у самого моря, тогда и посмотрим.

— А вы оптимист.

— Я бы сказал «разумный оптимист».

— Пусть так. Только одному агенту с Ардашевым не справиться. Пошлите к нему несколько человек.

— Безусловно, я так и сделаю. Благодарю за дельный совет. — Майор наполнил свою рюмку. — Ну что, дорогой Людвиг, выпьем за победу?

— За скорую победу, Вальтер!

22. Раздумья и рассуждения

3 июня 1916 г., пятница

«Войны не могут длиться вечно. Рано или поздно они заканчиваются. Какой выйдет Россия из этого кровавого кошмара? Сильной или ослабленной? Станет ли она свободной демократической страной или превратится в мрачную диктатуру, убивающую свой народ? И останется ли она монархией? Скорее всего — нет. До войны темпы роста России составляли 14 % в год. На одно лишь просвещение страна тратила — шутка ли! — 14,6 % национального бюджета. При таком развитии экономики Россия через 29–30 лет могла бы стать первой страной мира. Могла бы, если бы не архаичная форма власти, если бы не война… Главная ошибка Государя заключается в том, что ему следовало довести до конца процесс, начатый еще в октябре 1905 года Манифестом «Об усовершенствовании государственного порядка», то есть за год-два перейти из самодержавной формы правления в парламентскую монархию. Тогда бы и отпали сами собой извечные суждения о некой нашей ущербности по сравнению с чисто вымытой и сытой Европой, и слова об извечной русской отсталости и несобранности остались бы в прошлом. Да и самая большая загадка на свете — русская душа стала бы всем ближе и понятнее». — Ардашев закрыл дневник, отложил в сторону вечное перо, взял со стола привезенный с собой новый сборник Александра Блока и, уже в который раз, вернулся к любимому стихотворению:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

«Странной кажется на первый взгляд эта любовь к пошлой, мещанской и торгашеской России. Что же дорогого нашел поэт в «голове от хмеля трудной», в «заплеванном полу», в сытой жестокости к голодному псу, в стяжательстве? — мысленно рассуждал статский советник, пытаясь отыскать короткий ответ, но лаконичного объяснения сразу найти не удавалось. — Видимо, здесь двумя словами не обойтись. Да и самому Блоку для этого понадобилось не три строки… Вероятно, Россия для него — это не только нивы, поля, березки и утренняя дымка на реке. Россия — это смесь греха и покаяния, жадности и добродетели, это не только «переслюненные купоны», но и зацелованный прихожанами бедный церковный оклад, дающий людям надежду на чудо, на выздоровление, на покой, на счастье родных и близких…»

Легкий стук в дверь вывел Ардашева из задумчивости.

— Войдите.

— Клим Пантелеевич, прибыл господин Каширин. Он говорит, что срочно хочет вас видеть, — сказала горничная.

— Я приму его.

Служанка кивнула и вышла. Вскоре дверь вновь открылась и появился ставропольский сыщик.

— Доброго дня, Клим Пантелеевич.

— Здравствуйте, Антон Филаретович.

— Вы уж простите, что потревожил, но вы сами просили держать вас в курсе дела по расследованию гибели барона Красицкого.

— Да-да, конечно. Вы присаживайтесь.

— Благодарю, — провалившись в кресло, изрек Каширин. — Вы, как всегда, правы. Знаете, мне иногда даже обидно за себя. Ведь стоял там же вместе с вами, смотрел, думал, но к правильному выводу так и не пришел. — Он махнул рукой. — Ладно, хватит жаловаться… Ваше предположение в отношении убийства барона полностью оправдалось: в легких гари не обнаружено, а значит, он был убит еще до подстроенной аварии.

— Теперь многое понятно и каждая фигура на своем месте. Мы знаем, куда будет ходить конь, ферзь и пешка… Осталось совсем немного: мне надобно одно небольшое подтверждение той гипотезы, которая стала основной. И в этом деле без вашей помощи будет трудно обойтись.

— Без моей? — Каширин поднял бровь и преобразился несколько, вновь почувствовав свою значимость. — Что ж, вы всегда можете на меня рассчитывать.

— Прежде скажите, как идут ваши дела по поиску фальшивомонетной фабрики? Есть ли обнадеживающие новости?

— К сожалению, пока ничего определенного сказать не могу. Но круг определенно сужается. Сейчас мы заняты проверкой домов на Подоле. Вероятнее всего, фабрика находится где-то там. Нам нужно действовать наверняка, и потому нельзя торопиться.

— Это так, но и убийств уже совершено немало. Шутка ли: пять человек на тот свет отправились.

— Шесть, — поправил полицейский.

— Помилуйте, Антон Филаретович, вы ошибаетесь: ювелир Гиршман, часовщик, его помощник и барон с баронессой. Все.

— А как же анархист в «Гранд Отеле»? Вы ведь его собственноручно кинжалом из трости прикончили. Забыли?.. Нет, я, конечно, понимаю, что это не совсем вежливо — напоминать человеку, что он кого-то отправил по звездам гулять, но справедливости ради я должен был сделать это уточнение, — ухмыльнулся сыщик.

— Эх, Антон Филаретович! Сейчас вы снова походите на всегдашнего ставропольского сыщика Каширина, с которым у меня, к сожалению, отношения так и не сложились. А я уж, грешным делом, уверовал в ваше окончательное преображение… Однако если вы считаете, что этим напоминанием вы введете меня в краску или даже заставите испытывать муки раскаяния, то вы глубоко заблуждаетесь. Анархиста, как вы изволили выразиться, я «прикончил» лишь потому, что он был положительно опасен. Не среагируй я вовремя, число жертв неминуемо бы выросло. Надеюсь, вы не хотели меня уязвить, а сказали это так, не подумав, верно?

Каширин заерзал в кресле, будто сел на ежа.

— Ессес-но, я ляпнул это так-с, можно сказать, сдуру… Прошу не гневаться, Клим Пантелеевич, — вымолвил он и повел шеей, будто его душил воротник.

— Вот и хорошо, — кивнул Ардашев. — Но в одном вы правы: у этого типа была разорванная фальшивая десятка. Стало быть, и его появление, и смерть каким-то образом связаны с фальшивомонетчиками.

— Вот именно это я и хотел сказать, — оживился полицейский. — А вы сразу обижаться…

— Ладно-ладно, Антон Филаретович, — успокоил его Ардашев, — давайте продолжим наши рассуждения. Мне кажется, что убитый анархист — новое связующее звено между организаторами этого преступного промысла и главным оптовым сбытчиком. А вот с распространителями, думаю, он связан не был. Просто пока это не входило в его задачи.

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните, — подозрительно прищурился сыщик. — По-вашему, он знал подделывателей? Но этого не может быть, потому что так никогда и не бывает. Сам подделыватель и его артельщики — лица никому не известные. Их задача — суметь напечатать банкноты и ничего более… Им нет никакого дела до того, кто и как будет заниматься сбытом. Да и сбытчик, продающий большие массы фальшивой наличности, старается контактировать maximum с одним человеком, с главным распространителем. И тот, в свою очередь, общается с глазу на глаз с каждым оптовым покупателем. Свидетелей их сделок, как правило, никогда не сыщешь. Другое дело, когда подделка сбывается в розницу. Вот там — да, там у нас появляются доказательства потерпевших (обманутых) в отношении одного и того же лица. Но даже после его ареста мы в лучшем случае выйдем на сбытчика, но доказательств его вины не получим. Если, конечно, он сам не признается. О таком я еще не слыхивал… Любой мало-мальски грамотный присяжный поверенный в пух и прах разнесет все доводы прокурора. Вам ли этого не знать? А вы говорите, что анархист — спаси господь его душу — был связующим звеном между делателями и сбытчиком. Такую непростительную ошибку никто из них не допустит. Тут есть свои правила и законы, устоявшиеся столетиями. Из-за них нам очень непросто проследить всю цепочку.

— Нет, Антон Филаретович, вы меня неправильно поняли. Я упоминал организатора и сбытчика. О непосредственных изготовителях речь не шла, — пояснил Ардашев. — Вся беда в том, что, по моему глубокому убеждению, пятерки, червонцы и сотенные изготовляют за границей и потом переправляют в Киев. А уже отсюда они растекаются по всей России. Вот потому вы и не можете «накрыть» фабрику в Киеве. Ее здесь попросту нет.

— Думаете, за границей? Это очень сложно, — покачал головой Каширин. — Таможню обмануть непросто. Особенно сейчас, в военное время.

— Непросто, но можно. Для этого надобно только проявить выдумку. Думаю, вы легко убедитесь в моей правоте уже через день-другой. А пока я предлагаю вам прогуляться со мной до городской почты. Оттуда я позвоню в Ставрополь и побеседую с уважаемым Ефимом Андреевичем Поляничко. Видно, без его помощи мне будет трудно. Ну что? Идем?

— Конечно, — поднимаясь, проронил Каширин. — А о чем вы с ним собираетесь секретничать?

— А об этом, позвольте, я пока умолчу.

— Но почему?

— Боюсь удачу спугнуть.

— Ладно, — обреченно кивнул полицейский, — будь по-вашему.

23. Нападение

4 июня 1916 г., суббота

I

Ночь окутала Киев плотной черной тканью. Где-то в кронах деревьев ухала сова, и со стороны Ботанического сада раздавался ленивый лай разбуженной собаки.

К дому на Большой Владимирской тихо подъехал пароконный экипаж. Два человека выскочили из коляски и приблизились к парадной двери. Один из них вынул из кармана часы, и, глядя на светящийся фарфором циферблат, стал ждать. Через минуту послышались чьи-то шаги в парадном, скрипнули петли, и тяжелая дубовая дверь отворилась. В проеме мелькнуло еще одно лицо. Две темные фигуры, точно крысы, прошмыгнули внутрь. Извозчик тронул лошадей, но через двадцать саженей остановился.

Тихо проследовав на второй этаж, вся троица надела перчатки, облачилась в черные маски с прорезями для глаз и скучилась у квартиры № 1. Один из незнакомцев открыл холщовую сумку, и, вынув два «вертуна»,[29] масленку и «змейку»,[30] раздал сообщникам. Работа закипела. Коловороты своими острыми сверлами стали тихо вонзаться в деревянную дверь. Вскоре появились четыре дырочки, две вверху и две внизу, одна под другой. В дело вступила «змейка». Запущенная в одно из отверстий, она довольно быстро выпилила квадратный проем по периметру. Кусок дерева аккуратно вынули и просунули руку. Затем провернули вставленный в замочную скважину ключ и сняли цепочку. Масленкой смазали петли и только тогда, вершок за вершком, тихо приоткрыли дверь. В квартире стояла тишина. Хозяева спали. До рассвета оставалось не более часа. Первый из вошедших вынул из-за пояса «наган». Двое других последовали его примеру.

Держа перед собой оружие и тихо ступая по полу, он сделал два шага и в нерешительности остановился, раздумывая в какую из первых трех комнат войти. И когда он повернулся к своим спутникам, указывая, кому какая дверь предназначается, снизу вспыхнули и прогремели выстрелы. Вошедшие — первый и второй — отлетев назад, замертво повалились на пол. Третий же, падая, успел выстрелить в потолок, но тотчас же получил еще одну пулю — точно в левый глаз.

Загорелся свет. В комнате запахло пороховой гарью. Стены, пол и входная дверь были забрызганы кровью.

Ардашев опустил «браунинг», шагнул к первому трупу и сорвал с него маску. Его ожидания оправдались: перед ним, неестественно подогнув ногу, лежал тот самый красавчик, сопровождавший покойную баронессу Красицкую, известный полиции как карточный шулер Григорий Арнольдович Непорецкий, по кличке Жоржик. Двух других статский советник никогда ранее не видел, но их лица явно свидетельствовали о немалом уголовном опыте.

— Господи! — вскрикнула выглянувшая в коридор хозяйка, прикрывая глаза ладонями и укутываясь в простыню.

— Что тут произошло? — Вероника Альбертовна, успевшая накинуть пеньюар, тоже растерянно оглядывала коридор и все больше приходила в ужас.

— А ничего страшного не случилось, просто Клим отправил к праотцам еще троих homo sapiens, — пытаясь скрыть дрожь в голосе, съязвил Могилевский.

— Клим, а пп-почему тт-ты одет? — заикаясь, спросила Вероника Альбертовна. — Ты что, до сих пор не ложился?

— Прости, милая, но мне не спалось. Я работал в кабинете, когда услышал, что кто-то копается у входной двери.

— Это что же, Терентий? Пока мы спали, нас хотели убить? — пролепетала Елена, указывая на дыру в двери и на разбросанное оружие. Она отступила назад к комнате и вдруг разрыдалась.

— Ну-ну, родная, не волнуйся, — принялся успокаивать жену Могилевский. — Тебе не стоит здесь находиться. — Он повернулся к Ардашевой. — И ты, Вероника, тоже… Эта картина не для дам. Пойдемте, пойдемте со мной в гостиную. А Клим сейчас вызовет полицию и карету «Скорой помощи». Быть может, их еще можно спасти…

— Не думаю, — разглядывая трупы, покачал головой Ардашев. — Души этих грешников давно ждут в аду. Однако «неотложку» все равно придется оповестить. Пусть их вывезут отсюда.

Появилась горничная. Увидев происшедшее, она вскрикнула и скрылась за дверью.

Пока Ардашева соединяли с дежурным полицейского управления и «Скорой помощью», за окнами всплыли утренние сумерки, в которых, точно на копирке, проступали очертания домов и деревьев. Киев просыпался.

II

Судебный следователь 3‑го участка Владимир Павлович Имгарт, сидевший за столом напротив Клима Пантелеевича, громко, точно ямщик в трактире, потягивал чай из блюдца и с аппетитом уплетал бутерброды, приготовленные горничной Могилевского.

Каширин, утонув в кресле рядом с хозяином дома, курил папиросу. Он уже выпил две рюмки водки и теперь чувствовал, как по всему телу растекалась легкая и приятная истома. И только начальник сыскного отделения Ткаченко не находил себе места. Держа руки за спиной, как арестант, он мерил комнату аршинными шагами, вздыхал то и дело и качал головой.

— Да успокойтесь, Николай Дмитриевич, — дожевав бутерброд, выговорил следователь. — Ведь все закончилось как нельзя лучше: Жоржик и его сподручные получили по заслугам. Расследования по убийствам ювелира Гиршмана и его помощников, барона и баронессы Красицких можно прекратить. А кроме того, мы закроем дюжину дел, в которых замешаны эти два беглых каторжника, однодельники Непорецкого. Вот и дворника злодеи чем-то опоили, что он никак в себя прийти не может… Как бы бедолага с ума не сошел. Только господь шельму метит: попались душегубы на мушку Клима Пантелеевича. Возмездие, как говорится, настигло…

— Це, безсумнівно, так, — кивнул главный сыщик города. — Но как теперь мы сможем выйти на главного распространителя фальшивых купюр? Жоржик был единственной нашей надеждой… Така ось заковика, пане…

— Не волнуйтесь, господа, — проговорил Ардашев. — Я найду человека, который стоял за Непорецким. Правда, теперь, после его смерти, это будет сделать несколько труднее.

— Что вы имеете в виду? — встрепенулся Ткаченко.

— Видите ли, вчера я предполагал, что отыщу этого субъекта сегодня-завтра. Но после того, что здесь произошло, мне, вероятно, понадобится на день-два больше.

— Це зовсім не проблема — день-два… Ми шукаємо його вже місяць.

— А может, все-таки вы поделитесь с нами своими соображениями? — осведомился следователь. — Как говорится, одна голова хорошо, а две — лучше.

— К сожалению, господа, я не имею привычки выставлять напоказ свои догадки. Потерпите немного, придет время, и вы вместе со мной арестуете преступника. А пока мне не хватает нескольких завершающих штрихов для того, чтобы дорисовать портрет главного злоумышленника.

— Что ж, — вздохнул Имгарт, — воля ваша. Однако хотелось бы, чтобы череда этих убийств наконец закончилась.

— Поверьте, Владимир Павлович, я тоже этого хочу. Но не в моих силах предотвратить все преступления на свете. К тому же противник наш очень умен и дерзок. И вполне возможно, он опять попытается свести счеты со мной, — Ардашев развел руками и добавил: — Всякое может случиться.

— Ладно. Даст бог, все образуется, — вымолвил коллежский секретарь и, выглянув в дверь, заметил: — Фотограф и судебный врач уже закончили работу. Трупы увозят. Да и нам, панове, пора на службу…

Судебный следователь вытер салфеткой рот, поднялся из-за стола и, обращаясь к Могилевскому, сказал:

— Спасибо за хлеб-соль.

— Не за что, господа, не за что, — тихо вымолвил отставной статский генерал, который все еще никак не мог прийти в себя (о чем говорило его бледное, как писчая бумага, лицо).

— До побачення, — кивнул на прощание сыщик.

— Всего доброго, господа, — ответил Могилевский.

— Думаю, еще увидимся, — проронил Каширин.

— Честь имею, — попрощался Клим Пантелеевич.

Когда передняя опустела, Терентий Петрович, глядя на дыру в двери, произнес:

— Прости, Клим, что иногда бывал к тебе несправедлив. Все ошибаются, и я — не исключение…Рискуя жизнью, ты спас от верной гибели не только себя, но и всех нас. И за это я тебя искренне благодарю. — Он обнял Ардашева.

— Ну что ты, Терентий. Брось, я тут ни при чем. На все воля божья. Пойдем в столовую. Надобно наших дам успокоить.

— Пока заменят дверь и приведут в порядок переднюю, предлагаю прокатиться вчетвером на моем авто. Поедем к Днепру, а? Кстати, Вероника говорила, что ты неплохой chauffeur.

— Замечательная идея, — улыбнулся статский советник. — Сейчас свежий воздух всем бы пошел на пользу.

Не прошло и получаса, как в квартире осталась лишь одна горничная. Смерть снова прошла стороной и не дотянула свои костлявые руки до Ардашева. «Стало быть, я еще нужен на этом свете», — мысленно рассудил Клим Пантелеевич, усаживаясь за руль «Рено».

24. Успехи службы «III-В»

«Я думаю, что пройдет не сорок лет, а едва ли даже сорок месяцев до падения русского режима».

Морис Палеолог, посол Франции в России

I

Берн всегда красив, а в начале лета — особенно. Тихий, спокойный город с мягким климатом и благожелательными горожанами очень нравился Владимиру Ульянову. Именно сюда он прибыл на условленную ранее встречу с Александром Кескуэлой, эстонским социал-демократом и платным агентом немецкой разведки.

Известия из России, полученные от Ульянова, его не радовали. Русские войска под началом генерала Брусилова продвигались к Тернополю и Черновцам, перешли Стрыну и Днестр. Общее число потерь австро-венгерских войск, включая пленных, достигло ста пятидесяти тысяч человек. Это было второе крупное поражение австрияков после Галицийской битвы в августе — сентябре 1914 года, когда главнокомандующий юго-западным фронтом генерал Николай Иванов «уменьшил» силы противника на четыреста тысяч человек и взял Галицию. Но потом русскую армию преследовали досадные неудачи. На фронтах не хватало снарядов, патронов, амуниции. Россия несла потери. Пришлось отступать. Однако теперь, оправившись от поражений, страна накопила силы для решительного и бесповоротного перелома на фронтах.

Мечта о мировой катастрофе с последующим тотальным разгромом России не давала покоя Ульянову уже давно. Еще в январе 1913 года он писал Горькому: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили нам сие удовольствие». И вот сейчас, когда мировой пожар разгорелся и классовая борьба «с ее необходимым превращением в… гражданскую войну» вполне могла стать явью, российские газеты трубили о победах этого Брусилова. Они просто сошли с ума от своего патриотизма!

О сотрудничестве с отделом «III-B» сорокашестилетний Владимир Ульянов не распространялся. Если бы об этом стало известно в кругах социал-демократов, то его политическая карьера завершилась бы немедленно. Скорее всего, русская разведка, имевшая своих агентов и среди эсдеков, расправилась бы с ним, как со шпионом, при первой же возможности. Именно поэтому он отказался от встречи с германским посланником в Берне бароном Гисбертом фон Ромбергом. Его заменил эстонский националист и агент отдела «III-B» Александр Кескуэла.

Завидев знакомое лицо у столика уличного кафе, Ленин снял котелок и уселся напротив.

— Как вам погодка? Замечательная, не правда ли? — радостно выговорил он и тут же заказал официанту кружку светлого «Lagerbier».

— Да, совсем невоенная, — согласился визави и тоже распорядился принести пива.

— Слышал я, что в Киеве Наум погиб, — отхлебывая хмельной напиток, осведомился Ульянов. — Это так?

— Да.

— Очень жаль. Он был стойкий борец и преданный товарищ.

— Не только вы несете потери. Идет война, и Германия сделает все возможное, чтобы ваша партия захватила власть в России. И это не пустые слова. В ближайшее время вам передадут настоящую типографию, купленную в Петрограде на германские деньги. За нее уже уплачено двести шестьдесят тысяч рублей. Так что еженедельный тираж «Правды» и других газет может быть увеличен до полутора миллионов экземпляров.

— Это решительно хорошая новость!

— Газета и листовки должны распространяться не только на заводах и фабриках, но и на фронте, среди солдат. Призывы к миру, к прекращению войны — основное содержание статей. Пусть солдаты бросают оружие и едут домой пахать и сеять. Хватит, навоевались.

— Да-да, батенька! Это единственный способ, с помощью которого пролетариат может вырваться из шовинистического угара и, направив свое оружие против буржуазии, начать гражданскую войну внутри страны… Мы уничтожим всех мироедов до единого! И вы лично сумеете в этом убедиться. Вот попомните мои слова!

— Мои немецкие товарищи считают, что наши личные контакты следует сократить до минимума. Русская разведка в Берне не дремлет. И потому мне поручено передать вам главное условие: вашей партии помогут прийти к власти, но в таком случае вы, став во главе государства, должны будете сразу же заключить со всеми сегодняшними противниками сепаратный мир. Кроме того, Россия обязана будет предоставить право на самоопределение всем своим национальным окраинам. И я, как эстонец, искренне этого желаю. А потом Россия окажет всяческое финансовое и военное содействие Германии для завоевания Индии.

— Охохонюшки-хо-хо!.. Ну и аппетиты у Вильгельма! Как бы он не поперхнулся Индией…

— Итак, вы принимаете эти условия? — не замечая едкой иронии, спросил Кескуэла.

— Зачем задавать вопрос, на который есть вполне очевидный ответ?.. Да, я согласен.

— Прекрасно. Я так и передам господину барону. Он, кстати, с пониманием отнесся к вашему отказу встретиться с ним. Осторожность в нашем деле — превыше всего. Честь имею кланяться. — Эстонец поднялся, махнул рукой извозчику и укатил.

Ульянов заказал вторую кружку «Lagerbier», выпил не спеша, оставил на столе мелочь и зашагал в сторону колокольни Цитглоггетурм. Вокруг нее, со стороны старинных часов, уже толпились зеваки.

За четыре минуты до полудня показался золотой петух, который тут же разразился металлическим «ку-ка-ре-ку», за ним выехал шут и ударил в колокольчики. Потом появились медведи — символ Берна. Горожане, глядя на механическое представление, повторявшееся изо дня в день уже сотни лет, останавливались и улыбались друг другу как дети, точно видели это впервые.

Будущий глава большевистского государства не слышал сказочных звуков. Ему было не до улыбок. Он торопился на съемную квартиру. Впереди было много дел.

II

Майор Николаи выпил рюмку французского коньяку, закурил сигару и откинулся в кресле. День закончился, и он был доволен его результатами. Как следовало из рапорта капитана Нассе, вербовочная беседа с одним из соратников русского большевика Ульянова прошла успешно. Этот человек согласился на все условия и, получив, нужные инструкции, выехал в Россию через третью страну. Он направится в Закавказье, и уже там, в Тифлисе, начнется новый этап операции «Фальшивая Екатерина». Как только все будет готово, он даст телеграмму в Одессу на условленный адрес. После этого оборудование будет погружено на поезд и отправлено. Впрочем, в зависимости от ситуации, инструкции могут быть изменены на месте. Теперь денежный станок заработает на полную мощь, и экономике врага будет нанесен значительный ущерб. Да и большевики с их отменной дисциплиной и конспирацией — не чета уголовникам. Ведь каторжники безнравственны. К тому же некоторые из них заражены патриотической заразой. Полагаться на такое отребье опасно… У большевиков же в Тифлисе весьма сильные позиции. Да и Румыния, судя по всему, недолго останется в состоянии «вооруженного ожидания». После успехов русского генерала Брусилова правительство Ионелы Брэтиану все больше идет на поводу у русского императора. По прогнозам немецкой разведки, уже через два-три месяца оно может объявить войну Австро-Венгрии. И тогда отработанный канал поступления фальшивых купюр в Россию прервется. «А пока румыны выторговывают у стран Entente выгодные условия вступления в войну, мы должны закончить все приготовления как можно скорее, — мысленно рассуждал Николаи. — А этот Ардашев действительно оказался крепким орешком. Жаль, что не удалось его убрать. Именно из-за этой неудачи и пришлось начинать второй этап операции «Фальшивая Екатерина» раньше запланированного времени».

Майор затушил сигару, убрал бумаги в сейф и закрыл кабинет. Сегодня, впервые за последний месяц, он вернется домой, когда его дети еще не будут спать. От предвкушения этой приятной встречи он улыбнулся и, кивнув адъютанту, спустился вниз, к автомобилю, где его ждал водитель.

25. Полковник Кукота

Начальник контрразведывательного отделения Юго-Западного фронта полковник Кукота с утра находился в отвратном настроении. И тому были веские причины. Во-первых, несмотря на выпитую таблетку пирамидона, чертовски раскалывалась голова после вчерашней невинной пульки с офицерами, закончившейся ночным посещением ресторана Смульского в Пассаже (этот хитрый поляк, несмотря на все запреты, сумел раздобыть где-то отличнейшую «Смирновку»!). А во‑вторых, надо было составлять месячный план контрразведывательных мероприятий для штаба фронта, а материала для него — с воробьиный клюв. В‑третьих, начальство требовало более энергичных мер по поиску вражеских лазутчиков в тылу, кои наводнили всю прифронтовую полосу. Диверсии, поджоги, подстрекательство рабочих к забастовкам на заводах и фабриках стали настоящим бичом. Немецкие шпионы вели себя нагло и почти открыто занимались вербовкой среди еврейского населения, которое в некоторых случаях относилось к предложению сотрудничества не как к предательству своей страны, а как к временному, но выгодному гешефту. Безусловно, это не являлось общей тенденцией, однако отрицать эти факты тоже было нельзя. Кроме того, германская агентура сотрудничала и с подпольными организациями. Это касалось главным образом большевиков, возглавляемых Лениным. Здесь заметную помощь оказывала политическая полиция, уже имевшая солидный опыт работы и широкую агентурную сеть по всей стране.

Нельзя сказать, что люди полковника бездействовали — нет, но противник давно завладел инициативой и перехватить ее никак не удавалось. Впрочем, тому были веские причины. К сожалению, до войны контрразведывательная работа в России была поставлена из рук вон плохо. В мирное время, еще до начала Русско-японской войны, контрразведка всецело находилась в руках жандармов.

Ситуация стала меняться в лучшую сторону только с момента организации Главного управления Генерального штаба, которому контрразведка стала подчиняться. И политический сыск теперь был обязан оказывать ей всяческое содействие.

С июля 1911 года контрразведка наконец-таки получила правовой статус. Вышло утвержденное военным министром «Положение о контрразведывательных отделениях». Вся территория Российской империи делилась теперь на десять контрразведывательных округов и получала постоянное финансирование. Четко оговаривалась субординация: начальники контрразведывательных отделений были подотчетны начальникам разведывательных отделений округов, которые, в свою очередь, через штабы подчинялись Главному управлению Генерального штаба. Таким образом, была создана вполне жизнеспособная система обеспечения безопасности страны. Разведка и контрразведка работали рука об руку. Правда, функции самой разведки оставались весьма размытыми.

Особенно ярко это проявилось с началом великой войны. Время наступило тревожное, ситуация изменилась, а принципы работы оставались старыми, утвержденными еще в мирное время. Так продолжалось почти год. За этот период противник и успел добиться ощутимого перевеса на «невидимом фронте».

К тому же до 1914 года вся деятельность российской разведки за рубежом строилась в основном на военных агентах (атташе). Их отъезд из стран-противников привел к полному отсутствию сведений, поскольку агентурная сеть в Германии и Австрии из местных граждан так и не была создана. С началом войны все это приводило к неразберихе, царившей в потоке получаемых сведений, в которых порой содержалось значительное количество дезинформации, умело поданной противником.

Словом, великая война застала русскую разведывательную службу врасплох. Даже плана работы разведки на период войны у Генерального штаба не было. Дело было поставлено на самотек. Весь 1914 и 1915 год разведкой в России занимались все кому не лень. Трудно в это поверить, но кроме Главного управления Генерального штаба тайную работу за рубежом осуществляли Главное управление морского Генерального штаба, ставка Верховного главнокомандующего, штабы всех фронтов, штабы всех армий, штабы корпусов и даже — о боже! — Верховный начальник санитарной и эвакуационной части принц Ольденбургский.

Каждая из названных структур без какого-либо согласования друг с другом засылала своих разведчиков в нейтральные страны, с тем чтобы оттуда получать сведения о противнике. Так, 11‑я армия внедряла свою сеть в Швеции, Италии, Швейцарии, Америке и Аргентине, а 2‑я армия — в Канаде. Другими словами, они не имели над собой общего руководства. Да и связь поддерживалась общим для всех легальным способом — через русских военных агентов. Немецким «рыцарям плаща и кинжала» не составляло большого труда «обложить» их слежкой и выявлять все связи. Провал следовал за провалом. Правда, вскоре противник понял, что гораздо выгоднее не разоблачать российских разведчиков, а подсовывать им дезинформацию. Весьма успешно занимались немцы и перевербовкой. Например, в течение первого года войны им удалось переманить на свою сторону девять из одиннадцати человек, сотрудничавших с нашими разведчиками. В результате, только в одной Варшаве германцы арестовали и казнили восемь русских офицеров разведки.

Нелишне будет заметить, что действия некоторых разведчиков отличались халатностью и безалаберностью. Так, из секретного донесения военного агента в Копенгагене следовало, что «три агента разведки штаба Северо-Западного фронта вели себя настолько неосмотрительно, посещая увеселительные заведения в компании подозрительных лиц, что это привлекло внимание местных жителей, которые лишь по счастливому стечению обстоятельств не обратились в полицию».

Напротив, немецкая разведка день ото дня наращивала свой потенциал. Ее агентура пустила глубокие корни в почве русской разведки. Поставляя несоответствующую действительности информацию Петрограду, Третье бюро майора Николаи насосом выкачивало из России деньги, изобретая все новые и новые «весьма важные данные».

Все эти плачевные факторы оказали немалое влияние на общий ход военных действий и явились одной из причин поражения русской армии весной и летом 1915 года.

Многочисленные неудачи военной контрразведки привели к тому, что уже шестого июня 1915 года Верховный главнокомандующий утвердил новое «Наставление по контрразведке в военное время». Благодаря этому документу была проведена широкая централизация всей структуры, подчинявшейся единому командованию — контрразведывательному отделению Главного управления Генерального штаба, являвшемуся высшим регистрационным и отчетным органом для театра военных действий всего государства, выполнявшего также (по приказанию Генерального штаба) особые поручения внутри страны и за ее пределами.

А вот с разведкой дела не улучшались. И хотя в самом начале 1916 года Генеральный штаб понял необходимость подчинения себе всей глубокой разведки, решение по этому вопросу было принято лишь в июне 1917 года, когда в стране уже начался процесс распада государственного управления. Правда, стоит отметить, что Генеральный штаб получил в свое распоряжение около сорока вполне самостоятельных разведывательных организаций, в каждой из которых насчитывалось от пяти до пятнадцати и даже до двадцати шести человек, а также почти четыреста пятьдесят отдельных агентов. И только Кавказский фронт, в силу специфичности территории и находящегося там населения, сохранил за собой право осуществления самостоятельной разведывательной деятельности.

Однако все это случится через год. А пока сорокаоднолетний полковник весьма недурной наружности — с тонкими усиками, пронзительным взглядом, прямым носом и волевым подбородком — пил квас и курил папиросы, раздумывая над тем, как бы переложить на подчиненных хотя бы часть неприятных задач.

Вообще-то Корней Ильич в контрразведке оказался по воле случая. Еще два года назад он служил военным атташе в Персии и занимался исключительно разведкой. Но с началом войны работы в Тегеране прибавилось. На его счастье, в иранскую столицу прибыл посланник МИДа по особым поручениям Клим Пантелеевич Ардашев. Статский советник не только дал полковнику несколько дельных советов, но и помог выпутаться из весьма щекотливой ситуации. К тому же в рапорте на имя своего непосредственного начальства полковник без лишних церемоний присвоил себе львиную долю заслуг Ардашева, раскрывшего жестокое убийство второго секретаря российского посольства.

Но война шла, а кадров для военной контрразведки не хватало. Не спасали и принятые на службу офицеры жандармерии. Вот тогда-то и предложили успешному офицеру сменить род деятельности и возглавить контрразведывательное отделение всего Юго-Западного фронта. «Киев — не Тифлис, и уж точно не Тегеран», — недолго думая, рассудил полковник и дал согласие. Жаль только, что за прошедший год его отделение отличилось лишь единожды. Зато как! Штабс-капитану Авилову, подчиненному полковника, удалось разработать систему распознавания поддельных документов, коими снабжались германские лазутчики, переходившие линию фронта под видом беженцев. Не имея настоящих бланков, немцы использовали оттиски подлинной печати с какого-либо документа и тщательно срисовывали ее на пергаментную бумагу, наложенную на оттиск. Делалось это, как правило, литографической краской. Затем полученный рисунок переводили на ленту шапирографа[31] и уже оттуда — на бланки фабрикуемых документов. Внимательный офицер заметил, что такой оттиск не поддается копированию через копировальную бумагу и его очертания нечеткие, расплывчатые. Благодаря этой методике, контрразведчикам удалось обезвредить немалое количество шпионов.

Но и просчетов у Кукоты хватало. К тому же их всегда помнят дольше, чем успехи. И потому те небольшие достижения, о которых он докладывал наверх, не имели для военной карьеры полковника решающего значения. Последние два месяца его все чаще критиковали и оценивали службу на дохлую «тройку».

Белый как снег лист бумаги лежал перед офицером и ждал, когда в светлой голове серхенга[32] родятся хоть какие-нибудь идеи. Кукота смело окунул перо в чернильницу и вывел:

«План мероприятий контрразведывательного отделения Юго-Западного фронта на июль 1916 года».

Но дальше писать было нечего… Он вздохнул, положил перо на прибор, вынул из серебряного портсигара папиросу и закурил. Длинная струйка дыма потянулась к потолку. Мысли о деле, как зайцы, разбежались в разные стороны, зато нахлынули воспоминания минувшей ночи… «Ах, эта модистка-проказница! Чертовка. Такое вытворять!..» — сладко припомнил он и прикрыл глаза.

Из полусонного забытья вывел стук в дверь. Появился адъютант.

— Господин полковник, к вам… некто Ардашев. Говорит, что вы знакомы.

— Кто-кто? — Кукота удивленно вскинул брови.

— Господин Ардашев, из МИДа. Просит аудиенции.

— Да-да! Пусть войдет! — встав из-за стола и пригладив набриолиненные волосы, начальник отделения сам двинулся навстречу гостю.

— Неужто это вы? Дорогой мой, Клим Пантелеевич! — воскликнул хозяин кабинета и протянул руку. — Рад! Положительно рад встрече!

— Взаимно, Корней Ильич, взаимно, — ответив на рукопожатие, сдержанно вымолвил гость.

— А вас теперь не иначе как «превосходительством» величать? Небось уже и действительного получили? Да? — с едва слышимой ноткой зависти осведомился Кукота.

— Нет. Все так же — статский советник. До действительного, видимо, уже не дорасту. Поздно.

— Бросьте скромничать, Клим Пантелеевич. С вашими способностями — это пара пустяков. Что вам стоит раскрыть два-три громких преступления в высших, как говорится, кругах? И все. Вот и новый чин. — Он указал на кресло: — А вы присаживайтесь, мы сейчас коньячку, а? Не возражаете?

— С удовольствием.

— Вот и славно. Правда, у меня не мартелевский, не такой, каким вы меня в Тегеране потчевали, но все равно неплохой, довоенный… Из старых, как говорится, запасов… А как мы у вас на айване[33] сиживали? А? Хамаданские персики, виноград тибризи, наринжи…[34] и теплая арака, — он поморщился, — гадость, согласитесь, несусветная.

— Насколько я помню, вы предпочитали коньяк?

— Это да, это да. Люблю, как говорится, грешным делом…

Полковник достал из шкафа бутылку шустовского коньяку и распечатал шоколадку фабрики Абрикосова. Налил две рюмки.

— Ну-с, как говорится, шерифэ![35]

— Шерифэ! — улыбнулся Ардашев и, сделав несколько глотков, поставил рюмку на столик. Кукота, верный своей привычке, выпил коньяк залпом, как водку.

— Однако как вас сюда занесло? Вы же, насколько я знаю, все там же обретаетесь, на Певческом мосту?[36] — откинувшись в кресле, спросил офицер.

— Я здесь в гостях, у родственников жены. Но вы правы: живу в Петрограде, но и в Ставрополе дом не продал. Вот закончится война, и вернусь в родной город.

— Послушайте, неужели вы и правда в это верите?

— Во что?

— Что эта кровавая свистопляска закончится так же, как и началась?

— Но все войны когда-то заканчиваются.

— Все — да, но не эта. Война в России — больше чем просто война. — Полковник снова наполнил рюмки. — Последствия ее непредсказуемы. Вернее, непредсказуем русский мужик, которого хотел образумить Столыпин. Хотел, да не успел. Не дали… Очень уж боялись, что Петр Аркадьевич всю чиновничью нечисть перетрясет. Вот и убили. Но, как говорится, земля ему пухом. — Он вновь выпил залпом и нервными толчками затушил в пепельнице папиросу.

— А вы, я вижу, сменили одно ведомство на другое?

— А почему нет? Кто лучше бывшего шпиона знает, как поймать шпиона? — хохотнул офицер. — Никто.

— В этом вы правы.

Кукота махнул рукой.

— Предложили — согласился… Однако, — он внимательно посмотрел на статского советника, — вы ведь, как я понимаю, не просто так пожаловали?

— Лучше бы было «просто так». Но вы, Корней Ильич, к сожалению, правы: дело у меня важное и находится в сугубой вашей компетенции. Позвольте начать с конца. Так мы сэкономим уйму времени…

…Беседа закончилась через час. Едва проводив гостя, Кукота сел за стол и, промокнув платком пот со лба, принялся за начатый план. Теперь перо летело по бумаге голубем.

26. Нежданные новости

7 июня 1916 г., вторник

I

Утро в доме Могилевских началось неожиданно: раздался телефонный звонок, после которого Терентий Петрович вышел к завтраку раздраженный.

— Что-то стряслось? — осведомилась Елена.

— Да так, неприятности… Войцех Станиславович звонил. Груз из-за границы, который должен был оказаться на здешней таможне еще шестого числа, в понедельник так и не прибыл, — усаживаясь за стол, объяснил он и налил из самовара чашку горячего чая. — Такого еще никогда не случалось… Веспазиан Людвигович сегодня утром отправился на таможню, пытался что-нибудь выяснить. Но ничего конкретного ему не сказали. Да и откуда им знать здесь, в Киеве, что произошло в Одессе? Они лишь предположили, что весь товар задержан… Это и ежу понятно.

— Война, — философически заметила Вероника Альбертовна и придвинула к себе розетку с вишневым вареньем.

— Это так. Но убытки могут быть колоссальными. Я только что получил хороший заказ для армии.

— И что же в таком случае ты собираешься делать? — намазывая масло на хлеб, поинтересовался Клим Пантелеевич.

— А что я могу? Остается только надеяться на Кульчицкого. Управляющий велел ему выезжать в Одессу первым же поездом. Он уже в дороге. Пусть разбирается.

— Странно, — пожал плечами Ардашев. — Речь идет о больших деньгах, а ты остаешься ждать у моря погоды. Будешь зависеть от обстоятельств? Я бы на твоем месте тоже туда отправился…

Не успел статский советник закончить фразу, как раздался второй звонок. Теперь позвонили в дверь. Клим Пантелеевич промокнул губы салфеткой и прошел в переднюю. После недавнего нападения горничная уже не подходила к двери одна. Однако обратно Ардашев не вернулся, а прошел в кабинет, где довольно долго разговаривал по телефону. Оттуда доносились лишь обрывки его слов. Могилевский заметно нервничал. Как только гость начал с кем-то прощаться, Терентий Петрович поднялся и направился к нему. В этот момент трубка уже легла на рычаг. Затворив дверь кабинета, статский генерал спросил с дрожью в голосе:

— Кто приходил? Кому ты звонил? И вообще, Клим, что за секреты в моем доме?

— Думаю, Терентий, сегодняшний день для тебя не совсем удачный. К сожалению, подозрения подтвердились. Я только что получил телеграмму из Ставропольского сыскного отделения. Там прислушались к моему совету и, отследив с Главпочтамта получателя мыла с твоей фабрики, провели у него дома обыск. Фальшивых денег сразу найти не удалось, зато начальник сыскного — Ефим Андреевич Поляничко — усмотрел на умывальнике мыльные огрызки — внутренние куски от полой части мыльного куба — со следами от бечевки, которой были перетянуты пачки поддельных червонцев и сотенных. Это подтвердило мою гипотезу о том, что фальшивки, обернутые в покрытую воском бумагу, заливали мыльной массой, оставляли в кладовке, а потом, когда она застынет, отправляли третьей категорией в разные концы страны. Такие посылки не вызывали подозрения на почте. Но преступников погубила жадность: они не стали выбрасывать бесформенные куски мыла, оставшиеся с внутренней стороны после разрезания куба на ровные части. Их-то Поляничко и заметил. Позже один из арестованных сам выдал полученные «катеринки» и червонцы. Злоумышленники были не оригинальны, они прятали купюры в тайнике, устроенном в обычной печи.

— Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда с моего завода отправляли мыло по почте, там были фальшивые деньги?

— Нет, не всегда. Это происходило только после того, как ты получал товар из-за границы. Их отправляли на следующий день. Я понял это, когда увидел на червонце и сотенной, привезенных из Ставрополя, полоски от бечевки, расположенные крест-накрест. Эти следы образовались от масла, проникшего через едва заметные щели в вощеной бумаге. Маслом (или жиром) пропиталась и бечевка. Жирные пятна присутствовали и на других купюрах. Таким образом, мой дорогой Терентий, твоя фабрика служила перевалочным пунктом для переправки фальшивых купюр из-за границы в Россию.

— Вздор! Этого не может быть! — размахивая руками, воскликнул двоюродный свояк. — Я не могу в это поверить! Как, как удавалось переправлять фальшивки через границу? Ты можешь мне это объяснить?

— Изволь, — пожал плечами Ардашев. — Деньги прятали в ящиках с двойным дном, в которых находились бутылки с розовым маслом. Находясь на твоем складе, я обратил внимание, что горлышки бутылок были почти на одном уровне с краем ящика. Чего быть, как ты понимаешь, не должно. Вероятно, именно из-за этого одна бутылка и разбилась. Масло попало на купюры. Только розовое масло — это быстро улетучивающийся эфир. Оно не оставляет пятен на бумаге. Но за то короткое время, в течение которого масло испаряется, в бумагу въедается характерный запах… Вот поэтому я и почувствовал его, когда осматривал фальшивые купюры покойного ювелира Гиршмана, принесенные господином Шефтелем, владельцем банка «Киевское учетно-ссудное общество взаимного кредита». — Ардашев замолчал на мгновение, внимательно посмотрел на Могилевского и добавил: — Но и это еще не все. Один из твоих помощников — агент немецкой разведки.

— Господи! — воскликнул Могилевский. — Час от часу не легче! Надеюсь, ты меня не подозреваешь?

— Уже нет, — просто ответил Клим Пантелеевич.

— Боже, как ты циничен, — покачал головой Могилевский.

— Зато к твоему управляющему у меня есть масса вопросов. И думаю, не только у меня. Им заинтересовалась военная контрразведка. — Статский советник взглянул на часы и сказал: — Впрочем, нам надо торопиться. В фабричной конторе скоро начнется обыск. Нас наверняка там уже ждут.

— Конечно-конечно, — засуетился родственник. — Мы так и сделаем. Тем более ты водишь авто лучше, чем мой chauffeur. Но позволь прояснить еще один момент: где, по-твоему, эти фальшивки изготавливаются? В Германии?

— Возможно. Но это не столь важно. Главное — на территории врага, — выходя в переднюю, проговорил Ардашев. — Не стоит терять время. Поехали.

— Да-да, — закивал хозяин дома. — Я только наших дам предупрежу.

Могилевский догнал Клима Пантелеевича уже на лестнице. Всю дорогу он молчал. Действительный статский советник понимал, что хочешь не хочешь, а придется давать показания и судебному следователю, и сыщикам, и даже — о боже! — этим мрачным субъектам из военной контрразведки. И никто, кроме господа, не знал, чем могут закончиться эти беседы. Ведь наша жизнь совершенно непредсказуема.

II

Когда «Рено» Могилевского остановилось у ворот фабрики, там уже стояли четыре человека: начальник сыскного отделения Ткаченко с Кашириным и полковник Кукота со штабс-капитаном Авиловым. Ткаченко и Каширин, уже знакомые с Терентием Петровичем, приветствовали его едва заметными молчаливыми кивками.

Начальник контрразведывательного отделения Юго-Западного фронта подошел к авто и сухо отрекомендовался:

— Военная контрразведка, полковник Кукота.

— Чем могу служить? — с плохо скрываемым волнением осведомился статский генерал.

— Мы хотели бы осмотреть помещение конторы, а заодно побеседовать с вами и вашими подчиненными. Надеюсь, вы не возражаете?

— Нет, — обреченно изрек Терентий Петрович, и, глядя на сыщиков, спросил: — А вы, господа, пришли сюда за этим же?

— Да, — коротко ответил Ткаченко.

— Ну что ж, милости, как говорится, прошу.

Уже внутри помещения выяснилось, что всех интересовал именно управляющий. О том, что приказчик находился в дороге, — всем было понятно, а вот где находится Дрогоевский — никто не знал. И потому Ткаченко с Кашириным на полицейской пролетке уехали к нему домой.

Совсем небольшой кабинет Войцеха Станиславовича ничего особенного не представлял: книжный шкаф, вешалка, письменный стол, три стула и репродукция картины «Девятый вал» Айвазовского.

Осмотрев бумаги в папках, полковник выдвинул ящик письменного стола и, то ли от неожиданности, то ли от радости, присвистнул. У него в руках оказалась пачка банкнот. Он разрезал ножницами веревку и стал рассматривать первую купюру на свет.

— Ага! — воскликнул он. — Фальшивая! Здесь латинская буква «R».

Потрясая червонцами, он сказал:

— Видно, господин управляющий так торопился, что даже улики не успел прихватить. — И тут же обратился к Ардашеву: — Как видите, Клим Пантелеевич, наши с вами подозрения вполне оправдались. Поляк сбежал. Это ясно. — Он повернулся к штабс-капитану. — Думаю, сыщики уже опоздали. Но возможно, отыщется его фотокарточка, в чем я, конечно, сомневаюсь. Тем не менее необходимо составить словесный портрет шпиона и перекрыть все вокзалы, пароходные пристани и почтовые станции. Не забудьте и таксомоторы. Сообщите его данные полиции и жандармерии. Оповестите все станции. Авось попадется. После этого свяжитесь с одесской таможней и нашими коллегами. Пусть проверят ящики на наличие фальшивок и о результатах телеграфируют нам. Они обязаны задерживать любого, кто появится на местной таможне и будет справляться о судьбе груза для этой мыловаренной фабрики. И этого… как его… Кульчицкого тоже надо арестовать. Потом разберемся, кто он на самом деле — шпион или честный человек, случайно влипший в это преступное дело.

Штабс-капитан кивнул и исчез за дверью.

— А вы, — полковник обратился к статскому генералу, — соблаговолите провести меня на склад, где хранится тара с розовым маслом, поступившим из Румынии. С вами нам придется беседовать долго. Ваша роль во всей этой истории мне до конца не понятна. И только из-за уважения к Климу Пантелеевичу я не буду вас арестовывать. Однако вы должны дать мне честное слово, что никуда из Киева не уедете.

— Извольте: даю честное слово, — кивнул Терентий Петрович и, сгорбившись сильнее обычного, поплелся в коридор.

— Вы с нами или нет? — спросил Кукота у Клима Пантелеевича.

— Я, пожалуй, еще раз осмотрю содержимое письменного стола.

— Только зря время потеряете. Там нет ничего интересного. Ерунда всякая: карандаши, перья, бумага… А впрочем, как хотите. Меня же интересуют ящики с двойным дном, о которых вы говорили.

Оставшись в кабинете, Ардашев достал из кармана перочинный нож, извлек оттуда отвертку и раскрутил внутренний замок стола. Сняв с него крышку, он вынул складную лупу и принялся внимательно осматривать механизм.

Вдруг неожиданно затрещал телефон. Статский советник поднял трубку.

— Слушаю.

— Клим Пантелеевич, это Каширин, — послышалось на том конце провода. — Мы только что опросили жену Дрогоевского. По ее словам, муж ушел в контору рано утром и больше не появлялся. Где он — она не знает.

— Выходит, что после того, как он позвонил Могилевскому, и тот велел приказчику отправляться в Одессу, он сразу же исчез? — размышлял вслух Ардашев.

— Так и есть, — согласился полицейский.

— А фотографию его нашли?

— Тут целый альбом! И анфас, и профиль… Этот шпион был большой любитель собственной физиономии.

— А как ведет себя его жена?

— Она ничего не может понять. Плачет…

— Вот что, Антон Филаретович, одну фотографию управляющего возьмите с собой, остальные передайте Ткаченко. Пусть отдаст их контрразведчикам. А мы с вами прямо сейчас отправляемся в Одессу.

— Куда-куда?

— В Одессу. Надеюсь, что оттуда вы уже вернетесь в Ставрополь. Расследование близится к концу. Детали объясню по дороге. Нельзя терять ни минуты. Собирайтесь, я буду ждать вас на Большой Владимирской, в доме, где я остановился. Однако если не хотите, можете не ехать. Решайте.

— Ткаченко отбил телеграммы в сыскные отделения городов, куда слали посылки с мылом. Распространители выявлены, получатели арестованы. Все закончилось. Дело о фальшивомонетчестве передали в контрразведку. И мне все равно уезжать… Ну что ж, доберусь в Ставрополь через Одессу.

— Отлично. До встречи.

Не успел Ардашев положить трубку, как в комнату вошел Кукота. За ним тенью следовал Могилевский.

— Корней Ильич, — начал статский советник, — я вполне уверен, что надобно срочно отправляться в Одессу.

— Зачем? Мой подчиненный, наверное, уже послал телеграммы на все станции, чтобы господа Дрогоевский и Кульчицкий были задержаны жандармами. Кроме того, как вы слышали, мы известили об этом и наших коллег в Одессе. Так что ехать туда нет никакого смысла.

— А не кажется ли вам странным, что немецкая разведка, прекрасно понимая, что канал по пересылке фальшивых денег раскрыт (иначе не было бы покушения на меня), все-таки решилась на отправку новой партии? Это ведь заведомый провал?

— Да-с… — задумался полковник, — в ваших словах есть немалая доля истины. Но вот только зачем им это?

— Я думаю, они приносят фальшивки в жертву сознательно, желая отвлечь внимание от чего-то более значительного. И стоит нам эту мнимую жертву принять, как немцы сделают очень сильный ход. Но какой? Пока я даже представить себе не могу, что они замышляют. Надеюсь, я смогу разобраться с этим на месте. К тому же в Киеве немецкого агента нет. В этом я абсолютно уверен. Скорее всего, он в Одессе. У нас мало времени. Впереди — развязка…Хотелось бы знать, кто из вашего ведомства поедет вместе со мной.

— Ну-у, раз так… — полковник пожевал губами, — штабс-капитан Авилов. Был бы рад самолично сопроводить вас, да нельзя оставлять службу. Все-таки за целый фронт отвечаю.

— Что ж, тогда с вас причитаются билеты: на меня, сыщика Каширина и Авилова. Остановимся мы в «Большой Московской гостинице». Пусть штабс-капитан ждет нас на вокзале, у касс.

— Хорошо, — кивнул Кукота. — Одного понять не могу: отчего вы решили, что немецкий агент спешит в Одессу?

— А куда же еще? Фальшивые ассигнации с товаром ушли раньше. Прибыть в Киев они должны были еще в понедельник. Но этого не случилось. По словам исчезнувшего управляющего, вся продукция из Румынии застряла в одесском порту.

— Возникает вполне закономерный вопрос: почему?

— У меня, к сожалению, вместо одного целых четыре варианта ответа: либо ему очень нужно было направить в Одессу своего помощника, либо он уже мертв (но тогда: кто же его убил?), либо и так поехал в Одессу (в данном случае появляется вероятность того, что мертв уже Кульчицкий), либо Дрогоевский и Кульчицкий — сообщники, что идет вразрез с устоявшимися правилами конспирации. Управляющему было гораздо проще самому отправиться в Одессу и преспокойно исчезнуть. Прошло бы несколько дней, прежде чем о нем бы вновь вспомнили, и вот тогда в Одессу поехал бы Кульчицкий. Только за эти пять-шесть дней Дрогоевский смог бы оказаться в безопасном месте с новым паспортом. Однако он этого не сделал, а взял и сбежал… И так торопился, что оставил в столе доказательства своей причастности к поддельным банкнотам. Только вот… он ли их оставил?

— О чем вы?

— Я обнаружил еще одну странную деталь: стол был открыт отмычкой. Я это выяснил, изучив замок.

— Простите?

— Видите ли, в замке выдвижного ящика, как и в любом другом, со временем накапливается пыль. Из-за смазки она пристает к внутренним сторонам обоих крышек. Вследствие этого на самой крышке отчетливо выделяется ход ключа — та кривая линия, по которой при отмыкании и замыкании движется его бородка. И потому, если замок был открыт отмычкой или подобранным ключом, то кроме обычного следа на нижней крышке появится еще и ряд свежих царапин и черточек на слое пыли. Их наличие служит доказательством незаконного проникновения. Именно это я и увидел.

— Да, но царапина, о которой вы говорите, могла быть давнишней. Что, если стол открывался отмычкой ранее?

— На мой взгляд, ей от силы день-два.

— По-вашему, деньги подкинули? Но кто? Кульчицкий? Или, может… — полковник бросил выразительный взгляд на Могилевского, но не стал продолжать фразу.

— Повторюсь: все решится в Одессе. А сейчас мы просто гадаем на кофейной гуще. Я бы попросил вас, Корней Ильич, телеграфировать нам на любую станцию обо всех новостях, которые могут здесь появиться.

— Вы имеете в виду управляющего?

— Да. Чем черт не шутит, вдруг он отыщется?

— А вот этого уж, поверьте, точно никак не может произойти. Сбежал он. Наверняка сменил паспорт. Ищи его теперь, как прошлогодний мартовский снег, который все видели, помнят, но куда он делся, никто толком не знает. — Полковник вздохнул и сказал: — Признаться откровенно, ваша затея с поездкой в Одессу мне кажется бессмысленной. Незачем ему туда бежать. Управляющий, скорее всего, залез в нору, как рак зимой… А потом, когда все стихнет, всплывет и попытается перейти линию фронта. Ему шкуру свою спасать надо, а не в спальных вагонах разъезжать. Каждый мало-мальски опытный разведчик знает, что если он разоблачен, то уже через час его «трафареты» будут у каждого городового. Это крах, это катастрофа. И все потому, что теперь он будет зависеть уже не от своего ума или находчивости, а от «его величества случая». А это в разведке недопустимо… Но у вас редкая интуиция. Так что поступайте как знаете. Да и мой помощник — офицер сообразительный и очень внимательный. Надеюсь, вы сработаетесь. Будем ждать от вас хороших вестей. Бог вам в помощь! — он протянул руку.

— Благодарю, — ответил на рукопожатие Ардашев.

Статский советник подошел к Могилевскому.

— Ну вот, Терентий, мы и расстаемся. Как ты понял, я уезжаю в Одессу, а оттуда, даст бог, возвращусь в Петроград. Веронике придется добираться самостоятельно. По поводу таможни сообщу телеграммой. Не переживай.

— За товар я не волнуюсь. Веспазиан Людвигович человек опытный, во всем разберется. Однако лишнее известие не помешает.

— Не обессудь, если что… Спасибо за прием.

— Тебе спасибо, Клим, что помог разоблачить Дрогоевского. Вот ведь как в жизни бывает… Старый я стал, доверчивый. Пригрел змею на груди.

— Это ничего. Твоей вины здесь нет. Все образуется. Позволь я возьму твое авто?

— Конечно-конечно. Только как приедешь, кликни моего шоффера. Пусть он вас на вокзал отвезет. А уже оттуда — за мной. Он небось на кухне у горничной чаи гоняет.

Ардашев кивнул и вышел. Его уверенные шаги простучали по коридору ровно, точно ход метронома.

За окном надрывно заурчал мотор, и быстрый французский автомобиль понесся по дороге, пугая уснувших на старых липах ворон. Беспокойное июньское утро сменилось суетливым днем. Впереди была тревожная неизвестность.

27. Одесса

9 июня 1916 г., четверг

I

Из-за нескончаемых военных эшелонов поезд подолгу стоял на станциях и пришел в Одессу с большим опозданием. Дорога, которая в мирное время занимала двенадцать часов, теперь отняла полтора суток.

Паровоз остановился всего в каких-нибудь пятидесяти саженях от короткого флигеля. Здесь железнодорожные пути заканчивались. Дальше — море. Артельщики, точно муравьи, бегали по перрону с тачками, доверху нагруженными чемоданами, портпледами и саками. Ардашев, не желая утруждать себя тяжестью, нанял носильщика, и его желтый глобтроттер, в соседстве с саквояжем Авилова и маленьким чемоданчиком Каширина, величественно покатил вперед.

Город еще спал. Выйдя на Привокзальную площадь, статский советник оглянулся и поразился красоте главного здания. Отсюда вокзал казался намного величественнее, чем с платформы. Выстроенный в неоклассическом стиле в виде буквы «П», он был расположен между Куликовым полем и Привозом. Его короткая часть была обращена на Привокзальную площадь по оси улицы Пушкинской. Три арки главного фасада были обрамлены колоннами дорического ордера. Пассажиры первого и второго классов пользовались входом со стороны Пушкинской улицы, а третьего — с Сенной площади. Вокзальные часы показывали четверть седьмого.

Пароконная коляска на четверых стояла неподалеку. Извозчик, понимая, что идут к нему, спрыгнул с козел и, забрав с тачки вещи, принялся их укладывать.

— Куда прикажете, господа? — осведомился он.

— В «Большую Московскую», — ответствовал Ардашев.

— Домчу! — бодро воскликнул возница и взмахнул вожжами. Копыта зацокали по мостовой.

— А вы, я вижу, здесь бывали? — поинтересовался Каширин.

— Да, летом восьмого года. Помните убийство в публичной библиотеке с помощью капсюльного ружья и будильника?

— О! Тогда вы оказались на высоте, впрочем, как и всегда. Преступник посчитал, что все предусмотрел. И алиби у него было полное. Но вы его шараду разгадали, да-с. И даже писатель Илья Кургучев рассказец опубликовал в «Северокавказском крае». Только вот название я запамятовал…

— «Загадка Амфиокса», — напомнил Клим Пантелеевич.

— Точно.

— Итак, господа, предлагаю действовать по обговоренному плану, — негромко вымолвил Ардашев, сидевший лицом к спутникам. — Разместимся в гостинице, отдохнем с дороги часик и — на таможню. Мы опоздали ровно на сутки. Боюсь, что господин шпион уже сделал то, что хотел. Остается надеяться только на чудо и на нерасторопность чиновников таможни.

— Только где искать этого управляющего? Я теперь и ума не приложу, — признался штабс-капитан.

— Есть у меня некоторые соображения на этот счет, но их пока рано озвучивать. Версии, высказанные раньше времени, всегда сбивают с толку.

— А как, позвольте узнать, это «время» определяется, — с заметной иронией спросил ставропольский сыщик.

— Очень просто: когда появляется последняя версия из всех возможных. Вот тогда и становится ясно, какие из них отсеются сами собой.

— Помилуйте, Клим Пантелеевич, — не удержался Авилов, — неужто возможно понять, какая это гипотеза: последняя или, допустим, предпоследняя?

— Безусловно.

— Но как?

— Вам подскажут обстоятельства. Например, в данный момент у меня есть две версии в отношении исчезнувшего управляющего мыловаренной фабрики. Одна из них уже почти, что называется, при смерти. Но жизнь в ней еще теплится. Думаю, через несколько часов станет окончательно ясно: выживет она или нет. А вот вторая с самого начала была слабой, но с каждым часом растет и крепнет.

Тем временем экипаж добрался до гостиницы. Высокое четырехэтажное здание выглядело роскошно. Ардашев оплатил забронированные номера и, договорившись со спутниками встретиться через час в вестибюле, поднялся в свою комнату.

Номер был как номер, со всеми удобствами. Клим Пантелеевич принял ванну, облачился в банный халат и, вызвав коридорного, велел принести чашку кофе и справочник «Вся Одесса». Заказ выполнили быстро.

Пролистав несколько страниц с разделом «Услуги по растаможке, конторы экспедиционные, транспортные и хранения грузов», он допил бодрящий напиток и, вынув из ящика стола «браунинг», проверил обойму. Затем надел свежую сорочку, повязал галстук и облачился в костюм. Привычным движением он вставил пистолет в специальную лямку, пришитую к внутренней части брючного ремня. Пиджак надежно скрывал оружие.

Статский советник взял с собой справочник и покинул номер.

Штабс-капитан Авилов и сыщик Каширин ждали его внизу, но были явно чем-то взволнованы.

— Что-то случилось, господа? — поинтересовался Ардашев.

— Я только что связывался с Киевом. Господин полковник сказал, что по нашей телеграмме жандармы еще вчера задержали некоего Марка Перетца — таможенного комиссионера. Он явился в таможенную контору и принялся выяснять, где находится товар, поступивший на адрес киевской мыловаренной фабрики Могилевского. Я тут же связался с жандармским управлением. Ротмистр Шабанов будет ждать нас у дома предварительного заключения. По его словам ни Дрогоевский, ни Кульчицкий в контору не наведывались, но в одном ящике с двойным дном обнаружили несколько пачек фальшивых купюр.

— Что ж, едем, — проговорил Ардашев и вышел на улицу. Остальные проследовали за ним.

Повезло. Неподалеку стоял свободный таксомотор. Водитель прокрутил ручку стартера, завел автомобиль и покатил. Клим Пантелеевич невольно залюбовался городом, который выглядел аккуратным и умытым, и от этого казался каким-то игрушечным, ненастоящим. Чувствовалась близость моря. Дышалось легко и свободно. Каштаны и липы, закрывавшие своими зелеными ветвями дома, смотрелись как декорации одного большого театрального представления под названием «Красавица Одесса». Вскоре показалась тюрьма.

II

Арестованный таможенный маклер Марк Самуилович Перетц — мужчина лет сорока — напоминал испуганного кролика. Небольшого роста, худой человечек с бегающими умными глазками, усиками вразлет, боязливо, но с некоторым интересом оглядывал четверых человек, обступивших его в следственной камере. Он скромно умастился на табурете и в ожидании вопросов поднял глаза.

— Итак, господин Перетц, потрудитесь вновь рассказать все с самого начала. Где, как и когда вы познакомились с человеком, который нанял вас для растаможивания груза, пришедшего в адрес киевской мыловаренной фабрики? — спросил жандармский ротмистр.

— Помилуйте, господа, мне и рассказывать особо-то нечего. Этот господин сам заявился в мою контору и за неплохое вознаграждение предложил мне сходить на таможню и узнать судьбу этого проклятого груза — шобы о нем вспомнило горе! Я, конечно, попросил у него документы. Он открыл папку и вынул доверенность, но таки и не дал ее мне, а лишь помахал ею перед носом. Но зато он оставил мне за услугу аванс — две «красненьких». Их вы у меня изъяли. Буду ждать, шо б вернули.

— Червонцы, господа, оказались фальшивыми, — заметил жандарм. — Как и те, что находились в ящике с двойным дном, в котором были бутылки с розовым маслом.

— Ах, чертовий хвист!.. Я теперь оскорбленный в лучших чувствах… Попадись он мне, я бы ему такой гроб с музыкой подарил, шо он бы плакал от радости, — возмутился Перетц. — Вы не смотрите, что меня мама таким щуплым родила, я не весь такой…

— Продолжайте по существу, — буркнул офицер.

— Та а шо продолжать? Только он не одного меня надул. Он и Сеню Цейтлина, выходит, обмишурил этими фальшивыми фантиками.

— Какого еще Сеню Цейтлина? — насторожился Ардашев.

— А шо вы и не знаете Сеню? Та его вся Одесса знает. На таких людях земля держится, когда они в ней закопаны. Он же мой первый конкурент и такой подлец, которого вы не найдете даже в Южной Африке. А этот господин договорился с Сеней на растаможку типографии из Румынии, которую он, в отличие от меня, благополучно выпустил. Сеня бегал радостный, будто в женскую баню попал. Собирался нанять пять грузовиков в конторе у Гриши Фраермана, отвезти ящики на станцию и заказать прицепной вагон аж до самого Тифлиса, в окружную. Долго, но зато надежно. По морю опасно — мины, да и немецкие подводные лодки, говорят, рыщут. И Сеня теперь король. Надо же! Такой гешефт заполучить! А еще третьего дня таких как он, не считая меня, было аж двенадцать штук на дюжину. И ведь везет же подлецу, а? Наверное, сейчас пьет французский коньяк, заедает черной икрой и икает, а я здесь — на нарах. — Он вдруг посмотрел в потолок, вздохнул и добавил: — Правда, если он и Сене подсунул эти никчемные бумажки, то тогда все по-честному, по справедливости… И мне было бы даже его немного жалко, как шелудивого и бездомного пса…

— Вам известно, на какое число был заказан прицепной вагон? — перебил маклера статский советник.

— На девятое, на четверг.

— То есть на сегодня? — переспросил штабс-капитан.

— Шо за вопрос? — удивился задержанный. — Та и слепому ясно: если сегодня четверг, то, значит, девятое, а если сегодня девятое, то выходит, что четверг.

— А как выглядел этот клиент? — осведомился Каширин.

— Ростом с меня, только та еще ракалия анафемская: морда худая, зато живот через ремень свисает, и разговаривает так, что через губу не переплюнет. Усищи, как у того таракана-прусака, что живет в кладовке у Сары и по ночам ходит жрать на мою кухню. Сквернавец, одно слово.

— С моноклем? — уточнил Ардашев.

— Ага!

— Он? — Каширин вынул из кармана фотокарточку и сунул перед лицом маклера.

— Н‑нет, неуверенно проговорил тот. — Похож, но не он. У того лицо худее.

— А почему вы нам всего этого не рассказывали? — с неудовольствием осведомился ротмистр.

— Помилуйте, господин офицер, так вы и не спрашивали.

— Боюсь, господа, что поезд уже ушел, — предположил статский советник. — Надо торопиться.

— А шо теперь будет со мной? Я же невиновный, аки младенец.

— Если ваши сведения подтвердятся, завтра же вас освободят, — заверил жандармский офицер.

Не теряя времени, Ардашев, Каширин и штабс-капитан Авилов на машине ротмистра поехали на железнодорожный вокзал. Очень скоро выяснилось, что и в самом деле был прицепной вагон, который присоединили к основному пассажирскому составу. Поезд отошел всего десять минут назад. Когда жандармский ротмистр отбил телеграмму на следующую станцию о задержании поезда, Клим Пантелеевич осведомился:

— А сколько отсюда до Раздельной?

— Шестьдесят семь верст.

— Обычные поезда сейчас ходят медленно — пропускают военные эшелоны. Мы сами в этом убедились. Так что давайте постараемся опередить состав. Нам все равно придется это сделать, поскольку мы не знаем, кто из пассажиров поезда сопровождает груз и есть ли вообще сопровождающий. А потому мы должны заставить его совершить ошибку.

— Что вы имеете в виду?

— Давайте не будем тратить время на разговоры. Надобно срочно выезжать. Все обсудим по дороге.

Жандармский ротмистр кивнул и направился к автомобилю.

III

«Руссо-Балт» соревновался с ветром, напрягая все свои тридцать лошадиных сил. Уже через полчаса удалось нагнать поезд, а менее чем через час добраться и до Раздельной.

Остановив авто подальше от вокзала, Ардашев в сопровождении ротмистра Шабанова, Авилова и Каширина проследовали к начальнику станции.

Вскоре показался паровоз. Устало выпуская пар, он подошел к дебаркадеру и остановился. Счастливое и чумазое от угольной гари лицо помощника машиниста выглядывало из кабины.

Старший кондуктор открыл дверь первого вагона и заторопился в здание вокзала, но буквально через несколько минут он вернулся. И кондуктора тут же побежали по вагонам объяснять пассажирам, что остановка продлится более двух часов, поскольку придется отогнать поезд в депо, где будут проведены маневровые работы по переформированию товарных вагонов. Ничего не поделаешь — война. Поступило указание срочно доставить военный груз до станции Бирзула, а товарные вагоны с гражданским грузом будут подцеплены к следующему составу, который пройдет завтра.

Из вагона первого класса показался невысокий пассажир с коричневым саквояжем. Он вошел в здание вокзала и решительным шагом направился в комнату с табличкой «Начальник станции». Потянув на себя дверь и увидев склонившегося над столом человека в форменной фуражке, незнакомец взорвался как бомба:

— Извольте объяснить, кто и на каком основании распорядился отцепить от состава товарный вагон, следующий до Тифлиса? Я оплатил все транспортные издержки согласно действующему прейскуранту.

Но сидевший за столом человек не обращал на крикуна никакого внимания. Он что-то писал.

— Послушайте! Милостивый государь, а не кажется ли вам невежливым так откровенно меня игнорировать?

— Соблаговолите представиться, сударь, — не поднимая головы, проронил начальник станции.

— Я Илларион Матвеевич Репойто-Дубяго, надворный советник, служу в акцизном управлении города Тифлиса.

— Да? — удивленно произнес человек в форменной фуражке и поднялся. В его руке хромированным блеском отливал ствол «браунинга». — Вы так считаете? А я отчего-то привык к другому вашему имени, уважаемый Веспазиан Людвигович. Правда, вижу, вы уже сбрили усы и помолодели.

— Ардашев? — растерянно вымолвил Кульчицкий.

— Как видите. Я был вынужден воспользоваться форменным сюртуком и фуражкой любезного начальника станции. По вашей милости мне пришлось следовать за вами аж из самого Киева. Хочу заметить, что вы самым бессовестным образом испортили мне отпуск.

В этот момент в двери показался штабс-капитан Авилов, сыщик Каширин и жандармский ротмистр Шабанов. Последний весьма проворно замкнул на запястьях Кульчицкого малые ручные цепочки и вырвал саквояж. Умело обыскав задержанного, он вытащил у него из-за пояса «парабеллум», портмоне, в котором хранилась ампула с ядом, и толчком усадил приказчика на свободный стул. Передав саквояж Авилову, ротмистр вынул папиросу и с чувством выполненного долга выпустил дым в потолок. Штабс-капитан принялся осматривать содержимое кожаного саквояжа. В нем оказалось два тома «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Каширин тоже достал портсигар и затянулся с таким удовольствием, будто ему до этого запрещали курить.

— Как вы нашли меня? — грустно осведомился Кульчицкий.

— Способ убийства баронессы Красицкой натолкнул меня на мысль, что в Киеве действует немецкий агент. Да и аварию ее мужа вы подстроили очень умело. Уголовники так не умеют… О том, что именно вы прятали фальшивки в ящики с горячим мылом, я стал подозревать еще тогда, когда заметил у вас на руке ожог, какой бывает от соприкосновения со щелочью. К тому же сторож на фабрике всем своим поведением показал, что вы довольно часто наведывались туда в нерабочее время. Однако это были лишь подозрения, не подкрепленные фактами. Если даже представить, что полиция задержала бы вас в тот момент, когда вы оформляли посылки на почте, то не было никакой вероятности обнаружения фальшивых банкнот именно в тех посылках. Да и как пришлось бы доказывать вашу вину? Я уверен в том, что вы отправляли фальшивки не на Главпочтамте Киева, а на какой-нибудь другой малоприметной почте. Уже после неудачи с покушением на меня мне, как, пожалуй, и вам, стало ясно, что привычный канал провален. Но, несмотря на это, ваши хозяева решили вновь переправить партию фальшивок. Зачем? Вероятно, для того чтобы отвлечь нас от другой, более важной операции. Правда, адрес конечной доставки изменили: вместо Киева указали Одессу. И вам это было прекрасно известно. Вероятно, перед этим вы получили шифровку. Но это лишь мое предположение.

— Ого! — воскликнул штабс-капитан, разрывая обложку «Войны и мира». — Это, как я понимаю, клише на сотенные, — заключил он и вынул две пластины. — А это, — он разорвал обложку второй книги, — на червонцы и пятерки.

— Надо полагать, что пресс, резак, печатный станок и прочее оборудование всей фальшивомонетной фабрики находятся в том самом товарном вагоне, который направляется в Тифлис? — вмешался в разговор Каширин. — Так?

Задержанный молчал.

— Вам все равно придется рассказать, кому этот груз предназначался, — заявил штабс-капитан.

Кульчицкий почувствовал, как эти слова застучали у него в висках маленькими противными молоточками. Он на секунду прикрыл глаза. Стало немного легче.

— В противном случае, — продолжал Авилов, — вас повесят как шпиона раньше, чем вы думаете. Вы и недели не протянете. А так мы подарим вам три-четыре месяца, а может, и полгода (все зависит от вашего желания сотрудничать с нами). А если за это время Россия успеет разбить Германию — о чем вы должны молить господа, — и та подпишет капитуляцию, то у вас появится шанс перейти из статуса шпиона в положение простого военнопленного. Это сохранит вам жизнь.

Кульчицкий смотрел в пол. Было видно, как на его лице нервно заходили желваки. Он только шевельнулся на стуле.

— А актер из вас получился бы отменный, — усмехнулся Клим Пантелеевич. — Так умело гримироваться! Вы даже подушку подсунули под сорочку, чтобы казаться толще. И усы, как у Дрогоевского приклеили. Для этого, правда, пришлось лишиться своих. Словом, мастер перевоплощения. Сбили с толку несчастного таможенного комиссионера. Только вот зачем ему фальшивые десятки всучили? Чтобы над нами потешиться? По-моему, это перебор, не находите? Вы почувствовали себя виртуозом и слишком заигрались,

Послышался стук в дверь и в комнате показался смущенный начальник станции. На нем был надет пиджак статского советника.

— Прошу прощения, господа. Но тут «Молния» из Киева для господ Авилова и Ардашева.

— Позвольте, — штабс-капитан открыл конверт, подошел к Ардашеву и прочитал вслух: — «Труп Дрогоевского найден в Днепре тчк п‑к Кукота тчк».

Неожиданно Кульчицкий подскочил, ринулся к большому венскому окну, прыгнул на стул и разбил стекло ногой. Послышался звон. Но вместо того чтобы выпрыгнуть на улицу, он поднял скованные руки за голову и со всей силы вогнал острие торчащего в раме осколка в шейную часть своего подбородка. Кровь брызнула фонтаном. Под тяжестью человеческого тела стекло легко вошло в голову. Вздрогнув, Кульчицкий просел и опустился на колени. С улицы послышался истошный женский вопль.

Начальник станции в страхе закрыл рот рукой и попятился к выходу.

— Как так, господа? — возмутился Ардашев, обращаясь к жандармскому ротмистру и Каширину. — Вы же оба были с ним рядом…

— Это случилось так внезапно… — виноватым голосом залепетал жандармский офицер.

— Да-да, — вторил ему ставропольский сыщик. — Мы не ожидали…

— Что ж, тогда позвольте считать мой долг исполненным. Канал отправки фальшивых купюр в Россию перекрыт, оборудование для фабрики по производству поддельных сторублевок захвачено и немецкий агент разоблачен. Даже клише попало в наши руки. А груз предлагаю доставить по месту назначения. Будем надеться, что в поезде нет сообщника Кульчицкого, в противном случае в Тифлисе за этими ящиками никто не придет. Теперь, господин штабс-капитан, — он повернулся к Авилову и Шабанову, — дело за вами. Не теряйте времени, отправляйтесь в Тифлис. Трупом займется господин ротмистр. Желаю вам удачи! А нам с Антоном Филаретовичем позвольте откланяться.

— Честь имею, — козырнул ротмистр Шабанов.

— Я горжусь тем, что пришлось работать под вашим началом, — негромко вымолвил Авилов и пожал руку статскому советнику. — Всего вам доброго!

IV

«Пока солнце взойдет, роса очи выест».

Русская пословица

Поезд ушел. На пустом перроне остались два человека. Дождавшись, когда фонарь последнего вагона растворится в темноте, один из них грустно выговорил:

— Эх, Клим Пантелеевич, мир совсем сошел с ума… Как дальше жить? Как смотреть на все это? Как вытерпеть? И что будет потом?..

— Наступит тысяча девятьсот семнадцатый год, — ответил Каширину статский советник, и далеко выбрасывая трость, зашагал вперед.

Примечания

1

10° R = 12 °C.

2

Хедер (идиш) — еврейская начальная религиозная школа. (Прим. авт.)

3

Ребе (идиш) — учитель в хедере. (Прим. авт.)

4

Мафтир — молитва, которую распевают 13‑летние мальчики в ознаменование своего религиозного совершеннолетия. (Прим. авт.)

5

Гут шабес (иврит) — доброй субботы. (Прим. авт.)

6

ПОАЛЕЙ ЦИОН — еврейская социал-демократическая рабочая партия. (Прим. авт.)

7

Эсдек (жарг.), (сокр.) — член социал-демократической партии (здесь: РСДРП).

8

Радужная — банкнота достоинством в 100 рублей. (Прим. авт.)

9

Так называли МИД по месту нахождения здания. (Прим. авт.)

10

Штетл (идиш) — городок или поселение с преобладающим еврейским населением. (Прим. авт.)

11

Адонай (иврит) — Господь. (Прим. авт.)

12

Парижская мода (фр.). (Прим. авт.)

13

Ширмач (жарг.) — вор-карманник. (Прим. авт.)

14

Шопенфиллер (жарг.) — вор, совершающий кражи из ювелирных магазинов. (Прим. авт.)

15

Шкифер (жарг.) — вор, совершающий кражи через форточки. (Прим. авт.)

16

Ну що? Зараз як в окропи муха? (укр.) — Ну что? Попали как муха в кипяток? (Прим. авт.)

17

Я на вашей мове не размовляю. (укр.) — Я не говорю на вашем языке. (Прим. авт.)

18

Roulette (фр.) — маленькое колесо. (Прим. авт.)

19

На Ямской улице Киева находились дома терпимости. (Прим. авт.)

20

«Железная дорога», или «железка», — картежная игра, известная за границей как chemin de fer. (Прим. авт.)

21

Каре — ставка на четыре номера; оплачивается 8 к 1. (Прим. авт.)

22

«Змейка» — ставка на 12 номеров: 1, 5, 9, 12, 14, 16, 19, 23, 27, 30, 32, 34. (Прим. авт.)

23

60 °C.

24

Чрезвычайное совещание (укр.). (Прим. авт.)

25

Что-то срочное? (укр.). (Прим. авт.)

26

Вот это новость! (укр.). (Прим. авт.)

27

Так в то время называли всех революционеров независимо от их партийной принадлежности. (Прим. авт.)

28

Подполковник Сейфи-бей — глава турецкой разведки. (Прим. авт.)

29

Вертун (жарг.) — небольшой коловорот. (Прим. авт.)

30

Змейка (жарг.) — узкая тонкая пилка. (Прим. авт.)

31

Шапирограф — копировальный аппарат, усовершенствованный гектограф. (Прим. авт.)

32

Серхенг (перс.) — полковник. (Прим. авт.)

33

Айван — веранда, терраса в персидских домах. (Прим. авт.)

34

Наринж — (перс.) дикий горький апельсин. (Прим. авт.)

35

Шерифэ — (тюрк.) на здоровье! (Прим. авт.)

36

Певческим мостом еще называли МИД по месту нахождения здания. (Прим. авт.)

Content

Иван Любенко
Киевский лабиринт

1. Киев

2. «Аврора»

3. Ротмистр Штарберг

4. Операция «Лекарь»

5. Прогулка

6. Спасительная трость

7. Рваная купюра

8. Букет из ассигнаций

9. Тайная встреча

10. Три трупа на Крещатике

11. Старый знакомый

12. Roulette

13. Мыльные хитрости

14. На Большой Житомирской, дом 3

15. Смерть в ванной комнате

16. Место происшествия

17. Надзвичайна нарада

18. Прогулка

19. Господин Инкогнито

20. Авария

21. Встреча в Берлине

22. Раздумья и рассуждения

23. Нападение

24. Успехи службы «III-В»

25. Полковник Кукота

26. Нежданные новости

27. Одесса

Примечания